КК-8 "Точка бифуркации"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I

- Совершенно ничего не узнаю! – сказал я. – Вот ничегошеньки! Рейхстаг, и тот какой-то неправильный!

- А ты чего хотел? - отец фыркнул. Сто двадцать лет прошло, да и здание только строится!

Мы с отцом были в Берлине всего за несколько месяцев до того, как начались наши межвременные и межпространственные эскапады. Мне исполнилось тогда пятнадцать, и возникла идея отпраздновать этот «юбилей» в столице ФРГ – у отца тогда внезапно образовалась редакционная командировка, и грех было не воспользоваться подвернувшимся случаем. Дело, помнится, было, как и сейчас, в сентябре; погоды в Берлине стояли почти что летние, на календаре значился воскресный день, и огромная зелёная лужайка, носящая название «Площадь Республики» была сплошь покрыта кучками студентов, отдыхающих. Повсюду мелькали группки темнокожих мигрантов – турок, арабов, негров, афганцев – и законопослушные берлинцы косились на них с подозрением и опаской. Я представил себе этих темнокожих бедолаг здесь, на выскобленной до неестественной чистоты брусчатке Кёнигсплац, под носом строгих, как армейские фельдфебели, полицейских – и мне стало весело. Дорого я дал бы, чтобы посмотреть, как эти, прости господи, страдающие и угнетённые попытались бы справить нужду на газонах и палисадниках столицы Второго Рейха…

Отец воспринял мою фразу как предложение вернуться к роли туристического гида – занятию, которому он предавался с момента нашего приезда в Берлин.

- Так что совершенно ничего удивительного, Странно было бы, если бы ты тут чего-нибудь узнал. Вон там, - он показал на одетое в строительные леса здание, в контурах которого угадывался силуэт одного из будущих символов Берлина, – раньше стоял дворец какого-то польского графа, состоявшего в королевстве Пруссия на дипломатической службе. А в семьдесят третьем на площади воздвигли Колонну Победы, в честь трёх победоносных кампаний Пруссии - датской в 1864-м, австрийской, двумя годами позже и, наконец, франко-прусской войны. Позже, зданием Рейхстаг достроили – на месте во-вон того фонтана в виде восьмиконечной звезды, возвели национальный памятник Бисмарку, а уже при Гитлере и статую и колонну переместили в парк Тиргартен, где они и пребывают по сей день.

Я едва сдержался, чтобы не заявить: незачем цитировать «Википедию», я и сам всё прекрасно знаю, недаром всю дорогу в купе поезда Петербург-Варшава-Берлин изучал «Путеводитель по Берлину и его окрестностям», приобретённый в одной из петербургских книжных лавок. Эта книжечка с золотым тиснением на терракотово-красном переплёте была издана здесь, в столице Германии, о чём извещала её владельца надпись на титульном листе: «Изданiе книжнаго магазина Штура (Владѣлецъ Генрихъ Каспари). Здесь же имелась «фирменная» картинка, изображающая птицу марабу, сидящую, свесив голенастые ноги, на стопке книг с этикеткой, украшенной инициалами владельца – «НК». Книжка действительно приводила подробные описания, снабжённые недурными фотографиями, из которых я и почерпнул все эти полезные сведения.

Фонтан действительно имелся – там, где ему и полагалось, в середине большого овального газона, разделённого пополам дорожкой из брусчатки. Близость строительства сказывалась на этой недавно ещё безупречной детали городского пейзажа: трава носила следы башмаков рабочих и тележных колёс, аккуратные кустики, окружающие газон, были безнадёжно попорчены, повсюду громоздились штабеля кирпича, досок и прочих стройматериалов. Я усмехнулся: в родимом Отечестве всё это добро наверняка навалили бы грудами а здесь – всё ровно, чинно и аккуратно. Вон, даже голуби копошатся в травке, будто и не стройка под боком…

Я выудил из сумки половинку булки, оставшейся от недавнего завтрака, раскрошил и стал бросать голубям. Раздалось многоголосое курлыканье и десятка два «крылатых крыс», ка называл этих птиц отец, немедленно слетелись на подачку.

Он, увидав, чем я занимаюсь вместо того, чтобы внимать его лекции, поморщился, но промолчал. Я подошёл к голубям поближе – они нисколько меня не боялись – и продолжил благотворительную акцию, и тут за спиной раздалось грозное «Битте!»

Я обернулся. Шагах в десяти, на брусчатке, с которой я только что имел неосторожность сойти, стоял господин в сине-сером мундире с двумя рядами блестящих латунных пуговиц. Голову его украшал чёрный с начищенным до блеска одноглавым имперским орлом пикельхауб, на боку висела сабля и блестящих металлических ножнах. Глаза из-под сурово сведённых бровей сверлили меня с неодобрением.

Ну как тут не рассмеяться? Предупреждал же Джером К. Джером в своей «Трое на велосипедах», которую я вместе с путеводителем проглотил в поезде (на планшете, поскольку издана эта занимательная книжица будет только чрез десять с небольшим лет): у немецкого полицейского всегда найдётся в загашнике пункт инструкции, согласно которому можно оштрафовать беззаботного туриста!

- Добрый день, герр… э-э-э… вахтмайстер, так? - Я покосился на погоны на плечах блюстителя порядка, изо всех сил удерживаясь от неподобающей улыбки. - Я что-то нарушил?..

- Вот на кой тебе понадобилось пререкаться с этим быком? – ворчал отец. – Развлёкся на сорок марок, а ведь могли и задержать на трое суток!

«Быками» в столице империи Гогенцоллернов называли полицейских – за твердокаменную неуступчивость и столь же твердокаменное отсутствие чувства юмора.

- Кто ж знал, что у них тут запрещено кормить голубей? - я сделал вялую попытку отбрехаться. – Вон, весь газон истоптан, я и подумал…

- А кого это волнует? Видел же табличку с запрещающей надписью?

- Видел, но…

- Никаких «но»! Мы в Берлине, и здесь подобные нюансы во внимание не принимаются. Написано «нельзя» - значит нельзя! И, кстати, никаких гастарбайтеров здесь нет – если не считать за таковых рабочих из какой-нибудь Баварии, приехавших в Берлин за длинным рублём… то есть маркой.

Я кивнул, соглашаясь. Действительно, насколько мы успели заметить, в столице Второго Рейха строили повсюду.

- Яша-то когда прибудет со своим подопечным?

Отец вытащил из жилетного кармана золотой брегет и музыкально звякнул крышкой. В своё время, когда мы только делали первые шаги в прошлом, он (с моей помощью, разумеется) наладил в Москве, через часовую лавочку на Варварке, скромный бизнес по торговле дешёвыми наручными механическими часами, доставляемыми из XXI-го века. Лавочки той давно нет, её место заняла принадлежащая нашему общему другу Яше Гершензону «Розыскная контора», да и баловство с часами мы прекратили, занявшись куда более серьёзными вещами. Наручные часы, тем не менее, вошли в моду, их, вместе с металлическими браслетами, выпускали две московские фабрички на основе швейцарских механизмов – но отец предпочитал карманные часы на цепочке, составлявшие вместе с элегантной тростью и другими аксессуарами образ состоятельного путешественника. О том, что в трости скрывался приобретённый в Сирии дамасский клинок, а в кармане брюк прятался карманный автоматический пистолет, очередная новинка Тульского оружейного завода, он предпочитал не распространяться.

Такой же ствол, носящий название «ТАП-М» (Тульский Автоматический Пистолет, Малый) имелся и у меня. Европейские законы, касающиеся перевозки и ношения огнестрела на удивление лояльны – покупай что хочешь, вези, куда тебе нужно, через любые границы – разве что, ходить с выставленным напоказ револьвером, на манер ковбоев Дикого Запада не рекомендуется.

- Их поезд через два часа. – ответил отец, мелодично тренькнув крышкой брегета. – Прибудет на вокзал Анхальтер Банхофф, это на Асканишер-плац, в Кройцберге. Время ещё есть, успеем пообедать.

- Интересно, а «Грубый Готлиб» уже работает? – осведомился я. – В тот раз ты отказался меня туда вести, потому как пиво было не по возрасту, так хоть теперь увижу – что это за любимая пивнушка штандартенфюрера Штирлица?

- Не увидишь. Во-первых, ресторан «Grobben Gottlieb» не в Берлине, а в Халле, это в Баден-Вюртемберге. А во-вторых, откроется он только через семь лет.

- Обман, сплошной обман! – посетовал я. – Ладно, как-нибудь обойдусь без германского сельского колорита. Но пообедать всё же нужно. Вон, на углу, ресторанчик – как он, «Томаскеллере»? Может, туда?..

- Только не вздумай налегать на пиво! – отец покосился на меня. – Вот как знал, что дурному научат в этом вашем Морском Корпусе! У нас впереди важные переговоры, не хватало ещё…

- И в мыслях не было. Вот уговорим Яшиного подопечного – тогда можно будет и отметить.

- Лоботряс! Не будь мы в самом центре Берлина – точно, не посмотрел бы, что ты теперь мичман флота Российского, влепил бы хорошую затрещину!

До вокзала Анхальтер Банхофф мы доехали на трамвае – самом настоящем, электрическом. Вагончики его более всего походили на привычную конку с империалом, открытой площадкой второго этажа, куда снизу, с передней и задней площадок вагончика, вела пара спиральных лесенок. Там мы по моему настоянию и расположились – в Берлине предстояло провести всего сутки, обратные билеты лежали у отца в портмоне, а город посмотреть всё-таки хотелось.

Этот вид транспорта, уже начавший своё победное шествие по европейским столицам, появился впервые здесь же, в столице – десять лет назад, в 1879-м году инженер-изобретатель Вернер фон Сименс представил на Берлинской выставке. Первая «электричка» произвела настоящий фурор: состав из трёх вагончиков, вмещавший полторы дюжины пассажиров, развивал скорость семь вёрст в час. Через год первая трамвайная линия появилась на окраине Берлина - вагоны его, двигавшиеся со скоростью тридцать вёрст в час, получали электропитание по рельсам, и за первые три месяца перевезли более двенадцати тысяч пассажиров. С тех пор в германской столице было проложено несколько трамвайных линий, и строительство продолжалось неослабевающими темпами.

Вагончик уютно тарахтел на стыках рельсов и то и дело громко звоня - звук этот мало отличался от звона, которые будут издавать московские трамваи лет этак, через сто сорок. Лошади, запряжённые в многочисленные экипажи, на этот шум никак не реагировали – видимо, успели привыкнуть, в отличие от могучих гнедых коней вестфальских драгун, полуэскадрон которых попавшихся нам на одном из перекрёстков. Вестфальцы, умелые кавалеристы, едва-едва удержали испуганных скакунов – те порывались метнуться в сторону, ржали, становились на дыбы, вмиг смешав стройные ряды. Прохожие и седоки многочисленных экипажей никак на это происшествие не реагировали – разве что старались жаться к стенам домов, подальше от взбунтовавшихся драгунских саврасок. Я усмехнулся – случись такое на улицах Первопрестольной, и ядовитые, не всегда цензурные комментарии сыпались бы со всех сторон, заглушаемые пронзительным свистом уличных мальчишек да заполошными трелями городовых, спешащий к месту потенциального ДТП. Вот что значит орднунг…

- В Питере-то когда трамвай пустят? – спросил я. – Да и в Москве тоже не помешало бы – всё же две столицы Империи, нехорошо…

- Планируют. – вздохнул отец. – В нашей истории первый трамвай в Москве появился в 1899-м, а в Петербурге даже позже, в 1903-м. В общем-то, сам трамвай не проблема, тот же Сименс готов продавать вагоны и даже строить в России фабрику, где будут ставить его электромоторы на вагончики конки. Вопрос в электропитании – в обеих столицах плохо с электростанциями. Корф рассчитывает, что фирма Вестингауза, с которой наш друг Яша вёл переговоры в Америке, поможет эту картину изменить.

- Я слышал, им пообещали большие вложения из секретного фонда ДО.П.?

- Да, и освобождение построенных в России предприятий от налогов на десять лет. – кивнул отец. – У них там назревает «Война токов», и Джорджу Вестингаузу предстоит побороться за свой подход в создании электросетей с самим Томасом Эдисоном. Так что и вложения в «Вестингауз электрик энд мануфанчуринг компани», которые посулил Корф, и удачный пример внедрения сетей переменного тока очень даже ему пригодится.

Я припомнил то немногое, что знал на эту тему – в-основном, из школьных уроков по физике.

- Но ведь Вестингауз и сам сумел одержать победу, без помощи со стороны?

- Да, но он-то об этом не знает. – ухмыльнулся отец. – А трамвай у нас давно пора запускать. Ты знаешь, что первый образец испытали в санкт ещё в 1880-м году? Сейчас его создатель, инженер Пироцкий работает в одной из лабораторий Д.О.П.а.

- Да, я в курсе, дядя Юля рассказывал. – кивнул я. Департамент Особых Проектов, любимое детище барона Корфа собирал под своё крыло таланты со всей России. Вербовщики Д.О.П.а активно действовали и за границей, в Европе и Северной Америке. Их задачу сильно облегчали списки, составленные на основе информации из будущего. Эмиссары барона точно знали, кого конкретно имеет смысл приглашать, чем соблазнять, какие перспективы разворачивать перед тем или иным учёным, инженером, изобретателем, и на каких струнах - научном азарте, уязвлённом самолюбии – надо играть, чтобы убедить очередного кандидата оставить Старый или Новый Свет и перебраться в Россию. Нечто подобное предстояло проделать сегодня нам с отцом, и ради этого мы прикатили в Берлин из самого Петербурга.

II

- Смотрите внимательно! - дядя Юля не отрывал взгляда от бусины, зажатой в крошечном зажиме на штативе. Время от времени он косился на хронометр, по циферблату которого нарезала круги секундная стрелка. - Четыре… три… два… сейчас!

Тонкий зелёный луч вырвался из шершавого шарика, словно из объектива лазерного прицела и упёрся в стену. Мы все, присутствующие при демонстрации, заранее знали, чего ожидать - и, тем не менее, по комнате пронёсся дружный вздох.

- Эффектно, ничего не скажешь… - Корф наклонился к бусинке, подставил ладонь под луч – ярко-зелёная точка возникла на его коже, грубой, шершавой от поводьев и рукоятей многочисленных сабель, шпаг и палашей, с которыми он регулярно, три раза в неделю, упражнялся в своём персональном спортзале, устроенном прямо в здании Департамента. Доцент Евсеин встал у барона за спиной, и, вытянув шею, наблюдал за его действиями. – И давно вы… э-э-э… ввели туда этот луч?

Дядя Юля ещё раз глянул на циферблат.

- Ровно два часа назад, в точности, как делал Виктор. Герр Бурхардт, спасибо ему, подробно всё объяснил…

- Верно, герр Лерх, этот несчастный молодой человек именно так всё и описал. – подтвердил немец, и я отметил что за эти два с небольшим месяца он неплохо овладел русским языком. - По его словам, луч вошёл в бусину и исчез – не отразился, не рассеялся, даже не подсветил её поверхность красным, как это только что произошло с рукой герра барона, а именно исчез. Луч словно канул в бусине, не оказав на неё никакого воздействия – Виктор упомянул, что она даже не нагрелась, хотя он облучал её несколько секунд[1].

- Да, это необычно. – согласился Корф. – Кожу ваша зелёная точка греет довольно-таки чувствительно. Уверен, если подержать руку в полной неподвижности секунд десять – можно и ожог заработать.

- К тому же, я, как и Виктор, воспользовался красным лазером. – добавил дядя Юля, - а луч, как вы видите, зелёный. То есть, попав в бусину, эта порция когерентного излучения пространствовала в её глубинах ни много ни мало, целых два часа, что при скорости света в триста тысяч километров в секунду составляет два миллиарда сто шестьдесят миллионов километров – несколько меньше расстояния между орбитами Земли и Урана. К тому же, луч претерпел так называемое «синее смещение», то есть уменьшение наблюдаемой длины световой волны. Согласно общепринятой теории, смещение это может носить допплеровский, релятивистский или гравитационный характер. Но, как вы, я уверен, понимаете, господа, говорить об общепринятых теориях в нашем случае бессмысленно…

Я отвернулся, пряча ухмылку. Надо было видеть, как вытянулись физиономии Корфа и Бурхардта при этом «как вы, я уверен, понимаете…» Эти двое - люди по меркам любого времени высокообразованные, но дядя Юля ничтоже сумняшеся обрушил на них град терминов, даже для поверхностного понимания которых требуется совсем другой взгляд на физическую картину Вселенной. Евсеин же, успевший побывать в том самом будущем, из которого явились эти термины, даже бровью не повёл - как и Яша, так же присутствовавший при эксперименте. Видимо, объём «опережающей» информации прочитанной, просмотренной или усвоенной какими-то иными способами, произвели в его восприятии окружающей действительности качественные перемены.

- Итак, мы можем констатировать, что так называемые «бусины» тетрадигитусов на самом деле никакие не бусины, то есть не предметы, состоящие, или изготовленные, сейчас это не так важно, из некоего твёрдого материала. - продолжал дядя Юля, не замечая, в какое уныние повергают слушателей его объяснения. - И если не приписывать им какие-то сверхъестественные, магические свойства, то можно предположить, что мы имеем дело с областями иного пространства, обладающего другими физическими законами и свернувшегося под воздействием нашего пространства. Очевидно, что эти «брызги свёрнутого пространства-времени» напрямую связаны с образованием порталов-червоточин. Мало того: используя свойства брызг-бусин можно так комбинировать внепространственные поля, что получается при определённых условиях, разумеется, даже и управлять червоточинами! Тот способ, которым наши юные друзья сумели в своё время закрыть порталы - очевидное тому подтверждение. И, следовательно…

«Юные друзья» – это мы с Николкой Овчинниковым. Дядя Юля намекает на авантюрную эскападу, в результате которой мы запечатали портал-червоточину в московском подземелье буквально под носом у вооружённых террористов, рвущихся из нашего времени в девятнадцатый век, чтобы присоединиться к кровавому хаосу, учинённому их подельниками на улицах старой Москвы[2].

- Вы уж простите, что я вас перебиваю, господин Лерх… - похоже, барону надоело деликатничать, и он решил взять ситуацию в свои руки. – Уверен, герр Бурхардт достаточно учён, чтобы правильно воспринимать подобные объяснения, но я, признаться, не понял ни черта. Познание законов природы дело, конечно, полезное, но вынужден напомнить, что первейшая наша цель – вызволить мадемуазель Русакову из беды, в которую она угодила по вине негодяю ван Стрейкера. И, боюсь, без этих вот бусин не обойтись. А потому, не будете ли вы любезны, уважаемый Юлий Алексеевич, объяснить, что вы собираетесь предпринять сугубо практически? Только, если можно, попонятнее…

Ответ у дяди Юли был заготовлен заранее.

- Видите ли, господин барон, уже несколько месяцев мы с Вильгельмом Евграфычем – он кивнул на Евсеина, - гадаем, как бы подступиться к изучению червоточин. До сих пор мы могли только собирать и как-то упорядочивать разрозненные факты – а тут благодаря бедняге Виктору мы вдруг получили в руки мощнейший исследовательский инструмент!

- Вы имеете в виду лазер? - вкрадчиво осведомился Корф. Я достаточно хорошо знал барона, чтобы понять, что он пребывает сейчас в крайнем раздражении, но пока сдерживается. Видимо, сознавал это и Евсеин, - и подавал и-за спины Корфа какие-то знаки своему коллеге. Но дядя Юля слишком увлёкся, чтобы внять этим предостережениям.

- Именно! Именно лазер! – торопливо закивал он. - Поскольку «бусины», точнее области свёрнутого пространства с иными физическими законами как-то воздействуют на проходящий через них пучок когерентного света, то по характеру и уровню этого воздействия можно сделать вывод об их свойствах. Что это может дать – я пока не знаю, но это, во всяком случае, огромное поле для исследований. Можно было бы использовать источники излучения, и не только лазерного - с разными характеристиками, разной мощности… Да что там, можно исследовать разные бусины – а вдруг они имеют различные свойства и, значит, есть содержат свёрнутые участки разных в плане действующих там физических законов пространств? И, пожалуй, самое главное: анализируя полученные данные, можно подбирать подходящий математический аппарат, а не заниматься коллекционированием не связанных друг с другом необъяснимых фактов. Это уже нормальный, правильный научный подход, а вы спрашиваете – что мы собираемся предпринять на практике! Да тут непаханое поле!..

Договорить дядя Юля не успел. Корф, побагровев лицом, грохнул кулаком по столешнице с такой силой, что стакан с чаем в массивном серебряном подстаканнике подскочил на полдюйма и с дребезгом приземлился на прежнее своё место, расплескав по дороге треть содержимого.

- Кажется, я ясно дал понять, что желал бы получить объяснение простым человеческим языком, не прибегая к заумной тарабарщине. Итак, уважаемый господин Лерх (эти три слова барон произнёс с отчётливо иронической интонацией) не будете ли вы столь любезны ответить: что из всего этого – бусин, лучей и прочей бижутерии - следует для нас на практике?

Если барон собирался огорошить дядю Юлю, то он крупно ошибся. Знакомые недаром сравнивали старика с Александром Васильевичем Суворовым. Невысокий, сухонький, с таким же венчиком седых волос вокруг небольшой лысины и пружинистой походкой, заставляющей забыть о прожитых семидесяти трёх годах, он был язвителен, не лез в карман за острым словцом, и мог - при желании, разумеется – стать для окружающих столь же невыносимым, как и граф Рмыникский. Так что в ответ Корф получил ядовитую отповедь, суть которой сводилась к тому, что если бы глубокоуважаемый начальник Д.О.П.а хоть изредка давал себе труд пролистать пересылаемые ему отчёты, то оный начальник не выглядел бы сейчас как студент, заваливший экзамен. Он мог бы в этом случае поддерживать разговор на предложенном ему, вышеупомянутому начальнику, ключе - каковой, безусловно, необходим, если речь идёт о столь важных вещах, как межпространственные порталы-«червоточины». Но, может быть, несмотря на эти соображения, означенный начальник Департамента намерен и дальше пользоваться в разговоре исключительно терминами, почерпнутыми из наставлений по верховой езде и кавалерийских уставов? Что ж, он, Юлий Алексеевич Лерх, готов поддержать беседу и на таком возмутительно низком уровне, но пусть тогда вышеотмеченный начальник не сетует, если чего-то не поймёт, или, что ничуть не лучше, поймёт неправильно. Но и в этом случае не всё потеряно – стоит лишь прислушаться к его, Юлия Алексеевича Лерха предложениям и предпринять необходимые для их реализации шаги. Он и сам бы их сделал – но, увы, потребные для этого средства и навыки находятся далеко за пределами его возможностей, как и возможностей присутствующего здесь Вильгельма Евграфовича Евсеина, который полностью в курсе дела и, несомненно, поддерживает всё вышесказанное…

Вы бы видели физиономию доцента, когда дядя Юля закончил свою тираду! Мне и самому на миг стало не по себе – барон при желании мог размазать старика по стенке, не прибегая к мерам административного давления. Десятилетия, проведённые в великосветских салонах, на дипломатических раутах и в казармах гвардейской тяжёлой кавалерии научили его язвить и играть словами ничуть не хуже собеседника, однако выручил житейский опыт и умение управляться с самыми разными людьми. Сообразив, что от склоки с учёным никто не выиграет, а проиграют, наоборот, оба и, прежде всего, дело, ради которого они здесь собрались, барон резко сбавил тон и выслушал предложения дяди Юли до конца. А выслушав – перевёл разговор в плоскость обсуждения действий сугубо практических, где он во всех смыслах был на коне.

Эта занимательная беседа состоялась за два с половиной месяца до того, как мы с отцом навестили Берлин. Дело было через неделю после демонстрационных полётов дирижабля «Россия-I», которые Костович и Георгий устроили в Кронштадте на потеху венценосной родне цесаревича - а заодно, населению Кронштадта и Санкт-Петербурга, не пожелавшему, конечно, пропустить такое зрелище. Протесты Никонова и его непосредственного начальника, контр-адмирала Дубасова, услышаны не были. Напрасно оба с пеной у рта доказывали, что совершенно не обязательно демонстрировать последние достижения российской военно-технической мысли военно-морским атташе и прочим дипломатам, репортёрам и тайным агентам европейских стран, которые, разумеется, пожелают присутствовать на мероприятии. Решающим оказался аргумент, приведённый самим Георгием: «Как же так? Французам мы воздушные корабли показали – а своим, русским, нет? Неужто питерская публика меньше это заслужила, чем какие-то марсельцы?» В итоге, демонстрационные полёты состоялись, вызвав бурю газетных публикаций по всей Европе и приведя в состояние глубокой задумчивости адмиралтейства всех морских держав. Кроме того, демонстрация породила целый поджанр «фельетонов» (так здесь называют романы с продолжением, которые публикуются из номера в номер в еженедельных иллюстрированных журналах), который я определил бы как «военная фантастика ближнего прицела». Уже через неделю в «Ниве» напечатали первую главу романа «Рыцари неба», которая и произвела настоящий фурор – в особенности, среди гимназистов, студентов и воспитанников кадетских училищ. А в следующем номере вместе со второй главой романа, в разделе «Нам пишут» появилась подборка читательских писем, авторы которых спрашивали: а верно ли, что в скором времени в Гатчине откроется по образцу Морского Воздухоплавательный Императорский Корпус? Я представил, какие бурные эмоции этот роман вызвал в нашей альма матер – как-никак, цесаревич, которому прочили пост командующего Воздушными Силами Российской Империи недавно выпустился именно из Морского Корпуса. Воленька Игнациус, с которым я как-то заговорил о литературной новинке, признался, что автор «Рыцарей неба» он сам. Я, понятное дело, удивился, а потом подумал – а что тут такого? Вот так и рождаются будущие звёзды жанра «научная фантастика» - и хорошо, и пусть пишет побольше, особенно в ожидании того, что вскорости нам предстоит. Если, конечно, дядя Юля и доцент Евсеин сумеют-таки разобраться в секретах червоточин, чёрных «бусин», дырчатой пластины-«тентуры», почти точной копии «галактического атласа» из фильма «Кин-дза-дза - и, кончено, самой хрустальной статуи тетрадигитуса…

Но я отвлёкся. Итак, все заинтересованные собрались в исследовательском центре Д.О.П.а, одним из самых засекреченных подразделений которого руководит с некоторых пор дядя Юля. Они с Евсеиным неделями не вылезали из лаборатории; время от времени к ним присоединялся и Бурхардт – когда требовалось расшифровать какое-нибудь особо заковыристое место в «металлических книгах». Барон Корф в их дела не вмешивался, даже не требовал отчётов, справедливо полагая, что когда учёным будет что сказать, они сами проявят инициативу. Так оно и вышло – и в середине примерно сентября, когда учёные решили продемонстрировать свои достижения широкой публике. Состоящей в данном случае из автора этих строк, Олега Ивановича Семёнова, моего батюшки, начальника Департамента Особых Проектов барона Евгения Петровича Корфа, Яши Гершензона, восходящей звезды российского политического сыска и политической же разведки. Присутствовали так же поручик Роман Смольский и гардемарин Владимир Игнациус. Воленька (так называли его в Корпусе) и Роман были приглашены, как потенциальные члены спасательной партии, которой предстояло отправиться в мир таинственных тетрадигитусов – за всё во время совещания (продолжавшегося, на секундочку, больше трёх часов) оба благоразумно не сказали ни слова. Я последовал их примеру - и в результате узнал, что дяде Юле для реализации его идей нужны, во-первых немалые энергетические мощности, а во-вторых, необходимо привлечь к работе одного известного изобретателя. Имя его многим из присутствующих хорошо известно, остальным же пока стоит просто поверить на слово.

На вопрос отца – «а как вы, господин Лерх представляете это себе на практике?» - старик с готовностью ответил, что представляет, и очень хорошо. Более того, он уже предпринял для реализации задуманного кое-какие действия - благо почта и трансатлантическое телеграфное сообщение функционируют здесь на удивление неплохо. Что касается первого пункта, то есть создание энергетических мощностей, то для этого имеет смысл привлечь к сотрудничеству одну известную фирму из САСШ. Предварительная договоренность уже достигнута, и следует как можно скорее послать туда для переговоров человека, наделённого соответствующими полномочиями. Что же до второго пункта – дядя Юля уже вступил в переписку с упомянутым изобретателем и даже сумел его заинтересовать. Это было тем более легко сделать, что «кандидат» успел нажить в Северной Америке немало врагов, в том числе и испортил отношения с руководством одной из крупнейших электрических компаний.

В настоящий момент, сообщил дядя Юля, этот господин в Париже, на Всемирной выставке, и пробудет в Европе ещё по крайней мере три месяца. Конечно, лучше всего было бы встретиться с ним самому учёному, но в данный момент он не имеет возможности оставить свою работу - а значит, доверить переговоры придётся кому-нибудь другому. Крайне желательно было бы выбрать для этого человека, который полностью в курсе наших проблем и не понаслышке знает о том, как они, собственно, образовались – сказал он, мило улыбаясь отцу. Например, вы и этот молодой человек, ваш сын – чем, скажете, плохо? Языками вы оба владеете, ситуацию знаете «от и «до» - кому ж ещё поручить столь ответственное дело?

Конечно, отец не стал отказываться. Согласился и я, тем более, что в Петербурге делать было совершенно нечего – разве что, торчать дни напролёт в лаборатории у дядя Юля, пытаясь понять птичий язык, на которым он переговаривался с доцентом Евсеиным. Или пропадать на стрельбище, осваивать под чутким Ромкиным руководством новинки Тульского Императорского оружейного завода. Что ж, по крайней мере, это время не было потрачено зря - сейчас один из образцов, изрядно напоминающий бельгийский карманный "Браунинг" образца 1906-го года оттягивал мой задний карман.

Как там у классика?

« - Вы с оружием, Лестрейд?

- Ну, раз на мне брюки, значит и задний карман на них есть, а раз задний карман есть - значит, он не пустой.»[3]

Хорошо всё же, когда есть нечто, придающее уверенности почти в любой ситуации...

III

- Надо было взять с собой твоего друга Никола. – сказал отец, когда мы подходили к гостинице, в которой была назначена встреча.– Его мать, кажется, из Сербии?

- Так и есть. – я кивнул. – И даже состоит в дальнем родстве с Обреновичами, это сербская правящая династия. Мать Николки приходится племянницей основателю династии князю Милошу, а значит сам он - сколько-то там юродный брат коронованной особы. Между прочим, они даже встречались – во время нашего плавания на «Корейце и «Разбойнике». Мы тогда сопровождали царскую яхту «Держава» на рейде бухты Киогэ. Там нас ожидала яхта «Даннеборг» под брейд-вымпелом короля Дании Христиана, а сербский король Милан Первый Обренович, был тогда у него в гостях, на борту. Ну и наш Государь попросил Никола сопровождать его во время встречи с этими двумя монархами - по каким-то своим политическим соображениям[4].

Рандеву с Яшей и его спутником было назначено в отеле «Кайзерхоф» - на Вильгельмплац, напротив здания рейхсканцелярии. Насколько мне было известно, Яша, живя в Париже, довольствовался дешёвым пансионом для делового человека, небогатых студентов, однако для эмиссара российской промышленной компании (такова была его нынешняя личина) - требовался совсем другой уровень роскоши. Например, вот этот первый в Берлине отель класса «люкс», в котором году канцлер Бисмарк председательствовал на созванном им в 1878-м году Берлинском конгрессе.

- Я слышал, самодержец не слишком-то жалует Милана? – спросил отец. Я пожал плечами.

- А за что его жаловать? Тот ещё урод, его половина собственных подданных ненавидит. Ненавидели, вернее – он ещё в Январе отрёкся от престола в пользу своего сына Александра. Но наш гость, как я понимаю, в Сербии никогда не был?

- Да, он хоть и серб, но уроженец мест, входящих в состав Австро-Венгерской империи. – подтвердил отец. - Учился в Гратце, это в австрийской Штирии, закончил там высшее техническое училище. Работал инженером-электриком в Будапеште, в тамошней телеграфной компании, а семь лет назад перебрался в Париж, и там устроился в Континентальную компанию Эдисона. Но не сработался – всего через год уволился со скандалом из-за невыплаченной премии.

- Так он из-за этого перешёл в компанию Вестингауза?

- Не совсем. В Америке он снова устроился в головную компанию Томаса Эдисона и проработал у них больше года, снискав себе некоторую известность. Но и там прижиться не смог – Эдисон, видишь ли, посулил ему премию в полсотни тысяч баксов за усовершенствование электрических машин постоянного тока. Наш гость справился с заданием блестяще, представив две дюжины проектов и изобретений. Но когда зашёл разговор об обещанной премии, история повторилась: Эдисон платить отказался, заявив что «новый сотрудник - иммигрант с диких Балкан и плохо понимает американский юмор». Сербы народ гордый и обидчивый, так что наш новый друг просто хлопнул дверью, на этот раз – окончательно…

Мы шли по направлению к Вильгельмплац, не особенно торопясь. До встречи оставалось ещё полчаса, и я с любопытством озирался по сторонам, стараясь запечатлеть в памяти картины очередной (кажется, уже четвёртой?) европейской столицы, куда занесла меня нелёгкая – и, в особенности, пёстрые образы её жителей. Вот евреи-хасиды в черных шляпах, с бородами и пейсами сбились в кучку возле крыльца – к гадалке не ходи, в здании располагается синагога. Вот катится, грохоча железными шинами по брусчатке, карета с германским принцем крови в сопровождении эскорта чёрных прусских гусар в лохматых меховых шапках, украшенных витыми серебряными шнурами. Остальные экипажи предупредительно уступают ей дорогу, а полицейские в касках-пикельхаубах берут под козырёк, вытягиваясь во фрунт. А вот шумная компания молодых людей вывалилась на тротуар из дверей пивной - все в смешных шапочках, на боку – короткие рапиры. Всё ясно – гуляет какая-нибудь студенческая корпорация…

- А с Вестингаузом он тоже поссорился? – спросил я.

- Нет. – отец помотал головой. – После разрыва с Эдисоном он основал в Нью-Йорке собственную лабораторию и занялся вопросами электрического освещения, разработав очень удачный проект дуговой лампы. Но и здесь вышло не слава богу: не сумел договориться с инвесторами, пытавшимися всучить за приобретённые патенты не деньги, а акции своей компании, послал их подальше. В ответ те принялись его травить, и дело едва не дошло до суда. Что до Джорджа Вестингауза, то он выкупил у нашего нового друга четыре десятка патентов и зазывал консультантом на свой завод, но безуспешно…

Дверь, высокая, с зеркальными стёклами в вычурных бронзовых переплётах, распахнулась. Швейцар, к которому обратился отец, подозвал рассыльного – «вас ожидают, герр Семёнофф, благоволите пройти, вас проводят…» - и мы направились к расположенному на первом этаже ресторану.

- Ты с ним полегче. - шепнул отец, когда Яша поднялся навстречу нам из-за стола. - Никола Тесла – человек непростой, характер у него мягко говоря, вздорный. Ляпнешь что-нибудь ваше военно-морское – и только мы его и видели! А дядя Юля заявил, чтобы мы не вздумали без него возвращаться в Петербург, да и барон не одобрит провала миссии. Очень уж он им, понимаешь, занадобился…

Опасения отца были не напрасны. Как Яша (а до него дядя Юля в переписке) не обрабатывали Теслу, он не оставил своих сомнений, и на встречу с нами согласился больше из вежливости. Берлин был ему по пути – из Парижа изобретатель собирался отправиться в Вену, а дальше на Балканы, домой, навестить мать и сестру, проживавших в Хорватии, в городке Госпич. Берлин был ему по пути, и он поддался Яшиным уговорам «встретиться с очень интересными господами».

Предупреждение насчёт вздорности характера изобретателя так же не были взяты с потолка. Разговор Тесла начал с того, что вспомнил об изобретателе угольной дуговой лампы Яблочкове, вынужденном перебраться во Францию, поскольку на родине он не видел возможности усовершенствовать и уж тем более, массово внедрить своё изобретение. На это отец ответил – да, этот прискорбный факт действительно имел место, но с 1875-го года, когда Павел Николаевич в силу финансовых обстоятельств вынужден был перебраться в Париж и продолжить работу там, много воды утекло. В России, объяснял он сербскому изобретателю, произошли большие перемены. Развитием науки и инженерного дела занимается теперь отдельная организация, именуемая «Департамент Особых Проектов» - в её распоряжении практически неограниченные средства и столь же неограниченная поддержка властей. Тот же Яблочков практически дал согласие на переезд в Россию – хотя здоровье его вконец подорвано опытами с ядовитыми химическими соединениями, и работать с прежней отдачей он уже вряд ли сможет. Зато Д.О.П. добавил отец, выкупил все его заграничные патенты, и сейчас ведётся большая работа именно в области развития электрических сетей. А поскольку господин Тесла как раз и является признанным специалистом в этой области – то ему и карты в руки. И, кстати – возможно, господину изобретателю будет любопытно узнать, что Чарльз Бечлор, уговоривший его в своё время оставить идею перебраться в Россию и уехать за океан, руководствовался не только интересами господина Теслы. Бывший ассистент и близкий друг Эдисона, Бечлор, кроме своей службы в Континентальной Электрической компании, работал на правительство САСШ, и подобную деятельность можно смело назвать промышленным шпионажем. Ах, господину изобретателю незнаком этот термин? Возможно, возможно, он совсем недавно вошёл в употребление - как раз для описания действий господ, подобных Бечлору. Правда и то, что компания Эдисона, к сотрудничеству с которой Бечлор склонил господина изобретателя, повела себя не слишком порядочно – как, впрочем, и другие его заокеанские партнёры. Так стоит ли ещё раз полагаться на американцев, уже успевших доказать, что готовы на что угодно ради лишних нескольких долларов прибыли?

И так далее, и тому подобное. Разговор продолжался больше трёх часов – мы успели пообедать, поднялись в Яшин номер, и продолжили беседу там. Мне было совершенно ясно, что Тесла не собирается принимать наше предложение, и не откланялся до сих пор лишь потому, что рассчитывает раскрутить бестолковых русских толстосумов на какие ни то вложения в свою Нью-Йоркскую лабораторию. Отец же не хотел замечать очевидного – а может, просто не готов был сдаться и возвращаться в Питер несолоно хлебавши? И когда они пошли уже на третий круг дискуссии, я, ни слова не говоря, достал из сумки планшет, запустил ролик из «Звёздных войн» и, не обращая внимания на ошарашенные взгляды отца и на Яшин каблук, безжалостно давивший под столом мою ногу, положил гаджет перед Теслой.

Сутки спустя мы с Яшей провожали серба на вокзале Лертер Банхофф, откуда отходил экспресс Берлин-Варшава-Петербург. Изобретатель бы настолько потрясён узнанным, что не задумываясь отложил поездку к родственникам. Он, конечно, был весьма высокого мнения о своих научных талантах, но узнать, что гости из будущего, занятые в далёкой снежной России перекраиванием всей современной науки сочли именно его достойным принять участие в этом невиданном предприятии - да, такое кого угодно не оставило бы равнодушным! А когда я намекнул, что мы рассчитываем использовать мощнейшие электроразряды для путешествий во времени – Тесла окончательно потерял голову и, кажется, считал часы, оставшиеся до того сладостного мгновения, когда он сможет собственными руками прикоснуться ко всем этим чудесам…

- Насчёт того, что его работы пригодятся дяде Юле в исследовании «червоточин» – это вы серьёзно?

- Серьёзнее некуда. – отозвался я. – Для чего, ты думаешь, мы с отцом сорвались сюда через пол-Европы – шутки шутить?

Недоумение Яши было мне понятно. Сам он отправился в САСШ сразу после памятного совещания у дяди Юли - для переговоров об участии «Вестингауз электрик энд мануфакчуринг компани» в программе электрификации России. Опыт американцев в создании электросетей и организации соответствующих производств был крайне ценен, да и соответствующие инженерно- технические кадры вот так, с ходу не подготовишь. Переговоры, как я уже знал, закончились успешно – уже через месяц Джордж Вестингауз должен был посетить Россию для обсуждения технических деталей и сроков запуска проекта. О планах же дяди Юли привлечь к сотрудничеству ещё и Николу Теслу Яша имел лишь самое общее представление, справедливо полагая, что он сам вести такие переговоры не готов. Собственно, сколько-нибудь внятных предварительных договоренностей с сербским изобретателем дядя Юля достичь не сумел – аргументы, которые могли бы его убедить, требовали личной встречи. Так что Яша, закончив дела в Америке, направился в Марсель, откуда доехал до Парижа – и там убедил Теслу встретиться с русскими эмиссарами. На этом его полномочия – как и степень осведомлённости – себя исчерпали.

Поскольку мы с отцом покинули Петербург гораздо позже, я имел возможность расспросить дядю Юлю касательно его планов. Если вкратце, то дело обстояло примерно так: в том единственном эксперименте, который Виктор успел произвести на глазах Бурхардта, лазерный луч подсвечивал чашу в руке статуи тетрадигитуса, преломлялся в ней – вернее, даже не преломлялся, а делился на тысячи тончайших световых иголочек, которые в свою очередь попадали на отверстия в планшете-«тентуре», где и формировалось удивительной чёткости голограмма. Примерно так действовал отец, когда в недрах африканского холма-могильника впервые вдохнул жизнь в статую «тетрадигитуса» - и те же самые действия Виктор повторил в роковой для себя день, когда он сумел-таки открыть портал… неизвестно куда. Виктор тогда погиб, а его убийца, авантюрист ван Стрейкер сумел бежать в портал, прихватив с собой заложницу Вареньку и расстреляв напоследок «тентуру», чтобы не позволить нам последовать за ним..[5]

Казалось бы, чего проще – повторить условия эксперимента, отправив вслед за беглецом и его жертвой группу хорошо вооружённых спасателей? Статуя и чаша-линза у нас имелись, второй экземпляр «тентуры», тот, что отец привёз из Африки – тоже. Ан нет – сколько не бились дядя Юля с Евсеиным, им так и не удалось воспроизвести роковой портал. Голограммы, которые мы с лёгкой руки отца прозывали «звёздным атласом» - сколько угодно, но только не фиолетовую блямбу, через которую можно перемещаться между мирами.

Кое-какие указания они сумели получить из «металлических книг» - скажем, подтверждение догадки дяди Юли, что луч лазера не просто подсвечивает, но «накачивает» чашевидную линзу энергией, позволяя ей породить пучок световых игл. Выяснились и кое-какие любопытные подробности насчёт бузин-«брызг». Оказалось, они были рассеяны по всем мирам, которые посещали тетрадигитусы за невообразимо долгое время существования их цивилизации. Из «металлических книг» следовало, что брызги можно при некотором старании найти в любом мире, не исключая и нашего – всё дело в их концентрации. В изначальном, «материнском» мире тетрадигитусов эта концентрация была необычайно высока, так что «брызги» сыграли роль некоего «протоматериала» - подобно тому, как медь и железо в нашем мире играли (и до сих пор играют) роль базового материала человеческой цивилизации. Но если металлы открыли человечеству путь к овладению, материальным миром - то «брызги» в свою очередь, дали тетрадигитусам ключ к овладению миром чистой энергии. Подобно меди и железу, они стали сырьём, материалом для создания своего рода инструментов – сначала примитивных, аналогов топора и кирки, потом всё более и более сложных. Где-то на уровне наших первых паровых двигателей лежит устройство для открытия «червоточин».

Овладение возможностями, предоставляемыми «брызгами» означало для цивилизации тетрадигитусов создание своей математики и математической логики, не имеющей ничего общего с этими дисциплинами у нас. Подобно тому, как люди пустились на кораблях, сшитых железными гвоздями, в океаны – они с помощью примитивных поначалу комбинаций «брызг» осваивали параллельные миры…

Всё это было, конечно, невероятно увлекательно – но нас сейчас интересовали больше практические аспекты, и после очередной неудачи дядя Юля предположил, что дело, скорее всего, в источнике света. Отец в своё время воспользовался мощным светодиодным фонариком; Виктор подсвечивал чашу лучом лазерного пистолетного прицела. Возможно, предположил старый учёный, Виктор тогда получил результат чисто случайно, вытянул единственный шанс на миллион – а чтобы получать уверенные результат, источнику элементарно не хватает мощности. Сказано-сделано: исследователи попробовали и самый мощный прожектор, и самый сильный лазер, которые только имелись в их распоряжении. Это не помогло – устройства, доставленные из двадцать первого века, были ограничены по мощности, о местных технологиях говорить вообще не приходилось… за исключением того, чем, по слухам, занимался сербский изобретатель в своей лаборатории в Нью-Йорке. Вот дядя Юля и задумал воспользоваться для этой цели рукотворными молниями Николы Теслы. Вдобавок ко всему прочему, старик всерьёз воспринимал слухи о неких чуть ли не мистических результатах, которых сумел добиться серб. Лучи смерти, передача энергии на расстоянии, предпосылки таинственного Филадельфийского эксперимента – выглядит, как бред, но разве вся эта история с порталами и статуями не является с точки зрения традиционной науки полнейшим бредом?

Короче, дяде Юле понадобился Тесла с его поразительным умением (если, конечно, слухи и легенды об этом человеке содержат хоть малую толику истины) обращаться с миллионовольтными электрическими разрядами. И не просто обращаться – чувствовать в них нечто, ускользнувшее от внимания всех без исключения исследователей более поздних времён, с их компьютерами, лазерами и сложнейшим научным оборудованием. Старик сумел заразить своей уверенностью и Евсеина, и Бурхардта, и даже скептически настроенного обычно Корфа – и дело закрутилось. Сейчас Никола Тесла в сопровождении моего отца катился в вагоне первого класса по направлению к Санкт-Петербургу. Я же по просьбе Яши задержался - нам двоим предстояло ещё одно, довольно-таки авантюрное предприятие.

IV

- Как ты знаешь, разумеется, англичане свою экспедицию на Балтику предпочли отложить. – сказал Яша. – Войну-то России они объявили, и даже выдвинули эскадру к Датским проливам, а вот дальше дело не заладилось…

- Да, для начала адмирал Хорнби упустил Дубасова. – кивнул я. – Мы обогнули Британские острова с севера и подошли к Скагерраку, следуя вдоль норвежского побережья. На траверзе маяка Линдеснес – это крайне южная точка континентальной Норвегии – корабли легли в дрейф и «Змей Горыныч» выпустил оба дирижабля. Мы знали, что датские проливы стерегут британские крейсера; ещё одного боя наш потрёпанный отряд не выдержал бы - корвет «Рында» погиб, у «Мономаха» был разворочен борт и подбита одна из четырёх восьмидюймовок, а «Адмирал Корнилов» в результате своего героического тарана получил подводную пробоину и в результате не мог развить полный ход – вода мигом выбила бы временные деревянные переборки. Так что единственная надежда была на разведку и скрытность – уже через три часа «Таврида» обнаружила английский винтовой корвет, идущий десятиузловым ходом на зюйд-вест. Момент был подходящий: Дубасов повернул вдоль побережья к осту – конечно, ради этого пришлось забраться в шведские территориальные воды, но у нас тогда были заботы поважнее, нежели соблюдение чьего-то там нейтралитета. «Блимпы» висели в воздухе, меняясь каждые три часа - один патрулировал мористее идущего на полных оборотах отряда, второй в это время пополнял запас топлива. К вечеру мы миновали траверз Скагена, уклонились ещё от одного британского крейсера – по-моему, это был наш старый знакомец, «Комюс» - и за ночь прошли Каттегат. Утро корабли встретили на рейде Копенгагена, пополнили запасы воды и провианта, передали рапорт нашему послу для отправки в Петербург и двинулись дальше. Англичане маячили на горизонте, но нарушить датский нейтралитет не решились – мы же были в своём праве, поскольку задержались в Копенгагене меньше, чем на сутки.

- Да, в Англии после этого был грандиозный скандал. – подтвердил Яша. – Все газеты пестрили заголовками типа «Англия получила очередную пощёчину!" и "Адмирал Хорнби позорно проспал русскую эскадру, унизившую Королевский Флот в Средиземном море». В парламенте даже потребовали его отставки, а тут ещё «Александра» во время учений по эскадренному маневрированию протаранила монитор «Руперт» - отчего тот и затонул, унеся на дно половину команды вместе с капитаном. Последней каплей стала поломка машины на «Агамемноне» - когда выяснилось, что устранить её последствия в море не выйдет, Хорнби решил больше не испытывать судьбу и приказал поворачивать назад. Решение своё он объяснил тем, что разворачивать активные действия на Балтике и, тем более, соваться в Финский залив в разгар лета бессмысленно – быстро добиться успеха не получится, а в октябре начинаются шторма и эскадру придётся уводить домой в самый разгар кампании. В результате, объявленная война продолжается в вялотекущем режиме: за три с половиной месяца случились лишь три стычки крейсеров, не давшие сколько-нибудь заметных результатов, да наши рейдеры в Индийском океане и Атлантике шерстят с переменным успехом английских торгашей. Британская эскадра отстаивается на базе в Портсмуте и, по слухам, готовит какой-то сюрприз, а на Балтике сейчас болтаются то ли три, то ли четыре крейсера под «Юнион Джеками». Кстати, «Комюс» тоже там, и даже обменялся позавчера назад парочкой залпов с «Мининым».

- Читал. – отозвался я. – В берлинских газетах об этом только ленивый не написал. «Новая грандиозная победа российского флота!»

- Да какая там победа… - Яша махнул рукой. – Болтают, чего ни попади! Англичанин выпустил по «Минину» пять снарядов, но ни разу не попал, в ответ схлопотал три снаряда, потерял стеньгу на грот-мачте и предпочёл убраться, несолоно хлебавши. «Минин» гнался за ним до самого Готланда, а потом повернул, опасаясь нарваться на британские броненосные силы.

- Да, эта история надолго… - согласился я. – Решающего перевеса на Балтике ни у одной из сторон сейчас нет, придётся ждать весны, когда Хорнби снова двинет к Датским проливам свои броненосцы. Кстати, ты давеча обмолвился о каком-то сюрпризе, который они нам готовят - полагаю, что-то связанное с воздухоплаванием? Никонов перед нашим отъездом в Берлин обмолвился, что англичане собираются испытать два новых дирижабля. Очень уж их впечатлили наши успехи у берегов Франции, да и роль «блимпов» в прорыве через датские проливы не осталась незамеченной…

- Что есть, то есть. – кивнул Яша. – Но у нас с тобой задача будет другая. Сейчас вернёмся в гостиницу, пообедаем и обсудим всё в подробностях. А завтра с утра отправимся в Париж, билеты я уже заказал.

- В Париж? – такого я не ожидал. – Это ещё зачем? Решил побывать-таки на Всемирной выставке?

- Узнаешь.

- Про британские броненосцы класса «Адмирал» ты, надеюсь, слышал? – осведомился Яша. – Головной корабль серии – «Коллингвуд», спущен на воду в восемьдесят втором, принят в состав флота два года назад, в июле восемьдесят седьмого. За ним через год последовали «Бенбоу» и «Родней», а три месяца назад сразу три…

- «Хоув», «Кэмпердаун» и «Энсон». – я не стал дожидаться окончания лекции. - Англичане перемудрили с орудиями главного калибра, и в итоге ввод в строй новых броненосцев растянулся на три с половиной года. И, кстати, это ты мичмана Российского Императорского флота учить собрался, мазута сухопутная? Я, чтоб ты знал, ещё в Корпусе наизусть вызубрил всё, что связано с «Адмиралами»…

- Вот и славно, вот и хорошо… - Яша сделал вид, что не заметил моего праведного возмущения. - Тогда ты конечно, в курсе, что из этих шести четыре входят в состав Средиземноморской эскадры Королевского Флота, а два других…

- …состоят в эскадре Канала, базирующейся в Портсмуте. Какие ещё новости ты собираешься мне сообщить? Может, расскажешь, что корабли теперь двигаются с помощью пара?

- Ну-ну, не заводись. - Яша сделал примирительный жест. - Ты всё правильно сказал - но только, наверное, не знаешь, что «Коллингвуд» и «Бенбоу» две недели назад покинули Мальту и сейчас стоят в Портсмуте вместе с двумя другими «адмиралами», «Энсоном» и «Кэмпердауном». Эти четыре броненосца станут ядром эскадры, которая в апреле отправится на Балтику под командованием адмирала Хорнби. Ты, надеюсь, понимаешь, чем это пахнет?

Я покачал головой. - Дерьмом. Дерьмом это пахнет и большой кровью - вот чем. У стенок Нового Адмиралтейства сейчас в спешном порядке достраивают «Гангут» и «Александра Второго». Но даже если каким-то чудом успеют сдать их флоту до начала весенней кампании – всё равно, эти двое четвёрке «адмиралов» не соперники. А кроме них на Балтике только старичок «Пётр Великий», антикварные броненосные батареи «Кремль», «Первенец», «Не тронь меня», броненосные фрегаты да башенные корыта береговой обороны вроде «Грейга» и «Чичагова».

- Вот именно. – кивнул Яша. - Кронштадт, конечно, прикрыт фортами, ряжевыми линиями и минными постановками, к столице англичане не прорвутся. А вот остальным портам Финского залива и Балтики боюсь, не поздоровится. А уж если британцы сумеют под сурдинку втянуть в войну и Швецию, как рассчитывали сделать в 77-м…

- Ну, не так всё плохо. А Никонов с его особой минной дивизией? Её ведь как раз на такой случай и создавали. Когда окончательно стало ясно, что англичане этим летом в Балтику не полезут, дивизия провела учения в Рижском заливе, и результаты показала превосходные.

- Только на них и надежда. на них, на Кронштадтские форты… и вот на это.

И поставил передо мной на стол серебристый тоненький «МакАйр». Экран засветился, открылся вордовский файл.

- Флешку сегодня утром прислали с курьером из нашего посольства в Берлине.

Я кивнул. Дело обычное – посланцы Корфа в особо ответственных случаях пользовались электронными носителями информации, почесть содержимое которых невозможно здесь по определению.

На то, чтобы пробежать глазами три страницы текста, ушло минуты полторы. Я отодвинул ноутбук от себя и с изумлением уставился на собеседника.

- Вы у себя в Д.О.П.е совсем с ума посходили?

- К твоему сведению, барон самолично разрабатывал операцию. – обиделся Яша. - А тебя решил подключить в самый последний момент. Больше некого – ты ведь совсем недавно работал в Англии, флотской спецификой владеешь, мичман, как-никак. И, главное – умеешь управляться с этой вашей аппаратурой. Человека с таким набором навыков сейчас, уж извини, взять неоткуда, а действовать нужно быстро. «Гамаюн» через четыре дня выйдет в море из Гамбурга, и к тому времени мы с тобой должны быть на той стороне Ла-Манша.

-А в Париж-то зачем ехать? – я никак не мог переварить сообщение. – Раз уж такая спешка, давай двинем из Берлина в Антверпен на поезде, там сядем на пароход и завтра к вечеру сойдём на берег в Дувре!

- В Париже нам надо кое-что забрать. – объяснил Яша. – барон заранее переправил аппаратуру, документы и всё прочее своей пассии, Алисе. У неё получим груз – и в Англию!

- Что ж, если так… - я закрыл крышку ноута. – Но учти: на Эйфелеву башню я всё равно поднимусь, что бы ты не говорил. Когда ещё выпадет случай!

Особое положение руководителя Департамента Особых Проектов в административной структуре Российской Империи позволяло ему многое. Вряд ли даже канцлер обладал большей степенью свободы – барон Корф при необходимости мог делать всё, что ему заблагорассудится, отчитываясь исключительно перед Государем. И отчёт приходилось давать после того, как решения будут приняты и реализованы – а до тех пор практически все высшие чиновники Империи, должны были оказывать Д.О.П.у любое потребное содействие, причём по первому требованию. Однако, будучи человеком разумным, барон не злоупотреблял без крайней необходимости своими «чрезвычайными полномочиями». А потому, вместо того, чтобы потребовать откомандировать капитана первого ранга Никонова в распоряжение Департамента, он обратился с просьбой к вице-адмиралу Чихачёву, занимавшему хлопотную должность Морского министра, ради чего самолично приехал под шпиц – так флотские офицеры именовали здание Адмиралтейства.

Николай Матвеевич Чихачёв, принявший управление Морским ведомством Империи меньше года назад, успел немало претерпеть от Корфа и возглавляемого им департамента. Пришлось в пожарном порядке пересматривать двадцатилетнюю судостроительную программу, вводить в строй новые подразделения, включая сюда и заново создаваемые воздухоплавательные части. Но Николай Матвеевич был не в обиде на беспокойного барона – на его глазах флот, которому Чихачёв посвятил всю свою жизнь, обретал новое, невиданное доселе качество. Правда, теперь, когда война с Англией стала свершившимся фактом, приходилось срочно перекраивать планы стратегического развёртывания балтийских эскадр, исходя из появившихся и толком ещё не опробованных в деле технических новинок вроде мин новой системы, дирижаблей, радиосвязи. Но вице-адмирал был полон оптимизма: возможно, Балтийский флот не достиг пока пика своей боеготовности, но ему было чем удивить «владычицу морей» - и удивить весьма неприятно. И когда Корф попросил – именно попросил, а не потребовал! – временно откомандировать в его распоряжение капитана первого ранга Никонова, возражать Чихачёв не стал. Формирование «Особой минной дивизии» было завершено, личный состав занимался боевой подготовкой, ловя пригожие осенние деньки, и Морской министр вполне мог пойти навстречу барону – не забыв намекнуть, что ждёт ответной любезности в виде объяснений, зачем это понадобилось Корфу.

Конечно, всесильный начальник Д.О.П.а мог отказать. Да, Чихачёв, как и он, допущен к высшим секретам Империи - но отчитываться перед ним барон не обязан. Тем не менее, он предпочёл намёк понять, и в течение примерно получаса излагал вице-адмиралу подробности предстоящей операции. Чем окончательно убедил собеседника пойти навстречу - тем более, что в случае успеха задуманного, задача, стоящая перед флотом существенно упростится. А там, чем чёрт не шутит, может и удастся сорвать отправку британской военной экспедиции на Балтику? Пусть тогда дипломаты стараются, тянут время, глядишь, и получится урегулировать этот конфликт, сведя дело к миру. Но даже если и нет - отсрочка тоже будет нелишней, за это время наверняка войдут в состав флота два новых броненосца, «Гангут» и «Александр Второй», получится нарастить запасы якорных мин нового образца и закончить формирование эскадру дирижаблей нового, тяжёлого типа. Базироваться они будут не на борту судна, а на берегу, на одном из островов Моонзундского архипелага - там уже третий месяц в полнейшей тайне возводится воздухоплавательная станция с мастерскими, эллингами для воздушных кораблей, причальными мачтами и подземными бункерами, где будут храниться запасы топлива и боеприпасов. Когда станция войдёт в строй, стартующие с неё воздушные корабли смогут держать под наблюдением всю Балтику. И не только наводить на обнаруженного противника ударные соединения Балтфлота, но и наносить удары с воздуха с помощью бомб и самодвижущихся мин новой конструкции, сбрасываемых с помощью парашютов – как раз сейчас специалисты Д.О.П.а заканчивают испытания этой удивительной новинки.

Дав согласие насчёт Никонова, Морской министр выполнил и другую просьбу барона - откомандировать заодно лейтенанта Георгия Романов и ещё трёх воздухоплавателей из команды «Змея Горыныча». Их места в гондолах дирижаблей займут запасные экипажи (надо ведь и им учиться!) а эта четвёрка действительно обладает боевым опытом, без которого в такой операции не обойтись. Чихачёв лишь осведомился, не возражает ли венценосный батюшка лейтенанта против такого назначения - и, получив заверения что нет, никаких возражений нет и в помине, успокоился. Цесаревич, конечно, знает своё дело и виртуозно управляет воздушным кораблём – но пусть уж лучше ответственность за его жизнь и безопасность ляжет на плечи этого лощёного кавалергарда.

V

- Всё-таки, чертовски обидно, что Россия не участвует в этой выставке. – посетовал Яша. Он задрал голову, рассматривая попирающую парижское небо решётчатую конструкцию . – Уж нам-то есть что показать, а не только всякие бессмысленные железяки!

Мы стояли возле французского павильона - небольшого, в форме параллелепипеда с вычурной колоннадой по периметру крыши. Сам павильон, алебастрово-белый, как и украшающая его лепнина, был окружён весёленьким газоном, обильно утыканным пальмами, фикусами и другими экзотическими растениями.

- Ничего себе, бессмысленная железяка! – возмущённо фыркнула Алиса. – Если хотите знать, мсье Гершензон, вскоре эта башня станет символом Парижа!

- А я, вроде, прочёл в газете, что её через двадцать лет после выставки пообещали разобрать? Там ещё было письмо какого-то ревнителя традиций – так тот возмущался, что парижанам все эти годы этих лет придётся смотреть… - он наморщил лоб, - как это там было?... да, точно: «парижане будут вынуждены смотреть на отвратительную тень ненавистной колонны из железа и винтов, простирающуюся над городом, как чернильная клякса»!

- Хорошо излагает, собака. – согласился я с напарником. – Что до бойкота, которое наше благословенное Отечество объявило Всемирной выставке, то тут ларчик открывается просто: французы, видишь ли, не нашли ничего лучшего, как приурочить это мероприятие к столетию взятия Бастилии. Уж не знаю, в какую мудрую голову пришла эта идея, может дело в их извечной тяге к эпатажу - а только в ответ они получили отказ крупнейших европейских монархий. Те, видишь ли, заявили, что не желают участвовать в праздновании столетия казни законного короля.

- Ну, русская экспозиция на выставке всё же присутствует, пусть и неофициально. – заметила Алиса. – И всё благодаря энтузиастам из «Русского технического общества». Размах, конечно, не тот, но и на том спасибо, хоть что-то привезли!

- Всё равно Корф не позволил бы продемонстрировать наши по-настоящему серьёзные достижения. – добавил я. – Секретность, сам понимаешь.

- Да я что, я так, для разговору…- вздохнул Яша и отвёл глаза от башни. – А всё же, обидно: могли бы всех этих французов и прочую публику на место поставить. Помнишь, как Георгий рассказывал про Марсель, как там встречали «Тавриду»? Весь город высыпал на улицы, шляпы вверх кидали, шампанское откупоривали – спасибо хоть фейерверк на радостях не устроили! А в Париже, да ещё на Всемирной выставке – да у меня фантазии не хватает вообразить, что бы тут творилось!

- Что верно, то верно. – не стал спорить я. – Только вот сейчас Георгию точно не до того, чтобы веселить публику, даже на таком солидном мероприятии. Война, понимаешь, не до развлечений…

Яша сплюнул. Алиса при виде такой невоспитанности поморщилась, но ничего не сказала. В конце концов, образ бесцеремонного, нагловатого дурно воспитанного янки, который мой спутник таскал на себе с момента возвращения из Нового Света, как раз и требовал чего-то в этом роде.

- Ладно, не вышло – и не надо. – резюмировал он. – Как-нибудь обойдёмся без сенсаций. А сейчас, пошли, что ли, поднимемся на башню? Там вон, какая очередь, а ведь нам ещё надо отдохнуть. Завтра раннего утра на вокзал, не забыли?

- Успеется, мон шер ами. – Алиса мило улыбнулась нетерпеливому спутнику. – Ваш багаж вместе со всем моим имуществом уже едет в Кале, сутки в запасе точно есть. Что до башни, то можете не волноваться - меня, как участницу выставки, пропустят без очереди.

Расписывая по шагам эту операцию, Корф предусмотрел для нас безопасный способ проникновения на территорию державы, с которой у Российской Империи уже который месяц официально шла война. Получив письмо барона, Алиса, не теряя ни минуты, дала нужные телеграммы, переговорила с заинтересованными лицами – по большей части, с французскими дельцами, имеющими коммерческие интересы по ту сторону Ла-Манша и парижскими репортёрами лондонских газет – и вскоре объявила о проведении в Лондоне показа новой коллекции своего модного дома. «Только модели, дебютировавшие на Всемирной Выставке в Париже, леди и джентльмены!» - обещали заголовки статей, посвящённых этому мероприятию, и не лгали. Нам же предстояло отправиться в Англию в качестве её сотрудников, а мощный радиопередатчик и кое-какие полезные мелочи, заранее доставленные курьерами Д.О.П. из Петербурга, ехали, тщательно спрятанные среди кофров, коробок и картонок с продукцией «Модного дома «Алиса» - так теперь именовалось заведение, которое она унаследовала от Вероники Клеймёновой. Прежняя хозяйка и основательница модного дома погибла в июле прошлого, 1888-го года от рук Геннадия Войтюка – экстремиста и главы террористической группы, состоявшей из выходцев из ХХI-го века. Впрочем, ему тоже не повезло – тяжело раненый, искалеченный, он был захвачен эмиссарами Д.О.П. и тайно переправлен в Россию для вдумчивого разбирательства[6].

- Но мы-то не участники выставки! – забеспокоился Яша. – Нам с Иваном, значит, очередь выстаивать? Так это часа три, не меньше…

И он кивнул на огромный хвост из посетителей выставки, протянувшийся между павильонов к подножию башни.

- Пройдёте со мной, как сопровождающие лица. И вообще, что вы, мсье Гершензон, там забыли? Башня и башня, не очень даже и высокая. В наше время там был довольно приличный ресторан, но сейчас до этого наверняка ещё не додумались. Спасибо, хоть подъёмник устроили, на манер то ли лифта, то ли вагончика фуникулёра – а то не хватало ещё карабкаться на такую верхотуру!

Над крышами кварталов, примыкающих к реке, над бесчисленными лодками, баржами, катерами, пароходиками, облепившими берега, повисли два гудка – первый протяжный, хриплый, второй короткий, отрывистый. Под кормовым свесом забурлил белопенный водоворот, в котором и мелькал мусор, комки водорослей и дохлые рыбёшки. Эльба, да ещё городской черте, где она на всём протяжении одета в набережные-пристани не может похвастаться чистотой своих вод.

Маленький буксир – чёрный, с жёлтой рубкой размером ненамного больше собачьей будки, и тонкой, с красной полосой посередине, трубой, из которой валила жирная угольная копоть – тоненько свистнул в ответ и отвалил от высокого борта. Пароход снова прогудел, коротко, отрывисто - и двинулся по судоходному фарватеру в сторону устья, мимо набережных, которых не видно было из-за пришвартованных разномастных посудин.

- Дядюшка Ганс, а что это за слово такое – «Слейпнир»? -спросил палубный матрос. Он только что закончил смазывать стоящую на полубаке буксира ручную лебёдку и присел отдохнуть на бухту троса. Орудия своего труда - жестянку с перетопленным китовым жиром и жгут из ветоши – матрос аккуратно пристроил между ступней. Не приведи Бог, опрокинешь – шкипер не одобрит. Может и затрещину отвесить, за ним не заржавеет…

- Я сам толком не знаю. – признался шкипер. – Моя младшая, она учится в женской гимназии, в пятом классе, говорила вроде, что-то про коня какого-то древнего то ли героя, то ли короля, только я не запомнил. Да и не всё ли равно? Вечно ты, Альберт, о всякой ерунде думаешь, нет бы делом заниматься!

«Слейпниром» назывался однотрубный грузопассажирский пароход, который их буксир только что оттащил от причальной стенки завода, принадлежавшего судостроительной компании «Howaldtswerke-Deutsche Werft». Здесь строили большие пассажирские и грузовые суда, спускали на воду броненосцы, крейсера и канонерки и для «Кайзерлихмарине», и по заказу других стран, от Бразилии до Китая - но «Слейпнир», насколько было известно шкиперу, подвергся на верфи лишь частичной модернизации. Поговаривали, что пароход перестроили по заказу флота Германской Империи - однако, сегодня на его корме развивался не военно-морской, а чёрно-бело-красный торговый флаг.

Шкиперу уже приходилось иметь дело с чем-то подобным– и тоже здесь, у достроечной стенки «Howaldtswerke-Deutsche Werft». В тот раз это было не грузопассажирское корыто, а быстроходный пассажирский лайнер-трансатлантик «Августа-Виктория», но изменения, которые внесли в конструкцию гамбургские корабелы, были точь-в-точь как те, что производились на «Слейпнире». Из двух мачт оставили одну, соорудили на корме разборный эллинга из дощатых щитов и парусины, а на месте срезанной мачты поставили длинную горизонтальную кран-балку. Кстати, и ход у «Слейпнира тоже неплохой – всего на пол-узла меньше, чем у «Августа-Виктории».

Шкипер и его приятели опорожнили немало кружек тёмного пива, споря, зачем понадобились эти переделки, но так ни до чего и не договорились. Зато они отлично видели, как поднимали на «Слейпнир» длинные, тщательно закупоренные в просмолённую парусину ящики, и как пеклись об их сохранности сопровождающие груз мужчины люди, все до одного с выправкой, наводящей на мысль о военном флоте. Один из грузчиков уверял дядюшку Ганса, что когда они чуть не уронили ящик – сопровождающий обложил растяп отборными ругательствами на русском языке. Шкипер этому верил – из Гамбурга шёл непрерывный поток грузов в русские порты. Правда, он несколько иссяк за последние два-три месяца из-за войны между Россией и Британией. Война эта, хоть и была объявлена, но никак не могла толком начаться, а вот с морским сообщением их Гамбурга в Петербург, Ригу, Гельсингфорс и другие российские порты возникло немало сложностей. Впрочем, гамбургские грузчики, имевшие с этого торгового оборота свою ежедневную кружку пива и порцию сосисок с тушёной капустой, не слишком-то огорчались – торговля по-прежнему шла через шведские порты, где грузы переваливали на русские и финские каботажные суда.

И всё же дядюшке Гансу не давал покоя груз «Слейпнира». Вот и полиции сегодня в порту непривычно много – в точности, как сегодня, когда поднимали на борт загадочные ящики…

Пароход уже скрывался за поворотом реки – сейчас дядюшке Гансу была видна только корма с громоздким эллингом и низко нависшей грузовой стрелой. Шкипер прощально квакнул вслед гудком буксира, и выбросил все вопросы из головы. Возле угольного пирса ждала своей очереди невзрачная, с облупленными в рыжих потёках, бортами баржа, доверху заваленная антрацитом. Дядюшка Ганс недовольно покачал головой и сплюнул за борт – да, для того, чтобы дотащить это ржавое старое корыто до пункта назначения, их буксиру придётся основательно поднапрячь свои далеко не новые механизмы.

- Слейпнир – это, кажется, из древнегерманских легенд? – спросил Никонов. – Какое-то мифическое существо с головой лошади?

- Конь, только восьминогий. – старший помощник поправил воротник кителя. – Личное средство передвижения бога Одина, и порождение другого бога, коварного Локи. В-общем, до нашего Змея Горыныча не дотягивает – тот хоть оседлать себя никому не позволил.

Никонов кивнул. «Слейпнир» стал вторым судном-носителем дирижаблей в Российском Императорском Флоте вслед за «Змеем Горынычем». Построенный, как и его предшественник на гамбургской верфи, он подвергся переделке в соответствии с новыми задачами и уже в море был передан новой команде. Прежний капитан пожал Никонову руку, распил с офицерами бутылку «Мозеля» - и вместе со своими людьми перешёл на пароходик, сопровождавший «Слейпнира» в выходе в море. Сыграли большой сбор; на кормовом флагштоке взлетел и заполоскался Андреевский флаг, и новый дирижабленосец, именуемый с этого момента «Гамаюн» повернул форштевень на вест. Когда он минует траверз маяка Борнриф, что стоит на островке Амаланд, входящем в гряду Фризских островов, то повернёт немного к зюйду. К пункту назначения в двадцати милях к осту от городка Маргит, что расположился в самой восточной точке графства Кент, на оконечности острова Танет. Там должен начаться следующий, главный этап операции, которую в секретных документах Департамента Особых Проектов именовали «Ветер с Балтики».

В эллинге на палубе «Слейпнира» и в сопряжённом с ним трюмном помещении уже вовсю кипела работа. Матросы под руководством боцмана разбирали палубу; внизу уже извлекли из ящиков и собрали гондолу новенького, с иголочки лёгкого дирижабля. Техники и мотористы крепили тросами и сетками пока ещё пустую оболочку «блимпа», крепили на свои места двигатель, топливные баки и прочее оборудование. В дальнем углу трюма, отгороженном перегородкой из листов кровельного железа, шла работа с газодобывательной станцией – засыпали в баки железные опилки, подсоединяли к штуцерам гибкие гуттаперчевые шланги, заливали содержимое баков вонючей кислотой. Вовсю гудели дополнительно установленные на верфи вытяжные вентиляторы – без них едкие пары быстро заполнят помещение, и находиться там станет невозможно.

Матросы с уважением косились на лейтенанта, командующего авиагруппой «Гамаюна», распоряжавшегося этими деликатными работами: хоть и цесаревич, наследник престола российского – а поди ж ты, не брезгует…

Георгий действительно не отходил от установки, намереваясь проконтролировать все этапы заполнения оболочки «блимпа» лёгким газом водородом. После этого дирижабль поднимут вверх, в эллинг, сдвинут секции разборной палубы и будут готовить к вылету, проверяя двигатели, устройства управления и бомбосбрасыватели. Техники же займутся вторым аппаратом, носящим название «Свеаборг». По плану операции «Ветер с Балтики» оба должны стартовать с корабля-матки, пересечь береговую черту в районе Маргейта, миновать графства Кент и Восточный Сассекс над сушей, после чего снова «замочить ноги» возле Гастингса. К Портсмуту, конечной точке этого авантюрного рейда, они подойдут с юга, со стороны Ла-Манша. Конечно, существовала вероятность – честно говоря, весьма высокая, - что «блимпы» будут замечены с земли. Однако ни Георгия, ни капитана первого ранга Никонова, отвечавшего за ход операции, это не слишком волновало. Согласно донесениям агентов Корфа, в Гринвиче уже около месяца шли испытания двух управляемых аэростатов, спешно построенных по заказу Королевского Флота, и жители сопредельных графств успели привыкнуть к виду «колбас», болтающихся в небе. К тому же, над Ла-Маншем они окажутся уже в темноте, пойдут с выключенными огнями – поди, отследи их в ночном осеннем небе! «Гамаюн» же тем временем снова поднимет германский торговый флаг и повернёт к зюйду. Минует Па-де-Кале и будет ждать «блимпы» в Ла-Манше, в двадцати милях к юго-западу от острова Уайт. Это будет самый рискованный этап операции – после него «Гамаюн» должен, обогнув с запада Ирландию, следовать домой – мимо Фарерских островов и дальше, в Норвежское море, вдоль северных берегов Скандинавии, в русский порт Архангельск. Ни Корф, планировавший этот набег, ни Никонов не собирались рисковать, прорываясь на Балтику через Датские проливы, которые неусыпно, день и ночь, в любую погоду стерегут быстроходные крейсера Королевского Флота.

VI

Адъютант поставил на стол поднос и неслышно удалился. Олег Иванович взял стакан – чай был горячий, почти кипяток, и заварен крепко, с краснотой, как любил хозяин кабинета. Барон встал из-за стола - привычно-огромного, словно флайдек десантного вертолётоносца, где место надстроек занимали монументальным чернильными прибором и стеклянная колба химической зажигательницы. Раскрыл резные дверцы секретера, перебрал бутылки и, приняв, наконец, решение, извлёк на свет божий початую бутылку рома - судя по рукописной этикетке, наилучшего кубинского. Семёнов усмехнулся. Решительно ничего не изменилось с тех пор, как он впервые побывал в кабинете новоназначенного начальника Д.О.П.а. Позвольте, когда же это было? Не так-то и давно всего-то года полтора назад…

Вслед за Корфом он набулькал в чай рома – чуть-чуть, для аромата, день ещё только начинался и злоупотреблять крепким не следовало – и взял с блюдечка дольку лимона. Барон посмотрел на визитёра, покачал головой и крякнул – как показалось Олегу Ивановичу раздосадовано.

- Я понимаю, вы, господин Семёнов, не слишком довольны тем, что я держал вас в неведении о миссии, которая была приготовлена для вашего сына. Но и вы должны понимать, что…

- Иван - хоть и мой сын, но он уже не ребёнок и даже не воспитанник Морского Корпуса, а мичман флота Российского. – Олег Иванович постарался, чтобы ответ прозвучал по возможности сухо. - В конце концов, Государь не препятствует своему наследнику принять участие в этой авантюре, а ведь роль у него ничуть не менее рискованная. И вы, барон, вовсе не обязаны спрашивать у меня одобрения, чтобы поручить ему какое-то дело.

Он кривил душой, и собеседнику это было хорошо известно. По сложившейся практике Корф обсуждал с Семёновым все задания, которые он, как руководитель Д.О.П собирался возложить но «гостей из будущего».

- Дело не только в этом. - барон решительно отодвинул стакан с чаем, извлёк из ящика стола рюмки, плеснул в них рома и подал один визитёру. – Видите ли, то, что происходит сейчас, те задачи, что стоят перед нами, требуют людей совершенно особого склада.

Олег Иванович терпеливо ждал, не прикасаясь к рому.

- Людей, для кого… как бы это сказать… - барон пошевелил перед собой в воздухе двумя пальцами, загадочным образом ухитряясь удерживать двумя другими рюмку. - Таких, для кого не существует такого понятия, как «невозможно». Всё, что происходило с ними за эти годы, само по себе уже невозможно, так что…

Он опорожнил рюмку, отправил вслед за ромом ломтик лимона. Олег Иванович после секундного колебания последовал его примеру.

- Вы сам, господин Семёнов, ваш сын, поручик Смольский, Николай Овчинников, Яша Гершензон, разумеется – как раз из этой породы. Подумайте об этом, и станет ясно, что выбор у меня не так уж велик, особенно с учётом владения некоторыми полезными навыками. Он, как вы только что заметили, моряк, и к тому же лучше других обращается со всеми этими вашими хитрыми штучками, и в особенности, с устройствами связи. Что до самой операции - подобные вещи удаются только один раз и лишь при условии полнейшей внезапности. А значит…

- Секретность, да…. кивнул Олег Иванович. – Это-то я прекрасно понимаю, барон, но и вы меня поймите…

- Он хоть и офицер, но ваш сын. – кивнул Корф. – Но, как мне кажется, он вполне доказал, что в состоянии справиться и не с таким?

Олег Иванович кивнул. Конечно, ему было тревожно за Ивана – но и приятно слышать, как высоко оценивает Корф (да и не только Корф) способности его сына.

- Надеюсь, что так. Но я вот чего не понимаю, барон: зачем вообще понадобилась эта авантюра? Насколько мне известно, англичане, дожидаясь свои «адмиралы» с Мальты, слишком затянули отправку экспедиции на Балтику, и перенесли её на будущую весну.

Барон снова наполнил стопки.

- В том-то и дело, друг мой, что отложили. В том-то всё и дело.

- Всегда хотел пожить недельку-другую как герои викторианских романов. – сказал я. – В небольшом коттедже, и чтобы лестница на галерею второго этажа с дубовыми балясинами, спальня с кабинетом наверху, внизу, на первом этаже обязательно столовая с камином. И ещё чтобы домохозяйка – эдакая миссис Хадсон из фильмов о Шерлоке Холмсе. Ты ведь смотрел, помнишь?

Домик, который мы нашли по газетному объявлению, целиком соответствовал моим мечтаниям. И даже домохозяйка была в точности, как Рина Зелёная - невысокая, сухонькая, в вечном чепце и по-английски пунктуальная. Узнав, что постояльцы никакие не лондонцы и даже не британцы, а вовсе даже наоборот, явились в Англию «из колоний» (так она назвала Североамериканские Штаты) миссис Бэббидж недовольно поджала губы. Но смолчала – готовность гостей платить наличными за неделю вперёд произвела на неё должное впечатление.

- Ну, недельку-другую - это вряд ли. – отозвался Яша, рассматривая морской пейзаж в вычурной раме, висящий слева от камина. - А вот пару дней я тебе гарантировать, пожалуй, могу. При условии, конечно, что ты не собираешься сидеть тут сиднем, не показывая нос на улицу.

Вопросов вроде «кто такая эта Рина Зелёная?» у моего спутника не возникло – он, как и другие мои здешние друзья, пересмотрел и множество фильмов на экранах ноутбуков. Что касается знаменитого сыщика с Бейкер-стрит, то первая повесть, где он упоминался, «Этюд в багровых тонах», вышла в свет два года назад и уже была переведена на русский.

- Да помню я, помню. – буркнул я. - На мысу, не доходя до маяка, красный домик с черепичной крышей, его владелец сдаёт отдыхающим напрокат парусные лодки.

- Миссис Бэббидж говорила, что можно взять лодку на несколько дней, и тогда хозяин не станет сдавать её другим и будет поддерживать в постоянной готовности. Вдруг клиентам (которые, как известно, всегда правы) взбредёт в голову прокатиться в неурочное время?

- Обязательно взбредёт. Завтра с утречка добежим под парусом до Портсмута – тут недалеко, миль девять, только надо обогнуть остров Хейлинг. Тут никаких проблем не предвидится, не то, что с проникновением в гавань.

- А что, могут не пустить? – забеспокоился Яша. – Говорили, вроде, что никаких особых мер безопасности нет, даже иностранные суда, идущие в Портсмут, толком не досматривают?

- Так и есть. – подтвердил я. - Днём попасть в гавань вообще не проблема, а вот с темнотой могут и завернуть. Власти, видишь ли, беспокоятся, чтобы какой-нибудь рыбак или бестолковый турист вроде нас с тобой не угодил в темноте под форштевень большого судна – вот и закрывают гавань.

- И что же мы будем делать?

- Пройдём, пока ещё светло. Отыщем укромное местечко подальше от пирсов, и будем изображать двух идиотов, решивших порыбачить в миле от стоянки флота Её Величества королевы Виктории. Здесь к таким причудам относятся с пониманием. А завтра проделаем всё это без захода в гавань, только понаблюдаем издали.

- Ясно. – кивнул мой спутник. - А пока, может, сказать миссис Бэббидж подать обед? – Я не сторонник здешней кухни, но с дороги закинул чего-нибудь в топку. К тому же, здесь, как я слышал, превосходно жарят треску, а я к ней неравнодушен…

Все действия мы с Яшей спланировали заранее, ещё на той стороне Ла-Манша. Прибыв в Лондон, мы предоставили Алисе управляться с её модными делами, а сами потребовали в гостиничный номер газету с объявлениями о сдаче домов в наём. Понадобилось около часа, чтобы отыскать то, что нас устраивало – вот этот самый коттедж в городишке Уэст-Уиттеринг, в восьми милях к востоку от Портсмута. Затем последовал визит в контору, через которую было размешено объявление. Лощёный клерк (молодой человек, лет не больше двадцати пяти) не меньше получаса расписывал нам все прелести выбранной недвижимости. Если верить его словам, это было то самое описанное Джеромом Клапкой Джеромом «уединенное старосветское местечко, вдали от шумной толпы, забытый уголок, спрятанный феями от глаз суетного света, гнездо орлиное, что взнесено на Времени утес, куда еле доносится шум бурных волн девятнадцатого века…»[7]

Поскольку мы, в отличие от Сэмюэля Гарриса, не страдали по «Спортивному листку» и пачке табака, за которой придётся ходить до ближайшей станции миль десять - предложение нам подошло. Оставив задаток, мы обговорили с клерком кое-какие детали и получили заверения, что он сейчас же даст телеграмму хозяйке коттеджа, чтобы та ждала гостей. После чего, сделав кое-какие покупки и попросив портье заказать два билета на утренний поезд с вокзала «Виктория», вернулись в отель. Разложили в номере на кровати приобретённую в книжной лавке карту - и принялись ползать по ней пальцами, изучая внешний и внутренний рейды Портсмута – где-то там отстаивалась в ожидании славных дел броненосная эскадра адмирала Хорнби.

Чему-чему, а обращению с парусами в Морском Корпусе учили на совесть. И не только классике, в виде работы на марсах и реях учебного корвета «Воевода», но и шлюпочному делу, и управлению малыми судами – парусными лодками, небольшими одно- и двухмачтовыми яхтами, и даже буерами, на которых мы рассекали зимой по льду Финского залива. Так что освоение прогулочной парусной лодки, взятой нами напрокат, никаких проблем для меня не составило.

Это была добротная посудина из тех, что называют «Дори» - длиной семнадцать футов, с корпусом из ясеневых дощечек и подобием палубы на полубаке, под которой располагался ящик для провизии и прочих припасов, необходимых для пикника на воде. «Летиция» - такое название носило арендованное судно - была окрашена в весёленький зелёный цвет с белым транцем, планширем и привальными брусьями. Парусное вооружение состояло из гафельного грота и стакселя; в дополнение к ним можно было поставить над гафелем ещё и маленький трапецевидный топсель, но владелец отсоветовал нам делать это. «Зюйд-вест сегодня свежий, джентльмены. – сообщил он. - Если вырежетесь за остров Хейлинг, как бы не пришлось вместо топселя брать рифы!» Я решил последовать его совету – с утра действительно задувало, и лучше было провести в пути лишние минут сорок, чем возиться с треснувшей мачтой, а потом выгребать к берегу на вёслах.

Предупреждения старого моремана (судя по тёмно-багровой морщинистой физиономии и волосатым лапам, обильно украшенным якорями и русалками, владелец лодки изрядную часть жизни провёл на флоте) оказались вполне уместны. В восемь утра мы подняли паруса и вышли в море. Примерно через час ветер разошёлся до четырёх баллов, появились барашки, волны, идущая с юго-запада, со стороны острова Уайт достигали трёх с половиной футов в высоту. «Летиция», накренившись так, что планширь нет-нет, да чертил по волне, бежала в бакштаг, я развалился на корме в обнимку с румпелем, и с видом опытного морского волка покрикивал на Яшу, приставленному к стаксель-шкоту.

Когда лодка поравнялась с западной оконечностью Портси, на котором располагалась большая часть города Портсмут, нас догнало авизо, спешащее куда-то под Юнион-Джеком. Я полюбовался откинутыми назад мачтами, элегантным изгибом корпуса, разглядел револьверные «Гочкисы» под чехлами на палубе. С мостика нам помахал совсем юный морской офицер; Яша проорал что-то приветственное и, выдерживая имидж грубоватого янки, потряс над головой бутылкой. На том наше общение с королевским флотом закончилось; авизо унёсся вперёд, оставив нас вместе с «Летицией» подпрыгивать на разведённой волне.

В гавань Портсмута можно было попасть двумя путями: миновать пролив между Портси и островом Хейлинг, пересечь мелководный залив Лангстон-Харбор, после чего на вёслах протиснуться по двухмильной кишке пролива Портсбридж-Крик, отделяющего остров Портси от материковой Англии. Вариант этот сулил немало преимуществ, и, прежде всего, незаметность - в эт– время суток залив был полон рыбачьих и прогулочных лодок, владельцы которых не решились бросить вызов морским волнам. Хуже было то, что наступало время отлива, на пике которого Портсбридж-Крик нередко обсыхал – вода уходила прочь, и застрявшим там горе-путешественникам пришлось бы убираться, несолоно хлебавши, или дожидаться подъёма воды на образовавшейся песчаной отмели на потеху местным зевакам, не упускавшим случая поупражняться в остроумии. Так что мы выбрали второй, самый очевидный путь – войти в Портсмут-Харбор с юга, по судоходному фарватеру, минуя пролив Те-Солент.

Уже на подходах стало ясно, что в саму гавань, нам собственно, и не надо. Броненосцы Хорби выстроились на рейде Спитхэда, где со времён короля Эдуарда Третьего располагалась главная якорная стоянка Королевского Флота и проводились военно-морские смотры. Акватория битком набита всякой водоплавающей мелочью: рыбацкими лодками, отчаянно коптящими паровыми катерами и, кончено, прогулочными судами - от малюток вроде нашей «Летиции» до гордых красавиц с вымпелами аристократических яхт-клубов. На одной из таких я имел удовольствие побывать в прошлый свой визит в Англию, когда мы с Варенькой любовались с борта Новой Каледонии» эскадрой вице-адмирала Хорнби.

Это воспоминание остро кольнуло мне сердце – я по-прежнему рассекаю воды Спитхэдского рейда, а где она – одному богу известно… и одному богу известно, увижу ли я её снова…

- Удивительная беспечность! – заметил Яша. - Никому и в голову не пришло закрыть зевакам вроде нас доступ к военным кораблям, а ведь Англия ведёт войну!

- Здесь это не принято. – отозвался я. - Да и у нас, в Кронштадте, то же самое, там вообще по воскресеньям публику пускают на борт. Должны же законопослушные британцы видеть, на что тратятся их налоги!

- Что ж, нам же проще. – буркнул Яша. - Держи прямо руль, я буду снимать.

Действительно, пора оставить горькие мысли т подумать о том, ради чего мы сюда явились. Вот они - четыре эскадренных броненосца типа «Адмирал» возвышаются среди всей этой водоплавающей мелочи подобно чёрным островам в пенном море – «Коллингвуд», «Бенбоу», «Энсон» и замыкающий «Кэмпердаун». Позади, на возвышенном берегу угрюмо громоздились бастионы замка Саутси. Я направил «Летицию» вдоль броненосной шеренги, а Яша водил туда-сюда видеокамерой, тщательно фиксируя любую мелочь – дистанции между мателотами, пришвартованные к бортам шлюпки, наличие (вернее сказать, полное отсутствие) противоторпедных сетей. Вечером, в отеле, когда придёт время планировать предстоящие действия во всех подробностях, мы всё это хорошенько рассмотрим. А рассмотрев – передадим тем, кому предстоит действовать.

VII

- Всё же вы решили подвесить торпеды, а не бомбы? - спросил Никонов. В особой минной дивизии давно уже использовали это слово для обозначения самодвижущихся мин Уайтхеда.

- Да, Сергей Алексеевич, торпеды. Я проанализировал сведения, полученные от наших друзей – получается, что при некотором везении можно будет сделать так, чтобы англичане не сразу поняли, кто именно к ним наведался. Самодвижущиеся мину ведь можно выпустить и с катера - а вот про бомбы этого никак не скажешь, сразу станет ясно, что сбросили с неба.

- Что ж, Георгий Александрович, за эту часть операции отвечаете вы. – согласился Никонов. Будучи превосходным, лучшим в России специалистом по якорным минам, он не слишком хорошо разбирался в аспектах применения оружия с воздуха, целиком полагаясь в этом вопросе на цесаревича. – Берёте по две штуки?

- Да. Торпеды подвешиваются под гондолой, в бугельных захватах. Это новейшая 356-миллиметровая английская модель МкV, серьёзно доработанная в мастерских Д.О.П.а. Вес в снаряженном состоянии около девятисот фунтов, боевая часть – семьдесят фунтов.

- Пироксилин?

- Не угадали, Сергей Алексеевич. Тротил, продукция опытной химической лаборатории, которую возглавляет сам Менделеев. Корф слил ему все данные по взрывчатым веществам, и теперь они отрабатывают технологию массового производства. К сожалению, пока объём выпуска ограничен, да и новые модифицированные торпеды - продукция штучная. Но для нас, как видите, хватило.

Никонов провёл пальцами по сигарообразному корпусу торпеды. В отличие от английских моделей она была тупоносой и не имела плавников-стабилизаторов в носовой части.

- Дальность хода тоже повысили?

- До тысячи ярдов, это более, чем в полтора раза. На скорости в двадцать шесть узлов.

- У исходной модели, если мне память не изменяет, было двадцать четыре?

- Да, к сожалению, скорость осталась практически на том же уровне. Работаем…

Трое матросов, повинуясь команде механика, облепили тележку, на которой покоилась начинённая смертью сигара, и подкатили её к «Кронштадту». Орудуя рычагами домкратов, подняли торпеду на три фута, после чего техник закрепил серповидные клешни бугелей.

- С какой высоты рассчитываете выполнить сброс? – спросил Никонов.

- На учениях в финском заливе мы бросали с сорока футов на скорости в сорок и пятнадцать узлов. – ответил Георгий. – из трёх опытных пусков один оказался неудачным, торпеда развалилась при ударе о воду. Из двух других в цель попала одна.

- С боевым зарядом, или с песком?

- С боевым, конечно. Правда, вместо тротила был пироксилин, но барже, выполнявшей роль мишени, и того хватило с лихвой.

- Броненосец – это всё же не баржа. - покачал головой Никонов. – Боюсь «адмиралу» одной торпеды не хватить.

- Это уж как повезёт. Учтите, атака состоится ночью, англичане ничего не ждут и большая часть команды находится на берегу. Оставшейся стояночной вахты вряд ли хватит для полноценной борьбы за живучесть - тем более, что с защитой отсеков от поступления воду у них дела обстоят не лучше, чем на наших «Русалке» и «Гангуте».

Георгий имел в виду катастрофы, в этой реальности ещё не случившиеся на Балтийском флоте. О них поведали «потомки» – и не просто поведали, а подкрепили свои слова детальнейшими описаниями этих трагедий. Согласно им, в сентябре 1893 года пошёл на дно броненосец береговой обороны «Русалка», унеся с собой всю команду – двенадцать офицеров, сто шестьдесят пять гардемаринов и матросов. А летом 1897-го года в Выборгском заливе, получив пробоину в днище, затонул броненосец «Гангут»{45}, только что принятый в боевой состав флота.

Оба корабля погибли как раз из-за отсутствия полной водонепроницаемости отсеков, ограниченных переборками и палубой. На «Русалке» вода попала в машинное отделение через незакрытые люки верхней палубы и залила топки. В результате верхняя палуба ушла под воду, корабль потерял остойчивость и опрокинулся. На «Гангуте» тоже были залиты котельные отделения. Их изначально спроектировали сообщающимися, без сплошных переборок от нижней до верхней палубы - и попавшая в одно из котельных отделений вода быстро заполнила и три остальных, вызвав, как горько шутят моряки, «поворот оверкиль».

- Что ж, будем надеяться, что у англичан с мерами против затопления дела действительно обстоят не лучше. – согласился Никонов. В любом случае – меньше, чем черед двенадцать часов мы это выясним. Если конечно, вы, лейтенант, попадёте.

- Попадём, господин капитан первого ранга! – Георгий широко улыбнулся. – Никак невозможно будет не попасть!

- Прошли береговую линию в пяти милях к югу от Маргейта. - сообщил Яша, оторвавшись от наушника. – Скорость тридцать пять узлов, высота полторы тысячи футов. Пока всё по плану.

Я пристроил керосиновую лампу так, чтобы круг жёлтого света падал на карту. Необходимости соблюдать светомаскировку не было – владельцы лодок, яхт, катеров которых и ночью немало было в акватории Спитхэда, тоже зажгли фонари. Шеренга «адмиралов», чьи глыбы лежали на воде в полутора милях от нас, тоже были ярко освещены – ярко сияли топовые огни мачтах, вахтенные жгли стояночные фонари вдоль бортов.

- По прямой от Маргейта до Портсмута миль сто. Но это по прямой, а в нашем случае надо накинуть ещё миль тридцать. Ветер попутный, если будут держать тридцать пять узлов, то через три с половиной – четыре часа будут здесь.

- Двадцать три-четырнадцать. - Яша щёлкнул крышкой часов. – Это, выходит, три с четвертью пополуночи, самое тёмное время суток?

Я сложил карту.

- На то и расчёт. Спитхэд, главная стоянка Королевского флота – что тут может случиться? Они, к гадалке не ходи, даже противоминные сети ставить не стали.

- Всё равно, проверить надо. – отозвался Яша. – За полчаса пройдём вдоль шеренги под парусом, убедимся собственными глазами.

- А не заметят? Поднимут тревогу, подсветят прожектором…

- Не… - Яша помотал головой. - Ты же сам видел, что лаймы мышей не ловят - собачья вахта, скука, глаза слипаются. А лодчонок тут, как блох на барбоске - и–за каждой, что ли, кипиш поднимать?

- Всё равно… - я упрямо помотал головой. – Если раньше времени переполошить вахтенных, есть шанс, что они обнаружат наших. Так что пройти-то мы пройдём, но на расстоянии. Скажем, четыре кабельтовых.

- Что ты разглядишь в такой-то темноте?

Я сунул ему бинокль.

- Видишь, огоньки вдоль бортов, ниже уровня палубы?

- Ну, вижу…

Это иллюминаторы офицерских кают. Господа просвещённые мореплаватели хлещут виски по случаю безделья и, надо полагать, нескоро ещё улягутся спать. Противоминные же сети выставляют на особых выстрелах, их иллюминаторы наверняка подсветят так, что мы всё прекраснейшим образом разглядим. Заодно, послушаем, как вахтенные службу несут. Если не дрыхнут – должны перекликаться.

- Ладно, уговорил. – Яша убрал часы, сложил куртку и вытянулся на банке.- А сейчас-то поспать можно? Хоть часика полтора?

- Это поезд. Лондонская железная дорога Чатема и Дувра. Скорость, на глаз миль тридцать пять в час, и если не будут разгоняться, то можно сесть им на хвост.

Штурман «Кронштадта», мичман Осовецкий перегнулся через борт гондолы и всматривался в разлитый внизу чернильный мрак, через который неспешно ползла цепочка тусклых оранжевых огоньков. В голове цепочки то и дело мелькали оранжевые искорки – кочегар на локомотиве вовсю шуровал в топке.

- Хочешь пройти по железке? – спросил Георгий.

- Звёзд ведь не видно, луны тоже. А так – дойдём до Кентербери, обогнём город с юга, и оттуда, по компасу – на зюйд-вест, до города Эшфорд. А дальше возьмём ещё на два румба к зюйду и выйдем к побережью где-то между Гастингсом и Камбером. Ну а дальше – как и планировали, вдоль береговой черты. Там полно рыбацких деревушек, - огни в окнах, да и линию прибоя в темноте проще различить.

Георгий задумался.

- Придётся снижаться. Могут заметить.

- Да и чёрт с ними. – Осовецкий тряхнул головой. – Главное – города обойти стороной. Что до рыбаков, то они народ не самый грамотный, за новинками техники вряд ли следят. Пока дотумкают, что за чертовщина такая в небе, пока обсудят, пока решат, сообщать властям или не стоит - сутки пройдут, не меньше. А то и вовсе подумают, что спьяну примерещилось, дело-то житейское…

- И то верно. – Георгий толкнул ручку дросселя, прибавляя обороты. Сообщи на «Свеаборг» чтобы не отставали. А то ищи их потом в такой темени…

- Сигнал разделился. – сказал Яша. – Угол между пеленгами – примерно полтора градуса, это с учётом бортового расхождения означает дистанцию около пяти миль. Считай, рукой подать.

Когда Корф с Никоновым и цесаревичем планировали рейд, был избран именно такой способ наведения на цель. Оба «блимпа», снабжённые радиопередатчиками, при приближении к конечной точке маршрута начинают транслировать постоянный сигнал. Мы при помощи нашей рации берём пеленги, и когда они разделятся – фиксируем угол и при помощи заранее составленных таблиц определяем дистанцию. Самое проблемное здесь было удерживать расстояние между дирижаблями – это делали с помощью точечных светодиодных источников света, закреплённых на носу и корме несущего корпуса воздушного корабля. Штурман засекал огоньки и, зная реальное расстояние между ними, определял дистанцию.

- Направление? – спросил я.

- Ост, восемьдесят девять градусов. Идут по ветру, и если не добавят оборотов, то через двадцать три минуты будут над нами.

Я посмотрел на часы – зелёные цифры ярко перемигивались в темноте. Георгий решил подходить к цели на малых оборотах, пользуясь попутным ветром. Вот и хорошо, меньше шансов, что их обнаружат раньше времени.

- Через пять минут врубаем маяк. Чем раньше заметят, тем точнее выйдут на пеленг.

Яша согласно хмыкнул и полез на корму, где был заранее укреплён щелевой фонарь – как и радиостанции, это была техника из совсем других времён. Когда придёт время, мощная галогеновая лампа выдаст серию ярких вспышек, видимых лишь в ограниченном секторе. Если дирижабли окажутся за его пределами – Яша будет поворачивать фонарь из стороны в сторону, пока воздухоплаватели не заметят сигнал и не скорректируют курс.

Я оглянулся. Следовало вывести «блимпы» в атаку по возможности под прямым углом к шеренге «адмиралов», а для этого они должны были иметь некий запас скорости, чтобы маневрировать по ветру. Сейчас броненосцы стояли на своём месте, и стояночные огни по-прежнему подсвечивали их борта. Огоньков в иллюминаторах кают стало, правда, меньше – но и их вполне хватило, чтобы понять: на броненосцах никому не пришло в голову возиться с противоторпедными сетями.

На корме запульсировал фиолетовый свет – Яша включил приводной фонарь. Мощность его была такова, что смотреть прямо на источник света с такого расстояния категорически не рекомендовалось, запросто можно ослепнуть. Но кожух с щелевой насадкой вполне защищал мои глаза – как и не позволял видеть световую точку с других судов, разбросанных по Спитхэдскому рейду.

- Радио с «Кронштадта» - подал голос Яша. – Они нас видят!

- Пеленг?

- Двадцать два и смещается влево.

- Так… - я прикинул взаимное расположение лодки, дирижаблей и броненосцев. – Пусть выдерживают прежний курс, а когда пеленг будет около трёх, сворачивают вправо и идут прямо на маячок.

Яша кивнул и торопливо забормотал в микрофон.

- Георгий передаёт: приготовьтесь к эвакуации. Когда подойдут к нам, сбросят верёвочную лестницу и возьмут нас на «Кронштадт».

Едва не выматерился – мы о таком не договаривались!

- Что это пришло ему в голову?

- А я доктор? – ответил Яша в полном соответствии с национальной традицией.

Неожиданно, конечно – но спорить я не собирался. С момента установления связи с «блимпами» командование операцией переходило к нему, и если Георгий решил забрать нас до нанесения удара, то так тому и быть.

- Ладно, им сверху виднее. Когда подойдут на полмили – упаковывай рацию и ждём. Любопытно, что это он ещё удумал?

VIII

- Эй, полегче! Опрокинемся к свиньям!

Угольно-чёрная туша «блимпа» возникла на фоне едва сереющего восточного неба не сразу – проявилась, как проявляется изображение на фотопластинке, которую окунули в проявитель. Я вскочил и замахал руками, не обращая внимания на тревожный окрик Яши.

Сверху, разворачиваясь, упал верёвочный с деревянными ступеньками-выбленками трап. Я оглянулся – напарник вытащил из-под банки мешок с рацией и торопливо запихивал в него приводной фонарь. Я взялся за выбленки и полез вверх. До гондолы, нависшей над лодкой, на глаз было метров пятнадцать.

- Давай мешок! - крикнул я, преодолев метра два, и свесился вниз, держась за трос левой рукой. Яша – он стоял, едва удерживая равновесие на банке – раскачал мешок и подбросил. Я перехватил парусиновую лямку, неловко действуя одной рукой продел в неё голову. Жёсткий угол радиопередатчика больно впился между лопаток, но сейчас было не до мелких неудобств. Лезть было не слишком трудно, лестница почти не раскачивалась - спасибо Яше, всем весом повисшему на нижнем её конце.

«Блимп» завис на высоте примерно десяти метров, едва слышно тарахтя движком - пара двухлопастных винтов справа и слева от кормовой части длинной гондолы неторопливо вращались на реверсах, удерживая корабль над лодкой. Один из воздухоплавателей, в кожаном шлеме, с лицом, наполовину закрытым очками-консервами, махал мне рукой. Когда я добрался почти до самого верха, он перегнулся через борт и ухватился за мою ношу, помогая мне влезть в гондолу. Я с облегчённым выдохом повалился на фанерное днище, отозвавшееся на неожиданную тяжесть негромким гулом.

- Иван? Семёнов? – спросил второй воздухоплаватель. – Ты, что ли?

Он сидел примерно посередине гондолы, держа руку на большом спицевом колесе, тросы от которого уходили вниз, под «палубу». По голосу я узнал Георгия.

- Он самый, кто ж ещё?

Штурман уже втаскивал в гондолу Яшу. Я подмигнул напарнику – мол, всё путём! – и поискал глазами второй дирижабль.

- Вон, два огонька справа по борту, видишь? – цесаревич, угадавший мои мысли, ткнул пальцем в темень за бортом, где примерно на нашем уровне висели две яркие бело-голубые точки. – Это «Свеаборг», до него футов двести.

Давление на ступни чуть заметно ослабло, будто днище гондолы у меня под ногами проседало, подобно полу в идущем вниз лифте.

- Жор, это только кажется, или мы опускаемся?

- А ты что хотел? – отозвался цесаревич. - Вы с мсье Гершензоном и вашим барахлом тянете на верных пудов девять пудов, вот мы и снизились. Но не бойся, так оно и задумано. Держись за что-нибудь, сейчас немного потрясёт…

Я послушно ухватился за какую-то трубку. Цесаревич толкнул вперёд медный рычаг, мотор загудел громче, раздался свист винтов. «Блимп» медленно полз вперёд. Я глянул вниз – лодка осталась позади, но водная поверхность всё ещё приближалось. До неё, насколько я мог определить, осталось метров десять семь… пять…

Я открыл рот, чтобы крикнуть, предупредить цесаревича, но в этот момент штурман вскинул руку и рванул на себя рычаг.

- Сброс!

Под днищем что-то протяжно заскрежетало, гондола дрогнула, и почти сразу снизу раздался сильный всплеск.

- Первая пошла! Чуть правее, градуса три!

Дирижабль шевельнул рулями, словно кит хвостом, нос чуть заметно поплыл в сторону. Воздушный корабль всё ещё снижался,– хоть он и избавился разом от девятисот с лишком фунтов нагрузки, но и этот пузырь с лёгким газом обладал некоторой инерцией. Громкий всплеск, фонтан брызг, гондола завибрировала– «блимп» всё же ударился о волны. И в этот момент штурман рванул другой рычаг, с правого борта. Скрежет под днищем повторился, но шлепка на этот раз не было – видимо, в момент сброса торпеда была в воде. Дирижабль нехотя оторвался от поверхности и стал набирать высоту. Гул мотора усилился – оглянувшись, я увидел, как цесаревич навалился на штурвал, уводя нос «блимпа» в сторону моря.

- Четыре… три… два… - Штурман отсчитывал секунды, необходимые торпеде на то, чтобы преодолеть пять кабельтовых до борта британского броненосца. - Сейчас!

Поначалу ничего не произошло - но когда он привстал на своём сиденье, стараясь разглядеть, что творится впереди, ударил сильный взрыв. За ним последовал ещё один, гондолу тряхнуло.

- Попадание! - радостно завопил штурман. – «Свеаборг» тоже отстрелялся и тоже попал! Уносим отсюда ноги, покуда они не опомнились!

- …а потом мы обогнули остров Уайт и пошли на зюйд. На траверзе Шербура, милях в двадцати от французского берега нас уже ждал «Гамаюн» - чтобы не мозолить глаза англичанам, они снова подняли германский торговый флаг. В газетах потом писали, что русский царь продал кайзеру два новейших военных дирижабля, и как раз их испытания там и проходили…

- Так и есть. – отец согласно кивнул. - Я слышал, что в Германию отправили два аппарата в разобранном виде комплекта, включая двигатели. Дядя Юля поначалу протестовал, но Корф заявил, что они и так почти на две трети изготавливаются в Германии, так что скрывать особо и нечего. Вместе с дирижаблями туда направились инструктора – учить немцев обращаться с новой техникой. Так что, можно сказать, газеты не соврали.

- Ну, тогда нам до этого дела не было. Было уже довольно светло, «Гамаюн» принял «блимпы» и полным ходом двинулся на запад, вокруг Ирландии, и дальше, к берегам Скандинавского полуострова и в Архангельск. Немного опасались встречи с английскими крейсерами, но зря – один только раз увидели канонерку под «Юнион Джеком», но она быстро отстала. Хорошо, что здесь нет радио…

- Скоро появится. – сказал отец. – В войска и на флот уже пошли первые российские радиостанции, так что долго этот секрет сохранить не удастся.

Мы прибыли в Архангельск неделю назад, в первых числах ноября, пробившись через осенние шторма в арктических водах. Усталый «Гамаюн» (окончательно уже переквалифицированный в дирижабленосец Российского Императорского Флота) отстаивался в порту, залечивая раны, нанесённые ледяными ветрами и волнами Баренцева моря. Мы же с Яшей, а так же весь личный состав авиагруппы во главе с Георгием по железной дороге покатили в Питер. В грузовом вагоне, прицепленном к литерному составу, ехали оба дирижабля – в разобранном виде, разумеется.

В столицу мы прибыли сегодня утром, хорошенько выспавшись под стук вагонных колёс. Отец встретил меня на вокзале – и сейчас мы неспешно прогуливались по Невскому проспекту.

- Кстати, в позавчерашней Таймс» вышел большой репортаж об испытании двух военных дирижаблей. – сообщил отец. - Стартовали где-то близ Лондона, сделали круг над городом, прошли вдоль реки до устья Темзы и благополучно вернулись. Пишут, что на мероприятии присутствовал сам сэр Рэндольф Черчилль с сыном, причём тот находился во время полёта на борту одного из дирижаблей.

Я удивлённо хмыкнул.

- Это, что же, Уинни решил податься не в политики, а в воздухоплаватели? Ему же сейчас только тринадцать!

- Вот-вот исполнится пятнадцать. Сейчас он учится в Харроу, и отец настоял, чтобы сын поступил в военный класс. В «Таймс» пишут – «юноша демонстрирует весьма посредственные результаты в учёбе».

- Англичане хоть поверили, что нападение было с воды, а не с воздуха?

Отец пожал плечами.

- Спорят до сих пор, поди их, пойми! Официальная позиция такова: броненосцы подверглись нападению минных катеров, спущенных с проходящего торгового судна под нейтральным флагом. Так прямо и пишут: «Русские известны своим коварством и ещё во время недавней войны на Балканах не раз устраивали своим противникам подобные каверзы…»

Он зашелестел «Петербургскими ведомостями».

- Перепечатано из лондонской вечерней газеты. Вот, послушай: «Важно, однако, другое – после нападения их парламент будто с цепи сорвался. Как адмирал Хорнби не протестовал, его буквально вынудили вести эскадру на Балтику прямо сейчас, не дожидаясь весны. И это в конце октября, когда для активных действий времени осталось месяц, не больше!..»

- Нашим тоже несладко придётся. – заметил я. – Осень, шторма – не лучшее время для действий дирижаблей. Да и с минными постановками могут возникнуть проблемы.

- Никонов уверяет, что справится. Вот, держи, специально для тебя сохранил…

И протянул номер «Таймс двухнедельной давности. Я развернул - на первой же странице красовалась большая схема Спитхэдского рейда - со стрелками предполагаемых направлений атаки русских катеров, отмеченными стоянками «адмиралов», и жирным крестиком на месте третьего от головы ордера броненосца.

- «Энсон» получил торпеду под мостик и затонул после трёх часов борьбы за живучесть. «Бенбоу» ваша рыбка попала под корму, оторвала перо руля и покалечила дейдвуды с валами – пишут, что ремонт продлится не меньше полугода. Ещё одна торпеда прошла между ним и «Коллингвудом» и взорвалась, угодив в пирс.

- Это тоже наша. – сказал я. – В смысле, одна из двух, пущенных с «Кронштадта».

- А вторая торпеда с «Свеаборга», похоже, затонула. – добавил отец. – Во всяком случае, англичане не сообщали об её находке. Но, так или иначе, у Хорнби теперь на два новейших броненосца меньше.

- И даже без «Энсона» и «Бенбоу» - перевес серьёзный. Наши, вроде, успели ввести в строй «Александра Второго», но команда ещё толком не освоилась, и считать его полноценной боевой единицей я бы поостерёгся.

Отец пожал плечами.

- В любом случае, Корф с Дубасовым добивались как раз такого результата. Они рассчитывали, что англичане, получив демонстративный щелчок по носу, съедут с катушек и двинутся на Балтику – наказывать возомнивших о себе русских.

-… что они и сделали. – я засунул сложенную газету за отворот шинели. – Нисколько не сомневался, что барон владеет высоким искусством провокации ничуть не хуже, чем шпагой. Что ж, теперь слово за броненосцами Бутакова.

- И за Никоновым с его «особой минной дивизией». – кивнул отец. – Ну ладно, об этом мы ещё успеем поговорить. А сейчас, поехали, я тебе кое-что покажу!

И махнул рукой, подзывая извозчика.

Огромное веретено было словно поймано в гигантскую сеть,– на тросах, прицепленных к этой сети, висела длинная, в две трети протяжённости несущего корпуса, решётчатая ферма. С одной стороны на ней были закреплены жёлтые этажерчатые крылышки, а с другой – пара медленно вращающихся пропеллеров футов двадцати в поперечнике. Примерно посредине фермы темнел неразличимый с такого расстояния механизм, от которого к пропеллерам расходились почти невидимые полоски приводных ремней. Из недр механизма вниз и назад торчала коленчатая, плюющаяся чёрным дымом труба, а перед ним скорчились на сиденьях две человеческие фигурки. Толпа на краю огромной лужайки то и дело разражалась рукоплесканиями криками восторга. Вверх летели шляпки и котелки; дамы рассматривали летучую невидаль в лорнеты и прихваченные с собой театральные бинокли.

- Перед вами, леди и джентльмены, управляемый аэростат, построенный по конструкции французского инженера Гэбриэля Иона, ученика изобретателя этого типа воздушных кораблей, Анри Жиффара. – объяснял офицер. Был он в форме мичмана королевского флота; интонации и некоторая скука в голое выдавала, что речь была заучена наизусть и повторялась уже не в первый, да, пожалуй и не в третий раз. – Аппарат приводится в движение компактной паровой машиной, тоже созданной по чертежам Иона и доработанной конструкторами фирмы «Виккерс». Это новейшая система тройного расширения. Пар, пройдя через первый, малый цилиндр, пар поступает во второй, средний, а затем в третий, самый крупный. Потом по трубе пар попадает в конденсатор, где охлаждался и конденсируется, чтобы снова вернуться в котел. Таким образом, паровой агрегат действует по замкнутому циклу, что безусловно, выгодно для воздушного корабля – не приходится таскать с собой лишний запас воды для котла. Сам котёл трубчатого типа отапливается нефтью, распыляемой в топке из особых

форсунок. Нефть в топку подаётся насосом, а воздух – вентилятором. И тот и другой приводятся в действие вспомогательным приводом от паровой машины.

- Я слышал, Ион предлагал своё изобретение русским? – спросил молодой человек – скорее мальчик, лет пятнадцати. Стройный, светловолосый, с привлекательными чертами лица, он щеголял в тёмно-синей куртке, расшитой витыми шнурами – знающий человек без труда узнал бы в этом наряде униформу военного класса Харроу, одной из старейших в Англии частных школ.

- Так и есть. – мужчина, к которому он обращался, солидно кивнул. Был он крепко сложён, с овальным лицом, главное украшение которого помимо высокого лба составляли пышные, «бисмарковские» усы. Над этими усами нередко подшучивали газетные писаки – из тех, что специализировались на политической хронике, новостях из Парламента и многочисленных министерство Соединённого королевства. Уж они-то с первого взгляда бы узнали и сэра Рэндольфа Генри Спенсера Черчилля, в недавнем прошлом министра по делам Индии в кабинете лорда маркиза Солсбери. Сейчас лорд Рэндольф был одет в охотничий костюм из клетчатого твида – загородная увеселительная прогулка вполне это допускала.

- Всё верно. – повторил он, обращаясь к сыну. – Наши эмиссары переманили изобретателя из России вместе с его идеями. Хотя, надо признать, русские сами виноваты – они затравили Иона бесконечными придирками, а потом поставили ему перерасход средств. Как будто технические новинки в подобной области могут обходиться дёшево!

- Но ведь русские сейчас лидируют в воздухоплавании, не так ли? – спросил молодой человек. – Газеты писали о демонстрационных полётах их управляемых аэростатов новейшей конструкции во Франции. К тому же, эти слухи о том, что наш «Инфлексибл» был потоплен именно бомбами с русских воздушных кораблей!

- Слухи нередко врут. – сэр Рэндольф поморщился. – То есть русские воздухоплаватели действительно попали в броненосец одной или двумя бомбами и нанесли ему некоторые повреждения, но на дно "Инфлексибл» ушёл после таранного удара русского крейсера. Скажу тебе больше, Уинстон: недавняя диверсия на Спитхэдском рейде, стоившая Англии двух новейших броненосцев, тоже не обошлась без их участия, что бы ни говорили всякие фантазёры насчёт минных катеров. Хотим мы этого или нет - но воздушные корабли рано или поздно станут грозной силой как на морском, так и на сухопутном театрах военных действий...

Лорд Рэндольф помахал тростью. От группки военных держащихся в стороне от наблюдавших за полётами зевак, отделился морской офицер.

- Познакомься, это лейтенант Чарльз Оушенборо из Королевского Флота. - представил моряка сэр Рэндольф. – Чарльз, это мой сын Уинстон.

Последовали вежливые кивки и обмен рукопожатиями.

- Надеюсь, вы всё приготовили?

Разумеется, сэр Рэндольф. – подтвердил лейтенант. Через полчаса из эллинга выведут второй аэростат, и ваш сын сможет занять на нём место.

- Благодарю, Чарльз, я знал, что на вас можно положиться. – ответил сэр Рэндольф и, дождавшись, когда офицер отойдёт, обратился к сыну – изрядно, надо сказать, удивлённому.

- Тётушка, леди Родни рассказала, что ты как-то говорил ей: «Если бы у меня было две жизни, я бы одну прожил солдатом, а другую политиком. Но поскольку в мое время войны не предвидится, я стану политиком».

- Верно, было такое. – кивнул молодой человек. – Три месяца назад, когда я гостил у неё в поместье во время летних каникул…

- Должен сказать, Уинстон, что ты тогда ошибся. – сэр Рэндольф словно не заметил попытки сына возразить. – Впрочем, это не твоя вина, на тот момент любому могло бы так показаться. Но теперь жизнь меняется слишком быстро, грядёт война, и не с какими-нибудь зулусами или афганскими горцами, а с самым страшным врагом, который когда-либо бросал вызов Британии.

- Вы снова о России, отец? – Уинстон удивлённо поднял брови. – Но даже если сэру Хорнби надоест отстаиваться в гавани и он двинет свои броненосцы на Балтику – я-то смогу разве что сопереживать нашим морякам, изучая ход боевых действий по газетам. Царь Александр признает своё поражение задолго до того, как я окончу Харроу.

- В пятьдесят четвёртом кое-кто тоже полагал, что десант в Крым, и уж, тем более, военные экспедиции на Балтику, в Белое море и на Камчатку окажутся лёгкими прогулками.

- Но мы в итоге победили!

Лорд Рэндольф покачал головой.

- Это как сказать. Одержали несколько не слишком значительных побед в Крыму, за которые заплатили огромную цену в английском золоте и английских жизнях, заставили русских принять унизительные условия мира, от которых они отказались спустя двадцать два года. А балтийская кампания и экспедиция на Камчатку вообще закончились позорнейшими провалами!

- Но победа есть победа…

- Сейчас на нашей стороне нет технического превосходства, как это было во времена Восточной войны. То есть кое-кто в Адмиралтействе и особенно, в парламенте, считает, что оно есть по-прежнему, но вот эти новшества. – лорд Рэндольф указал набалдашником трости на маневрирующий над лугом дирижабль, - многих заставил призадуматься. И в результате мы вынуждены копировать технические достижения русских, а не наоборот, как это было до сих пор.

- Копировать? Полно, отец, какие могут быть достижения у этих варваров?

- Не стоит отзываться о них так неуважительно. Русские продемонстрировали, на что способны эти игрушки, и Англии в этой войне без них не обойтись. А ведь, если верить нашим агентам в Петербурге, это лишь малая часть их военных новинок…

Он снова умолк. Сын ждал, провожая взглядом парящий в небе аппарат.

- В этой войне, как считают многие – и я в их числе! – главенствующую роль будут играть именно военные изобретения. - заговорил, наконец, лорд Рэндольф. - Было бы полезно, чтобы ты потратил некоторое количество времени и усилий, чтобы ознакомиться с одним из них. Харроу никуда не денется, я напишу директору школы, он предоставит тебе отпуск на полгода. Не исключено.. – тут он снова сделал паузу, давая сыну возможность оценить важность услышанного, - …не исключено, что именно в воздухе однажды будет решаться судьба Британской Империи!

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I

Чёрный щенок подобрался к дивану, оглянулся – не видит ли кто? - и сделал попытку залезть. Поставил на покрывало передние лапы, морду, заполз животиком и стал подтягивать по очереди то правую, то левую задние лапы.

- Бейли, нельзя! Кыш отсюда, бестолочь ушастая!

Пёсель удивлённо посмотрел на хозяина – «с чего это вдруг нельзя?» - и продолжил в том же духе. Получалось не очень – то ли лапы были коротковаты, то ли и кожаное покрытие дивана не позволяло хорошенько за него зацепиться. Но энтузиазм и шенячье упрямство компенсировали с лихвой этот недостаток.

- Та-а-ак… - грозно протянул Олег Иванович и потянулся к холке зверёныша. Тот сразу же прекратил свои потуги, замер, завилял хвостиком, и состроил умильную мордочку. Не помогло – карающая длань ухватила за складки шкурки на загривке, стащила на пол и прижала к ковру. Щенок заскулил – не от боли, конечно, так, на всякий случай, в знак того, что осознал, и больше не будет. Может, даже целых пять минут не будет…

- Вот уж не ожидал, что ты заведёшь собаку! – сказал Иван. – Бейли, иди сюда, вкусняшку дам…

Щенок, освободившись от грозной ладони, поспешил к нему, вовсю размахивая хвостом, толстым, крепким, чёрным, как резиновая полицейская дубинка. Когда хвост задевал за ножку стула или журнального столика, раздавался громкий стук. Щенка это, судя по всему, не беспокоило совершенно.

- И как он его себе не отобьёт? – удивился Иван. – Вон, как лупит, того гляди что-нибудь разобьёт...

- У лабрадоров хвосты мощные и толстые. – объяснил Семёнов. - Сам видишь, какой, а ведь ему только три месяца! Говорят, что их хвосты вместо руля, когда плывут, конечно. Вообще, это самая плывучая из собачьих пород, специально выведена, чтобы всякое такое из воды вытаскивать – сети с рыбой, подстреленную дичь…

Собачонок дотрусил до Ивана и с упоением захрустел баранкой.

- Давно мечтал о лабрадоре, ещё там, - Олег Иванович сделал неопределённый жест, долженствующий по-видимому, означать оставленный в неизвестном далеке двадцать первый век, – да вот, всё никак не случалось. А тут попался мне недавно на глаза журнал «Русский спорт». Стал листать – и наткнулся на колонку о собаководстве, а там уж была статейка о новой, пока ещё мало известной в благословенном отечестве породе лабрадор. Оказывается, англичане установили стандарт этой породы совсем недавно, в восемьдесят седьмом году, а этой осенью один заводчик из Гатчины привёз на пробу выводок из Дании. Рассчитывал, видимо, а аристократических заказчиков для своих аглицких новинок, но прогадал – порода незнакомая, покупателей не нашлось. Кстати, они у него всё чёрные, палевые с шоколадными только позже появятся, только лет через двадцать. Ну, чёрный и чёрный, тоже неплохо. Я и решил: а чего, собственно, ждать? Квартира у нас теперь есть, места полно, пусть и собака будет! Иначе так ведь всю жизнь можно откладывать…

Уточнять, что журнал он видел дома у Берты, снимавшей флигель там же, в Гатчине, подальше от петербургской суеты, и где он сам теперь регулярно проводил вечера, а то и ночи, Семёнов не стал. Рано или поздно сын сам всё узнает.

Щенок расправился с баранкой и зашарил чёрным кожаным носом по полу, подбирая вкусные крошки.

- А гулять выводить его кто станет, когда нас дома нет? – поинтересовался Иван. - Учти, я нечасто здесь буду бывать. Да и у тебя тоже, как я понимаю, дел хватает.

- Ну, не то, чтобы очень. Я ведь теперь могу брать документы домой, Корф дал разрешение. Да и какие там секреты – переводы из «металлических книг»… За границей, после того, как мы прищучили Уэскотта и его приятеля, никто к этой теме интереса не проявляет, а у нас в них что-нибудь понимают от силы четыре человека. И все они, заметь, работают в Д.О.П.е…

Иван кивнул. Эту квартиру в большом доходном доме, выходящем на Литейный проспект, отец снял сразу после поездки в Германию – и когда сын в свою очередь вернулся после своего британского вояжа, предложил ему перебираться к себе. На Елагином острове, сказал отец, тебе теперь делать нечего, перебирайся лучше сюда. Места полно, одних спален три штуки, просторная гостиная с камином, библиотека, кабинет…. Подумав, Иван согласился – дела постоянно требовали его присутствия то в Адмиралтействе, то в штаб-квартире Д.О.П.а, то на Охтинской воздухоплавательной верфи, где полным ходом шла достройка двух больших дирижаблей типа «Россия» - и с Литейного разъезжать по этим адресам не в пример удобнее.

Щенок подобрал последнюю крошку, уселся напротив Ивана и завилял хвостом, свесив широкий розовый язык – клянчил ещё баранку.

- Ты, братец, собаку-то не разбалуй… – озабоченно сказал Семёнов. Приучишь попрошайничать, потом не выгонишь из столовой. Что тогда фрау Марта скажет?

Едва освоившись в новом жилье, он нанял домоправительницу – сухонькую пятидесятилетнюю немку, прекрасно умевшую готовить и поддерживающую чистоту и порядок с истинно немецкой пунктуальностью. Но неё и предполагалось возложить заботу о хвостатом обитателе квартиры в отсутствии собаковладельца. Фрау Марта приняла это известие, как неизбежность, но не забывала демонстрировать неудовольствие, всякий раз, когда щенок позволял себе что-то, неподобающее воспитанной немецкой собаке. Например – дрыхнуть, расстелив уши и все четыре лапы на хозяйском диване, или клянчить подачки за обедом.

- Обойдёшься! – разочаровал пёселя Иван, и в этот момент часы мягко прозвонили два пополудни. – Слушай, пап, а мы с тобой не опоздаем? Нас ждут к шестнадцати-ноль-ноль, а мы ведь ещё собираться не начинали!

- И верно. - Семёнов глянул на циферблат карманных часов. - Давай-ка одевайся, а я скажу, чтобы дворник нашёл извозчика. Скажем, через полчаса, а то мне перед приёмом надо ещё с Корфом парой слов перекинуться. И вообще, Зимний дворец - не то место, куда стоит опаздывать…

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«…Давненько что-то я не брался за шашки… то есть, за перо. Дело в том, что наша с отцом миссия в Берлине подразумевала некую конфиденциальность; позже, по другую сторону Ла-Манша и вовсе начались шпионские игры, так что делать записи было бы опрометчиво. Хотя, конечно, это не более, чем отговорка,– во время предыдущего визита на тот берег Ла-Манша я писал, и никакие соображения конспирации не препятствовали…

Но – к делу. В Зимний мы прибыли слишком рано. Корф запаздывал, и нам пришлось коротать ожидание в приёмном покое (или как тут это называется?) за кофе с меренгами - и то и другое было выше всяческих похвал. Примерно через час представительный господин в сюртук и рейтузах зелёного цвета с золотым шитьём (из-под сюртука выглядывал расфуфыренный алый жилет) – предложил нам последовать за ним. Я не ориентировался в ньансках придворного костюма и решил, было, что это какой-нибудь камер-юнкер, а то и флигель-адъютант, но вовремя появившийся Георгий шепнул, что это всего лишь дворцовый лакей. С появлением цесаревича наша маленькая компания стала центром притяжения – на нас оборачивались, нас лорнировали (так это, кажется, называется, когда тебя рассматривают в смешные раскладные очки без дужек, на длинной тонкой ручке?), за нашими спинами перешёптывались. Что ж, неудивительно: тайна нашего происхождения давно уже стала секретом Полишинеля, и если сведения эти не перекочевали до сих пор в прессу и не муссируются в каждом газетном листке Европы – то лишь благодаря усилиям Корфа и отдельного Корпуса жандармов. Свободой прессы в Империи Российской, слава Богу, не имеется - а потому известность наша не вышла за пределы некоего ограниченного круга. Пока не вышла.

Приём не занял много времени. Нас проводили в рабочий кабинет Императора. Александр глыбой громоздился за немаленьким столом, и когда он встал нам навстречу, в кабинете сразу сделалось тесно. Нас усадили за круглый чайный столик в углу, отослали лакея за самоваром, и начались расспросы. Более всего царя интересовали подробности рейда в Спитхэдскую гавань, однако и о наших поездках в Англию было спрошено немало. К середине беседы появился Корф в сопровождении Никонова и Яши, и разговор сразу принял официальное русло. Государь встал (мы тоже торопливо вскочили) и поздравил по очереди каждого с полученными отличиями. Мне вручили орден святого Владимира третьей степени, Никонову тоже Владимира, но первой степени. Георгий получил Святого Георгия - ничего себе каламбурчик? Многие из его венценосных предков тоже были удостоены в разное время этой высокой награды, причём кое-кто получил её за личное мужество, например, Александр Второй. Что ж, отчаянный налёт, закончившийся потоплением британского броненосца, не уступал по степени риска и важности достигнутого результата рукопашной схватке с кавказскими горцами, за которую дед Георгия удостоился своего креста – так что ни у кого не повернулся бы язык сказать, что цесаревичу повесили крестик просто по праву рождения.

Отцу, как лицо сугубо гражданскому, да ещё и не состоящему официально на службе, повесили орден святого Станислава первой степени, «невоенной» его версией, с мечами в верхней части креста и звезды. Орден вручался, «за особые и ценные услуги, оказанные государству и царствующей династии» и давал, кроме солидной пенсии, ещё и потомственное дворянство. Такого же ордена, но третьей степени удостоился и Яша – учитывая предусмотрительно принятое им лютеранство, знаки ордена носили обычный вензель св. Станислава, а не «птицу», чёрного имперского орла, какие помещали на ордена, предназначенные для иноверцев. Тем не менее, не отказал себе в удовольствии шепнуть ему на ухо, что теперь он, Яков Моисеевич Гершензон - первый из уроженцев черты оседлости, удостоенный личного дворянства. И с удовольствием наблюдал, как вытянулась его характерно-еврейская физиономия.

Потом Александр сообщил о награждении других гостей из будущего. Каретников, как и дядя Юля, удостаивались Станиславов второй и третьей степени соответственно за заслуги на ниве науки и просвещения. Оба на церемонии отсутствовали – доктор в Москве вёл семинар, посвящённый новым правилам гигиены в лечебных учреждениях, что же до дяди Юли, то он, как с некоторым смущением сообщил Корф, отказался ехать, сославшись на крайнюю занятость в лаборатории. Надо было видеть удивлённую гримасу императора Всероссийского – думаю, до сих пор никто ещё не позволял себе с ним подобных вольностей. А дядя Юля такой: ему наплевать на субординацию и чинопочитание, а проводимый эксперимент неизмеримо важнее любых церемоний, хотя бы и с участием особ голубой крови.

Награждение, наконец, закончилось – всё в этом мире когда-нибудь да заканчивается, и настала очередь другой обязательной любой официальной церемонии – фуршету. Здесь его, правда, ещё не додумались проводить на ногах - Александр снова предложил нам сесть, придворные лакеи принесли подносы, уставленные хрустальными рюмками, блюдами с пирожками и крошечными бутербродами, которые здесь называли «канапе». На свет появились бутылки – коньяк, ром и разноцветные наливки в маленьких хрустальных графинчиках. Под конец принесли самовар и большой поднос со сладостями. Государь плеснул себе в рюмку-лафитник, привычно опрокинул, дождался, когда гости последуют его примеру - и приступил к расспросам.

- Ну, извини, хотел рассказать тебе, да не успел…. – вид у отца был виноватый. - Закрутились как-то, понимаешь: сначала на вокзале, потом новую квартиру тебе показывал…

- …потом щенка, потом фрау Марту. - продолжил я со всей возможной язвительностью.– А о таком незаметном пустяке – ни слова! В самом деле, зачем стараться? Вот пойдём к царю на приём – там обо всём и расскажут, а что я при этом буду хлопать глазами как болван, ничегошеньки не понимая, так это ж ерунда, верно?

Отец виновато вздохнул. То, что поведал ему вчера дядя Юля в своей лаборатории, действительно заслуживало внимания - у них там наметились серьёзные подвижки. Оказывается, наши учёные сумели выцарапать из металлических книг немаловажные тайны, и одна из них полностью подтверждала гипотезу дяди Юли: луч фонаря или лазера, направленный на действительно чашу-линзу, действительно накачивал её энергией, причём искалка из проволоки и «бусинок-брызг» играла при этом роль своего рода дистанционного пульта управления. Важно, что накопленная энергия каким-то образом сохранялась, чтобы при очередной активации связки «чаша-статуя-тинтура» произвести требуемый результат: например высветить голограмму «звёздного атласа» четырёхпалых, или открыть «червоточину». Дядя Юля даже выдвинул экзотическую гипотезу, что энергия была «закачана» в чашу вовсе не лазером, имевшимся в распоряжении Виктора, а давным-давно, неким очень мощным устройством - и разрядилась в подземелье Монсегюра вспышкой, породившей на краткое время портал, в котором и сгинули Стрейкер с Варенькой. «На краткое время» - это они с Бурхардтом подчеркнули особо, поскольку из расшифрованных «металлических книг» следовало, что если энергии будет гораздо больше, то и «червоточина» не схлопнется спустя краткое время, а будет действовать постоянно. Ею даже можно будет до известной степени управлять – так мы, не понимая толком, что делаем, управляли порталами, путешествуя из девятнадцатого века в двадцать первый и обратно.

Именно так, полагал дядя Юля, «червоточины» создавали в незапамятные времена сами тетрадигитусы. Раз открытые, эти удивительные образования несчётные века сохранялись на поверхности Земли в виде неявных отпечатков - и продолжалось это до тех пор, пока туземцы-земляне, случайно заполучившие «брызги- бусины» не сумели использовать порталы, но уже для своих целей. Разумеется, делали они это примерно с той же эффективностью, с какой дикарь из племени Мумбо-Юмбо колет кокосовые орехи новейшим масс-спектрометром, неведомо как попавшим в его очумелые ручки.

Выходило, что для работы с червоточинами требуется по-настоящему мощный источник энергии. В качестве такового дядя Юля предполагал использовать миллионовольтные разряды от строящегося в данный момент «генератора Тесла». Руководил работами сам гениальный серб, а электричеством установку планировалось запитывать от угольной станции, которую согласно контракту уже начал возводить российский филиал фирмы ««Вестингауз электрик энд мануфанчуринг компани».

Все эти подробности отец изложил мне (как мог, поскольку разобраться в них человеку без базового физико-технического образования непросто), уже после того, как мы покинули царскую резиденцию и решили в целях успокоения расшатанных нервов прогуляться пешком до Летнего Сада. Разговор у Государя, в самом деле, юыл непростым. Александр из всех заумных разъяснений понял главное: недалёк час, когда учёные получат-таки стабильный доступ к «червоточинам» - и обращаться с ними надо будет с крайней осторожностью, поскольку подобный «подарочек» способен в одночасье перевернуть с ног на голову весь привычный мир. Понял – и поставил вопрос: а не пора ли открыть широкой публике правду и о гостях из будущего, и о сокровищах знаний, которые они принесли с собой, и о роли, которую всё это сыграло в событиях последних полутора лет? Возможно, говорил он, это остудит некоторые горячие головы, когда мир, или, для начала, хотя бы Европа, узнает, что научная, техническая и, конечно же, военная мощь России получила могучую подпитку из будущего – а кто решится воевать с будущим? Глядишь, и «просвещённые мореплаватели», узнав об этом, развернут свои броненосцы, предпочтут решить дело миром…

Для того нас и пригласили в Зимний дворец, а что до церемонии награждения – это был приятный бонус, не более того. Государь, по натуре своей не склонный к скоропалительным решениям, не ожидал немедленного ответа. Гостям предлагалось подумать, взвесить, ознакомиться с деталями (господину Лерху и его коллегам велено ничего не скрывать, вставил Корф), обсудить, если потребуется между собой. После чего, собравшись, скажем, через неделю, дать Императору Всероссийскому совет – взвешенный, обдуманный и толковый.

- Что думаешь ответить?

Я усмехнулся: отец прочёл мои мысли. Хотя, скорее всего, он и сам только об этом сейчас и думает…

- Пока не знаю… а впрочем, вру, знаю. Я думаю, решение стоит отложить хотя бы до лета следующего года. Сдаётся мне, что тогда России будет, что предъявить миру по-настоящему.

Отец сощурился.

- Это ты о чём? Раньше за тобой не водилось привычки говорить загадками.

- А нет никаких загадок. - Я остановился и облокотился на гранитный парапет и стал смотреть вниз, на мутные воды Невы. - Просто не хочу бежать впереди паровоза. Если дядя Юля не ошибся, и Тесла справится со своей задачей, мы отправимся в мир тетрадигитусов самое большее, через два-три месяца. И вот когда вернемся… если вернёмся, конечно.

- Язык прикуси, сглазишь! - отец трижды сплюнул через плечо, нисколько не стесняясь столь открытой демонстрации своего суеверия. – Разве ж можно так? А если, и в самом деле, не вернётесь?

- Тогда это уже будут не мои проблемы…»

II

- Шлиссельбург? За какие такие грехи вас решили туда законопатить? Вроде, в государственных преступлениях не замечены, в обычном расейском лихоимстве тоже… или я чего-то не знаю?

Реакция Олега Ивановича была понятна – за Шлиссельбургской крепостью давно и прочно закрепилась недобрая слава самой мрачной политической тюрьмы Российской Империи.

- Там находится пороховой завод, основанный пять лет назад «Русским акционерным обществом для выделки и продажи пороха». – принялся объяснять дядя Юля. - Оборудование сравнительно новое, рабочие, инженеры грамотные, знающие. Раньше там выпускали дымные пороха для военных и гражданских нужд, потом наладили и производство динамита – между прочим, первое в России! А сейчас решили перепрофилировать его для выпуска бездымных пироколлойдных порохов, разработанных в лабораториях Д.О.П.а. Они, кстати, уже прошли проверку боем – торпеды, которыми взорвали британские броненосцы, имели начинку, произведённую в опытном цеху Шлиссельбургского порохового завода.

Семёнов покачал головой.

- Это я понять могу. Но зачем электростанцию-то строить? Собирались ведь в пригородах Питера – так что же, из самого Шлиссельбурга тянуть ЛЭП? Это ж одной меди сколько уйдёт, алюминиевой проволоки тут еще не выпускают…

- Дайте срок – выпустят. – обнадёжил дядя Юля. – Была бы электроэнергия, технологический процесс понятен, работы уже начаты. А насчёт ЛЭП не беспокойтесь, Олег Иваныч, она нам без надобности. Для Питера будут строить другую электростанцию, а та, что заложена в Шлиссельбурге, будет работать на нужды завода… и наши.

Острый слух Семёнова без труда уловил лёгкую заминку в конце фразы.

- В смысле – ваши?

- Обсуждая с бароном ближайшие планы, я выразил сомнение в том, что опыты господина Теслы, как и эксперименты с «червоточинами» стоит проводить в городской черте. Сами понимаете - люди вокруг, мало ли? Кроме того, по ряду причин, работы лучше производить ниже уровня земли, а в Питере с этим проблемы, как вам, вероятно, хорошо известно.

- Да, грунтовые воды слишком близко к поверхности. – согласился Семёнов. – Город строили на болоте, и даже в наше время были серьёзные проблемы с подтоплением тоннелей метро.

- Вот именно. – дядя Юля кивнул. – А в Шлиссельбургской крепости – это, если вы помните, бывший Орешек – обширные подземелья, которые сейчас практически не используются. Тем не менее, там сухо, своды крепкие, обложены гранитными глыбами. Для наших задач – то, что доктор прописал.

- И соседство тюрьмы вас не смущает? Как сейчас помню, из школьной истории: Александр Ульянов и его товарищи, приговорённые к смерти за подготовку покушения на царя, повешены в Шлиссельбургской крепости.

- Тюрьма имеет место. – не стал спорить учёный. - Кстати, Александр Ульянов там и сейчас сидит. Я был недавно в крепости, мне показывали окна его камеры в одном из тюремных казематов.

- О как! – Олег Иванович едва не поперхнулся. – А я–то был уверен, что он покинул этот мир. Прошла информация, что его нашли повесившимся в женевском отеле – и будто бы даже к этому приложили руку его же соратники, заподозрившие предательство[8].

- Жив, как видите. Но полгода назад он имел глупость вернуться в Россию – и вот, попался. Об этом не сообщали, и сейчас Александр Ульянов, как и прочие члены «террористической фракции», арестованные по делу о мартовских беспорядках, содержатся в Шлиссельбурге.

- Не знал, не знал… - Семёнов покачал головой. - Надо будет Корфа расспросить при случае.

Память услужливо подсунула полустёршийся эпизод из недалёкого прошлого. Первое марта 1888-го года, стаи ворон мечутся на фоне низкого, затянутого снежными петербургского неба – жалкий клочок его виден со дна треугольного колодца проходного двора. Во дворе только один человек, сутулый юноша в студенческой чёрной шинели, ковыляет к низкой арке-подворотне. Видеть его можно лишь в профиль - лицо бледное, измождённое, в глубоко запавших глазах притаился страх.

— Можно вас на минутку, сударь?

Молодой человек спотыкается от неожиданности и едва не падает. Рука при этом ныряет в карман шинели, где – Олег Иванович знает это, - притаился кургузый «бульдог». Не слишком серьёзное оружие для того, кто задумал убить Императора Всероссийского…

— Что вам угодно?

Голос звучит деланно-безразлично. Надеется, что обознались, отстанут?

…зря надеется…

Большой палец нащупывает защёлку на рукояти трости. Если нажать – пружинный механизм отбросит шафт и в руках останется узкий обоюдоострый, весь в разводах дамаскатуры, шпажный клинок.

— Вы, насколько я понимаю, Александр Ульянов, студент Императорского университета?

— Вы… — молодой человек едва не закашлялся, — откуда вы меня знаете? Вас подослали? Кто? Полиция, жандармы?

— Полегче, полегче, юноша. Не надо резких движений. Я не жандарм, если вы это имеете в виду. Эти господа ждут на квартире вашего товарища – вы ведь тудасейчас идёте, не так ли?

Бледное лицо исказилось.

— Оставьте меня в покое!

А рука уже покидает карман – вот показались пальцы, сжимающие неудобную рукоятку бельгийской игрушки…

Пора!

Звонкий щелчок, лезвие со свистом покидает своё убежище. Шафт тарахтит по брусчатке и застревает в куче нечистого, пополам с навозом, снега. Взмах – и вылетевший из руки «бульдог» присоединился к шафту. Молодой человек, вскрикнув, согнулся, схватившись левой рукой за кисть правой, отшибленной ударом.

— Ну-ну, не так уж и больно, я же вам не руку отрубил. Подумаешь, плашмя клинком по запястью — революционер должен уметь сносить боль. Так, кажется, учил Нечаев?

Стальное жало пляшет у глаз, полных самого настоящего человеческого отчаяния.

— Я не собираюсь вас арестовывать и уж тем более, убивать. Ваш план, как вы уже догадались, провалился. Группа взята, вы один на свободе. Впрочем, ненадолго — самое позднее завтра утром схватят и вас.

Молодой человек выпрямился, по-прежнему баюкая пострадавшую руку.

— Но как… что вам-то за дело? Что вам нужно? Кто вы?

— Сейчас мы спокойно — только спокойно, ясно вам? — выйдем на Литейный, сядем в экипаж и поедем на Финляндский вокзал. Через час отходит почтовый до Гельсингфорса. Здесь, - толчок носком туфли, и не замеченный молодым человеком саквояж отлетает к его ногам, - деньги, документы, билеты с плацкартой третьего класса. До Гельсингфорса сидите, как мышь. Когда окажетесь в Финляндии, найдете способ перебраться в Швецию, это несложно, только не вздумайте обращаться к кому-то кого знали раньше, нарвётесь на провокатора. Дальше езжайте куда хотите, но в России не смейте появляться, по меньшей мере, год. А лучше — вообще никогда. Найдите работу и живите тихо-мирно. Революционера из вас не вышло, террориста тоже, может, хоть ученый получится? Езжайте, к примеру, в Голландию — в Амстердамском университете можно устроиться лаборантом, а там уж как пойдёт…

Незадачливому революционеру, ошеломлённому таким напором, остаётся только кивать.

- Да, кстати: будете писать домой, передайте наилучшие пожелания вашему младшему брату, Володе. Он ведь сейчас заканчивает гимназию в Симбирске? Вот и пусть старается, у него, как я слышал, способности к учебе. Главное, чтобы ерундой всякой не увлекся, подобно вам, Александр Ильич. А то матушке вашей, Марии Александровне, сплошное расстройство…[9]

Олег Иванович помотал головой. Видение-воспоминание отступило так же внезапно, как нахлынуло минуту назад.

«…вот, значит, оно как! Братец Саша не послушал совета, вернулся в Россию и, разумеется, попался. Ну да, конечно, корпус жандармов не мух ловит, да и агентам Д.О.П.а настрого было велено глаз не спускать с ВИП-беглеца, где бы тот не находился... Надо будет поинтересоваться, что теперь ломится бедняге: сибирская каторга со всеми сопутствующими прелестями в виде свинцовых рудников, срок в каземате с неизбежной чахоткой, или высшая мера – согласно местной традиции, с петлёй и эшафотом?..»

- Что ж, Юлий Алексеич, Шлиссельбург так Шлиссельбург. – сказал он. – Только у меня к вам просьба: когда соберётесь туда снова, не откажите сказать мне? Хочу, знаете ли, увидеть всё собственными глазами.

Расставшись с дядей Юлей, Олег Иванович решил прогуляться. До визита в Адмиралтейство, где Никонов собирал «попаданцев» для обсуждения намечающегося военно-морского обострения оставалось ещё часа два, и можно было, кроме неспешной прогулки побаловать себя чашечкой хорошего кофе. В последнее время в Питере открылось несколько недурных кофеен, так что было из чего выбирать.

А пока - он неспешно прогуливался вдоль Невского, легкомысленно помахивая тросточкой (той самой, со скрытым жалом из дамаска) и размышлял, какие перемены произошли в привычных, казалось бы, вещах.

Взять хоть предстоящий визит в Адмиралтейство: раньше здесь не было принято устраивать подобные… даже не совещания, скорее, брифинги, на которых всех, причастных к той или иной проблеме информировали о текущей ситуации и задачах, требующих решений. Порядок был иной: ответственный чин собирал подчинённых, выслушивал их доклады, после чего либо устраивал разносы, либо раздавал поручения. Либо По окончании мероприятия подчинённые, приведённые в нужный градус исполнительности и страха божьего, расходились, чтобы с удвоенным рвением взяться за дело. Но чтобы собрать людей не вполне причастных, выслушивать непредвзятые мнения, получить возможность взглянуть на проблему со стороны, незамыленным глазом? Не было такого, и ещё очень долго не будет – во всяком случае, на просторах матушки-России с её вековыми командно-бюрократическими традициями…

Да что там Никонов – разве недавнее чаепитие у Государя, состоявшееся после официальной церемонии раздачи плюшек, не было таким вот брифингом? Интересно, кто это продемонстрировал Самодержцу такой метод работы? Скорее всего, Корф, больше некому. Хотя – мог и Георгий, цесаревич многому нахватался у Ивана с Николкой, и теперь ждёт – не дождётся, когда дядя Юля с Бурхардтом откроют «червоточины», и он получит возможность хоть одним глазком заглянуть в грядущее.

Впрочем, сейчас были темы для размышления и поинтереснее. Например – обмолвка дяди Юли о том, что алюминиевая проволока скоро перестанет быть редкостью, и ею можно будет заменить остродефицитную медь. Это означало одно: работы по созданию собственного российского производства алюминия подходили к финальной стадии, и скоро в распоряжении отечественных машиностроителей и энергетиков появится этот поистине незаменимый металл. Причём – в товарных количествах и по приемлемой цене, позволяющей использовать его в самых разных отраслях. Например, заменить в проектируемом сейчас большом дирижабле полужёсткого типа арборит, изобретённый Огнеславом Костовичем. Тоже неплохой материал, схожий фанерой, и он, несомненно найдёт достойное применение - но куда ему до алюминия и уж, тем более, до дюраля...

Олег Иванович знал, разумеется, что способ производства лёгкого металла, заключающийся в электролизе расплавленной в криолите окиси алюминия, изобретён ещё до появления здесь «гостей из будущего». Лавры этого открытия принадлежали французу Полю Эру и американцу Чарльзу Холлу. Сейчас в швейцарском Нейгаузене уже функционировало производство, получавшее необходимое для этого процесса количество электроэнергии от ГЭС, построенной на знаменитом Рейнском водопаде. А в прошлом году швейцарцы едва не подписали соглашение с германским промышленником Ратенау об учреждении в Швейцарии, в городе Нейгаузен «Акционерного общества алюминиевой промышленности «с общим капиталом в десять миллионов швейцарских франков. И подписали бы – несли бы на заключительном этапе сделки герр Ратенау не получил предложение, от которого он не смог (да и не захотел) отказаться. Сейчас он достраивал в городе Волхов завод, принадлежащий заново учреждённому «Русско-германскому обществу алюминиевых заводов». Место было выбрано не случайно - именно там в 1929-м году действовал один из первых в СССР алюминиевых комбинатов, основанных на сырьевой базе Тихвинского месторождения бокситов. Специалистам Д.О.П.а оставалось только извлечь эти сведения из имевшихся у них баз данных и передать Ратенау и его инженерам – что и было сделано в самые короткие сроки.

К этому проекту был привлечён ещё один иностранный специалист – австрийский химик Карл Байер, работавший на Тентелевском заводе в Петербурге, несколько месяцев назад создал простой и дешёвый метод выработки глинозёма ( так называли оксид алюминия ) – сам, без подсказки Д.О.П.а! - который и внедрял сейчас в производство.

Первую продукцию Волховский завод должен была дать в январе следующего, 1890-го года, и за ней уже выстроилась очередь из промышленников, изобретателей. В голове этой очереди, как всегда, находились военные заказчики – департамент Корфа ударными темпами внедрял на российских оборонных заводах самые передовые технологии. Причём масштаб производства планировался такой, что должен был многократно перекрыть не только жалкие сорок тонн алюминия в год, которые обещал выплавить завод в Нейгаузене, но и куда более масштабное производство, основанное Чарльзом Холлом в североамериканском Кенсингтоне.

Надо бы не забыть пролоббировать заказ на поставки алюминия для фабрики «Дукс», подумал Семёнов. Юлий Александрович Меллер, его партнёр в первом и самом успешном деловом предприятии «гостей из будущего»[10], уже предвкушал, как сможет наладить выпуск велосипедных рам из лёгкого металла. Конечно, столько, сколько он запросил, выбить не удастся, есть заказчики и поважнее – но несколько сотен килограммов он ему, пожалуй, обеспечит. На пробные гоночные экземпляры хватит – а там видно будет.

За этими размышлениями Семёнов не заметил, как дошагал до моста через Мойку – он помнил его как «Зелёный мост», однако здесь его обычно называют «Полицейским». Здесь он упёрся прямо в зеркальные двери ресторана «Данон», известного тем, что он был открыт на месте кондитерской Вольфа и Беранже, куда, по легенде, заезжал перед роковой дуэлью Пушкин. Так это или нет – Олег Иванович не знал, да и не особо интересовался. А вот кофе в «Даноне» подавали отменный, не говоря уж о превосходной выпечке. Он посмотрел на часы – время ещё есть, можно, в самом деле, немного побаловать себя. В Адмиралтействе кофе не подадут, не говоря уж о настоящих парижских круассанах, (здесь они назывались «рогалики»), которые с некоторых пор пекут у «Данона» - в лучшем случае, Никонов скажет принести чай в самоваре в сопровождении блюдечка с неизменными баранками.

III

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«…кроме нас с отцом, Николки, Воленьки Игнациуса и Романа Смольского на «брифинге» присутствовал один из «новоприбывших» - так с чьей-то лёгкой руки называли теперь тех, кто оказался в прошлом в результате авантюры, предпринятой доцентом Евсеиным. Парень, айтишник и реконструктор, которого отец называл Шуриком – насколько мне было известно, он отказался от предложения Корфа возглавить компьютерное подразделение Д.О.П.а и с головой ушёл в воздухоплавание. Имевший в прошлой жизни некоторое отношение к малой авиации, Шурик участвовал в строительстве «блимпов», вместе с дядей Юлей и Костовичем проектировал дирижабль полужёсткого типа «Россия», и даже испытывал его как пилот, перед тем, как передать воздушный корабль заказчикам. Я поздоровался с Шуриком за руку, отметив, как ладно сидит на том элегантный Д.О.П.овский вицмундир с крошечными серебряными крылышками на правой стороне груди – знак недавно учреждённой официально «Охтинской воздухоплавательной станции».

Но – к делу, ради чего нас всех пригласили в Адмиралтейство. Новости, сообщённые Никоновым, были, в общем, ожидаемы. Проклятые британские империалисты, не ожидавшие особых сюрпризов от отсталой, как они полагали, Российской Империи - ещё бы, они ведь понятия не имели о кладезе знаний, полученных из 21-го века и возможностях их применения для нужд обороны – решились-таки ввести свои броненосцы в Балтику. Одиннадцатого ноября эскадра вице-адмирала Хорнби миновала Датские проливы. Спустя десять часов англичане оставили за кормой остров Борнхольм и, сопровождаемые датским винтовым фрегатом, двинулись в направлении Готланда. На то, чтобы достичь острова эскадре понадобится около суток; там они, вероятно, задержатся и вышлют вперёд крейсера для разведки. К весту от островов Даго и Эзель (в наше время они носили эстонские названия Хийумаа и Сааремаа) их поджидал крейсерский отряд контр-адмирала Дубасова, державшего флаг на броненосном «Адмирале Нахимове». Кроме «Нахимова» в отряд входили броненосные крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», а так же минный крейсер «Лейтенант Ильин – старый наш с Николкой знакомец по шпионской охоте в финских шхерах[11].

Отряд Дубасова представлял собой серьёзную силу, вполне способную доставить немало неприятностей английским крейсерам-разведчикам. Но рассчитывать, что он сможет задержать броненосцы Хорнби, чей ордер возглавляли два уцелевших «адмирала», всерьёз не приходилось. Выход же русского броненосного отряда во главе с «Александром Вторым» задерживался - на только что принятом в состав флота боевом корабле обнаружились поломки, а меряться без него силами с Хорнби Бутаков не хотел. Вряд ли Роял Нэви будет, как в кампанию 1854-го года, отвлекаться на Аландские острова с крепостью Бомарсунд – времени перед наступлением периода зимних штормов у них всего ничего, а крикуны в Парламенте и на трибунах Гайд-парка требуют реванша, и поскорее! И значит, на пути броненосцев Хорнби кроме крейсеров Дубасова встанет новое подразделение Русского Императорского флота – особая минная дивизия под командованием капитана первого ранга Никонова.

На этом общая часть «брифинга» закончилась. Принесли самовар и баранки, после чего Никонов пригласил в свой кабинет нас с Николкой и Воленькой Игнациусом и в двух словах изложил суть своего предложения. Минной дивизии, говорил он, не обойтись без поддержки с воздуха. Оказать её смогут как два «блимпа», базирующиеся на «Змее Горыныче», так и три воздушных корабля, которые будут ейситвовать с заново оборудованной «Воздухоплавательной станции» на острове Эзель. Эта троица – «палубные» «Кронштадт» и «Свеаборг», а так же тяжёлая «Россия», всего неделю, как завершившая лётные испытания - должна будет отправиться к месту постоянной дислокации уже завтра. Сейчас на остров спешно завозят оборудование и материалы, необходимые для газодобывательных установок. Возглавит «вторую воздушную эскадру» цесаревич Георгий на «Россия-I»; несмотря на то, что на складах станции имеются бомбы, главным оружием будет радиосвязь – предстоит следить за британской армадой, наводить на них миноноски. Кроме этих быстроходных корабликов, вооружённых новейшими торпедами, надо будет координировать действия новейших минных заградителей, которых в «особой минной дивизии» имеется целых два. Эти скоростные, слабо вооружённые кораблики несут по несколько сотен новейших якорных мин системы Никонова. Имея на борту устройства для минной постановки с ходу, они способны преподнести неприятелю очень неприятный сюрприз. Дирижабли же будут руководить их действиями по радио, для чего на каждом из минзагов имеется мощная радиостанция российского производства. На воздушных же кораблях стоят радиопередатчики, привезённые из будущего – и вот с ними-то сейчас и проблемы. Не хватает, посетовал Никонов, морских офицеров, способных грамотно работать на такой технике- а потому, решено привлечь к этой операции и вас троих. Да-да, конечно, кому-то из вас предстоит рейд к четырёхпалым – но ведь господин Лерх ещё не назвал окончательной даты, не так ли? И пока они с Теслой возятся в Шлиссельбурге со своей установкой, всё, так или иначе, решится. До наступления периода зимних штормов осталось не более двух недель, погода уже сейчас заметно портится, и когда боевые действия на море и в воздухе станут невозможны – мы вернём вас в Петербург. А сейчас, господа Семёнов, Овчинников и Игнациус, извольте получить все положенные предписания и отбыть в распоряжение старшего лейтенанта Романова. Вылет завтра, если, конечно, позволит погода . Так что - пять часов на то, чтобы уладить личные дела, после чего извольте прибыть на борт судна, которое доставит вас в Кронштадт. Нет-нет, не «Ижора» - старый колёсный пароходик чересчур нетороплив, для этого выделено одно из посыльных судов Балтийского флота. Итак – свободны, господа мичмана, и не опаздывайте. Вас, как всех тех, кто носит сейчас форму Российского Императорского Флота, ждут великие дела!..

Ничего себе сюрприз, верно? И не то, чтобы я был против – скорее наоборот, очень уж обидно было бы мне, морскому офицеру, обладающему опытом морских и воздушных баталий остаться в стороне от таких событий. Просто… я уже успел настроить себя на встречу с тем неведомым, что ожидало нас за «червоточинами», и перестраиваться наверняка будет непросто.

Хотя - а кому сейчас легко?..»

- Значит, вы всё же не удержались, навестили братца Сашу? – спросил Семёнов. Они с дядей Юлей прогуливались вдоль крепостной стены. Дул стылый, промозглый ветер; со стороны финского залива ползли низкие свинцовые тучи, напоенные дождевой влагой. Олег Иванович поднял воротник пальто, чего обычно избегал –очень уж это напоминало строки из известной песни…

«…А ну-ка парень, подними повыше ворот,

Подними повыше ворот и держись.

Черный ворон, чёрный ворон, чёрный ворон

Переехал мою маленькую жизнь»…»

Где и вспоминать такие песни, как не в двух шагах от самой мрачной политической темницы Империи! Впрочем, свою-то жизнь Семёнов никак не мог отнести к «маленьким» - скорее уж, это относилось к тому, о ком они сейчас беседовали.

- Да, признаюсь, не удержался. – кивнул головой старик. – да ведь и вы, Олег Иваныч, должны понять, что он значит для людей моего… да и вашего тоже поколения.

- Понимаю, а как же! – Семёнов и не думал спорить с очевидным.- Сам собирался, да вот вы успели раньше. Ну и что он там такого вам наговорил, что понадобилось срочно молнировать в Питер? Могли бы, кажется, и по радио обсудить, благо, связь устойчивая, без помех..

Телеграмму-молнию с требованием прибыть в шлиссельбургский филиал Д.О.П.а по делу, не терпящему отлагательства, курьер доставил в семь утра. В восемь Олег Иванович уже трясся в двуколке по раскисшей от недавнего дождя дороге, проклиная, на чём свет стоит, собственную нерешительность. Чего стоило, воспользовавшись полномочиями сотрудника всесильного Д.О.П.а, потребовать паровой катер и проделать большую часть пути в относительном комфорте? И не сильно дольше бы это вышло, к вечеру был бы уже на месте – так и так придётся здесь заночевать…

- На радиостанции неполадки. – сказал дядя Юля. – Аппаратура у нас не привозная, а здешняя, радист – мальчишка, в технике и радиоделе разбирается через пень-колоду, а у меня никак руки не доходят. Да и не та это тема, чтобы обсуждать иначе, как при личной встрече.

- Что, всё так серьёзно?

- Терпение, Александр Иванович. Скоро сами всё поймёте.

«…На глаза надвинутая кепка,

Рельсов убегающий пунктир.

Нам попутчиком с тобой на этой ветке

Будет только молчаливый конвоир…»

И что привязалась, в самом деле? Тем более, что и железной дороги в Шлиссельбург нет, и пока что не предвидится…

Дюжий солдат в чёрной суконной шинели взял винтовку «на караул. Олег Иванович кивнул, и они вошли во внутренний дворик, миновав небольшую калитку в одной из створок крепостных ворот – дощатых, с железными коваными скрепами, раскрашенных бело, чёрными косыми полосами на манер африканской лошади зебры. Вообще-то, ни у него самого, ни у дяди Юли и прочих сотрудников лаборатории не было права появляться на территории тюремного замка, и уж тем более, требовать доступа к заключённым. Но авторитет Д.О.П.а был настолько велик, и в особенности, в жандармском и полицейском управлении, что коменданту не пришло в голову требовать у высокопоставленных гостей документов, подтверждающих их полномочия. Надо им – пускай идут, беседуют, сколько потребуется, не его это дело. Любезность коменданта зашла так далеко, что он даже позволил забрать заключённого на пару часов – прогуляться по берегу Невы, побеседовать в обстановке, не столь угнетающей, как в тюремном каземате.

Формальности не заняли много времени. Заключённого привели в небольшую комнатку при кордегардии. Сняли, лязгая железом, массивные двойные кандалы, которые полагалось накладывать на заключённых при всяком перемещении за пределы камеры. Вместо них выдали грубые башмаки без шнурков и солдатскую шинель взамен подобия халата из грубой ветхой ткани, в который был облачён узник. Поручик с багрово-лиловым от постоянных возлияний лицом объяснил, что Ульянову Александру дозволена прогулка по ходатайству «вот этих господ и под ихнюю полную ответственность». Дядя Юля демонстративно пожал узнику руку; после секундного колебания Семёнов последовал его примеру. Когда все трое в сопровождении капрала и двух нижних чинов, приставленных на время прогулки для охраны, вышли из кордегардии и пересекали тюремный двор, Олег Иванович обратил внимание на участок стены возле крыльца одной из служебных построек, примыкавших к крепостной стене. Если память не изменяла Олегу Ивановичу, именно здесь висела в своё время памятная доска из чёрного мрамора, извещающая, что на этом самом месте в 1887-м году были казнены террористы-народовольцы, среди которых был и его нынешний спутник. Мелькнула шальная мысль – любопытно, как отреагирует тот на подобное известие?

Но ничего такого он делать, конечно, не стал. Дождался, когда они трое отойдут от ворот тюремного замка шагов на сто, и только тогда протянул Александру плоскую фляжку с коньяком – так, чтобы следовавшие на почтительном отдалении конвоиры ничего не заметили.

- Причаститесь, молодой человек – для сугреву и в целях поднятия настроения. – сказал он. – Разговор нам предстоит долгий.

- Неужели Ульянов вас не узнал, Олег Иванович? – спросил Корф. – Или - сделал вид, что не узнал?

О роли Семёнова в исчезновении Александра Ульянова Корф узнал только через месяц после мартовских событий двухлетней почти давности. Узнал – и пригласил для беседы, но не в знакомый по прежним посещениям кабинет с химической зажигательницей, дубовым буфетом, полным крепких напитков и огромным письменным столом. Встреча состоялась на аллеях Летнего сада – помнится, там высились ещё сугробы, и дощатые короба защищали мраморные изваяния от непогоды…

В тот раз Олег Иванович не стал ничего скрывать и сознался. Корф крякнул, покачал удивлённо головой – «Уж от кого-кого, а от вас не ожидал, Олег Иваныч…» и придал дело забвению. И вот сейчас они снова прогуливались по аллеям Зимнего сада мимо заколоченных в дощатые короба античных статуй – и разговор, как встарь, вертелся вокруг того же самого человека, Александра Ильича Ульянова, чей младший брат два года назад с золотой медалью выпустился из казённой гимназии Симбирска. После чего, следуя по совету близкого друга семьи Ульяновых Фёдора Михайловича Керенского, молодой человек поступил на историко-словесный факультет Казанского университета. И теперь всерьёз подумывал о переводе в духовную семинарию, намереваясь построить научную карьеру на ниве церковнославянской словесности. Об этих любопытных подробностях Семёнову поведал Корф, чьё ведомство ни на миг не сводило глаз с «брата Володи».

- Узнал, куда бы он делся? – сказал Олег Иванович. - Мы ведь тогда друг друга хорошо рассмотрели, немудрено с двух-то шагов… Я так понимаю, он ещё долго потом мучился, гадал: что это за толстовец такой нашёлся, что взял и отпустил его, да ещё и денег дал?

- Ну, этому можно найти объяснение. У господ народовольцев что в восемьдесят первом, что в восемьдесят восьмом годах хватало сочувствующих, в особенности, в столице. Да их и сейчас немало. Другое дело – откуда бы взялся такой доброхот в нужное время и в нужном месте?

- Он, как я понимаю, довольно быстро во всём разобрался. В Европе после нашей африканской экспедиции ходили разные слухи, да и его товарищи по «Террористической фракции» кое о чём догадывались, а кое о чём так и просто знали. Геннадий Войтюк со своими подельниками ничего впрямую, конечно, не рассказывали, но народовольцы ведь не слепые, в массе своей неплохо образованы – вот и сумели сложить два и два.

- Кстати, вы, случайно, не поинтересовались, на кой ляд его снова понесло в Россию? Только не говорите, что он собирался снова развернуть революционную деятельность, а то я окончательно разочаруюсь в этой публике. Нельзя же быть такими идиотами!

- Представьте себе, нет. Оказывается, он поначалу последовал моему совету - добрался через Финляндию и Швецию до Голландии и устроился в Амстердамский университет, лаборантом к профессору Хуго де Фризу. Братец Саша, видите ли, обучался на отделении естественных наук, даже работу неплохую имел по кольчатым червям, и я ему намекнул, что этот господин готовит переворот в биологии в виде новой науки генетики. Кстати, барон, хотел вам попенять – что же вы мне не сказали, что «братец Саша» воскрес из мёртвых и попался-таки в руки российской Фемиды?

- Да как-то всё не до того было, Олег Иванович. – ответил Корф, и Семёнов заметил, что он старательно прячет глаза. - Сами знаете, что у нас тут творилось последние полгода, не до него было, а потом и вовсе забылось...

Барон кривил душой, это было ясно. Скорее всего, он просто не хотел напоминать ценнейшему своему сотруднику о его неоднозначной роли в этой истории. А вот, поди ж ты, само напомнилось!

- Значит, в Голландии, у де Фриза он не усидел. – съехал с темы Корф. – А к нам-то его что понесло? Организация разгромлена, всех его знакомых, товарищей по революционной борьбе мы переловили или держим под колпаком - неужели не ясно было, что не успеет он пересечь границу, как попадётся?

Семёнов пожал плечами.

- У этой публики вообще своеобразные представления о конспирации. Если помните, жандармы сели им на хвост после того, как один из боевой группы решил поделиться своими планами с кем-то из знакомых в самой обычной переписке. Но здесь случай иной, запущенный – как я понял, Александру не давала покоя мысль о том, что где-то в России находятся пришельцы из будущего. И не просто находятся, а даже попытались помочь их борьбе, но почему-то потерпели неудачу…

Корф нахмурился.

- Так он что же, рассчитывал отыскать кого-нибудь из подельников Войтюка и начать всё сначала?

- Не поверите, барон, но – нет. Как я понял, он истово верил в то, что сумеет уговорить их забрать его в будущее. Здесь, похоже, надежды для него не осталось, вот и наплевал на риск быть схваченным. А когда оказался в Шлиссельбурге – узнал, что «гости из грядущего» здесь, в сотне-другой саженей, практически за стеной. Среди надзирателей ведь много чего болтают о дяде Юле и его лаборатории, вот кто-то и поделился с «сидельцами».

- Болтуны… - недовольно буркнул Корф. – Надо будет навести порядок, распустились…

- Будьте справедливы барон: если бы не эти слухи, Ульянов вряд ли стал бы откровенничать с дядей Юлей. Тот ведь навестил его из чистого любопытства, не имея в виду расспрашивать о чём-нибудь ещё.

- Учтём и это. – кивнул Корф.- Ладно, рассказывайте, что у них там, в Шлиссельбурге, за невероятные тайны открылись? А то у меня, признаться, совершенно нет времени. Тревожные новости, Олег Иванович: броненосная эскадра Хорнби миновала остров Готланд, но задерживаться там не стала и на всех парах двинулась к Финскому заливу. Отряд Дубасова имел с ними стычку и отступил, потеряв потопленными «Нахимова», и есть сведения, что сам контр-адмирал погиб вместе со своим с флагманом. Воздушная разведка сообщает: английские крейсера замечены на подходах к Виндаве[12], с часу на час ожидается сражение – а вы мне о каких-то, прости господи, террористах недоделанных…

IV

Можно, конечно, сказать, что крейсерам Дубасова не повезло. Ведь что бы ни твердили те, кто придерживается сугубо рационалистического подхода, сколько бы ни настаивали они на том, что случайности суть другое название чьего-то головотяпства, недосмотра, или, наоборот предусмотрительности - везение (как и невезение, разумеется) играет на войне далеко не последнюю роль, влияя с одной и той же неотвратимостью и на исход мелких стычек, и на результаты грандиозных сражений.

Однако, и то, и другое возникает не на пустом месте. Белёсая пелена, поставившая крест на воздушной разведке, которую могли бы осуществлять пара «блимпов» и тяжёлая «Россия-I», взлетавшие с Воздухоплавательной станции на острове Эзель, с одинаковым успехом скрывала неприятельские корабли как от русских, так и от британских сигнальщиков. Тем не менее, на флагманском «Александре Невском» были твёрдо уверены, что именно они обладают способностью видеть сквозь любой туман. И неспроста, надо сказать - поскольку три русских броненосных крейсера шли в сопровождении ещё одного, не столь мощного и вовсе не имеющего броневой защиты, но по ценности далеко превосходившего любую из боевых единиц любого флота мира. Минный крейсер «Лейтенант Ильин» кроме торпед, рельсов, забитых якорными минами, приспособленными (дело невиданное!) к постановке на ходу, а так же довольно приличного восемнадцатиузловой скорости мог похвастать установленной на грот-мачте диковиной из будущего – радиолокатором «Фуруна». Это хитрое устройство однажды уже принесло победу русскому отряду, состоявшему из канлодки «Кореец» и безбронного клипера «Разбойник». Дело было у берегов Конго, в бою с новейшим бронепалубным британским «Комюсом». Тогда «Фуруна» играла роль дальномера и далеко видящих глаз - восьмидюймовки «Корейца», огонь которых корректировали по радару, вынесли англичанина, что называется, «в одну калитку», и лишь повреждения, полученные ранее «Разбойником», позволили «Комюсу» уйти, оставив в русских клыках клочья своей шкуры[13]. Вот и сейчас: всевидящее око локатора должно было безошибочно вывести русские крейсера на британский ордер - вывести, и дать возможность открыть огонь задолго до того, как англичане заподозрят, что где-то рядом находится неприятель. После чего – корректировать артиллерийскую стрельбу, поскольку получившая новые настройки «Фуруна» вполне в состоянии была фиксировать не только корабли и очертания берегов, но даже и всплески от падений снарядов, выпущенных восьмидюймовыми орудиями, стоящими в башнях и казематах русских крейсеров – что давало самому понятию «пристрелка» совершенно новое, невиданное ещё значение.

Всё дело было в перетёршемся кабеле, ведущем от рабочего блока в боевой рубке к крутящемуся на грот-мачте «бумерангу» антенны. Лейтенант Вахрамеев, выпускник «особых курсов», где его вместе с двумя дюжинами тщательно отобранных морских офицеров учили обращаться с электронными и компьютерными премудростями «потомков», поначалу просто перезагрузил мудрёное устройство. А когда это, как и другие предписанные инструкцией шаги не помогли, взял себя в руки и стал искать неисправность. Поначалу он грешил на блок питания, потом стал возиться с динамо-машиной, снабжавшей радиолокатор электроэнергией – и в итоге потерял драгоценные сорок минут. Дубасов же, переставший получать по радио сведения о взаимном расположении своих крейсеров и британской эскадры, не слишком-то беспокоился по этому поводу. Зачем? Курс неприятеля на момент выхода локатора из строя был известен, отряд шёл параллельно неприятелю милях в пяти, с небольшим отставанием, и контр-адмирал имел все основания полагать, что менять курс в густом тумане англичане не решаться. Балтийское море коварно - здесь полно мелей, и вряд ли Хорнби пойдёт на риск загнать один из своих драгоценных броненосцев на песчаную банку или покалечить винты. Час - полтора рассуждал Дубасов, погоды не сделают, а за это время локатор отремонтируют и ситуация выправится.

И всё, наверное, так бы и получилось, если бы проказливый ангел (или наоборот, чертёнок, кто их разберёт?) отвечающий за погоду к зюйд-весту от острова Готланд, не решил сыграть с отрядом Дубасова злую шутку. Налетевший шквал в несколько секунд разорвал туманную пелену, и ошеломлённые сигнальщики на мостиках и боевых марсах флагманского «Адмирала Нахимова» внезапно увидели перед собой на расстоянии неполных четырёх миль британский броненосный ордер во всей его красе. Англичане шли полным ходом, злой балтийский норд-ост трепал полотнища Юнион-Джеков на кормовых флагштоках и под гафелями посудин Её Величества – и, конечно, вышколенные сигнальщики сразу обнаружили неожиданное соседство.

Для Хорнби это оказалось полнейшим сюрпризом – скорее, впрочем, приятным. Убедившись, что колонна русских крейсеров на правой раковине его ордера – это не видение и не массовая галлюцинация, он скомандовал поворот «все вдруг». Тяжкие утюги броненосцев легли в правую циркуляцию, а идущие в хвосте английской колонны броненосных крейсера «Имперьюз» и «Уорспайт» резво выкатились из строя и, сильно кренясь, развернулись на шестнадцать румбов, навстречу невесть откуда взявшимся русским.

Оба эти крейсера вступили в строй сравнительно недавно и, хотя не вызвали у британских моряков особых восторгов, всё же были грозными противниками для русских «одноклассников». По приказу Хорнби на «Имперьюз» отсемафорили: «немедленно вступить в бой, имея целью связать русских до того момента, когда в игру вступят главные калибры броненосцев».

Этот приказ имел все шансы быть выполненным. В теории парадный ход у русских крейсеров не уступал британцам – однако же, флагманский «Адмирал Нахимов» всего год, как был принят в состав флота с многочисленными недоделками, и сейчас в лучшем случае способен был выжать из своих машин шестнадцать узлов против шестнадцати с половиной у неприятеля. А ведь отряду Дубасова, для того, чтобы пуститься в бегство, предстояло ещё выполнить поворот, в крайней точке которого русские неизбежно уменьшат дистанцию до крейсеров Роял Нэви – и с этого момента британцы станут только сокращать свой отрыв. Они будут преследовать неприятеля строем фронта, и кроме пары баковых десятидюймовок огонь смогут вести ещё и две, а на некоторых ракурсах даже четыре орудия, установленные в бортовых спонсонах – такое расположение стволов главного калибра как раз и было рассчитано на подобные ситуации.Отвечать же на их стрельбу сможет только один из русских крейсеров - ставший после поворота концевым «Адмирал «Нахимов», из своих шести башенных шестидюймовок. Не так мало, но и не слишком много - а первое же попадание тяжёлого снаряда под кормовой свес лишит корабль хода, превратив его в лёгкую добычу. Поэтому Дубасов не стал ложиться на курс отхода, а скомандовал поворот, рассчитывая, вместо того, чтобы состязаться с «Имперьюзом» и «Уорспайтом» в скорости, разойтись с ними на контркурсах.

Пришлось бы, правда, поперестреливаться с английскими крейсерами на небольшой, около полутора миль дистанции. В бортовом залпе русских крейсеров будет десять восьмидюймовок против шести орудий калибра десять дюймов у англичан – и это не считая пушек помельче. Конечно, результаты такого обмена любезностями могли оказаться довольно-таки неприятными, но всё же не смертельными – а когда «Фуруна», наконец, заработает, игра пойдёт по совсем другим правилам. Дубасов, памятуя о результатах учебных стрельб по целеуказаниям с «Ильина», рассчитывал на пятнадцать-двадцать процентов попаданий против полутора-двух у англичан.

Итак, «Нахимов», «Мономах» и «Донской» последовательно повернули на четыре румба к норду, стараясь подальше от четырнадцатидюймовых клыков, которыми скалились барбеты «адмиралов», и Дубасов скомандовал срочно вызывать по радио воздушную поддержку. После стычки с англичанами в Средиземном Море контр-адмирал со всей страстью неофита уверовал в эффективность боевых дирижаблей, а последующие события – лихой прорыв через датские проливы и рейд на Спитхэд – только укрепили его в этом. И теперь флотоводец искренне полагал, что нужно только продержаться, самое большее, час – а там уж появление летучего подкрепления кардинально изменит ситуацию в их пользу.

Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», на котором держал флаг командир русского отряда, контр-адмирал Дубасов, закладывался с оглядкой на проекты крейсеров типа «Имперьюз». Солидная броневая защита и вооружение, удачно расположенное в четырёх башнях, должно было позволить противостоять именно этому типу британских броненосных крейсеров. Следовавшие мателотами «Донской» и «Мономах» соответствовали флагману по вооружению и броневой защите, немного даже превосходя в скорости, и Дубасов, приказавший сосредоточить огонь всех орудий отряда на концевом «Уорспайте», резонно рассчитывал избить британский крейсер снарядами на расходящихся курсах - а там, либо оторваться, пользуясь небольшим преимуществом в скорости, от броненосной фаланги Хорнби, либо, когда вступит, наконец, в строй «Фуруна», ковырять «просвещённых мореплавателей» с предельной дистанции, вынуждая их впустую истощать запасы снарядных погребов.

Но, как известно, человек предполагает, а Фортуна – или Бог, это уж как посмотреть, - располагает. В военно-морской литературе и публицистике существует такое понятие, как «золотой снаряд» - особо, порой даже незаслуженно удачное попадание, разом решившее судьбу баталии. Случается такое далеко не всегда, но уж если случается – то надолго остаётся в памяти и на страницах исторических трудов. Таким «золотым снарядом» был, например, тот, что одним махом уничтожил адмирала Витгефта и его штаб в битве в Жёлтом море – когда практически выигранное сражение обернулось для Первой Тихоокеанской эскадры позорным бегством в Порт-Артур и по нейтральным портам. Можно вспомнить и другие, не столь, возможно, эффектные, но очевидные примеры – скажем, удачное попадание двенадцатидюймового снаряда русского эскадренного броненосца «Ефстафий» по турецкому («Явуз Султан Селим» (он же, если кто забыл, германский линейный крейсер «Гебен») в бою у мыса Сарыч.

Так вот, на долю русского крейсерского отряда в этом сражении (позже его назовут «бой у Готланда») выпало сразу два таких попадания, и первое почти в точности повторяло то, что было получено «Цесаревичем» в битве в Жёлтом море. Снаряд британского главного калибра угодил точно в боевую рубку «Нахимова» - и хотяшестидюймовая броня выдержала удар, сотрясение, отколовшиеся от стен рубки куски брони и раскалённые пороховые газы, заполнившие рубку (одна из броневых дверей была в этот момент открыта), покончили со всеми, кто там находился, включая сюда самого Дубасова, командира крейсера капитана 1-го ранга Деливрона, старшего офицера, штурманского офицера и старшего артиллериста. Лишившийся управления крейсер выкатился из строя; командир следовавшего за ним в кильватере «Мономаха» приказал поворачивать влево, и таким образом, выбитый из строя «Нахимов» оказался между русскими и английскими крейсерами. Капитан первого ранга Томас Белчер, командовавший британским отрядом, отреагировал молниеносно: «Имперьюз» и «Уорспайт» повернули на двенадцать румбов и принялись засыпать «Нахимов» снарядами с дистанции в две с половиной мили. Сами они при этом были прикрыты корпусом русского крейсера от «Мономаха» и «Донского», так что игра шла, как говорится, в одни ворота.

«Орудия «Нахимова» пытались отвечать на этот град огня и чугуна, и даже не без успеха – восьмидюймовый снаряд сбил на «Имперьюзе» трубу, другой разорвался на полубюте, уничтожив прислугу сорокасемимиллиметрового орудия и разбив в щепки барказ. Но это не могло остановить британцев – по-прежнему, прикрываясь корпусом «Нахимова» от двух других русских крейсеров, они сократили дистанцию до мили с четвертью, после чего пустили в дело подводные минные аппараты.

Любому, кто интересуется историей войны на море, известно, что этот вид вооружения крайне редко приносил сколько-нибудь заметные результаты – начиная с промаха минёров британского «Шаха» по перуанскому монитору «Уаскар», что стало первым случаем применения самодвижущихся мин в морском бою. Но в этот ноябрьский день 1889-го от Рождества Христова года привычные правила и стереотипы, похоже, перестали действовать, и в «Нахимов» одна за другой угодили сразу три торпеды из шести, выпущенных с британских крейсеров – невиданно, нереально высокий процент попаданий! Этого хватило с лихвой: три взрыва, два из которых пришлись почти в одну точку, разворотили борт русского крейсера, он стал крениться, принимая воду - и лейтенант Гуркеев, принявший командование, скомандовал покинуть гибнущий корабль.

Бой между тем и не думал затихать. Отходящие «Донской» с «Мономахом» огрызались из кормовых плутонгов по британским крейсерам, а с зюйд-веста на них неудержимо накатывались британские броненосцы, успевшие закончить поворот и выстроиться уступом вправо. При таком раскладе русским крейсерам, зажатым между двумя неприятельскими броненосными шеренгами, наверняка пришлось бы туго, не спаси положение «Лейтенант Ильин». Радиолокатор на нём всё ещё не действовал, но это уже не играло роли - туман давно развеялся, да и стрельба на таких дистанциях не требовала особых ухищрений. Каким-то чудом избежав ураганного огня противоминных плутонгов вражеских броненосцев,этот маленький кораблик сократил дистанцию до десяти кабельтовых и выпустил из носового торпедного аппарата мину, целя по головному «Коллингвуду». А когда смертоносная «рыбка» прошла под самым носом британского флагмана, вынудив того резко рыскнуть по курсу - довернул, не сбавляя ходя, на шесть румбов и дал залп из всех трёх минных аппаратов правого борта. Броненосец заложил ещё один коордонат, уворачиваясь от смертоносных рыбок – и едва не столкнулся с идущим позади в полутора кабельтовых «Хоувом». Возникшее замешательство привело к тому, что британский ордер в мгновение ока превратился в нестройную толпу кораблей, пытающихся всеми силами избежать столкновения - и «Мономах» с «Донским» умело воспользовались этим, выскользнув из западни, пройдя в миле с четвертью под кормой концевых броненосцев Хорнби.

Но маленький храбрый кораблик дорого заплатил за свой подвиг. В тот момент, когда он уже развернулся к неприятелю кормой, чтобы дать «фулл спид» и уносить ноги, случилось второе «золотое попадание», поставившее точку в этом несчастливом для русских моряков сражении. Шестидюймовый снаряд кормового плутонга «Коллингвуда» угодил точнёхонько в якорные мины, ожидающие своего часа на палубе «Лейтенанта Ильина». Громадное полотнище огня, взметнувшееся над серыми водами оглушительный грохот, отголоски которого слышали не только рыбаки у берегов Готланда, но и обитатели куда более удалённых островов Моонзундского архипелага –когда дым рассеялся, на взбаламученной поверхности моря не было ничего, кроме пены и обломков. Минный крейсер погиб, сгинул, рассеялся в пыль вместе с десятью офицерами и ста шестью матросами экипажа. Вместе с ними взрыв разметал над волнами то немногое, что осталось от лейтенант Вахрамеева, так и не успевшего выяснить, в чём причина неполадок безотказной «Фуруны», на которую так надеялся погибший вместе со своим флагманом контр-адмирал Дубасов.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«…на момент нашего прибытия бой уже закончился - во всяком случае, так это выглядело с высоты в три тысячи футов, на которой держался клин из трёх дирижаблей. В мощный сорокакратный бинокль (ещё один аксессуар из совсем других времён) я ясно видел, как русские крейсера, густо дымя трубами, торопились покинуть поле боя. Время от времени вокруг них вырастали всплески от падений неприятельских снарядов, казематные восьмидюймовки русских крейсеров отплёвывались столбами белого дыма из казематных орудий, но попаданий я не видел - это было уже размахивание кулаками после драки. "Мономаху" и "Донскому" и без того крепко досталось: на корме первого полыхал сильный пожар, второй же лишился грот-мачты, и волны на полном ходу захлёстывали в надводную пробоину на правой скуле. Британский ордер распался на неравные группы: два крейсера дрейфовали возле лежащего на боку «Нахимова», видимо, занимаясь спасением уцелевших членов экипажа; в стороне сбившиеся в нестройную кучу броненосцы маневрировали, пытаясь восстановить строй – где-то там ещё плавали обломки уничтоженного страшным взрывом «Лейтенанта Ильина». Британцы до сих пор находившиеся под впечатлением внезапной торпедной атаки, появление дирижаблей прозевали – а когда обнаружили над головами две «колбасы», одну большую и две поменьше, орудия противоминных плутонгов уже не могли задрать стволы достаточно высоко, чтобы выпустить в сторону летучего врага несколько шрапнельных снарядов.

Оставалось суматошно маневрировать, причём опыта уклонений от бомбёжки у англичан не было от слова «совсем» – по вполне очевидным причинам. К сожалению, все десять наших бомб, сброшенные с высоты в две тысячи футов легли, в лучшем случае, близкими накрытиями, не нанеся броненосцам Королевского Флота ни малейшего ущерба. Чего никак нельзя сказать о кованых шпиронах британских броненосцев, добросовестно сделавших своё дело: сначала «Коллингвуд» раскроил борт «Агамемнона» в районе мидель-шпангоута, а спустя пять минут его систершип, «Аякс», тоже получил таранный удар под корму. Опознать сверху эти два корабля (в Роял Нэви их недаром именовали ««паршивыми овцами линейного флота») благодаря диагональному, как на итальянском броненосце «Дуилио» расположению башен и характерного вида баковой надстройке и продольным мостикам. Не менее приметен был и корабль, протаранивший «Аякса» - по иронии судьбы им оказался «Полифемус», торпедный броненосный таран, как раз и построенный для таких действий. Его веретенообразный, с выступающими острыми гранями, подводный бивень-шпирон разломал «Аяксу» дейдвуд, своротил набок руль, превратив грозный боевой корабль в тяжело вооружённую несамоходную баржу.

Лишь гораздо позже мы узнали, что Хорнби вовсе не собирался лезть в мелководную кишку Финского залива. В планах карательной экспедиции нанести визит на Аланский архипелаг, разгромить главным калибром Або, возможно, высадить в окрестностях города десант, и поскорее убираться восвояси, пока декабрьские шторма не превратили Балтику в совсем уж неуютное место. А так – пришлось брать повреждённые корабли на буксир и ковылять на пятиузловой скорости назад, к Датским проливам, до боли в глазах всматриваясь в низкие тучи – не мелькнёт ли там снова сигара русского дирижабля?

Мы не стали ждать, когда англичане удалятся с места сражения. Израсходовав запас бомб, мы издали обстреляли из пулемётов «Уорспайт», полюбовались на ватные комки шрапнельных разрывов, вспухавшие у нас по курсу (англичане торопливо осваивали азы ПВО), и тоже повернули восвояси. Вернее сказать, повернули «Россия-I» и «Кронштадт» - «Свеаборг» остался наблюдать за британской эскадрой. Следующее слово было за «особой минной дивизией», которая, получив известие о сражении, надрывала теперь машины, спеша занять позицию западнее и южнее острова Готланд, в то время как механики в эллингах «Змея Горыныча» проверяли двигатели и прочие механизмы двух его «блимпов». И если Никонову удастся задуманное –сэра Джеффри Томаса Фиппса Хорнби, полного адмирала и кавалера большого рыцарского креста ордена Бани ждет весьма неприятный сюрприз…»

V

Для отхода Хорнби выбрал северный маршрут в вокруг Готланда - там, где сорокамильный пролив отделяет этот остров от острова Эланд. Район этот достаточно мелководный, однако изучен вдоль и поперёк – в лоциях помечены глубины, отмели, судоходные фарватеры, и адмирал, полагавший, что возле берегов дружественной Швеции будет всё же поспокойнее, чем вблизи русского берега, где в Либаве могли базироваться миноноски, способные в иных обстоятельствах доставить эскадре мучительную головную боль. Предположение это выглядело вполне логичным, но, как это нередко бывает, имело весьма малое отношение к действительному положению дел.

На самом же деле, повернув к норду, в обход Готланда, англичане стали приближаться к кораблям «особой минной дивизии», предусмотрительно занявшей позицию к востоку от южной оконечности острова Эланд. Лёгкий туман, повисший над морем, нисколько им не мешал – свет маяка, установленного на острове, пробивался сквозь неплотную пелену, да и радиолокатор на «Змее Горыныче» работал исправно, рисуя на дисплее изломанную береговую черту и каменные лбы, выступающие из воды вблизи берега. Один из «блимпов» уже был готов к вылету – газовые мешки наполнены водородом, топливо, бомбы в наличии, но Никонов спешил отдавать приказ на взлёт. За эскадрой Хорнби следил сейчас «Свеаборг»; через несколько часов его сменит «Россия-I», которая в данный момент пополняла на Эзеле запас топлива и подвешивала бомбы, чтобы вместе с «Кронштадтом» нанести британской эскадре новый визит. «Свеаборг», ни на миг не выпускавший англичан из виду, каждые пять минут передавал на «Змея Горыныча» курс, скорость и прочие подробности, а кондуктор-планшетист (один из университетских студентов, подготовленных по программе модернизации флота) исправно наносил эти данные на грифельную доску, висящую в пункте управления воздушными операциями «дирижабленосца» - фактически, нервном и командном центре эскадры. Никонов не отходил от карты, то и дело связываясь в голосовом режиме по радио с командирами минных заградителей «Амур» и «Енисей» – этим кораблям предстояло сыграть в разворачивающемся спектакле главные роли. Два крейсера охранения – старый знакомец Никонова «Адмирал Корнилов», в пожарном порядке отремонтированный на Невском заводе, и спешно достроенный и только-только вступивший в строй броненосный крейсер «Память Азова» - держались в десяти милях восточнее и тоже постоянно получали сведения о расположении неприятеля.

Командир «Памяти Азова» капитан первого ранга Сальвадор Бауер, командовавший заодно и крейсерской завесой, уже знал о результатах боя у Готланда – погибший вместе со своим кораблём Карл Деливрон был его однокашником по Морскому Корпусу. Бауер не пытал иллюзий: в случае столкновения с англичанами его новенькому, с иголочки, броненосному крейсеру светит повторить судьбу «Нахимова» - но был готов к этому. Он знал, какой сюрприз готовит зазнавшимся «просвещённым мореплавателям» Никонов, и мысленно потирал руки, прикидывая возможные варианты развития событий. И когда со «Змея Горыныча» по радио был получен долгожданный приказ - «сопроводить минзаги в назначенный район и обеспечить охрану во время минных постановок» – он весело выругался по-немецки и приказал принести из кают-компании на мостик заранее запасённую бутылку. Большая Игра начиналась в точности так, как было запланировано и не раз отыграно на новомодных штабных учениях - и это событие, по мнению Бауера, непременно следовало спрыснуть лучшим рейнвейном.

Первые в мире корабли, предназначенные для постановки минных заграждений, сошли когда-то со стапелей в качестве обыкновенных грузопассажирских пароходов, ничем особенным не примечательных, кроме довольно приличной скорости – до пятнадцати узлов. Первый был построен во французском Шербуре, второй – в немецком Киле; некоторое время будущие минзаги исправно возили людей и грузы в Бразилию и порты Северной Африки, - пока не попались на глаза эмиссарам Морского ведомства Российской Империи. Спешно приобретённые суда были перегнаны в германский Штеттин, где на полгода встали к стенке – на модернизацию, производимую по русским проектам и с применением узлов и механизмов, заказанных вГермании. Ничего примечательного в этом не было кроме, разве что, повышенные меры секретности, окружавшие оба судна, что и было своевременно замечено теми, кому по должности положено замечать подобные вещи. Замечено и доложено в военно-морские ведомства заинтересованных стан, не всегда дружелюбно настроенных по отношению к новым владельцам пароходов.

Работы по переоборудованию судов велись в том же пожарном порядке, в каком были проведены сделки по их приобретению. Не прошло и полугода, как два парохода, получившие новые названия «Енисей» и «Амур», отшвартовались у пирсов Военной Гавани Кронштадта – и сразу же были включены в состав вновь формируемой «особой минной дивизии» под командованием капитана первого ранга Никонова. Спешка была такова, что ходовые и прочие обязательные испытания были проведены, чтобы не терять времени даром, во время перехода из Штеттина в Финский залив – а этот факт очень много способен сказать тому, кто знаком с российской военно-морской бюрократией.

В Кронштадте «Амур» и «Енисей» получили новые команды, и уже через неделю вышли в море и направились к Аланскому архипелагу, чтобы в путанице проливов и шхер поупражняться в том, для чего они, собственно, и были предназначены – в приёмах установки морских якорных мин заграждения. Оба минзага были оснащены системой Никонова-Стпанова, позволявшей выполнять минные постановки на ходу, по десять мин в минуту – показатели, невиданные флотами прочих морских держав, где морские мины до сих пор ставили со специальных минных плотиков или баркасов с кран-балками, похожими на огромную букву «Л».

Командирам и экипажам «Енисея» и «Амура» было невдомёк, конечно, что настоящим создателем этой системы был отнюдь не нынешний начальник «особой минной дивизии», а именно что лейтенант Степанов, чьё имя в названии изобретения стояло вторым. Несколько лет назад он, пребывая в мичманских чинах, задумался об усовершенствовании системе минных постановок. Дело продвигалось ни шатко, ни валко – Степанов чертил, прикидывал варианты конструкции – пока примерно года назад не был приглашён для беседы в адмиралтейские «особые минные классы». И каково же было его удивление, когда никому не известный тогда капитан второго ранга Никонов продемонстрировал ему полноразмерный действующий макет того, что как полагал мичман, существует только в его собственном воображении – механизмом установки якорных мин при помощи кормового минного крана, Т-образного направляющего рельса, подвешенного над низко расположенной закрытой минной палубой.

На следующее утро мичман Степанов приказом по Адмиралтейству был переведён в группу Никонова – и теперь командовал первым из российских минных заградителей, «Енисеем». На его борту было сейчас три сотни новейших якорных мин с начинкой из пироксилина и автоматом установки на нужную глубину. Вообще-то, минная палуба минзага могла вместить вдвое больше, но подвело производство – для первого боевого выходя «особой минной дивизии» выгребли все запасы мин новой конструкции.

И кран и система подачи мин приводились в действие вспомогательной паровой машиной, что выгодно отличало новые минзаги от других, носящих те же имена, но построенных в иной реальности - там механизацией решено было пожертвовать, заменив её дополнительными семью десятками матросов. И, разумеется, Никонов не стал рассказывать новоиспечённому капитан-лейтенанту (такое звание носил сейчас Степанов) что в «параллельной реальности» он тоже командовал «Енисеем» - и погиб вместе с ним под дальневосточным небом, недалеко от крепости Порт-Артур, о которой здесь никто ещё слыхом не слыхивал...

Но сейчас все эти альтернативно-исторические тонкости, о которых на всей «особой минной дивизии» знало не более трёх человек, не имели особого значения. Минзаги в назначенной точке встретились с крейсерами охранения и на парадных четырнадцати уздах двинулись на норд-ост. Сигнальщики на мостике головного «Адмирала Корнилова» помахали бескозырками плывущим на высоте в две тысячи футов «Тавриде» и «Новороссии». Им предстояло разойтись в стороны и, обнаружив ползущие вдоль побережья Готланда посудины Королевского Флота, вывести минзаги точно им напересечку. Задача не казалась сложной – радисты на борту дирижаблей держали постоянный контакт с преследующей британцев «Россией-I», а в миле позади неё шли, держась на тысячу футов ниже, «Кронштадт» и «Свеаборг», несущие каждый, кроме двух бомб, по одной торпеде особой, невиданной здесь конструкции.

Эскадра адмирала Хорнби шла в западню.

…отгремели колокола громкого боя, отгрохотали по палубам матросские башмаки, отсвистали незатейливые мелодии отлитые из чистого серебра боцманские дудки. Со скрежетом открылись овальные крышки люков, прикрывающих лацпорты – сначала правый, потом левый. Заквакал ревун, тревожно замигала электрическая лампочка в сетчатом кожухе – и минный кондуктор, подчиняясь команде с мостика, толкнул рычаг, управляющий механизмом. Скрежетнули приводные цепи, засвистели по металлу стальные ролики, и утыканные рожками шары, закреплённые на тележках-якорях, поползли по потолочной двутавровой направляющей – одна за другой они докатывались и рушились, поднимая фонтаны брызг, в кильватерную струю за кормой «Енисея». Вторая, третья… десятая… двенадцатая… на четырнадцатой ревун взвыл снова, механизм лязгнул и остановился. Минзаг описал дугу, лёг на противоположный курс, и всё повторилось – лязг механизмов, последовательное, рывками, передвижение начинённых пироксилином корпусов, всплески от падения многопудовых мин в воду. На то, чтобы выставить две линии минной банки общим числом в двадцать восьми взрывчатых шаров ушло около десяти минут – мины располагались с интервалами в четверть кабельтова, причём линии были установлены уступом – так, чтобы мины второй перекрывали промежутки в первой.

Попав в воду, смертоносные шары не тонули, а отцеплялись от якорной тележки, оставаясь на плаву. В их конструкции был реализован метод, предложенный некогда лейтенантом Азаровым: вьюшка с намотанным на ней минрепом крепилась не на корпусе мины, а на якорной тележке и оснащалась стопором, состоящим из щеколды и штерта с грузом. Оказавшись за бортом, штерт под действием груза оттягивал щеколду, позволяя минрепу сматываться с вьюшки под действием тяжести погружающегося на дно якоря.Свисающий ниже якоря груз первым касался дна – и тогда натяжение ослабевало, щеколда стопорила вьюшку. Якорь же продолжал тонуть, увлекая под воду и рогатый шар - на глубину, соответствующую длине штерта с грузом. Длина эта выставлялась заранее, с учётом глубин в районе минной постановки, и в результате получалось, что все выставленные на пятиузловом ходу мины оказывались примерно на одной глубине. Такой, чтобы пропустить над собой разную рыболовную мелочь, которой у берегов Готланда и Эланда во всякое время полно, но обязательно задеть своими рожками днище проходящего большого судна.

И тогда случится неизбежное: колпак, изготовленный из мягкого, тонкого свинца сомнется, треснет стеклянная ампула с электролитом, который и зальет угольный и цинковый электроды. Порожденный этой парой электрический импульс разбудит взрыватель, и тот выпустит на свободу энергию нескольких пудов пироксилина, которым начинены новейшие мины системы Никонова. Такой силы взрыв способен надвое переломить какое-нибудь мелкое судёнышко вроде авизо или канонерки; в днище корабля первого класса он проделает здоровенную дыру, и экипажу сильно повезёт, если аварийные партии сумеют кое-как залатать пробоину и остановить поступление воды. Но корабль всё равно лишится боеспособности – хорошо, если он дотащится до ближайшего порта, или же выкинется на берег, вместо того, чтобы потонуть, похоронив в студёном ноябрьском море ещё и несколько сотен живых человеческих душ.

На пути британской эскадры были три такие минные банки – их выставили с тем расчётом, чтобы броненосцы Хорнби задели край хотя бы одной. Закончив работу,минные заградители повернули на зюйд-вест, отошли на полтора десятка миль и разошлись, готовые выставить ещё по две линии мин. За происходящим сверху внимательно наблюдала «Таврида», и её штурман, выполнявший одновременно функции радиста, отстучал торопливой морзянкой, что колонна Королевского Флота приближается к первой линии заграждений. Держащиеся в двух десятках миль за кормой британского ордера три русских дирижабля, получив это известие, сбавили обороты пропеллеров и повисли, дрейфуя по ветру в сторону побережья Готланда. Ещё немного, ещё четверть часа, самое большее, минут двадцать пять – и придёт их черёд.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

Британцы двигались одной кильватерной колонной, имея в голове ордера два новейших броненосца класса «адмирал». Крейсерский патруль – «Уорспайт», почти не получивший повреждений в недавнем бою, и мой старый знакомец, бронепалубный «Комюс» - выдвинулись вперёд мили на четыре и двигались курсами, параллельными броненосной колонне, один справа, другой слева, на расстоянии примерно четырёх миль один от другого. Этим посудинам её Величества повезло – он проскочили первую линию мин заграждения по краям, не задев свинцовые, несущие смерть, рожт.

И уж совсем невероятной удачей мог похвастать головной «Коллингвуд». Броненосец прошёл в промежутках между минами, миновав таким образом обе линии первой минной банки и продолжал двигаться в направлении второй, увлекая за собой всю колонну. Впрочем, удача – это ещё как посмотреть; эскадра, следуя за флагманом, втянулась в минное заграждение, причём никто, ни на одном из кораблей не имел ни малейшего представления о притаившейся права и слева угрозе. И когда «Коллингвуд» зацепил-таки правой скулой одну из мин второй минной банки, случилось неизбежное.

Само по себе повреждение, полученное головным «адмиралом» было хоть и серьёзным, но не смертельным – взрыв трёх пудов бездымного пороха своротил шпирон, но таранная переборка выдержала. Корабль, подобно боксёру, получившему сокрушительный удар в челюсть, замер на миг на месте – ошеломлённый неожиданным взрывомвахтенный офицер скомандовал «право на борт, машины стоп!», рулевой заворочал штурвал, и броненосец, увлекаемый инерцией своих девяти с половиной тысяч тонн, налетел на следующую мину.

В точности повторилась трагедия, случившаяся в иной реальности с русским броненосцем «Петропавловск» близ Порт-Артура. Но теперь ситуацию многократно усугубляло то, что англичане не только не ожидали подвоха (мирные воды между двумя шведскими островами, русские разгромлены и остались далеко позади, что может случиться?), но имели довольно смутное представление о минной опасности вообще, и о новых русских минах – в частности. Да, военно-морская разведка сумела раздобыть кое-какие материалы, но вот осмыслить их, проанализировать и довести до командиров боевых кораблей в виде чётких указаний и инструкций – на это времени у англичан не хватило. А потому, оказавшись внезапно на минных банках, капитаны Роял Нэви стали действовать в силу своего разумения каждый – тем более, что никаких приказов со стремительно валящегося на борт «Коллингвуда» не поступало.

Следующим подорвался «Хоув». Броненосец выкатился влево из строя, уклоняясь от столкновения с «Коллингвудом», и проутюжил брюхом сразу две мины. Столбы воды, панические вопли, ледяная вода, хлынувшая в пробоины, захлестнула кочегарки, и над морем вырос гигантский столб пара, образовавшийся после одновременного взрыва двух котлов.

Всё это русские воздухоплаватели второго, вылетевшего с острова Эзель, отряда наблюдали в оптику с высоты в три с половиной тысячи футов. Когда стало ясно, что британцы не просто попали в западню, а влезли туда всеми четырьмя лапами, Георгий (он командовал тройкой дирижаблей с борта «России-I») распорядился прибавить обороты. На такой высоте снаряды сорокасемимиллиметровых орудий «Виккерс», которые англичане кое-как приспособили для задач противовоздушной обороны, не могли нанести нам ни малейших повреждений. Три дирижабля, двигаясь строем клина, догнали британский ордер, разошлись, и вниз полетели бомбы.

Ожидать попаданий при бомбометании с полуторакилометровой высоты по кораблям, часть из которых ещё сохраняли движение, без нормальных бомбовых прицелов было бы неоправданным оптимизмом. Попаданий и не случилось – но эффект от бомбометания имелся, да ещё какой! Испуганные пронзительным свистом падающих бомб и видом встающих вокруг кораблей столбов взрывов, британские капитаны ударились в панику и стали маневрировать, уклоняясь от нежданной напасти – и это на минной-то банке! В результате в течение пяти следующих минут подорвались сразу два корабля – броненосный таран «Руперт» и «Нордхэмптон», броненосный крейсер, следующий в хвосте британской колонны. А дирижабли, описав над разваливающимся неприятельским ордером широкую дугу, снизились до двух тысяч футов и уже с этой высоты выложили свой последний козырь.

Торпеды, подвешенные под гондолами воздушных кораблей вместе с бомбами, были оснащены парашютами. Сброшенные с большой высоты, они, попадая в воду, начинали двигаться – но не по прямой, как полагалось бы самодвижущимся минам «Уайтхеда», а описывали широкие раскручивающиеся спирали. Такое движение обеспечивал простейший пружинный механизм, присоединённый к рулям. Пытаться поразить такими торпедами одиночные цели было, конечно, невозможно, а вот оказавшись в воде посреди достаточно плотного неприятельского ордера они могли натворить бед – в особенности, если корабли, составляющие ордер, не торопятся поскорее покинуть опасный район, а топчутся на месте.

Так оно и получилось. Нарезая третью ветку спирали, торпеда, сброшенная с «Свеаборга», угодила под кормовой свес «Нельсона», близнеца подорвавшегося «Нортхэмптона», оторвав перо руля и искалечив правый винт - в результате чего броненосный крейсер лишился и хода, и возможности управляться. Остальные две торпеды, хоть и не попали никуда, но эффект произвели ничуть не меньший. Увидав опускающиеся в воду на парашютах веретенообразные, отливающие медью тела и заметив пенные следы, потянувшиеся от места падений, британцы окончательно лишились самообладания. То, что происходили вокруг, было им непонятно, не укладывалось в имеющуюся у них картину мира – да что там, такого вообще не могло быть! Бронированные, ощетинившиеся орудиями махины бестолково метались из стороны в сторону, уклоняясь от реальных или воображаемых торпед и таранов своих же кораблей – и раз за разом натыкались на притаившиеся под поверхностью волн мины. В течение следующих десяти минут подорвались ещё три корабля – броненосец «Принц Альберт», транспорт «Формор» и новёхонький бронепалубный «Калиоп», причём командир последнего, вконец деморализованный творящимися вокруг безобразиями, приказал покинуть корабль, предварительно запалив фитиль заложенных в снарядных погребах подрывных зарядов. Мощнейший взрыв разломил несчастный «Калиоп» пополам, и после этого англичане на остальных кораблях вообще перестали что-нибудь понимать. А тут ещё с зюйд-веста появился «Память Азова» в сопровождении «Адмирала Корнилова». Дистанция была далеко за пределами сколько-нибудь эффективного огня, сигнальщики на мостиках британских кораблей могли видеть только мачты и трубы русских крейсеров – но капитан первого ранга Сальвадор Бауер собирался играть эту партию краплёными картами.

Снаряды первого залпа легли с огромными, мили в полторы, недолётами. После чего, мичман-радиотелеграфист с «России-I» отстучал на ключе поправки, канониры русского крейсера задрали до предела стволы своих восьмидюймовок, и следующий залп лёг уже рядом с тем, что всего четверть часа было британским походным ордером. Ни о каких попаданиях, конечно, не могло быть и речи – разве что случайно, по закону больших чисел. Но именно всплески от падения русских тяжёлых снарядов окончательно утвердили адмирала Хорнби в простой мысли – Королевский Флот столкнулся с каким-то новым качеством войны на море, и чтобы он не предпринял, разгрома уже не избежать. Хорнби приказал поднять на стеньгах своей любимой «Александры» (адмирал перебрался на этот броненосец после подрыва флагманского «Коллингвуда») сигнал «следовать к побережью Готланда», и уцелевшие корабли, прекратив спасение команд гибнущих собратьев, стали по одному поворачивать в сторону берега. Оставался последний, зыбкий шанс сохранить уцелевшие корабли и команды – искать прибежища в шведских территориальных водах.

Если, конечно, русские позволят им это.

VI

- Убили, значит, Фердинанда-то нашего… - сообщил Андрей Макарович Каретников, отрываясь от свежего номера «Петербургских Ведомостей». – В смысле – скинули бразильцы своего императора.

- Мало ли в Бразилии Педров? – предсказуемо отреагировал Семёнов. – И вообще - это ж когда ещё было, не меньше недели назад!

- А вот в «Ведомостях только сегодня пропечатали. Нет в этом времени Интернета, и агентства «Рейтер» тоже нет, вот новости и запаздывают.

- «Рейтер» как раз здесь есть, и уже лет сорок как… - отозвался Олег иванович. - Агентство основано Питером Юлиусом Ройтером, третьим сыном касельского раввина – при рождении его нарекли Исраэлем Бер-Йошафатом, но, видать, для карьеры оказалось полезнее сменить имя на не столь откровенно… м-м-м… семитское. Но в одном ты прав, о свержении Педру Второго я узнал не из газет.

- Барон поделился?

- Почти. Если бы ты почаще захаживал в офис Д.О.П.а, то и сам был бы в курсе. С некоторых пор ведущим сотрудникам, стоит им там появиться, вручают нечто вроде дайджеста, сводки важнейших событий в России и за рубежом. Очень, знаешь ли, увлекательное чтение. Причём ничего особенно секретного в них нет, сведения, что называется, из открытых источников – но среди питерских репортёров об этих сводках уже ходят слухи. Мне лично один предлагал за каждый выпуск по пятьсот рублей ассигнациями!

- Жмот. – Каретников сложил газету и бросил на журнальный столик. И потянулся за стаканом чая. - Мог бы и золотом предложить. Ох, ты ж!..

- А ну кыш отсюда, Бейли! – взревел Олег Иванович, замахиваясь сложенной газетой на чёрного щенка-лабрадора, только что бесцеремонно толкнувшего гостя под локоть. Собачонок явно нацелился на блюдечко с баранками, про которые люди, занятые какой-то ерундой, позабыли. Когда газета мелькнула в опасной близости к чёрному кожаному носу, щенок недовольно заурчал и залез под столик.

- Совсем от рук отбился! – пожаловался Семёнов. – У меня совершенно нет времени им заниматься, всё в разъездах - а из фрау Марты что за кинолог? Покормит, выведет перед сном в палисадник – и на том спасибо! А пёс растёт, вон как вытянулся, и это всего за две недели…

Щенок, уловивший каким-то своим собачьим чувством, что разговор о нём, высунул из-под стола мордаху, не забыв нацепить на неё самое умильное выражение.

- Ну всё, не сержусь, хулиганьё ушастое… - Олег Иванович кинул зверьку баранку.. – Держи вот, сил никаких нет с тобой!

- Сам и приучаешь пса клянчить за столом. – негромко заметил Каретников. В той, прошлой жизни он всегда держал собак – последняя, четырнадцатилетняя бельгийская овчарка умерла за пару месяцев до начала всей этой безумной истории с путешествиями во времени) – и вполне заслуженно полагал себя знатоком воспитания хвостатых и четверолапых.

- Да понимаю я всё… - Семёнов виновато развёл руками. – А как удержаться? Прихожу домой усталый, Ванька пропадает на службе, Берта сидит в своей Гатчине и слышать не хочет о Петербурге – а тут эта морда встречает, улыбается, хвостом стучит по всему, что попадётся. Как тут откажешь?

И он сунул под стол ещё одну баранку. Из-за свисающей скатерти раздался громкий аппетитный хруст. Каретников с неодобрением наблюдал за действиями приятеля.

- Ты лучше расскажи, что нового у дяди Юли? - сказал Олег Иванович, украдкой вытерев об обивку кресла руку, вступившую в контакт со слюнявой щенячьей мордой. – Я слышал, они с Теслой разрабатывают какой-то защитный костюм для участников экспедиции?

Каретников кивнул. Он только сегодня вернулся из Шлиссельбурга, где по просьбе барона производил медицинское освидетельствование нескольких узников - и, конечно, не отказал себе в удовольствии посетить «алфизический каземат», как с лёгкой руки Семёнова называли лабораторию, развёрнутую в одном из подвалов крепости.

- А, ерунда. – он пренебрежительно махнул рукой. - Ничего особенно нового там нет, хотя сама идея здравая. Никола Тесла, видишь ли, ознакомился с материалами, касающимися поражения Романа Смольского «лучом тетрадигитусов», и высказал предположение, что оружие четырёхпалых имеет характер электромагнитного разряда. Я с ним согласился – характер повреждений нервной системы схожий. Теперь они с дядей Юлей сооружают защитный костюм из плотной ткани, прослоенной гуттаперчей и подбитой мелкой медной сеткой. За человеком, одетым в такую хламиду будут волочиться по земле металлические цепочки, вроде заземления, и по ним разряд может уйти в грунт.

- А может и не уйти. – Семёнов скептически покачал головой. – Как-то очень уж примитивно. Если эти тетрадигитусы такие умные, как мы о них думаем – наверняка предусмотрели и такой вариант. Я, если хочешь знать, вообще не уверен, что это было оружие.

- А что же тогда?

- Ну, не знаю… скажем, какое-то средство коммуникации, основанное на неизвестных нам принципах?

- Телепатический луч? - ответил Каретников.- Не поверишь, но такое предположение уже было.

- И как?

- Отметено, как антинаучное. И вообще, хватит о ерунде, лучше попроси фрау Марту принести кипятка, а то у меня чай совсем остыл. Что до моей поездки в Шлиссельбург, то не хочешь узнать, о чём я беседовал с Александром Ульяновым? Я-то, признаться, был уверен, что ты с порога вцепишься с расспросами…

- Выдерживал характер. – хмыкнул Олег Иванович. – Ты ведь и сам всё рассказал бы, верно?

- Рассказал бы, конечно, куда от тебя деться, такого настырного?

Вошла домоправительница – в неизменном тёмно-лиловом капоте и домашнем чепце, украшенном мелким кружевом. Поставила на столик большой чайник с кипятком и величественно удалилась. Щенок выбрался из-под стола и потрусил следом.

- На кухню пошёл. – сообщил Семёнов, провожая зверька взглядом. – Фрау Марта жалуется, что никак не может его оттуда отвадить – целыми днями сидит и клянчит вкусняшки. Я так подозреваю, не очень-то и старается.

- Лабрадоры – они такие. – поддакнул Катерников. - Стоит только дать слабину и всё, готово: сядут на шею и свесят лапки.

Он налил в остывший стакан кипятку, добавил заварки из меленького чайничка и подцепил серебряными щипчиками бурый кусочек сахара – тростникового, как уверял приказчик кондитерской лавки.

…и откуда, скажите на милость, в Санкт-Петербурге взяться тростниковому сахару?..

- Так о чём бишь мы?..

- О «братце Саше». – напомнил Олег Иванович. – Не валяй дурака, Макарыч, выкладывай.

- Ах да. Так вот, беседа наша началась с того, что…

- И как вам состояние моих товарищей по несчастью, доктор? Или вам не разрешено на это отвечать?

- Не разрешено. – кивнул Каретников. – Но, раз уж нас никто не слышит – рискну нарушить запрет.

Они прогуливались вдоль берега озера – по примеру Семёнова, Андрей Макарович воспользовался именем всесильного Д.О.П.а, чтобы выговорить право беседы с узником в неформальной обстановке. Конечно, караул в составе капрала и двух нижних чинов, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками сопровождал их, держась шагах в пятнадцати сзади - но если не повышать голоса, можно беседовать на любые темы.

Если, конечно, возникнет такое желание.

- Так вот, о ваших товарищах. Признаться, я удивлён. Да что – там – потрясён! Вы по собственному печальному опыту знаете, что условия содержания здесь самые что ни на есть отвратительный,

- Что верно, то верно. – кивнул собеседник Каретникова. Несмотря на далеко не весеннюю погоду (на дворе, как-никак конец ноября!) он не стал продевать руки в рукава шинель – оставил её распахнутой, и даже стащил с головы арестантскую шапку-бескозырку, с наслаждением подставляя лицо стылому, напитанному ноябрьской сыростью ветру. – Это место недаром считается самой страшным, самой гиблым политическим узилищем Империи, печально знаменитая своими тюремными казематами Петропавловка по сравнению с ней просто курорт.

- Я слышал, Шлиссельбургскую крепость называют «Русской Бастилией». – вставил Каретников. – Хотя, сомневаюсь, чтобы в центре Парижа когда-нибудь был такой нездоровый климат - смесь сырости с холодом, предельно благоприятная для туберкулёза, ревматизма и прочих болячек. И, тем не менее, этот букет это поразительным образом не сказывается на здоровье иных здешних сидельцев!

Его спутник наклонился и подобрал лежащую рядом с тропинкой тропинке ветку, и доктор краем глаза увидел, как напряглись конвоиры. Но тревога оказалась напрасной – заключённый ободрал со своей добычи мелкие сучки, и по-прежнему неторопливо шагал рядом с Каретниковым, помахивая ею, словно стеком.

- Так вот… - продолжил доктор. - Отправляясь сюда, я захватил с собой некоторое количество доз новейшего противотуберкулёзного препарата. Его недавно создали в моей лаборатории, сейчас внедряют в клиническую практику, и я собирался передать это лекарство заключённым – с разрешения коменданта крепости, разумеется. Но представьте, этого не понадобилось! Да вот, судите сами…

Он пошарил за отворотом пальто и извлёк блокнот.

- Михаил Фроленко, член её исполнительного комитета «Народной Воли», участвовал в подготовке покушений на императора Александра Второго в ноябре семьдесят девятого в Одессе и первого марта восемьдесят первого, закончившегося гибелью Самодержца. По «Процессу двадцати» был приговорён к смертной казни, замененной вечной каторгой, которую отбывал сперва в Александровском равелине, а три года спустя был переведён в Шлиссельбургскую крепость. Согласно сопроводительному медицинскому письму, на момент перевода был на последнем градусе чахотки – и это не считая гангрены стопы. По всем понятиям в здешнем климате он мог протянуть не больше двух-трёх месяцев, однако, жив до сих пор, бодр и достаточно энергичен, чтобы дерзить и надзирателям и вашему покорному слуге.

Каретников не стал добавлять, что в известной ему версии истории Фроленко просидит в каземате ещё пятнадцать с лишком лет и будет освобождён во время первой русской революции в 1905-м. После чего - переживёт две мировые войны, революцию, войну Гражданскую, оккупацию, и мирно скончается в приморском Геленджике в 1947-м году в возрасте девяноста лет, пережив всех своих тюремщиков.

- Я о нём знаю. – подтвердил собеседник доктора. – лично, правда, знаком не был, когда его схватили, мне было всего пятнадцать лет, я учился в Самарской гимназии. Но, конечно, наслышан…

Каретников скрыл усмешку. Узник кривил душой – хоть они с Фроленко действительно никогда не видели друг друга, что называется, глаза в глаза», но были знакомы, и даже не совсем заочно. Искусство тюремного перестукивания и обмена «малявами» придумано задолго до возникновения «Народной Воли» - и будет существовать, когда о террористах-революционерах будут помнить только историки.

- Зато вы, наверное, встречали Веру Фигнер? – спросил Андрей Макарович.

- Один раз видел издали. Я поступил в Петербургский Университет в восемьдесят третьем году, а её судили по «Процессу четырнадцати» годом позже, в сентябре восемьдесят четвёртого. Мне удалось достать билетик на заключительно заседание суда, где её приговорили к повешению.

Каретников кивнул.

- А дальше повторилась история Михаила Фроленко: каземат в Петропавловке, перевод в Шлиссельбург, куда её доставили на носилках, и нынешнее, более чем сносное состояние здоровья. А сейчас эту беспокойную барышню и упомянутого Фроленко разделяет одна-единственная стена – что, согласитесь, не может не наводить на некоторые мысли.

- Вы и её осмотрели? – осведомился узник.

- Разумеется, и со всем тщанием, как и полагается врачу. Кроме этих двоих, я навестил Николая Морозова – он, как и Фроленко, угодил на бессрочную каторгу после «Процесса двадцати». Сюда его доставили из Трубецкого харкавшим кровью, с воспалёнными лимфоузлами, в таком скверном состоянии, что комендант Петропавловки даже распорядился не надевать на него кандалы для перевозки – что, согласитесь, дело неслыханное…

- Значит, результаты осмотра этих троих подтверждают мои слова?

- Целиком и полностью. Я сегодня же, как только прибуду в Петербург, доложу об этом барону Кор… доложу своему начальству.

Услыхав оговорку Каретникова, молодой человек усмехнулся. Похоже, имя таинственного начальника самого загадочного из департаментов Империи не было секретом для шлиссельбургских сидельцев.

- Что ж, тем лучше. В таком случае, рассчитываю, что ваше начальство согласится пойти мне навстречу.

- Согласится, если сведения подтвердятся. И, если уж зашёл такой разговор…

Каретников повернулся к спутнику и прямо посмотрел ему в глаза. Боковым зрением он заметил, как замерли на месте конвоиры.

- Скажите, Александр, почему вы так уверены, что мы вас не обманем и выполним свою часть договоренностей?

- Я уверен, что и вы, как и первый визитёр – кажется, его фамилия Семёнов? – а так же, тот пожилой господин, с которым я недавно беседовал – вы, все трое, из будущего. Верно?

Каретников не ответил. Но и глаз не отвёл.

- Буду считать ваше молчание за согласие. Собственно, это не стало для меня такой уж неожиданностью - ваши друзья… те, которые помогали устроить покушение на императора, кое о чём проговорились.

- Геннадий Войтюк и его люди?

- Да, они самые. То есть прямо они ничего не говорили – мне, по крайней мере. Но ведь я тоже умею анализировать и сопоставлять. Вокруг них было столько разных странностей и чудес, что мысль о гостях из грядущего пришла в голову волей-неволей. И потом… мне несколько раз удавалось подержать в руках кое-что из их устройств.

- Всё ясно. Дата изготовления?

- И надписи вроде «Made inChina». Сделано в Китае – такое, согласитесь, нарочно не придумаешь! Не скажу, что сразу всё понял, но мысли повернулись в нужном направлении. А потом я присмотрелся как вели себя вы и ваши коллеги, припомнил некоторые особенности речи – и сделал вывод. Надеюсь, правильный.

- Действительно, всё просто. - Каретников резко повернулся на каблуках и пошёл дальше. Заключённый торопливо догнал его и пристроился как и раньше, справа. – Но вы, Александр, так и не ответили: почему вы всё же нам верите?

- Видите ли… голос узника сбился. – Вы, как я уже говорил из будущего, я в этом уверен. А если люди оттуда способны, как наши современники, обмануть человека в таком отчаянном положении – то стоит ли делать для такого будущего хоть что-нибудь?

- Что ж, неожиданно. - Каретников покачал головой. – Ладно, считайте, что мы договорились.

- …ну, он мне всё и выложил, как на духу. – Каретников плеснул себе ещё заварки, долив водой из успевшего остыть чайника. - С тюремным начальством всё было заранее обговорено. Надзиратели и мой ассистент –ты его знаешь, Олег, студент-психиатр, прибыл вместе с Евсеиным и другими с «той стороны» - вошли в камеру к Морозову и учинили там обыск.

- И нашли?

- Отчего ж не найти, когда точно знаешь, что и где искать? Хотя замаскировано было чрезвычайно ловко – узкий лаз в углу, у самого пола, прикрывался своего рода панелью из нескольких кирпичей, поворачивающейся вокруг своей оси. Мы потом осмотрели внимательнее – механизм древний, из кованой бронзы, установлен, надо полагать, когда крепость строили новгородские мастера, ещё в четырнадцатом, что ли, веке. За ним вертикальный колодец, узкий, глубиной метров пять. Внизу – крошечная круглая камера, обложенная булыжником на чрезвычайно прочном растворе. Никаких ходов, лазов и прочего оттуда нет – тайник, устроенный строителями крепости для каких-то своих целей, и забытый их потомками.

- Там он и лежал? – спросил Олег Иванович. Привычка Каретникова ходить вокруг да около главной темы раздражала его чрезвычайно, но приходилось терпеть.

- Да, всё было обустроено в лучших традициях фильмов про Индиану Джонса. Посреди камеры небольшое возвышение из кирпича, а на нём – что-то типа футляра, ящичка, обитого свинцом. Мне кажется, его принесли туда не так давно – во всяком случае, задолго после строительства.

- Не томи, Макарыч! – не выдержал Семёнов. - Шахты какие-то, футляры свинцовые… Ты дело говори, про свиток этот исцеляющий. Нашли его?

- А я разве не сказал? – деланно удивился Каретников. – В этом самом футляре он и лежал. – Я тут же отнёс находку в лабораторию к дяде юле, там быстренько отщёлкали всё на цифровик и тут же напечатали. Да вот, сам смотри…

И выложил на стол несколько листков с чёрно-белыми изображениями. Похоже, дядя Юля выставил принтер на самое бледное изображение, экономя незаменимый порошок.

Семёнов жадно схватил листки, перебрал – и удивлённо присвистнул.

- Так это же…

- Изображения «металлических книг» тетрадигитусов, перерисованные на пергамент. – подтвердил Каретников. – А эти листы – перевод на арамейский и древнегреческий. Всё это и составляет так называемый «Шлиссельбургский свиток», согласно легенде, принесённый в крепость Валерианом Лукашинским аж в 1822-м году. Герой Отечественной войны, он принял участие в подготовке польского восстания, попался, был заключён сначала в крепость Замостье – сами поляки называют её Замосць, - а потом попал в Шлиссельбург. Для нас же интересно, что этот самый Лукашинский возглавлял тайное общество польских масонов и был магистром таинственного ордена «Рассеянный Мрак», занимавшегося в числе прочего поисками древних реликвий, доставленных польскими рыцарями-крестоносцами из Святой Земли.

- Пшеки и там успели отметиться? – хмыкнул Семёнов. – Вот уж не знал… так, полагаешь, этот оттуда?

- Кто ж его знает? – Каретников пожал плечами. – Теперь уж не спросишь. Дядя Юля, правда, собрался повесить эту загадку на Евсеина – он же историк, пусть пошарит по архивам, и нашим, и польским, может, что и всплывёт? Но я бы особо не рассчитывал.

- Ну, хорошо, это не так важно. – Семёнов снова перебрал листки. – А с какого такого перепугу они тут выздоравливают-то? Не из-за этого же пергамента?

- Дядя Юля и Бурхардт – он тоже ознакомился с записями – полагают, что здесь содержатся копии некоего фрагмента «металлических книг», отсутствующего в известных нам наборах. Причём в переведённой его части описывается нечто вроде техники медитации, которая и могла дать оздоровительный эффект. Морозов, из чьей камеры был ход ко всему этому богатству, человек он учёный, в нашем варианте истории даже опубликовал несколько работ, посвящённых анализу библейских текстов, как отражения астрономических и иных представлений ранних христиан. Он, безусловно, знаком с древними языками, тем же арамейским, и единственный из сидельцев мог взяться за расшифровку свитка. Я полагаю, его нарочно поместили в эту камеру – у заключённых всегда есть способы договориться с надзирателями насчёт мелких послаблений, вот они и воспользовались. А Морозов, дорвавшись до свитка, использовал его, чтобы помочь своим товарищам.

- Резонно… - Семёнов сложил листки стопкой. – оставишь мне?

- Конечно, это же копии.

- А «братца Сашу» не смущает, что он до некоторой степени предаёт своих товарищей по заключению?

Каретников почесал переносицу.

- Знаешь, нет. Во-первых, ничего дурного мы Морозову не сделали, только перевели в другую камеру, тоже по соседству с камерами Фигнер и Фроленко - так что они могут и дальше перестукиваться, сколько им влезет. Во-вторых, всё, что помогало узникам заботиться о здоровье, он из свитка уже извлёк и хранил в своей памяти, так что сам оригинал ему теперь как бы и ни к чему. Так что оправдания для себя «брат Саша» нашёл - уж очень ему хочется покинуть каземат и отправиться через «червоточину»…

- А ты? – сощурился Семёнов.

- А что я? Я обещал, что когда она откроется его возьмут с собой. Тоже, кстати, заранее было обговорено, никакой самодеятельности…

- А он знает, куда именно его собираются взять? Наши ведь не в двадцать первый век отправятся, а в гости к этим грёбаным тетрадигитусам!

- Зачем? – ухмыльнулся Каретников. – Как говорил царь Соломон – «От многой мудрости много скорби, и умножающий знание умножает печаль» Малый хотел попасть в другой мир – вот и попадёт. Может, ещё и понравится.

- Ага, как Роману Смольскому – проваляться полгода в коме! Злой ты, Макарыч, а ещё врач… детский. Разве вы не должны быть добрыми, вроде доктора Айболита?

Каретников ухмыльнулся.

- Это я с детьми добрый. А с террористами и убийцами, пусть и несостоявшимися - извини, такого уговора не было. Но ты ещё не знаешь главного…

- Это ещё чего? – Семёнов насторожился. Похоже, сюрпризы на сегодня не закончились.

- Среди заключённых ходят упорные слухи, что в свитке, кроме «оздоровительных методик», содержится ещё и секрет путешествий во времени. Собственно, из-за этого Александр Ульянов и уверовал окончательно, что я, дядя Юля, ты – мы все пришельцы из будущего. Бурхардт в общих чертах изучил непереведённую часть записей и…

Каретников сделал драматическую паузу. Олег Иванович отреагировал ровно так, как ожидал собеседник.

- Ну, давай, Макарыч, не томи! Выкладывай!

- Он полагает, что именно этого куска «металлических книг» им не хватало, чтобы закончить работу. Так что, ждать теперь недолго, Олегыч. Дядя Юля уверяет, что как только запустят электростанцию – можно будет сразу начинать первый цикл опытов.

- И сколько времени это займёт? Ну, прежде чем можно будет оправлять экспедицию?

Катерников отставил на поднос чашку с чаем и встал.

- Дядя Юля сейчас в Питере, приехал за каким-то оборудованием для лаборатории. Через полтора часа он будет в конторе Д.О.П.а, у барона – вот сам его обо всём и расспросишь.

- Погоди…- Семёнов испытующе посмотрел на собеседника. – Скажи честно, Макарыч, а тебя не смущает, что всё вот так, один к одному? Дядя Юля вроде бы случайно получает место под лабораторию в подземельях Шлиссельбургской крепости, потом оказывается, что в ней сидит «братец Саша», мечтающий о путешествии в будущее – и тут же, как на заказ, обнаруживается этот самый таинственный свиток! Как хочешь, но таких совпадений не бывает…

- А кто говорит о совпадениях? «Подобное тяготеет к подобному» - ещё апостол Матфей что-то в этом роде изрёк… То, что творится вокруг нас, Олегыч, давно уже поставило с ног на голову все понятия, основанные на здравом смысле – так что стоит ли удивляться такому пустяку?

- Апостол Матфей говоришь? – Олег Иванович встал. – Что-то тебя сегодня, Макарыч, на цитаты из Святого писания пробило: то, Соломон, то вдруг почему-то апостолы... Ну ладно, поехали, послушаем, чего они там расскажут.

И вслед за гостем пошёл к двери гостиной. По пятам за Семёновым трусил лопоухий чёрный щенок, чрезвычайно недовольный тем, что хозяин опять собирается оставить его в одиночестве.

VII

«ТП» дважды дёрнулся - Ярослав держал пистолет в двух руках, как это и полагалось при стойке Вивера. Этому его обучили в инструктора московской Академии полиции, той, оставшейся в двадцать первом веке - здесь же предпочитали стрельбу с одной руки, снисходительно называя двуручный хват «дамским».

«Тапок» (непочтительное прозвище дали новинке в Д.О.П.е) отозвался двойным кашлем – навинченный на ствол глушитель справился со своей задачей. От стены в двадцати шагах впереди полетело кирпичное крошево, и полусогнутая фигура, семенящая вдоль фабричной ограды, вильнула вбок.

«Чтоб тебя… промазал!»

Ярослав повёл стволом, выцеливая беглеца, но тот тоже оказался не лыком шит – рыбкой нырнул в канаву и оттуда часто захлопал револьвер. Что-то горячее мерзко свистнуло прямо над ухом Ярослава; он ответил тремя выстрелами, и в свою очередь метнулся в сторону, на бегу меняя опустошённый магазин своего «ТАП» - копии знаменитого ТТ, слегка доработанного оружейниками Тульского Императорского завода.

«Ещё подстрелит сдуру…»

Беглец тем временем решил, что достаточно напугал своего визави – он выскочил из канавы и петляя бросился к берегу речушки, струившей свои нечистые воды сразу за фабричными корпусами. И это оказалось его ошибкой: от брандмауэра шагах в десяти отделилась ещё одна фигура, вскинула к плечу какую0то корявую железяку и повела длинным толстым стволом. Снова раздался глухой кашель – на этот раз торопливый, сливающийся в одну хриплую трель. Бегущий споткнулся и с болезненным воплем полетел головой вперёд в прошлогодний бурьян. А Ярослав уже бежал к нему со всех ног – и успел-таки, пинком выбив револьвер из руки в самый последний момент, когда мужчина уже ткнул кургузым стволом под нижнюю челюсть с явным намерением спустить курок, сведя тем самым на нет все усилия возглавляемой Ярославом опергруппы.

- Так, говоришь, хотел застрелиться? – Яша перебрал измятые листы чертежей на своём столе.

– Так точно, Яков Моисеич. – отозвался Ярослав. – Прямо как тот поляк, Павловский, в «Моменте Истины» - Матвей-то ему тоже ноги очередью подсёк...

С шефом единственной в Российской Империи сыскной конторы можно было смело говорить о подобных вещах – он недаром входил в число посвящённых в тайны путешествий во времени. Впрочем, подумал Ярослав, в последнее время это стало секретом Полишинеля, и недаром Государь задумывается о том, чтобы объявить об этом официально, с распубликованием в газетах.

Подстреленного агента – на самом деле, это был курьер-связник – Ярослав с тремя своими подчинёнными «вёл» уже целую неделю. Сообщение о его прибытии в столицу Империи Яша получил по своим каналам и сразу же нацелил на эту задачу самого доверенного сотрудника, виртуозно обращающегося с цифровыми средствами наблюдения и слежки. И Ярослав справился – выследил связника, зафиксировал на видеокамеру момент передачи похищенных с Охтинской воздухоплавательной верфи чертежей и взял его самого, не то, чтобы невредимым, но живым, и способным давать показания. Канал утечки секретных данных о российских разработках в области военного воздухоплавания был, таким образом, пресечён. Увы, с изрядным опозданием – по словам Яши, это была уже третья партия похищенных чертежей, а две предыдущие преспокойно ушли за кордон, в Англию.

«…Конечно, куда ж ещё? С некоторых пор британская разведка словно с цепи сорвалась – гробят одного за другим своих людей, которых внедряли ещё при прошлом царствовании, не стесняясь, как мелкую монету, «расходуют» ценнейших агентов влияния, в том числе, и в высшем столичном свете – и всё для того, чтобы получить хоть какой-то доступ к новейшим военным, научным и технологическим разработкам Д.О.П.а. И, надо сказать, время от времени им это удаётся – недаром в Британии уже вовсю строят военные дирижабли…

Яша ещё раз просмотрел чертежи, сверил номера листов с записями в блокноте и сложил добычу в папку.

- Ладно, будем считать, что это дело закрыто. Крути дырочки для ордена – так у вас, кажется, говорят? Хотя, ты у нас человек штатский, и ордена тебе полагаются соответствующие.

Ярослав кивнул. У самого главы «Сыскной конторы Гершензона» было не меньше полудюжины официальных «бранзулеток», но никто не видел, чтобы Яша их надевал – должность руководителя особой службы контрразведки Д.О.П.а (сыскная контора выполняла эти функции на условиях, как бы это назвали в двадцать первом веке, аутсорсинга) требовала тишины и анонимности.

- Поручик Смольский сетовал, что ты забросил занятия в спортзале. – сказал Яша.

Ярослав кивнул. До недавних пор он регулярно посещал закрытый спортзал, где обучал особо отобранных агентов департамента и жандармского управления приёмам рукопашного боя двадцать первого века.

- Да всё как-то недосуг, Яков Моисеевич. Исправлюсь, завтра же пойду…

- Я не о том. – Яша покачал головой. – Подготовка к экспедиции выходит на финальную прямую. Ты же не передумал принять в неё участие?

Ярослав мотнул головой – нет, мол, не передумал. Речь шла о тщательно подготавливаемой вылазке в мир загадочных четырёхпалых, куда их занесли извивы «червоточины» – и где скрылся негодяй ван Стрейкер с похищенной девушкой. Ярослав, узнав о том, что готовится спасательная миссия, одним из первых подал рапорт о включении в её состав.

- С сегодняшнего дня освобождаю тебя от прочих обязанностей. - продолжил Яша. – Разработаешь вместе с Романом Смольским программу физподготовки будущих участников экспедиции и начинай занятия. Барон лично на этот счёт распорядился.

Ярослав кивнул. Раз указивка поступила от начальника Д.О.П.а – можно не сомневаться, что и проверять исполнение Корф тоже будет лично. Впрочем, увиливать от своих обязанностей молодой человек не собирался.

- Предписание получишь у Натальи Георгиевны. – продолжал Яша, имея в виду свою доверенную секретаршу и пассию. – Суточные и отпускные тоже, на время выполнения этого задания оформим тебе отпуск для лечения. Всё, иди, работай!

Ярослав щёлкнул каблуками (с некоторых пор среди оперативников сыскной конторы вошёл в моду военный стиль), повернулся и вышел. Жизнь определённо готова была выписать новый крутой поворот.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«…- Чем у вас при Готланде реально-то кончилось? – спросил Шурик. – А то мы, сам понимаешь, всё больше по газетным статейкам да по слухам... А если им верить – вы там чуть ли не весь британский флот на дно пустили?

Я оторвался от развешанных на стене синек с чертежами. Шурик – вообще-то, Александр Евгеньевич Приходько, бывший системный администратор, а ныне заместитель главного инженера Охтинской воздухоплавательной верфи - явно придерживался прежних традиций. Тех, что были установлены дядей Юлей ещё до того, как старик оставил воздухоплавательную отрасль на Шурика с Огнеславом Костовичем, а сам засел в казематах Шлиссельбурга.

- Что, не верится?

- Признаться – не слишком. Не забудь, я же сам эти дирижабли строил, представляю примерно, на что они способны.

- Ну, в целом, ты прав. Хотя потрепали мы англичан изрядно – только потопленными они потеряли два броненосца, броненосный крейсер и ещё три посудины поскромне. Но это всё на минах, а попаданий бомбами я насчитал только три, и существенного эффекта они не произвели. С какого-то корвета сбили трубу, да на «Полифемусе» разворотили мостик.

- Ага, всё-таки достали эту «вундервафлю»? осклабился Толик. А сколько про него писали в питерских газетах, какие несчастья Кронштадту пророчили! Мол, ворвётся в гавань, и ничего с ним поделать не смогут…

- Да, диванные аналитики одинаковы в любом веке. – кивнул я. – Но на деле «Полифемус тоже подорвался на мине, а потом у него сдетонировали торпеды, хранящиеся внутри корпуса. Думаю, там и поднимать-то нечего, хотя другие суда англичане грозятся из-под воды достать. После войны, разумеется.

- Так переговоры о мире, вроде, идут?

- Ни шатко, ни валко. Его императорское Величество высочайше распорядился лошадей не гнать. Пока мы тут приключались в воздушном океане, наши клиперы и винтовые корветы от души оторвались океане Индийском и на торговых путях в Южной Атлантике. Никонов показывал сводки – за эти месяцы англичане потеряли около сорока торговых судов, два лёгких крейсера и канонерку.

- А наши?

- Два клипера, «Всадник» и «Гайдамак» потоплены, доброфлотовская «Москва» после боя с британским «Калиопом» выкинулась на камни на побережье германской Западной Африки. Ещё один корвет, «Витязь», сильно пострадал во время урагана и разоружился в Гаване.

- На кубе?

- Там. Испанцы заявили, что их эта война не касается, и на требование выдать корабль и команду продемонстрировали владычице морей кукиш. Американцы это начинание поддержали и, по слухам, даже снабжают наши крейсера углём и припасами со своих торговых кораблей. Никакой политики, просто бизнес…

- Значит, у этого аппарата есть шанс повоевать. – Толик кивнул на большую, выклеенную из арборита гондолу, стоящую посреди ангара. – Этот мы для разнообразия строим не для флота.

- Да я слышал, что армия решила обзавестись своим воздухоплавательным корпусом. Что ж, дело хорошее…

- Мне по этому случаю предлагают тоже надеть мундир. – сообщил Толик. – Я ведь собираюсь сам испытывать новый дирижабль – вот и буду делать это, имея на плечах офицерские погоны. Вроде бы даже под новый род войск новые звания вводить собираются, и форму.

- Эти могут. – подтвердил я. – И как, думаешь согласиться?

- Знаешь, пожалуй, да. Засиделся я что-то на верфи. Да и завидки берут: вы, кто участвовал в боевых вылетах – все в крестах и при отличиях, а я чем хуже?

Я постарался скрыть усмешку. Странно было слышать такое от взрослого мужика. Насчёт зависти он, конечно, пошутил. В компьютерные стрелялки, что ли, не наигрался?

Хотя – может и правда, не наигрался. Помнится, Алиса рассказывала, что она познакомилась с Шуриком на манёврах реконструкторов. А значит – некая безбашенность в голове присутствует. Впрочем, не будь её, он бы вообще не ввязался во всю эту историю.

- Отговаривать не буду. – сказал я. – но учти, триумфальных побед, скорее всего, больше не будет. Противник ведь не идиот, наверняка уже сделал выводы. Авантюры, которые мы провернули в Спитхэде и при Готланде - они авантюры и есть, раз только и могли прокатить. Вот увидишь: теперь англичане все свои корабли зенитками утыкают, и противоминной защитой займутся всерьёз.

Шурик нахмурился.

- То есть ты хочешь сказать, что мы с дирижаблями тут зря возимся?

- Ну, почему зря? Воздушную разведку никто не отменял, да и как бомбардировщики они ещё послужат – если не по морским целям, то по сухопутным. А вообще – помнится, ты в своё время говорил, что работаешь над проектом аэроплана? Вот и продолжал бы, станешь здешними братьями Райт в едином лице!

- Продолжу. – согласно кивнул Шурик. – и даже не буду дожидаться, когда дядя Юля закончит возиться с вашей установкой и вернётся на верфь. С самолётом ведь главная проблема в движке. Опытный безмоторный экземпляр у меня давно готов, даже собирался провести лётные испытания, но пришлось отложить пока. Заказчик, понимаешь, давит: подавай им скорее дирижабль! Ну и моряки тоже подгоняют – он хоть и будет считаться армейским, но пока эта война не закончится, будет действовать в интересах водоплавающих.

- С Эзеля?

- Откуда ж ещё? Самая удобная база, вся Балтика в пределах досягаемости…

Я обошёл гондолу. Выглядела она солидно - не то, что открытые всем ветрам, тесные кокпиты «блимпов». В носу имелся вырез, за которым располагалась трубчатая, явно поворотная конструкция с сиденьем.

- А это, впереди – огневая точка? Пулемётная турель?

- Именно. – подтвердил Шурик. - По проекту там должен стоять крупняк, двенадцать и семь, его сейчас спешно ваяют на Тульском оружейном. Только у них там какая-то заминка вышла – сам понимаешь, работают не по живому образцу, а по чертежам, - так что скоро не обещают. Пока заменим спаркой обычных, семь-шестьдесят два.

Переход на новый винтовочный патрон был уже делом решённым, и новые образцы стрелковки, над которыми работали сейчас в Туле, были заточены именно под него.

- Дело полезное. – согласился я. – Из Англии доходят слухи: они там у себя уже три дирижабля построили, и весной рассчитывают испытать их в бою. Так что, если повезёт, станешь участником первого в истории двух миров воздушного боя в стиле стимпанка.

- Это когда дирижабль против дирижабля? – не понял собеседник.

- Именно. Так что, если сумеешь открыть счёт – Владимир с мечами тебе по любому очистится, никак не меньше.

Расстались мы только под вечер, после того, как Шурик и появившийся после обеда Костович провели меня по всем закоулкам Воздухоплавательной верфи. Увидел я среди прочего и аэроплан, о котором давеча был разговор – он был чрезвычайно похож на известный всем «кукурузник» У-2. Оказывается, Шурик, увлекавшийся когда-то авиамоделизмом, взял именно эту конструкцию за образец – раздобыл из бездонных баз данных, хранящихся Д.О.П.е чертежи и детальные описания - и воспроизвёл в дереве, перкале и остродефицитном алюминии. Правда, вместо двигателя на аэроплане сейчас стоял массогабаритный макет, но новоявленного авиаконструктора это не смущало – в планах было поднять безмоторный аппарат подвешенным к дирижаблю, и отстыковаться на высоте в три тысячи футов, чтобы испробовать машину в режиме планёра.

Что ж, если получится - отлично, а мне пока не до того. Завтра я вместе с группой будущих участников экспедиции я отправляюсь в Шлиссельбург, и с этого момента для всех нас начнётся обратный отсчёт перед самой невероятной из всех авантюр, в которые мы когда-нибудь имели неосторожность ввязаться…»

- Значит, ты всё же решился избрать карьеру военного?

Лорд Рэндольф с сыном прогуливались по набережной Темзы. Впереди, в полумиле высились недостроенные башни нового Тауэрского моста, все в решётках строительных лесов. На воде, возле вырастающих махин теснились паровые буксиры, баржи, плашкоуты – на строительство потоком шли разнообрахные материалы.

- Да, отец. – кивнул юноша. - Полагаю, политика переживёт без меня… какое-то время.

- Что ж, это твоё решение. – Лорд Рэндольф зябко передёрнул плечами – декабрь выдался в Лондоне на редкость промозглым. – Вчера в Палате общин одобрили закон о создании Королевского Воздухоплавательного корпуса, создан комитет по разработке формы.

- Дело, конечно, первостепенное. – иронически усмехнулся молодой человек. – Но я, с твоего позволения, займусь всё же не новыми бриджами и офицерским кителем, а техникой. Послезавтра группа офицеров отправляется во Францию, стажироваться на новейших французских военных дирижаблях системы Ренара и Креббса, и мееня приглашают ехать с ними.

- Французы, вроде, даже посылали аэростаты в Азию, на войну с аннамитами? – осведомился лорд Рэндольф. – остаётся только удивляться, что они готовы допустить нас к своим военным секретам.

- Как я понял, они сами рассчитывают узнать у нас нечто новое. – отозвался юноша. – Сейчас у нас заложили сразу четыре новых воздушных корабля. Двигатели на них будут не паровые, а газолиновые, построенные по чертежам, похищенным в России и в Германии, где русские заказывают часть деталей. Наши инженеры, как увидели – удивились: ничего ведь сложного, и как только раньше никому в голову не пришло? Так что, как это ни обидно, но сейчас признанным лидером в воздухоплавании является Россия. Остальным же отведена роль догоняющих - не слишком, надо признать, почтенная. Французы, может, нас и недолюбливают, но они прекрасно понимают, что в одиночку им этой гонки не выиграть. В особенности - после демонстрационных полётов, которые устраивал русский наследник престола этим летом в Марселе и на юге Франции.

- А твой возраст не помеха для этой поездки? Всё же только две недели прошло, как ты отпраздновал пятнадцатилетие…

- Во времена Наполеоновских войн мои сверстники поступали учениками мичманов в Королевский флот – и ничего! – весело ответил молодой человек. – Строили карьеру, иные и до адмиралов дослуживались. К тому же, я хочу попробовать свои силы в публицистике – надеюсь, столичные газеты заинтересуются очерками из жизни французских воздухоплавателей?

- Что ж, дерзай… - лорд Рэндольф остановился и поднял руку с тростью, подзывая кэб. – А сейчас – не пообедать ли нам? В «Реформ-клубе» подают превосходный черепаховый суп…

- В «Реформ-клубе»? – молодой человек явно был озадачен. – Мне всегда казалось, что ты поддерживаешь кабинет Солсбери, а это заведение – настоящий оплот лейбористов!

- Они до сих пор не могут решить, к кому я ближе – к консерваторам или к радикалам. – усмехнулся в ответ лорд Рэндольф. – А поэтому всякий раз стараются обхаживать меня, как только могут. Хоть ты и решил пока повременить с политикой – полюбопытствуй, это весьма поучительно. Заодно расскажешь о своих намерениях пойти в военные воздухоплаватели. Уверяю, будешь иметь успех. Сейчас все в Палате Общин в ярости по случаю катастрофического поражения эскадры Хорнби – и хоть джентльмены из «Реформ-Клуба» и им подобные склонны винить во всём кабинет Солсбери, они тоже обрадуются, если вновь созданный Королевский Воздухоплавательный Корпус окрепнет настолько, что попробует взять у русских реванш.

И посторонился, пропуская сына в остановившийся у кромки тротуара кэб.

Конец второй части

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

- Давненько мы так не собирались… - сказала Марина. – Пожалуй, ещё с тех пор, как вы с Николкой собирались уехать, чтобы поступать в Морской Корпус

- Ну, ты тогда в Москве жила, в нашем доме на Гороховской. - отозвался Николка. – Только потом вы в Питер перебрались вместе с…

И осёкся, испуганно посмотрев на меня. С тех пор, как Варенька сгинула, похищенная негодяем Стрейкером, он старался не упоминать лишний раз о ней в моём присутствии – был уверен, что доставляет мне этим боль. Я сделал вид, что не заметил его оговорки – сидел в отцовском кресле в углу и отнимал у Бейли кусок сизалевого корабельного каната, на одном конце которого имелась петля, а на другом – красовался замысловатый, похожий на футбольный мяч, узел «обезьяний кулак». Искусство вязания подобных узлов (как, впрочем, и нескольких десятков других) мы с Николкой освоили на занятиях по морской практике в Корпусе, и с тех пор, как новая игрушка появилась в доме, вес остальные перестали для щенка существовать.

- А где «Бейты»? – осведомилась тем временем Марина. Она привычно называла свою подругу Настю Туголукову и её напарника по «Елагинским курсам» по кодовому наименованию их боевой двойки. «Бейт» - третья буква еврейского алфавита. Седьмой была «Гимелями» - с ударением на «Е» - называли Николку и Маринку Овчинникову, по седьмой букве «Гимель»; мы же с Варенькой гордо именовались «Алефами» -именно с этой буквы начинался древнееврейский алфавит. Серебряный перстень с агатовой вставкой, на которой была вырезана эта буква, напоминающая латинскую «N» мы получили из рук Корфа перед тем, самым первым заданием в Англии. «Это у вас вроде промежуточного выпуска. – сказал тогда барон. – А перстень – что ж, будем считать, что это дань традициям, как в закрытых британских частных школах…

Я никогда не носил перстень и редко видел его на пальцах у остальных «выпускников» - однако старался всё время держать его при себе, на цепочке, надетой на шею. Насколько мне известно, и Николка, и Воленька Игнациус делали то же самое - кто-то из них однажды пошутил, что эти перстни (все именные, с выгравированными на внутренней стороне номерами) при необходимости могут сыграть роль личных жетонов, которые многие из нас видели в видеофильмах. Шутку тогда не поддержали, а Марина, услыхав её, сделала отчаянные глаза и покрутила пальцем у виска, адресуясь к шутнику.

- Они задерживаются. – ответил напарнице Николка. – Настя собиралась заехать в кофейню к Данону, взять что-нибудь к чаю. Надоели эти баранки!

- Могли-бы попросить фрау Марту, испекла бы пирог. – отозвался я, продолжая на пару с Бейли терзать «обезьяний кулак». - У неё классно выходят шварцвальдские, со взбитыми сливками и ягодами! У нас такие называли «Чёрный Лес» или «Пьяная Вишня» - фрау Марта заранее заготавливает для них ягоды, замоченные в коньяке – в больших таких бутылях с широкими горлышками. Я точно знаю, что у неё ещё остались то ли две, то ли три – с вишнями и крыжовником…

- И ты молчал? – гневно вскинулась Марина. Она была преданной поклонницей кулинарных чудес фрау Марты.

- Надо было предупреждать заранее. И вообще – мы что, объедаться собрались? Хочу напомнить, что у нас другой повод, куда как посерьёзнее!

- Одно другому не мешает… - начала, было, возражать Марина, когда в прихожей задребезжал подвешенный у притолоки звонок. Щенок немедленно оставил «обезьяний узел» и поскакал к двери.

- А вот и "Бейты"! – вскочил с кресла Николка. – Сидите, я открою!

И побежал вслед за щенком, который, учуяв знакомых уже скрёбся в дверь и радостно повизгивал. Марина независимо поджала плечами и отправилась на кухню – поторопить фрау Марту с самоваром и бутербродами. Я извлёк из буфета графин с вишнёвой настойкой, приготовленной «домоправительницей» и после недолгих размышлений добавил к нему ещё один – с золотистым токаем, для девушек. Разговор предстоял долгий.

- Короче, если опустить заумные детали, то вопрос стоит так: либо экспедиция формируется из тех, кто бывал и на той, и на этой стороне червоточины, либо из выпускников «елагинских» курсов. На первом варианте настаивают отец и Евсеин, ко второму склоняются Бурхардт с дядей Юлей. Как это в итоге будут решать – непонятно.

Я намеренно не стал вдаваться в подробности. Упомянул только, что наших «учёные старцы» закончили, наконец, работы по расшифровке «шлиссельбургского свитка» - той его части, что представляла из себя перерисованные от руки изображения недостающих листов «металлических книг». Чуть ли не самым загадочным из всего, что они сумели оттуда извлечь, была фраза: «звёздные рукава благоволят юным». Мы уже знали, что «звёздными рукавами» неведомые авторы «металлических книг» называли «червоточины»; дядя Юля истолковал это, как указание на то, что по каким-то неизвестным нам причинам к последствиям подобных перемещений в пространстве-времени более приспособлены именно биологически молодые организмы. Евсеин же с отцом возражали, что от этого утверждения за версту несёт аллегориями и оно вполне может быть своего рода указанием на то, что путешествия через червоточины представляют наибольший интерес для молодых (в космическом смысле, разумеется) рас – таких, которые ещё не утратили интереса к познанию Вселенной. При этом они ссылались на то, что немалое число из путешественников по червоточинам были, мягко говоря, немолоды – дядя Юля, отец, доктор Каретников, доцент Евсеин и Корф, наконец – хотя этих двоих и рановато называть стариками (обоим сравнительно недавно стукнуло по сорок) но и к юношам тоже не отнесёшь. Все упомянутые персонажи не раз и не два проходили через «червоточины» в обеих направлениях, а кое-кто даже побывал в «промежуточном» мире тетрадигитусов – и что-ни никаких негативных последствий до сих пор замечено не было. На что их оппоненты, отстаивавшие именно физическую молодость членов экспедиции как наиболее желательное условие, резонно возражали что, во-первых, ещё не вечер (в смысле – неизвестно как и через какое время упомянутые негативные последствия должны сказаться), а во-вторых, и это главное – возможно, речь идёт вовсе не о вреде для здоровья.

Попробуйте допустить вариант, с жаром говорил дядя Юля, что потрёпанный жизнью организм (или иная, внечувственная субстанция, называемая «душой») гораздо менее чувствительна к тому неведомому и загадочному, что может встретиться на той стороне «звёздных рукавов»? Какой прок, говорил он, отправлять в такое рискованное и сложное путешествие тех, кто не сможет вынести из него что-нибудь по-настоящему важное, чего мы сейчас даже вообразить не можем?

- В-общем, решать, как обычно, будет барон. – подвёл итог Николка, когда я закончил. Остальные по очереди кивнули и я, чуть помедлив, последовал их примеру. К чему спорить с очевидным? Когда голоса компетентных людей разделяются практически пополам, и за противоборствующими сторонами стоят неслабые аргументы – решать будет администратор, в чьих руках сосредоточены рычаги управления ситуацией. Вот Корф и решит – но случится это никак не раньше, чем дядя Юля произведёт свой решающий опыт. И случится это сегодня, всего-то через пять часов, причём присутствовать при эксперименте может любой желающий – из числа приобщённых к высшим тайнам, разумеется.

Об этом я и сообщил собравшимся за столом – и получил от Николки вполне: «А поехали туда прямо сейчас?» Остальные поддержали предложение одобрительным гулом: если дядя Юля добьётся успеха, то не исключено, что решение о составе экспедиции будут принимать прямо там, сразу – барон, разумеется, тоже будет там, и заинтересованные стороны примутся изо всех сил обращать его в свою веру. А мы чем хуже? То есть, конечно, хуже – в том смысле, что разбираемся в вопросе мы куда меньше дяди Юли, Евсеина и даже моего отца, но присутствовать всё же хотелось бы. Во всяком случае, потом не будет мучительно больно за то, что судьбоносное решение принято без тебя, хотя мог, и даже должен был – а вот поди ж ты, прощёлкал клювом…

Всё это я изложил без малейшего промедления – и, как и ожидал, встретил полнейшее сочувствие и согласие. Оставалась единственная сложность: до Шлиссельбурга по раскисшим дорогам (январь не радовал морозами и снежным покровом, температура уже вторую неделю держалась около нуля по Цельсию) добираться придётся куда больше четырёх с половиной часов, имеющихся в нашем распоряжении – и это в том крайне маловероятном случае, сели мы прямо сейчас, не теряя времени, найдём экипажи с хорошими лошадьми и извозчиками, готовыми на ночь глядя гнать за полсотни вёрст по скверным дорогам. Впору было отказаться от затеи и остаться дома, в тепле, утешаясь настойками и вкуснейшей «даноновской» выпечкой, играть с щенком, а там, глядишь, и в картишки перекинуться от нечего делать- но тут Воленька Игнациус выдал весьма толковую мысль…

Увидав над крышами решётчатую вышку причальной мачты, издали похожую на водонапорную башню, с прицепившейся к ней округлой туше дирижабля, я облегчённо вздохнул. Испытательные полёты «России-II», проходившей здесь регламентное обслуживание, были назначены на сегодня, на вторую половину дня, и я всерьёз опасался не успеть. Тем не менее, попробовать стоило – когда Воленька предложил не связываться с гужевым транспортом, а рвануть прямо сейчас на Воздухоплавательную верфь, все поддержали его с восторгом. До Охты мы докатили с ветерком, окатывая пешеходов фонтанами грязной снеговой воды из-под колёс пролёток. Вслед нам неслись возмущённые крики, ругань, порой даже свистки городовых, но извозчики, поощрённые солидной суммой на водку, старались вовсю, нахлёстывая своих саврасок. И – успели буквально в последний момент, когда Шурик, занявший командирское место к гондоле, уже собирался скомандовать проворачивать движки и отдавать швартовы.

Любому из тех, кого мы оставили в двадцать первом веке, подобная ситуация показалась бы дикой. Ещё бы: явиться на совершенно секретный военный аэродром и уговорить пилота, собирающегося совершить испытательный полёт взять на борт полдюжины пассажиров – и не просто для того, чтобы прокатиться, а отвезти в соседний, пусть и не слишком удалённый город! А здесь это вполне прокатило; Шурик, выслушав нашу просьбу, заметил только, что причальной мачты и прочих удобств, полагающихся приличной воздушной гавани в пункте назначения не имеется. «Ничего! – жизнерадостно отозвались мы с Николкой, - спустимся на рулетках, не впервой! В Монсегюре, вон, спускались, и ничего, целы!» После чего мы дождались, когда наши дамы переоденутся в комбинезоны техников (не сигать же из гондолы в пышных юбках!) и по одному поднялись по крутой винтовой лесенке вверх, к площадке, откуда узкий поворотный трап с верёвочными перилами вёл к гондоле дирижабля.

Погода благоприятствовала – небо к вечеру расчистилось от облаков (случай, не слишком частый для этого времени года), ветер был несильный, и к тому же дул примерно в нужном направлении. Шурик, дождавшись, когда пассажиры разместятся кое-как в не слишком просторной гондоле, скомандовал «Отдать швартовы!» Матросы наземной команды отпустили троса; двигатели тарахтели вхолостую, но винты оставались пока неподвижными. Дождавшись, когда ветер отнесёт громоздкую туша дирижабля футов на двести от причальной мачты, Шурик дал обороты на валы. К тарахтению моторов прибавились звуки винтов, запущенных враздрай, и воздушный корабль стал медленно разворачиваться на месте. Закончив разворот, Шурик снова перекинул рычаги, скомандовал рулевому-горизонтальщику «Рули на десять влево!» и добавил газа. Разговаривать сразу стало трудно – треск двух моторов сотрясал тонкий арборит гондолы, и я заметил, как недовольно наморщились Маринка с настей, учуяв бензиновую вонь. Дирижабль тем временем всплыл на предусмотренные планом полёта две с половиной тысячи футов, описал большую дугу над Васильевским островом, сорвав, надо полагать, немало аплодисментов восторженных петербуржцев. Потом шевельнул рулями, подобно огромной ленивой рыбе, и с набором высоты пошёл над руслом невы, на юго-восток. Туда, где в пятидесяти верстах стоял на маленьком невском островке древний новгородский Орешек – он же нынешняя крепость Шлиссельбург, в подвалах которого кроме камер для особо опасных государственных преступников, революционеров и террористов-народовольцев с некоторых пор располагалась совершенно секретная лаборатория Департамента Особых Проектов.

II

Огромная сигара воздушного корабля описала полукруг над Невой и, встав точно против ветра, неспешно подплыла к берегу, к прибрежному плацу между крепостными стенам.

- Получена радиограмма, господин Семёнов! – отрапортовал набежавший прапор с перекрещенными молниями и молоточками на петлицах – недавно введённый знак службы дальней связи. Прапор состоял начальником радиотелеграфного поста, устроенного неделю назад в одной из крепостных башен – по большей части, для нужд лаборатории, и отсюда, с берега были виден высоченный хлыст антенны на проволочных растяжках. Установленная в башне ламповая радиостанция, разработанная в лаборатории Д.О.П.а уверенно добивала отсюда не только до Санкт-Петербурга, но даже и до самой Москвы – так, во всяком случае, сообщил Олегу Ивановичу прапор, демонстрируя своё хозяйство при прошлом визите.

– На борту корабля ваш сын и его товарищи, числом пять человек. – продолжал радиотелеграфист. - Запросили площадку и швартовочную команду, будем сейчас принимать…

Олег Иванович кивнул. Всё было ясно – за неимением причальной мачты и прочего оборудования, дирижабль просто притянут к земле за волочащиеся за ним гайдропы, после чего привяжут к вбитым в землю кольям. Не слишком надёжный вариант – но погода благоприятствует, ветерок слабый, да и дует вдоль реки, и крепостная стена худо-бедно прикроет корпус воздушного корабля от порывов, буде таковые случатся. Конечно, куда надёжнее было бы подать швартовочный конец на одну из башен, чтобы дирижабль повис возле неё на манер флюгера, поворачиваясь вслед за меняющимся ветром – но, похоже, воздухоплаватели не собираются здесь задерживаться, а значит, и городить огород со сложной швартовкой к башне особого смысла нет. Огромная туша воздушного корабля опустится как можно ниже, из гондолы сбросят верёвочный трап, и пассажиры по одному спустятся на грешную землю.

Мимо Олега Ивановича протопали сапогами солдаты – десятка два во главе с усатым краснолицым унтер-офицером. Рассыпались по плацу у самого уреза воды и замерли, не отводя напряжённых взглядов от приближающегося летучего чуда-юда. Олег Иванович заметил, что некоторые то и дело мелко крестились.

Раздалось пыхтение и металлический лязг. Олег Иванович обернулся – от ворот крепости полз на больших железных колёсах плюющийся паром локомобиль.

- Лебёдка. – сказал прапор-радиотелегрфист. – Начальник крепости лично распорядился.

- Что ж, толково… - ответил Семёнов. – Сейчас зачалят швартовый конец на барабан, а сам локомобиль сыграет роль якоря. Распорядитель только, чтобы его подогнали к дальнему краю плаца, к самой воде - тогда остальные тросы можно будет не закреплять, пусть поворачивается по ветру, место тут есть…

Прапор козырнул и, придерживая на боку планшет, поторопился к локомобилю. Олег Иванович поднял воротник шинели (февральский ветерок был промозглый) и приготовился насладиться зрелищем прибытия тяжёлого дирижабля «Россия-II» в Шлиссельбургскую крепость. Жаль, фотоаппарата нет, мелькнула мысль – такое зрелище стоило бы, пожалуй, запечатлеть для истории.

Любопытно, подумал он, что Ваньке и его друзьям понадобилось в Шлиссельбурге до такой степени срочно, что они сумели убедить Шурика поломать ради них план испытательного полёта – между прочим, утверждённый руководством Воздухоплавательной верфи и пересланный, как полагается, в штаб-квартиру Д.О.П.а? Хотя – тоже мне, бином Ньютона: ребята наверняка переживают, что решение о составе экспедиции будет принято без них, вот и спешат принять посильное участие, уговорить, убедить, настоять.... Зря стараются, конечно – всё уже решено вчера, на закрытом совещанииу Корфа. Курсанты-«елагинцы» будут разделены на две группы, основную и резервную – и в таком составе будут проходить «предстартовую» подготовку. В мир тетрадигитусов отправится «первый состав», а «второй» будет на подстраховке, на непредвиденный случай, или если основной группе срочно понадобится помощь…

Дирижабль неторопливо приблизился к берегу, пересёк урез воды и завис над лугом. Пропеллеры молотили воздух, треск моторов отражался от серой каменной кладки стен и возвращался назад. Фельдфебель каркнул команду, и солдаты шустро разбежались в разные стороны, ловя швартовые концы. Самый толстый, свисающий с носовой части, двое уже волокли к локомобиль – механик махал им рукой и орал что-то неслышное за пыхтением паровика.

На том же совещании, где был предварительно утверждён состав экспедиции, было принято ещё одно решение, куда более важное, и знали о нём пока только трое – сам Олег Иванович, Корф и дядя Юля. Сегодня вечером к списку присоединится четвёртый, Император и Самодержец Всероссийский Александр Александрович Романов – впрочем, он уже знает, о чём пойдёт речь, главное было обговорено с ним заранее.

Всем прочим предстоит оставаться в неведении. Незачем понапрасну тревожить людей, которым и без того предстоит невиданное и опасное предприятие. Узнают, когда вернутся назад… если вернутся.

Олег Иванович вздрогнул от предательской, ненужной мысли и, украдкой оглянувшись – не смотрит ли кто? – трижды сплюнул через плечо. Суеверие, конечно – но к чему лишний раз испытывать судьбу? Как будет – так и будет, а притягивать, торопить беду не стоит в любом случае.

Фарфоровый бублик диаметром примерно три фута, весь обмотанный медной спиралью, покоился на верхушке невысокого деревянного столба. От ящиков с оборудованием к бублику тянулись толстые кабели в гуттаперчевой изоляции, и ещё два выходили из кирпичной стены и с помощью массивных медных клемм присоединялись к трансформатору на массивном дубовом основании. Пахло озоном и графитовой смазкой – так остро, что этот запах напрочь вытеснил амбре плесени, крыс и прочие ароматы, обязательные для всякого уважающего себя подземелья.

Ещё одна катушка, точно такая же, стояла в глубине каземата, у дальней стены. Она была точно так же опутана проводами, но концы их были заведены не на ящики с оборудованием, а присоединялись к массивному медному стрежню уходящий каменный пол. Сама катушка, в отличие от первой, не была установлена на неподвижном основании – она покоилась на краю деревянного круга, от которого к небольшому пульту вели тонкие стальные тросы – покрывающий их густой слой смазки тускло отсвечивал в свете электрических ламп под потолком. Чуть в стороне, примерно на равном расстоянии от обеих катушек стояло нечто, прикрытое парусиновым чехлом. Олег Иванович – как, впрочем, и любой из присутствующих – хорошо знал, что это такое.

- Ещё раз повторяю: никому, ни при каких обстоятельствах не пересекать барьер! – сказал дядя Юля. Олег Иванович подумал, что сейчас тот особенно похож на полубезумного профессора из кинотрилогии «назад в будущее» - в той её части, где учёный предстаёт уже в преклонном возрасте. Нет, ну точно – те же всклокоченные седые волосы, сухопарая фигура, порывистые резкие движения. Но, главное, конечно, взгляд – пронзительный, сверлящий собеседников, полный истовой веры в собственную правоту. На голове у него красовался обруч из перекрещивающихся обшитых кожей полос; на них, на шарнирах было закреплено что-то типа защитной маски, которой пользуются сварщики.

Никола Тесла – худой, слегка сутулый, с тонким лицом и прилизанными, словно набриолиненными волосами, выбрался из-за стойки, к которой шли тросы от поворотного круга со второй катушкой, пошарил где-то внизу и извлёк маску - точно такую же, как у дяди юли.

- Готово, Юлий Алексеевич. – произнёс он, закрепил на голове маску, откинутую вверх, и занял место за стойкой, взявшись двумя руками за большой Г-образный рычаг с обрезиненной рукоятью.

Семёнов машинально отметил, что ни малейшего акцента в словах сербского изобретателя не ощущается.

Дядя Юля вскинул правую ладонь – левая в толстой кожаной перчатке лежала на рубильнике.

- Внимание, господа! – голос учёного звенел от напряжения; казалось он принадлежит человеку лет на двадцать моложе. – Сейчас вы все станете свидетелями решающего опыта. Суть его в накачке чаши и статуи энергией в виде высоковольтных электрических разрядов. Не вдаваясь в технические детали: разряды порождаются двумя усовершенствованнымикатушками Тесла. После того, как между ними возникнет высоковольтная дуга, мы с помощью подвижного основания приспособления совместим наш объект, – тут он кивнул на укрытый парусиной предмет, - с дугой, и будем ждать результата.

- Как долго? – раздался голос, и Олег Иванович узнал Шурика – айтишника и реконструктора, а ныне воздухоплавателя. Шурик стоял во втором ряду зрителей, рядом с бароном Корфом.

- Это мы и собираемся выяснить. – сухо ответил старик. – Первый эксперимент продлится… - он скосил глаз на секундомер, - около сорока пяти секунд, но не исключено, что придётся прервать его раньше. Повторяю ещё раз, господа: ни при каких обстоятельствах не пересекайте барьер! Это может быть опасно для жизни. А лучше, прямо сейчас отступите-ка метра на полтора, вы и оттуда всё разглядите...

Зрители послушно подались назад от укреплённой на стойках жерди, предусмотрительно раскрашенной жёлто-красными полосами.

- Итак, начинаю обратный отсчёт от десяти. На счёт «один» установка будет включена. Всем настоятельно рекомендую надеть тёмные очки, иначе может пострадать сетчатка глаз.

По рядам зрителей прошло шевеление. Олег Иванович вслед за остальными надвинул на переносицу очки-консервы с зачернёнными стёклами в массивной медной оправе и кожаным ремешком, охватывающим затылок. Сквозь такие, прикинул он, можно без опаски наблюдать хоть солнечное затмение, хоть сварочную дугу. Впрочем, вряд ли здесь вспышка будет слабее – если судить по толщине кабелей и массивности фарфоровых изоляторов.

- Электронные гаджеты, карты памяти у кого-нибудь есть? Тут будут такие магнитные поля, что никакая электроника не выдержит, сгорит.

- Я свой смартфон оставил наверху. – отозвался Шурик.

- А механические часы можно? – спросил Николка.

- Механические можно. – ответил вместо дяди Юли Шурик. - Что им сделается-то?

- Так, господа, начинаем. – снова сказал дядя Юля. Он, как и Никола Тесла, уже сдвинул вниз свою маску, и теперь вместо острого профиля учёного было видно только чёрное прямоугольное окошко в медной оправе, врезанное в толстую кожу. – из толстой кожи в прямоугольным, сильно зачернённым стеклом. - Десять… девять… восемь…

Его голос звучал из-под маски приглушённо. В каземате сделалось необыкновенно тихо, только гудел негромко трансформатор, да что-то электрически потрескивало в недрах аппаратуры.

- …шесть… пять… четыре…

Справа придушенно кашлянул Иван. Семёнов обернулся – зрители замерли, словно зачарованные, не отрывая глаз от фарфоровых бубликов.

- …три… два… один! – тонко выкрикнул старик и, прикусив губу, рванул вниз рубильник.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«…если бы не защитные затемнённые гогглы – мы бы точно ослепли. Я стоял немного позади отца и доктора Каретникова, и когда полыхнуло – мне показалось, что их тела на какое-то краткое мгновение прекратились в негативы, на мутно-сером фоне которых высвечиваются чёрные палочки скелетов. Но это, конечно, был глюк – дядя Юля немало наговорил нам насчёт миллионовольтных разрядов и ослепительных вспышек, способных выжечь сетчатку, вот мог и подготовился, и нарисовал апокалиптическую картинку прямиком из фильмов семидесятых о так и не состоявшейся ядерной войне.

А в остальном всё было куда как эффектно. Оглушительный треск, слепящая вспышка, а когда органы чувств слегка оправились от шока, глазам нашим предстала катушка, обрамлённая поверх проволочной спирали короной густых бледно-лиловых разрядов. Они перескакивали с места на место, множились – но в итоге, сливались в толстый змеящийся жгут, протянувшийся ко второй катушке. Остро, почти невыносимо пахло озоном, и этот запах забивал ароматы горячего трансформаторного масла и меди. «Жгут» разряда не был неподвижен, подобно лазерному лучу, направленному в определённую точку – он менял конфигурацию, отдельные молнии, составлявшие его, казалось, жиди своей жизнью – словно волокна в чудовищном, свитом из электрического огня тросе, которые топорщатся в разные стороны и так и норовят выделиться на общем фоне…

Дядя Юля что-то крикнул – я не понял, кому это было адресовано, зрителями или Николе Тесле, замершем возле своего рычага. Наверное, всё-таки последнему, потому-то серб дёрнул какую-то верёвку, парусина сползла с предмета, установленного на круговом основании, и глазам нашим предстала статуя тетрадигитуса. Отсветы рукотворных молний переливались в гранях ниспадающей хламиды, узкие четырёхпалые кисти словно светились изнутри, чаша в правой руке статуи светилась отражёнными сполохами подобно колдовскому бриллианту из какой-нибудь фэнтези.

Серб снова взялся за ручку и с натугой провернул. Деревянный круг пришёл в движение, и статуя медленно поплыла по дуге, сближаясь со жгутом молний. Когда до соприкосновения осталось не больше полуметра, стало заметно, что чаша, которую таким образом намеревались совместить с разрядом, оказывается в стороне – немного, но достаточно существенно. Но дядю Юлю и его помощника это нисколько не смутило – они взялись за другие рукояти, до сих пор мною не замеченные, в недрах» подиума» что-то заскрипело, заскрежетало – и статуя стала неторопливо менять своё положение. Вот она чуть приподнялась, потом сместилась на полфута в сторону – и так пока невооружённым глазом не стало ясно, что следующий поворот главного рычага приведёт хрустальную чашу прямиком в энергетический жгут. Понял это и дядя Юля – он сделал знак сербу, который на секунду замер, держась за свою загогулину, а потом, закусив губу , сделал оборот.

Если честно, то я ожидал чего угодно – вспышки, взрыва, после которого острые хрустальные осколки чаши, не выдержавшие контакта с этим буйством энергии, разлетятся по каземату, поражая зрителей и участников действа подобно шрапнели. Но – ничего подобного не произошло; жгут молний упал на выпуклую сторону чаши и пропал в ней – вторая катушка Тесла немедленно погасла, треск разрядов стал тише. А вот статуя изменилась – вместо отражённых сполохов она как-то сразу, вдруг, наполнилась внутренним сиянием, в котором гасли даже бешеные отсветы энергетического жгута. Прошло ещё несколько секунд, и по всей статуе стали пробегать волны лилового света – он подножия до самой верхушки. Я, перестав дышать, принялся их считать – «третья… пятая.. седьмая…»

Когда я досчитал до девяти – всё вдруг закончилось. С громким хлопком погасла катушка, исчез, словно его не было вовсе, энергетический жгут, и помещение погрузилось в непроглядный мрак. Я поспешно стащил с глаз гогглы – не помогло, света не хватало даже на то, чтобы увидеть растопыренные перед глазами пальцы. «Ослеп?» - пронзила меня пугающая мысль, но тут рядом раздался щелчок, вспыхнул оранжевый крошечный огонёк – это Толик вытащил из кармана зажигалку. Его примеру последовали и другие; дядя Юля извлёк и-за ящиков с трансформаторами две керосиновые лампы и по очереди их зажёг. В неровном свете стали видны пустые решётчатые плафоны под низким сводчатым потолком, в которых несколько минут назад горели электрические лампочки. Под ногами хрустело стеклянное крошево – всё, кто осталось от этих нехитрых устройств, не выдержавших соседства с буйством электрической стихии. Зрители ошеломлённо переглядывались, Николу Тесла, так и не отпустивший свой рычаг тоже сдвинул на затылок защитный щиток и теперь то и дело облизывал запёкшиеся губы.

Дядя Юля отошёл от шкафа с рубильниками и сделал несколько шагов по направлению к статуе. Она по-прежнему стояла на своём круглом подиуме – волны фиолетового сияния ушли, пропали, словно из хрустальной фигуры в единое мгновение вытекла жизнь – и только тусклые оранжевые отсветы перемигивались на острых прозрачных гранях.

- Не получилось?.. шепнул кто-то справа от меня. Может, Николка? Дядя Юля не обратил на вопрос внимания – он порылся в кармане, извлёк маленький серебристый цилиндрик лазерной указки и направил его на чашу. Тонкий зелёный лучик упёрся в хрусталь – и по каземату прокатился изумлённый вздох.

Статуя ожила! Теперь она светилась мягким лилово-голубым светом, который наполнял её до краёв, вырисовывая все складки хламиды, все изгибы тонких многосуставных пальцев, подсвечивая несуществующее лицо в глубоком вырезе капюшона. А из чаши, из вогнутой её стороны, вырвался расходящийся пучок острых ослепительно белых лучей. Эти иглы прошли там, где в другой руке статуи полагалось быть дырчатой пластине-«тентуре», но не найдя её, упёрлись в каменную кладку дальней стены.

Дядя Юля щёлкнул указкой, и дивное видение погасло.

- Эксперимент удался. – сказал он. – У нас получилось «накачать» статую тетрадигитуса энергией, чему вы все только что стали свидетелями. Теперь следует провести некоторые подготовительные действия, кое-что уточнить – и можно приступать к следующему, решающему опыту. О дне его проведения мы сообщим дополнительно – а сейчас – прошу всех выйти на воздух, господа. Нам надо работать».

III

- Новости из Москвы, Евгений Петрович. – сказал Яша, расстёгивая на коленях портфель. Он видел, что шеф вымотан до крайности, и если в чём сейчас и нуждается – так это проспать те несколько часов, которые карета будет трястись от Шлиссельбурга до Питера. Увы, полученные из Первопрестольной сведения не терпели отлагательства, и когда Корф пригласилруководителя «особой сыскной службы» (а заодно, и внутренней контрразведки) Д.О.П.а в свой экипаж, отказавшись от места в гондоле дирижабля - Яшарешил использовать время поездки для доклада и обсуждения текущих проблем.

Весьма, надо заметить, тревожных.

На краткое изложение ушло минут десять – карета как раз миновала заставу, за которой начинался питерский тракт, раскисший, окаймлённый по обочинам грязными, оплывшими сугробами да чёрными скелетами деревьев, на которых хрипло орали стаи ворон.

- Значит, назревают беспорядки, причём на религиозной почве. – подвёл итог услышанному Корф. – Ах, как не вовремя, Яков Моисеевич… Ваши люди хоть смогли выяснить, кто возглавляет сие пакостное начинание?

Сообщение о готовящемся в Москве протестном шествии (оба собеседника старательно избегали слова «демонстрация») Яша получил накануне, из московского филиала своего сыскного бюро. Кое-какие сигналы мелькали и раньше, но подтверждений они не имели, а потому отправлялись в соответствующую папку на предмет изучения и анализа – когда-нибудь потом, когда дойдут руки. Но вчерашнее сообщение игнорировать было никак невозможно: руководитель московского филиала сообщал, что двадцать первого февраля, на второй день масленицы, совпадающий с церковным поминовением великомученика Фёдора Стратилата, должно состояться шествие с призывами ко всем православным выступить против творящихся близ Санкт-Петербурга адских дел. Некий монах явившийся из какого-то дальнего монастыря, с чьей проповеди должно было начаться «мероприятие», собирался объявить во всеуслышание, что в казематах Шлиссельбургского тюремного замка немецкие да еврейские учёные, давно уже свившие свои змеиные гнёзда в университетах, намереваются провертеть дыру до самой преисподней и выпустить оттуда бесов, от которых и произойдёт конец всему. Для чего в самом глубоком подвале возвели идола главного беса Бафомета, и ежедневно поливают его кровью мучеников, страдающих за народную правду узников этого страшного узилища – чтобы упомянутый идол набрался адской силы и ту дыру в земле и провертел, потому как человеческими руками сделать это никак невозможно. После того, как слушатели будут доведены до нужного градуса, проповедник кинет клич, возьмёт в руки хоругвь, и во главе толпы, к которой, как предполагается, присоединятся разогретые по случаю Масленицы неумеренным потреблением спиртного московские обыватели и всякий сброд с Хитровки, двинется на Моховую, к зданию Московского Университета – громить рассадник «жидов, немчуры и скубентов», от которых, как известно, и проистекает главный вред и погибель православному люду.

Московское жандармское управление, как градоначальник с полицмейстером, конечно, были предупреждены о готовящихся безобразиях и собирались принять жёсткие меры. Филеры шныряли по всей Москве выискивая упомянутого монаха и прочих зачинщиков беспорядков. Московский гарнизон приведен в состояние готовности, и чуть что – на улицы вместе с казаками выйдут и регулярные части, с которыми не очень-то забалуешь.

Пролистав ещё раз доклад, Корф покачал головой. Вид у него был встревоженный.

- В исполнительности генерал-майора Юрковского я не сомневаюсь. В марте восемьдесят восьмого он отлично показал себя при ликвидации вылазки террористов оттуда, – барон пошевелил пальцами в воздухе, что, вероятно, должно было означать «червоточину», через которую в Первопрестольную проникла банда вооружённых экстремистов из двадцать первого века, - Сейчас угроза иная – если я не ошибаюсь, «потомки» называют подобные вещи «эксцессами исполнителей».

- Я вас понимаю барон. – Яша согласно наклонил голову. – И тоже опасаюсь, что московский обер-полицмейстер перегнёт палку, и генерал-губернатор князь Долгоруков его в этом поддержит. И закончится дело чем-то вроде «Кровавого Воскресенья», о котором вы, надо полагать, знаете. Нам здесь такого точно не надо, в особенности – сейчас, когда господину Лерху полшага осталось до…

И осёкся – слишком уж явственно совпадали планы дяди Юли с тем, кто собирался проповедовать безвестный монашек.

- Да уж, не хотелось бы. - барон вернул бумаги Яше. – Сегодня же отпишусь и Долгорукому и Юровскому – предупрежу, чтобы оба сдерживали эмоции и ни в коем случае не допустили кровопролития! Пусть казачьими нагайками обходятся, если уж иначе никак. Да и другие средства имеются… новые. Месяц назад в Москву целый вагон отгрузили – прямо как знали!

- То-то, что новые, Евгений Петрович. Кто с ними там управляться умеет? Разве что двое-трое из моих, да и те больше в теории…

- Пошлём наших специалистов. В Питере-то беспорядков не ожидается?

- Пока Бог миловал.

- Вот и откомандируем человек двадцать. И пусть сразу начинают обучать московских жандармов – а то приключится что-нибудь, а они только зуботычины раздавать и горазды. Пометьте у себя, Яков Моисеевич, потом не напомните…

Яша послушно полез в карман за блокнотом. Обычно барон не забывал отданных распоряжений, но тут случай был особый, не грех и подстраховаться.

- И вот что ещё… - Корф как-то особенно остро взглянул на собеседника, – Судя по вашему тону, у этой московской новости и второе дно имеется?

- Куда ж без него? - ухмыльнулся Яша. Корф знал его слишком давно и, конечно, сразу почуял подвох. – Видите ли, барон, обер-полицмейстеру и московским жандармам известно далеко не всё. Они-то, ничтоже сумняшеся, полагают, что вся эта катавасия действительно затеяна горсткой религиозных фанатиков и этим новоявленным Гапоном, которых подогревает кто-то из Святейшего правительствующего Синода, копающий под нынешнего обер-прокурора Исидора…

- А на самом деле?

- А на самом деле, ноги у этой истории растут из хорошо известного нам с вами места.

- Снова из Англии? – усмехнулся Корф. – И почему я не удивлён?

- Именно что из Англии, Евгений Петрович. Непосредственные же исполнители - наши, российским масоны, которых усиленно окормляют с того берега Ла-Манша. Мои люди в Белокаменной совершенно точно выяснили, как деньги – и немалые, надо сказать! – выделенные на это мероприятиепопали в город, кто занимается их распределением, кто координирует подготовку. Господин Гиляровский, которого вы, барон, надо полагать, не забыли, писал мне, что по московским редакциям уже шныряют какие-то скользкие типы – раздают репортёрам, из тех, кто понетребовательнее, солидные суммы взамен обязательства освещать назревающие беспорядки вполне определённым образом…

- Масоны, говорите? - Корф покачал головой. – Как это всё некстати… Государь как раз собирался задумался о том, чтобы обнародовать-таки сведения о «потомках», а тут такое!

- Не забудьте о о статуе в каземате Шлиссельбурга, - добавил Яша. – Сведения о ней ведь тоже откуда-то просочились, верно?

- Думаете, господа из «Золотой Зари» стараются, наследнички наших, с позволения сказать, английских друзей?

- Получается, что больше некому, Евгений Петрович. – молодой человек щёлкнул блестящим замочком портфеля. – Я вот думаю: может пора навестить господ Уэскотта и МакГрегора? Давненько мы с ними не беседовали, заскучали, поди…

- Всё же не очень понятно, зачем англичанам мутить у нас воду, да ещё в Москве? Ясно ведь, что мы это прихлопнем за один день!

- Э-э-э, не скажите, Яков Моисеевич. – Корф раскрыл перед собой бювар и принялся перебирать листки. – Москва город купеческий, дремучий, народ здесь истовый – до сих пор электрических лампочек боятся, юродивых по папертям слушают, да воскресные службы выстаивают целыми семьями. Это вам не Питер со здешним нигилизмом – здесь, если и поджигать что, так непременно на религиозную тему. А если полиция и жандармы не удержатся и прольют кровь – пожалуйста, готово дело: «»Власти стреляют в православных, протестующих против богохульных затей немцев и жидов в университетах!» Не-ет, голубчик, от такой искры так может полыхнуть, что по всей России отзовётся…

- То есть господа просвещённые мореплаватели мстят за фиаско у Готланда?

- И снова нет, Яков Моисеевич. – Корф выбрал нужный документ, положил перед собой и принялся очинивать складным карманным ножичком карандаш. – Господа из «Золотой Зари» имели некоторые связи с британской военно-морской разведкой ещё в самом начале, когда затевали африканскую операцию со Стрейкером и мадемуазель Бертой[14] – но теперь, думается мне, они действуют на свой страх и риск. Очень, видите ли, им хочется сорвать работы господина Лерха. Да наших людей, которые работают в Англии, дошли кое-какие любопытные слухи – будто бы в штаб-квартире «Золотой Зари» состоялось совещание высших адептов ордена, и на нём было решено возобновить исследования по тетрадигитусам.

Что это за «наши люди в Англии» - Корф не стал уточнять. Яша и без того догадывался, что информация скорее всего пришла через Алису и создаваемую ею под видом представительств модного дома «Вероника» разведывательную сеть, оснащённую, кроме всего прочего, кое-какой шпионской техникой из совсем другой эпохи.

- Решить-то они, может, и решили – только как взяться за дело, не имея на руках ровным счётом ничего? Статую, чашу мы у них отбили в Монсегюре. Да, у них ещё остаётся некоторое количество «металлических книг» и горсть бусин-брызг - но этого, как мне представляется, недостаточно…

Барон и Яша сидели в маленьком кабинете, окна которого выходили во внутренний двор здания «Д.О.П.а» - они заявились сюда, покинув роскошный кабинет Корфа на третьем этаже.

Внутренняя тюрьма департамента располагалась тут же, в подвале корпуса - там, кроме прочих «особо ценных» заключённых содержались и оба английских эзотерика. Впрочем, одно слово, что «тюрьма» - никакого сравнения с ужасами Трубецкого бастиона или Шлиссельбургской крепости. Сухие, хорошо отапливаемые камеры, пища из офицерской столовой, сриличная мебель, книги и газеты, доставляемые по первому требованию, и постель, на которой узник может лежать в любое время суток. Не Петропавловка, одним словом, не говоря уж о Шлиссельбургской крепости….

- А вот господам Лерху и Бурхардту этого вполне хватило, чтобы открыть пусть временную, но вполне функционирующую «червоточину»[15]. – напомнил собеседнику Корф. - И случилось это, хочу вам напомнить, не где-нибудь, а в Москве! И о конфигурации этих проволочных штуковин, которыми пользовались наши учёные, англичане тоже имеют представление – насколько я помню, покойник Виктор именно с помощью такой удерживал портал в подземельях Монсегюра!

Яша покачал головой.

- Так-то оно так, но… так вы полагаете, барон, что это как-то связано? В смысле - готовящиеся беспорядки должны отвлечь нас от какой-то операции, которую «Золотая Заря» проворачивает в Первопрестольной?

- Заметьте, это вы сказали! – палец Корфа упёрся в собеседника. – А если серьёзно, Яков Моисеевич – то, скорее всего, нет. Уж очень это было бы… замысловато, что ли? Да и возможности у них в Москве поскромнее, не то, что в Питере. Это ван Стрейкер чувствовал себя там как рыба в воде – но где теперь тот Стрейкер? Вы лучше всерьёз займитесь этим… из Тулузы.

И постучал согнутым пальцем по лежащему перед ним листку.

- Непременно займусь, барон, только задам несколько вопросам нашим британским друзьям. Кстати, не пора ли их пригласить? Заговорились мы с вами, а время-то утекает…

- Что ж, Уэскотт ничего нового нам не сообщил. – негромко заметил Корф, перечитывая свои записи, сделанные во время допроса англичанина. – Разве что, подтвердил некоторые моменты, которые нам и раньше были известны.

- Пожалуй. – согласился Яша. – Список агентов из числа членов масонских лож Петербурга один в один совпадает с донесениями наших людей, внедрённых в эти организации. Вот и господин Онуфриев в своей докладной перечисляет ровно те же имена, и даже примерно в том же порядке.

- Онуфриев? – Корф нахмурился. – Напомните, что-то я…

- Онуфриев, Ярослав Леонидович, один из «новоприбывших». – У себя, в грядущем он учился в академии МВД, вот я и забрал его в своё бюро – с вашего, между прочим, разрешения, барон. Парень неплохо себя проявил во время поездки во Францию, и я поручил ему заниматься столичными масонскими кружками.

- Ясно. – Корф кивнул. – Однако, мы с вами так ничего и не добились.

- У нас остаётся ещё МакГрегор. – напомнил Яша. – По моим сведениям, он окончательно испортил отношения с Уэскоттом – когда они в последний раз встречались, даже попытался ему морду набить.

- Им что, позволяют видится? – удивился Корф.

- Да, допустили такое вот послабление. В помещениях, где их сводят, всегда стоят «жучки» - вдруг да проговорятся в беседе о чём-нибудь любопытном?

Корф усмехнулся.

- Ваша затея, Яков Моисеич?

- Чья ж ещё? Хотя, должен сказать, проку от этого немного. Видимо, Виктор успел продемонстрировать им кое-какие образцы техники, вот они теперь и опасаются. Но и того, что мы слышали, вполне хватило, чтобы понять: МакГрегор ненавидит Уэскотта люто и винит его в провале операции с тетрадигитусом.

Барон дёрнул уголком рта, что, как хорошо знал Яша, означало, что он изрядно озадачен.

- Полагаете, подобный повод достаточен для «лютой», как вы изволили сказать, ненависти? Вряд ли вы употребили это выражение для красного словца…

- Никоим образом, Евгений Петрович, никоим образом. Насколько я могу судить, МакГрегор, в отличие от Уэскотта, по-настоящему одержим идеей поиска тетрадигитусов, и вообразил, что тот угробил всё дело его жизни. Они, как оказалось, и раньше не слишком-то ладили: МакГрегор втайне презирал Уэскотта, считал его дилетантом в эзотерике и интриганом, использующим идеи их ордена для того, чтобы добиться высокого положения и личной власти. Вот и сообщение из Тулузы, - Яша кивнул на бювар, - это ведь о нём, о МакГрегоре. Уэскотт не в курсе, сами ведь слышали…

- И это наверняка неспроста. – согласно кивнул Корф. – И как вам, Яков Моисеевич, только в голову пришло заняться этим расследованием?

- Не привык оставлять белые пятна. Когда мы уезжали из Монсегюра, я подумал – господа эзотерики провели там довольно много времени, успели обрасти связями, контактами. А вдруг кто чего от них слышал, запомнил? Вот и решил оставить там одного толкового человечка – пусть пороет, поищет. И ведь нарыл, каналья, ещё как нарыл!

Сообщение, о котором шла речь, было накануне получено с дипломатической почтой из Франции. Яшин агент, шаг за шагом отслеживая деятельность англичан, наткнулся на любопытный факт: за пару дней до налёта на Монсегюр один из охранников ездил в Тулузу, где положил в арендованный в тамошнем филиале банка «Лионский кредит» сейф некий предмет. Добраться до содержимого сейфа возможности не представлялось – Яшин эмиссар не обладал достаточной подготовкой для планирования столь сложной операции, да и специалиста по взлому сейфов под рукой не было. Узнать что-то от того, кто отвозил загадочный предмет (если верить подкупленному служащему банка, это был портфель или папка для бумаг) и клал его в сейф, тоже не вышло – практически все охранники погибли при штурме. Яша попытался узнать что-то у Уэскотта, но убедился лишь в том, что и он не имеет ни малейшего понятия ни о сейфе, ни о его содержимом. Выходило, что шотландец, по чьему поручению таинственный портфель был спрятан в банке, сознательно скрыл это от своего соратника по эзотерическому промыслу? Что ж, если отношения у них уже тогда были настолько скверные – можно представить, что МакГрегор решил скрыть от «коллеги» нечто важное.

Только вот – что именно?

- Вот об этом мы с ним сейчас и побеседуем. – подвёл итог Корф. – Яков Моисеевич, не сочтите за труд – скажите надзирателю, пусть ведёт этого типа сюда. А нам чтобы чаю принесли, да покрепче – голова уже кругом идёт и в горле пересохло от разговоров!

IV

- Так вы, юноша, утверждаете, что господин барон самолично распорядился, чтобы вы приняли участие в эксперименте?

Спрашивал дядя Юля не просто так - с подковыркой, с хитрецой, что, конечно, не укрылось от глаз присутствующего здесь же доцента Евсеина.

– Тогда он вам, наверное, и записочку вручил? Служебную, на моё имя? Чтобы всё честь по чести: прислан на предмет содействия, прошу оказать… кстати, чем вы нам тут содействовать-то собираетесь?

Николай Миркин (для друзей обычно Колян) при этих словах потупился – записки у него, понятное дело, не было – как и любого другого документа, за исключением удостоверения сотрудника Д.О.П. да и откуда ей было взяться, если нынешний визит – чистой воды самодеятельность, слегка замаскированная соображениями о помощи, которую он, матёрый айтишник и эксперт-криминалист может оказать в предстоящей вылазке в чужой мир?

Всё началось с рассказа Ярослава об электрическом шоу, имевшем место в Шлиссельбургской лаборатории. Молодой человек сопровождал своего шефа в этой поездке, а когда Яша предпочёл вернуться вместе с бароном Корфом в его экипаже – напросился на обратный рейс на борт дирижабля, и прибыл в Питер ещё до вечера. Времени у него хватило, чтобы заглянуть в штаб-квартиру Д.О.П.а (надо было получить со склада кое-какую электронику для нужд расследования, которое велось в среде питерских масонов) – и там-то он и встретил Миркина. Колян, как раз и занимавшийся нужной Ярославу аппаратурой, помог оформить заказ, а разделавшись - предложил выпить чаю у себя в лаборатории. Под неспешный разговор он вытянул из старого приятеля все подробности состоявшегося эксперимента, а вытянув – осознал, что жизнь будет не в жизнь, если он сам, своими глазами, не увидит чудо зарождения межмировой «червоточины». Проворочавшись в постели всю ночи и выкурив две пачки папирос, к утру он твёрдо решил любым способом добиться своего. И едва он на следующее утро явился на службу, как Корф собрал в своём кабинете всех сотрудников-«попаданцев» и сообщил во-первых, об успехе вчерашнего эксперимента, а во вторых – что вторая попытка, при которой будет предпринята первая вылазка на «ту сторону» состоится уже сегодня, во второй половине дня. Однако, добавил Барон, господин Лерх не хотел бы ажиотажа, подобного вчерашнему, а потому – убедительно просит сотрудников, не занятых в эксперименте непосредственно, проявить терпение и дождаться результата. Когда будет что сообщить, добавил барон, вы первыми обо всём узнаете, а сейчас идите работать господа-товарищи - сами знаете, дел по горло, каждая минута на счету!

Дальнейшее было делом техники. Колян и в самом деле был хорошим экспертом, а потому собрать минимальный комплект оборудования, могущий пригодиться в вылазке в неведомое, не составило для него особого труда. Компактная видеокамера в противоударном экранированном корпусе, диктофон, хороший лейзермановский мультитул, пара раций с гарнитурами, мощный монокуляр. Порывшись на полках, добавил к этому набору две армейские аптечки в ярко-оранжевых пластиковых коробочках, противогаз с парой запасных банок-фильтров; положил на стол дозиметр советского производства Д-12. И - «the last but not the least», как говорят англичане[16] - новенький автоматический пистолет ТП, он же «тапок», с двумя запасными магазинами. До сих пор Коляну не приходилось стрелять из него, кроме как на стрельбище; пистолет он держал в сейфе, в лаборатории, но тут случай был самый, что ни на есть подходящий. Смущало, правда, случившееся с Романом Смольским – Колян при этом не присутствовал, но хорошо помнил, что четырёхпалые обитатели чужого мира применили своё загадочное оружие лишь в ответ, на стрельбу, открытую молодым человеком…

Ну, да ладно – он, Николай Миркин, не допустит подобной глупости, а пистолет всегда пригодится. С этой мыслью он сунул «тапок» в наплечную кобуру, распихал по карманам магазины, уложил отобранное оборудование в саквояж и на извозчике направился в Охту. Насколько он помнил, сегодня планировался ещё один испытательный полёт, снова в сторону Шлиссельбурга. Если удастся уговорить Шурика, то он окажется в крепости часа за полтора до намеченного эксперимента.

- Ну, так чем же таким вы собираетесь быть нам полезными? – продолжал ехидствовать дядя Юля. – Или мне прямо сейчас отправляться на телеграфную станцию, чтобы адресовать этот вопрос барону? А то вдруг у него по поводу вас какие-то планы, а мы тут не в курсе?

А вот этого Коляну не хотелось категорически. Он и так, строго говоря, совершил служебный проступок, намекнув (пока только намекнув!), что явился в Шлиссельбург по распоряжению руководства. Не то, чтобы молодой человек опасался репрессий, сотрудникам-«попаданцам» в Д.О.П.е прощалось многое, но попасть на ковёр к самому барону и потеть, выслушивая его сентенции – нет уж, увольте от такого счастья! Тем более, что и об участии в эксперименте при этом раскладе придётся забыть, выгонят прочь с позором, ещё и добираться назад придётся своим ходом. А потому – он торопливо водрузил на стол саквояж и принялся один за другим выкладывать на стол его содержимое, объясняя, почему именно он, Николай Миркин, управится со всем этим лучше остальных.

К его удивлению, этот аргумент сработал. Дядя Юля откинул крышку дозиметра, повертел эбонитовые ручки, потом включил и выключил видеокамеру, напомнив самозваному помощнику, что тонкая электроника может и не выдержать всплеск энергии, скорее всего, возникнет при образовании червоточины. В ответ на что Колян, готовый именно к такому развитию событий, продемонстрировал защитный футляр, собственноручно изготовленный из бокса для подводной съёмки, и обеспечивающий достаточный уровень защиты от электромагнитных импульсов. Старик задал несколько вопросов, покивал, и, наконец, выдал приговор.

- Что ж, юноша, пожалуй, вы меня убедили. Согласно программе эксперимента, первыми в червоточину, пойдут три человека: мой лаборант – весьма талантливый юноша, знаете ли, пришёл к нам с третьего курса математического факультета Императорского Университета – и ещё один доброволец, тоже из местных. Старшим группы я собирался отправить Вильгельма Евграфыча – тут дядя Юля кивнул на Евсеина, - но теперь, пожалуй, остановлю выбор на вас. И не спорьте, дорогой мой! – оборвал он собравшегося, было, возмутиться доцента. - Молодой человек отлично со всем справится! Видите, он даже о радиометре подумал, а я-то старый пень, упустил этот важнейший момент! Да и помоложе он, чего уж скрывать, и в куда лучшей форме чем вы, не говоря уж обо мне, старике…Им всего-то и нужно, что выйти с той стороны, осмотреться, взять пробы воздуха, произвести кое-какие измерения – и сразу назад. На всё про всё не больше десяти минут. Вы ведь, как я понимаю, раньше служили в МВД, экспертом?

- Верно, Юлий Алексеич, служил! – подтвердил Колян. – И пробы ваши возьму, это мне раз плюнуть!

- Вот видите! – дядя Юля повернулся в побагровевшему от досады Евсеину. – Молодой человек отлично подготовлен к такому заданию, пожалуй, даже лучше нас с вами. Вот пусть и отправляется – а вы не переживайте, наше с вами время ещё придёт. Юрий, друг мой… - старик обратился к дожидавшемуся в стороне человеку.– Помогите вашему новому руководителю облачиться в защитный костюм и подгоните его, как следует. А вы, Вильгельм Евграфыч, не откажите в любезности, приведите третьего нашего… хм… подопытного.

Евсеин, видимо, уже справившийся с обидой, кивнул и вышел из каземата. Колян покосился на худощавого черноволосого мужчину, возившемуся с аппаратурой, и повернулся к ожидающему лаборанту. Тот был облачён в некое подобие комбинезона из грубой ткани, простёганного в мелкую клетку. Пояс этого одеяния охватывал проклёпанный медью ремешок, с которого свисали две медные же цепочки с крупными звеньями – когда лаборант сделал шаг ему навстречу, длинные концы цепочек со звяканьем поволочились по каменному полу. В руке лаборант держал суконный шлем, поверх которого было накинуто что-то вроде капюшона, сплетённого из мелких медных колец – если натянуть это приспособление на голову, прикинул Колян, то оно прикроет не только шею, но и лицо, и даже плечи. С края кольчуги свисал кручёный медный провод с клеммой-«крокодилом» на конце – ага, сообразил Миркин, с его помощью капюшон присоединяется к остальной части одеяния. Должно быть, это и есть тот самый защитный костюм, о котором рассказывал Ярослав. По задумке учёных это изделие должно было обезопасить членов экспедиции от таинственного парализующего луча четырёхпалых – подобно комбинезонам из медной сетки, в которые когда-то, чуть ли не во времена Финской войны, одевали сапёров, прорезающих проходы в электрифицированных проволочных заграждениях. Сколько же может весить эта хламида? - спросил себя Колян. Судя по проволочной петле на груди, к которой, надо полагать, и должна присоединяться клемма, ведущая от капюшона, медная сетка, которой, к гадалке не ходи, подбит комбинезон, сплетена из достаточно толстой проволоки, а значит, придется попотеть. Хорошо бы как-нибудь понезаметнее перевесить на пояс кобуру с «тапком» и пристроить куда-нибудь запасные магазины - а то ведь со старика станется в последний момент отобрать оружие, и придётся ему лезть в мир зловещих тетрадигитусов с голыми руками.

На облачение и подгонку тяжеленной защитной хламиды ушло не меньше получаса, и за это время Колян насквозь пропитался потом – под тремя слоями шинельного сукна, из которых состоял костюм, было невыносимо жарко. Одеяние дополнили тяжеленные бахилы, изготовленные из валенок, покрытых снаружи толстым слоем резины, причём между двумя слоями была проложена всё та же медная сетка. Толстенные подошвы пронизаны были медными же заклёпками-шипами, призванными, вероятно, служить дополнительным заземлением – кто бы не разрабатывал это одеяние, он подошёл к делу основательно. Все вместе доспехи путешественников по «червоточинам» весили никак не меньше десяти килограммов, с трудом гнулись и основательно сковывали движения. Миркин, однако, не протестовал – даже когда ассистент заставил его натянуть уродливые и крайне неудобные перчатки из сукна, покрытого совсем уж мелкой медной кольчугой. Перчатки имели три пальца, на манер зимних солдатских варежек, и Колян, поэкспериментировав с ручками настройки дозиметра, убедился, что пользоваться приборами в них он не сможет – не говоря уж о видеокамере или диктофоне. Сошлись на том, что если возникнет необходимость, то перчатки можно будет снять, для чего один из спутников поможет отсоединить клеммы, соединяющие их с шинами заземления, проходящими вдоль рукавов к широкой полосе из медной сетки, проложенной по позвоночнику. В общем, когда бывший эксперт Басманного ОВД закончил облачение, он почувствовал себя персонажем из произведения, написанного модном в двадцать первом веке жанре «стимпанк» - в особенности, когда, приподняв кольчужную «вуаль», прикрывающую лицо, натянул в дополнение к прочим аксессуарам, ещё и противогаз. Жалко, нет зеркала, подумалось ему – полюбовался бы напоследок на свой идиотский вид…

Дальнейшее происходило в точности так, как описывал Ярослав. – правда без эффектного шоу с катушками Тесла. Сначала дядя Юля при помощи мощной лазерной указки «инициировал» статую четырёхпалого, предварительно накачанную энергией; убедившись, что система действует, и чаша исправно выдаёт пучок иголок-лучей, старик выключил указку, взобрался на заранее установленную возле статуи стремянку и с помощью Евсеина закрепил в свободной руке тетрадигитуса планшет-«тентуру». Выверил с помощью лазерного уровня его положение, выдвинул, вслух отсчитывая деления, дырчатую пластину, пощёлкал ползунками на кромках планшета и сполз вниз.

- ну что, друзья мои, все готовы?

Будущие покорители пространства-времени выстроились перед стариком. Сейчас их было трое – Колян не заметил, когда в каземате появился ещё один участник экспедиции. Разглядеть его лица, прикрытого, как и у него самого, кольчужной вуалью, он не смог – услышал только имя, «Александр». Последовало то, что можно было назвать «предстартовым инструктажем», после чего дядя Юля заставил каждого из отбывающих по очереди повторить полученные инструкции, потом велел отойти в сторону и, направив лазерную указку на чашу, надавил на кнопку.

Не было ни треска разрядов, ни вспышки, ни паутины молний. В полумраке каземата, подсвеченном тусклыми керосиновыми лампами (дядя Юля вынес урок из материальных потерь, понесённых лабораторией во время прошлого эксперимента) возникла яркая фиолетовая точка – возникла, превратилась в крошечное кольцо и стала стремительно расти, принимая форму неровной кляксы с ярко светящимися лиловым светом кромками и угольно-чёрной серединой.

- Один… два… три… вслух отсчитывал Евсеин, глядя на зажатый в руке секундомер. Дядя Юля стоял, не шевелясь, и удерживал указку обеими руками – Колян подумал, что если вот сейчас палец учёного на кнопке дрогнет, то погаснет веер острых лучиков, а вслед за ним схлопнется и растущая дыра в никуда.

Но нет, палец седого учёного не дрогнул. На счёт «двенадцать» веер лучей, вырывающихся из чаши, потускнел и погас. Дядя Юля подождал ещё несколько секунд и выключил указку. Статуя тетрадигитуса, только что подсвеченная изнутри призрачным светом потускнела и сливалась с мраком каземата, и лишь отсветы керосиновых ламп играли на её складках. А обрамлённый лиловым пламенем чёрная клякса так и висела над самым полом на высоте примерно полуметра, и двое лаборантов, повинуясь знаку Евсеина, уже подтаскивали к ней заранее сколоченный из досок наклонный трап. Подтащили, приподняли, подсунули обрезки брусьев – так, чтобы приподнятый край трапа пришёлся на один уровень с нижним обрезом портала – и поспешно отошли в сторону. Получившееся таким образом сооружение напомнило Коляну, большому любителю фантастических сериалов, кадры из знаменитого цикла «Звёздные Врата» - правда, там мембрана межпространственного портала была нечёрной, а серебристо-ртутной, и обрамляла её не нитка фиолетового огня, а секции металлического кольца с инопланетными символами. А вот трап- имел место и там - почти такой же, только не сколоченный из неструганных досок, а сваренный из листов самого обыкновенного профнастила.

- Ну вот, друзья мои, всё готово. – сказал дядя Юля. – Кто пойдёт первым?

- Я, если позволите… - Александр поднял негнущуюся в многослойном рукаве руку. Дождался кивка – и первым поставил ноги на доски трапа. Колян поправил на груди ящичек дозиметра, поднял было ладонь, чтобы отодвинуть «вуаль» и стереть заливающий глаза пот – пальцы наткнулись на стёкла противогазной маски.

- Идите, же Николай, или вы передумали? – раздался сзади голос дяди Юли. Колян сдержал ругательство – и потопал по отчаянно скрипящему под ногами трапу, не отрывая взгляда от идущего впереди человека. Вот он вытянул руку, прикоснулся поверхности портала - от того места, где кисть ушла в его гладь разбежались круги, как разбегаются они от брошенного в воду камешка, только эти круги состояли из сконцентрированного, спрессованного мрака различимого даже на фоне угольной темноты. Одно краткое мгновение Александр помедлил – и решившись, шагнул вперёд. Чёрная мембрана словно расступилась, пропуская человека, но ни единого отблеска, ни единого кванта света не просочилось на этой мгновенно возникшей и столь же мгновенно исчезнувшей линии соприкосновения.

Колян, наблюдая как исчезает в чёрном омуте его предшественник, едва не споткнулся, но, к счастью, сумел удержался на ногах – не хватало ещё влететь в портал головой вперёд! Он чуть помедлил, глубоко вдохнул – и решительно шагнул вперёд, за грань «червоточины».

В неведомое.

V

- Двое погибших... – повторил Евсеин, и барон заметил, что руки у него дрожат – даже теперь, после многочасовой тряски в продуваемой декабрьскими ветрами двуколке. – Возможно трое – тот молодой человек, из заключённых, был очень плох, когда я уезжал. Вряд ли выкарабкается.

- Я приказал отправить запрос телеграммой. – сказал Корф. – Доктор катерников уже едет в Шлиссельбург. Хотели послать его по воздуху, но погода испортилась, сами видите. Наши воздухоплаватели и полетели бы, но я настрого запретил – хватит с нас жертв на сегодня…

О несчастье в Шлиссельбургской лаборатории ему сообщили несколько часов назад – когда доцент, едва придя в себя, погнал кого-то из лаборантов на крепостную телеграфную станцию. Барон ещё не успел покинуть штаб-квартиру Д.О.П.а, и телеграмма с пометкой «Срочно! Секретно!» немедленно легла ему на стол. Первым побуждением было потребовать экипаж, скакать на Охту, предварительно отдав команду по телефону готовить к вылету дирижабль. Подвела погода – с самого обеда низко нависшее небо разражалось снежными разрядами, сопровождающимися порывами ветра со стороны Финского залива. Пришлось удовлетвориться пересланным по телеграфу кратким изложением событий – после чего оставалось только ждать.

Вот, значит, и дождались…

- Расскажите ещё раз, как это произошло. – попросил он Евсеина.

Доцент кивнул, порылся по карманам и вытащил из внутреннего кармана изрядно потрёпанную записную книжку. Потом прибавил к ней плоскую жестяную коробочку - выцветшая этикетка сообщала, что внутрипастилки от кашля фирмы «Байер».

- Там карта памяти. – пояснил Евсеин. – Мы фиксировали весь ход опыта, как и было договорено. – Там всё – и подготовка, и процесс открытия «червоточины», и… потом, когда они вернулись, тоже. Когда Ульянов лишился чувств, и мы не смогли привести его в себя, я вытащил карту, чтобы передать вам при первой же возможности. Всё по инструкции, господин барон…

Корф кивнул. Пункт насчёт обязательной видеофиксации всех этапов экспериментов он добавил по настоянию Семёнова, и распорядился выдать для этой цели новенький видеорегистратор камеру из спецхрана Д.О.П.а.

- У меня внизу, в пролётке, камера, которую взял с собой Миркин. – добавил Евсеин. – защитный футляр, в котором она помещалась, сильно обгорел, камера, когда я его открыл, не работала, но с виду была цела – пластиковые части не оплавились, объектив цел, следов удара, копоти не было. Я не решился вскрывать её, чтобы извлечь карту памяти, привёз целиком.

- И правильно сделали, Вильгельм Евргафыч, пусть наши специалисты разбираются, это их хлеб. А что господин Лерх?

– Лежит с сердечным приступом. Бурхардт и гарнизонный фельдшер от него не отходят. Послали в Шлиссельбург, за тамошним доктором. Надеюсь, что выкарабкается.

Ладно, это я позже посмотрю. – кивнул он. – а сейчас – всё же изложите всё своими словами, не упуская ни единой мелочи. И - вот, глотните, вам сейчас нужно.

Евсеин торопливо, как воду, опрокинул полстакана крепчайшего кубинского рома, вытер рукавом губы. Руки у него по-прежнему дрожали.

- На той стороне они пробыли минут пять, не больше. – начал он. – Мы предполагали, что на той стороне время может идти не так, как у нас – в конце концов, был уже прецедент с почти десятикратной разницей во времени между нашим временем и двадцать первым веком…

- Да, я помню. – кивнул Корф. – Но, если мне память не изменяет, это происходило, когда все брызги-бусины находились здесь, на этой стороне[17]?

- Да, так и есть. Но как получится сейчас – мы с Юлием Алексеевичем могли только гадать, а потому приготовились к долгому ожиданию. Я даже послал лаборанта наверх, за самоваром, когда контур портала лихорадочно запульсировал, и оттуда вывалилось двое – один тащит другого на спине, всё в клубах дыма, одежда на обоих тлеет, тот, которого несут, стонет – нет, даже не стонет, воет от боли.

- Вы говорите, двое? – Корф нахмурился. – Но группа должна была состоять из троих.

- Третий так и не появился, хотя мы держали червоточину открытой ещё минут десять.

- Ясно. Так что с теми двумя?

- Они возникли из «червоточины» и буквально свалились нам на руки – я едва успел кинуться и подхватить, чтобы не ударились о край помоста. Вон, даже руку обжёг о горящий рукав…

И продемонстрировал Корфу тыльную сторону ладони – кожа на ней была ярко-красная и лоснилась, словно смазанная маслом.

- Ожог первой степени. – оценил барон. - Ничего страшного, сейчас прибудет врач, смажет чем-нибудь. – А вы продолжайте, Вильгельм Евграфыч, не томите.

- Тот, что так страшно стонал, оказался Николаем Миркиным – он прибыл в крепость за полтора часа до эксперимента и уговорил господина Лерха позволить ему принять участие. Господин Лерх к моему удивлению согласился, и даже назначил молодого человека старшим группы вместо меня…

- О чём вы, надо полагать, не слишком жалеете. - невесело усмехнулся Корф, и торопливо добавил, увидав, как гневно вскинулся собеседник. – Нет-нет, Вильгельм Евграфыч, вы меня не так поняли. Я не имел в виду ни в чём вас упрекать, просто хотел сказать – судьба, ещё и не такое случается…

Евсеин посмотрел на барона с подозрением, хмыкнул и пожал плечами - надо полагать, в знак того, что не таит обиды.

- Ну вот, из них двоих Миркин получил самые страшные ожоги. Волосы, кожа, ткани на лице, кисти рук – всё это практически сгорело, глаз тоже не было – только чёрно-кровавые провалы с какими-то клочьями внутри. Я сделал ему укол морфия – так не поверите, не сразу нашёл, куда воткнуть иглу, всё было обуглено, как головешка из костра! А уж запах…

Его передёрнуло, и барон торопливо плеснул в стакан ещё рома.

- В-общем, морфий не помог. – продолжал учёный, проглотив крепчайшую жидкость, словно колодезную воду. – Миркин стих перестал стонать, а минуты через три и дышать тоже. По-моему, так было для него лучше – подумать боюсь, какие он испытывал мучения…

- Мне приходилось видеть людей, сгоревших заживо. – сказал барон. – Вот, помнится, во время балканской кампании, в семьдесят седьмом… впрочем, сейчас это неважно. Значит, Миркин так ничего и не сказал?

Ни слова, Евгений Петрович, увы. Зато второй, который его вытащил, Александр Ульянов – он, прежде чем лишиться чувств, успел наговорить довольно много. Но вы лучше послушайте, а то я не дай Бог, чего-нибудь напутаю. Сами понимаете, мы тогда мало что понимали, такой шок…

- Пожалуй, так будет лучше. – согласился Корф. Вы вот что, Вильгельм Евграфыч, выпейте-ка чаю – и ложитесь тут же, в кабинете, на диванчике. Сейчас скажу адъютанту – пусть поищет подушку и одеяло. Отдохнёте, придёте в себя, а я пока, в самом деле, посмотрю, что вы там наснимали.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

- Вот такие дела, господа… - барон щёлкнул мышкой и повернулся к нам. Изображение на экране ноутбука застыло. – Группа, проникшая в червоточину, считайте, погибла. Я понимаю, что держать происшедшее в тайне, хотя бы и в нашем кругу, долго не получится, да и незачем – но всё же, чем предавать это несчастье огласке, решил посоветоваться с вами двоими. Извините, что поднял вас посреди ночи – но сами видите, дело не терпит отлагательства.

Я кивнул. Резоны барона были мне понятны: мы с отцом и доктор Каретников – первые из «попаданцев», с кем он познакомился и, так уж вышло, сблизился сильнее, чем с другими. По большей части, это касалось, разумеется, отца, но и ко мне Корф относился с немалым пиететом.

- Да, худо дело… - отозвался отец. – И, самое скверное, что мы ничего не понимаем. Все мы, включая учёных.

- Совершенно верно. – Корф согласно наклонил голову. - Евсеин в панике, Бурхардт вообще не понимает, что происходит. Господин Лерх – единственный, кто целиком в курсе всех деталей проекта, - слёг с тяжелейшим сердечным приступом. Доктор Каретников делает, что может, но оптимизма в его докладах прямо скажем, негусто…

- Семьдесят четыре года. – сказал отец. – Он, конечно, был в прекрасной форме, но… мы можем только догадываться, какой ценой давалась ему такая напряжённая работа. Макарыч сколько раз говорил ему, что надо больше спать и не налегать на кофе, но старик только отмахивался. Его, конечно, можно понять: на склоне лет, когда всё уже позади, дорваться до большого, настоящего дела, о котором он, может, всю жизнь мечтал – какая уж тут сдержанность…

«Макарычем» отец на правах старого друга звал доктора Каретникова, признанного гуру здешней медицины. Увы, доктор, променявший пост заведующего детским отделением 7-й городской больницы на непредсказуемую жизнь путешественника во времени облазал весьма ограниченными возможностями – некоторое, весьма ограниченное количество бесценных медикаментов, вывезенных из двадцать первого века, кое-какая медицинская аппаратура, ассортимент которой не слишком превышает тот, что имеется в распоряжении выездных бригад «Скорой помощи» - вот, собственно, и всё. Правда, на его стороне было загадочное благотворное воздействие, которое оказывали червоточины на хронопутешественников – но возраст есть возраст, против природы не попрёшь…

- Да, за всё в жизни рано или поздно приходится платить. – согласился барон. – Но нам-то что делать, как вы полагаете, Олег Иваныч? Эксперимент господина Лерха ясно продемонстрировал, что «червоточина» была открыта… как бы это сказать… немного не туда.

Я едва сдержал невесёлый смешок. «Немного не туда» - это барон деликатно выразился. Вместо флуоресцирующей туманной мглы, в которой проступали словно висящие в воздухе силуэты то ли скал, то ли крон чужих деревьев, то ли ни на что не похожих зданий, полутораминутная запись зафиксировала низкое угольно-чёрное небо с несущимися по нему багровыми то ли облаками, то ли лоскутьями тёмного пламени, словно оторванными ветром от какого-то чудовищного костра. Когда же объектив камеры опустился вниз – стала видна поверхность, бурая, исчерченная ручейками жидкой лавы, расколотая трещинами, из которых вырывались столбы огня. Они вметались на огромную высоту, сплетались – и оседали облаками пламени. Встроенный микрофон зафиксировал судорожный хрип Миркина – «Не дышите! воздух… радиация…» - и тут ослепительная вспышка прервала запись. Последнее, что я сумел различить в этом адском хаосе – это чёрная фигура дядиЮлиного лаборанта, тающая в огненном столбе, вырвавшемся из грунта прямо у него под ногами.

На записи, фиксировавшей беседу с единственным оставшимся в живых членом группы, Александром Ульяновым, было и того меньше. Несчастный всё больше хрипел, перемежая хрипы с бессвязными фразами, и стонами, и наконец, отключился. Зато видеозапись бесстрастно зафиксировала обугленную корку, с вплавленной в неё (иначе и не скажешь!) медной сеткой сгоревшего защитного комбинезона, страшные провалы на месте глаз несчастного Коляна, и жестяные закопченные кольца от противогазных стёкол, которые Евсеин зачем-то пытался отделить от обугленного лица. Ульянов (сейчас язык не поворачивался назвать его ироническим «братец Саша») пострадал чуть меньше – зрения он не потерял, обгорело не больше трети поверхности тела – но мучился всё равно страшно, и доктор Каретников полагал, что долго он не протянет. Пожалуй, доцент прав – смерть представляется для обоих несчастных самым гуманным выходом.

- Как ни горько это признавать, но вы правы, Евгений Петрович. – снова заговорил отец. – Насколько мне известно, господин Лерх надеялся, что им удалось восстановить конфигурацию «тентуры», расстрелянной в своё время негодяем Стрейкером. По видимому, он ошибся, и группа отправилась не по адресу.

- Когда господин Лерх пришёл в себя, у него с доктором Каретниковым состоялся разговор как раз на эту тему. К счастью, Андрей Макарович догадался сделать запись.

Корф выложил на стол чёрную коробочку диктофона.

- Получено только что, я распорядился послать за ней «блимп» из Охты. К сожалению, качество оставляет желать лучшего, да и запись прерывается на середине. Надеюсь, доктор Каретников расскажет больше, а пока – вот это…

Он нажал кнопку, динамик зашипел. Я приподнялся на стуле – словно от этого звуки, доносящиеся из поюзанного почти до полной убитости гаджета, стали бы хоть немного разборчивее.

- Юлий Алексеевич, что случилось?

- Видимо, неверно выставленные настройки «тенту…» Кхе… простите, друг мой в горле першит…

- Вот, выпейте, Юлий Алексеевич.

Стеклянная кромка стакана зацокала о зубы, раздались звуки торопливых глотков.

- Спасибо, так гораздо лучше… так о чём бишь я?..

- О настройках «тентуры», Юлий Алексеевич…

- Ах да, конечно. Грубо говоря, лучи соединились не с теми отверстиями, в которых хранится записанная на микрокристаллической основе информация. В результате червоточина была установлена с эти адским пеклом, а не с тем миром, куда отправился Стрейкер.

Пауза

- А может, и он попал прямиком туда?..

…и тоже сгорел вместе с похищенной девушкой? Это вы хотите сказать?

- Вы исключаете такую возможность, Юлий Алексеевич?

Снова кашель, потом стук стекла и торопливые глотки.

- Я, к сожалению, ничего не могу исключить, но вероятность этого крайне мала. Пластины «тентуры» я выставил после кропотливого изучения экземпляра, расколотого пулями, а так же сопоставил их с записями Виктора. К сожалению, они фрагментарны и не дают полного представления. А значит – я мог ошиби…

Треск, стук, шипение, заглушившее слова дяди Юли, и запись прервалась.

- В приложенной записке Каретников сообщает, что господину Лерху внезапно стало плохо. Он бросился делать укол – и уронил диктофон.

В кабинете повисло молчание. Надолго.

- Я бы хотел знать ваше мнение, Олег Иванович. – снова заговорил Корф. - Теперь, когда вам известны детали – полагаете ли вы, что мы должны отказаться от спасательной экспедиции?

Я не поверил своим ушам. А когда поверил – едва удержался, чтобы не заорать, не вскочить со стола и не запустить прямо в холёную физиономию барона его знаменитой химической зажигательницей. Отказаться – спасать Вареньку? Она ведь жива, не сгорела в той огненной преисподней -не зря же дядя Юля говорил, что это невероятно! Но Корф, умница, благородством не уступающий Атосу или великолепному пану Подбейпятке из старого польского сериала «Огнём и мечом» - как он может хотя бы помышлять о подобном?

- Я бы не был столь категоричен, барон. – отец покачал головой. Некоторая надежда у нас остаётся. Помните, что говорил МакГрегор о материалах, которые по его приказу положили в сейф в Тулузе? Он упомянул о каких-то записях, которые сделал Виктор накануне решающего эксперимента – того самого, что был прерван вмешательством Стрейкера.

Барон недоумённо нахмурился.

- И что это нам даёт?

- Насколько я смог понять, Виктор неплохо представлял себе механизм действия пластины-«тентуры». Не исключено, что готовясь к опыту, он каким-то образом зафиксировал её исходное положение. Если это так…

- …то мы сможем, пользуясь этими записями, его воспроизвести!- барон звучно хлопнул себя по лбу. – Как говорил один ваш киногерой – «элементарно, Ватсон!» И как мы раньше от этом не подумали? Сейчас же приглашу сюда Якова Моисеевича, и будем разрабатывать операцию по изъятию материалов из банковского сейфа…

Барон хлопнул ладонью по кнопке звонка, вызывающего адъютанта, отец откинулся на спинку стула с видом полнейшего удовлетворения на физиономии – нечасто всё же удаётся вот так утереть нос руководителю всезнающему руководителю Д.О.П.а! Что до меня – то ледяная хватка, стиснувшая нечто, пульсирующее у меня в груди, немного ослабла, подразжала свои когти. Я представил себе барона, сидящего в своём державном кабинете и наслаждающегося бессмертным сериалом с Ливановым – и едва не рассмеялся.

Нет, рано ещё впадать в отчаяние!..

VI

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«… известие о Шлиссельбургской катастрофе, и в особенности, её жуткие подробности, вроде описаний обгоревшей плоти и полопавшихся от жара глаз жертв, подействовала на попаданцев по-разному, но на всех – угнетающе. Нет, конечно, переживали и другие – те, кто стал нам за эти три года почти родными. Яша, Николка, Марина, Корф… их было много, и все приняли трагедию близко к сердцу. И всё же - был первые из нас, нашедшие в этом мире свою кончину (террористы из группы Войтюка и те, кого он втянул в свою деятельность, не в счёт), так что настроение у всех было самое, что ни на есть, подавленное.

Спасала, как обычно в таких ситуациях, работа: Каретников с Олежиком не отходили от пострадавших с этом жутком инциденте, Ольга, как могла, помогала им. Дяде Юле было тяжелее других – ослабший, прикованный к постели, он места не находил, полагая себя виновным в случившемся. И даже затребовал к себе в больницу барышню-ремингтонистку (так здесь называли машинисток, работающих на печатных машинках «Ремингтон»), чтобы зафиксировать на бумаге всё, что он передумал за эти дни. Каретников поначалу настрого запретил, но потом, увидав, как мается от безделья старик, всё же изменил своё решение – выдал дяде Юле диктофон и позволил Ольге ежедневно проводить возле постели больного по два часа с ноутбуком. Иногда её место занимал отец – и всякий раз после этого подолгу беседовал с Корфом.

Ярослав вместе с Яшей укатил в Первопрестольную, где их, кроме полицмейстера и градоначальника, дожидался ещё и Гиляровский. Сведения о погибших в Шлиссельбургской лаборатории каким-то образом просочились наружу – и быстро достигли Москвы, вызвав там волну жутких слухов. И теперь репортёр (по просьбе Яши он непрерывно мониторил ситуацию с назревающими беспорядками) слал в Питер безрадостные отчёты, предупреждая, что когда в Москве, наконец, полыхнёт – а это, по его мнению, было совершенно неизбежно – заливать пожар придётся кровью.

Я же не мог найти себе места. Подготовка к экспедиции была приостановлена; я попробовал найти себе занятие на Елагиных курсах, где готовили новую партию «спецагентов» для Д.О.П.а, но не выдержал и двух дней – слишком много вокруг было сочувственных вздохов и понимающих взглядов. В итоге я уехал в Кронштадт, где помахав перед портовым начальством бумажкой от Корфа, добыл себе место на пароходе, направляющемся на остров Эзель, с грузом предметов снабжения для воздухоплавательной станции. Там уже четыре дня безвылазно сидел Шурик – сразу после несчастья в лаборатории он заявил, что дальнейшие испытания можно проводить именно на Эзеле, и нигде ещё – и отбыл, оставив все прежние беды за кормой своего дирижабля. Насколько мне было известно, именно Шурик из всех «попаданцев» сильнее всех сблизился с погибшим Николаем Миркиным (Ярослав, с которым тот был знаком ещё в нашем времени, не в счёт), и мне было хорошо понятно, почему наш воздухоплаватель предпочёл убраться из Петербурга подальше. К тому же, на Эзеле практически безвылазно сидел Георгий – под его чутким руководством воздухоплавательная станция росла, как на дрожжах. Были построены две новые причальные мачты, причём одна из них была оснащена лифтом-подъёмником на паровой тяге. Росли новые эллинги, и среди них – один поворотный, для тяжёлых дирижаблей типа «Россия». Кроме них, на Эзель на зиму перебросили «блимпы» с обоих наших «дирижабленосцев», и цесаревич, не желая терять ни единого погожего денька, разработал для них плотную программу полётной подготовки. В результате литовские хуторяне и рыбаки, составлявшие невеликое население острова, привыкли к зрелищу плывущих над их головами «колбас», и даже бело-рыжие коровы местной молочной породы перестали тревожно реветь, когда очередной воздушный корабль, тарахтя движками, закладывал над фермой пологий вираж. Собаки, правда, всякий раз облаивали незваного летучего гостя, но такая уж их собачья доля – лаять на всё чужое и непонятное…»

«…признаться, я ожидал, что мы займём места в самолёте ещё на земле, и сразу после старта включим двигатель, чтобы добавить его лошадиные силы к мощи двух дирижабельных моторов – благо, Шурик упоминал, что первый, опытный экземпляр самолёта оснащён бензинопроводом, позволяющим сосать горючку из баков дирижабля-матки. Но, то ли Шурик решил сэкономить невеликий ресурс движка, то ли не хотел лишние четверть часа сидеть в продуваемой всеми ветрами кабине биплана - но на этот раз двигатель молчал, медная трубка бензопровода с накидной гайкой висела возле пилотской кабины, а мне было предложено занять место в гондоле, вместе с героем дня, каковым, безусловно, был конструктор, создатели и лётчик-испытатель этого первого в здешнем мире реально летающего аэроплана.

Собственно, полёт этот был уже не первым – не прошло и двух недель, как Шурик точно так же поднялся в кабине привешенного к дирижаблю биплана, отцепился от трапеции и успешно спланировал на лётное поле. Но с тех пор ситуация изменилась – из Германии прислали заказанные там части сразу трёх двигателей; погоняв их на стенде (один был почти сразу безнадёжно запорот) и удовлетворившись полученным результатом, Шурик решил, что пора переходить к настоящим испытаниям.

Внутреннее оборудование выклененной из арборита гондолы было знакомо мне до последнего винтика, до последнего циферблата. И неудивительно – ведь я именно в ней налетал радиотелеграфистом не один десяток часов в осеннюю кампанию на Балтике – тогда дирижабли, стартовавшие с Эзеля и корабля-матки «Змей Горыныч», внесли свой посильный (и немалый!) вклад в неприятности, что огребла эскадра адмирала Хорнби. На борту гондолы и сейчас красуются три нарисованных чёрной краской маленьких двуглавых орла – счёт совершённых воздушным кораблём боевых вылетов.

Сейчас моё «штатное» рабочее место - сразу позади места рулевого-горизонтальщика – пустовало, хотя сама рация никуда не делась, только была укрыта брезентовым чехлом. В этом вылете радиосвязь как с землёй, так и с аэропланом, должна осуществляться по переносной рации, «подарку из будущего», висящем в кожаном чехле на плече у Георгия. Вообще-то, ему, как командующему бригадой воздушных кораблей, полагалось отдавать распоряжения с земли,со специально возведённой вышки управления – но разве мог Георгий упустить такой случай? Первый полёт с отстыковкой самолёта в воздухе от дирижабля-матки – это, знаете ли, веха о которой когда-нибудь обязательно напишут во всех трудах по истории авиации и воздухоплавания!

После того, как были выполненные все предписанные правилами процедуры (воздухоплавательное дело, несмотря на свою молодость, стремительно обрастало инструкциями, в том числе, и по технике безопасности), швартовы, закреплённые на площадке причальной мачты, были отданы и дирижабль неспешно поплыл прочь, подгоняемый лёгким ветерком. Георгий скомандовал: «Рули высоты на плюс пять!», и летающий кит послушно полез вверх. Моторы уже стучали вхолостую: цесаревич дождался, когда стрелка альтиметра доберётся дочетырёхсот футов, и только тогда скомандовал подать обороты на пропеллеры. Ажурная конструкция корпуса мелко завибрировала, загудела, и «Россия II» поплыла на зюйд, где на длинном, узком мысе Церель, что на тридцать вёрст выдаётся в воды Ирбенского пролива, была оборудована посадочная полоса для аэроплана. Там с самого утра ожидала группа матросов и механиков при телеге, нагруженной бочкой с топливом и разным аэродромным скарбом.

Описав круг над Церелем и полюбовавшись на идущее полным ходом строительство береговой батареи на его оконечности (я сразу вспомнил «Моонзунд» Пикуля и батарею №43, построенной в нашей реальности лишь в 1916-м году), дирижабль, как и полагается порядочному авианосцу, занял положение против ветра, и Георгий скомандовал занимать места в самолёте.

- Давай, полезай! – крикнул Шурик, силясь перекричать свист набегающего потока и треск двигателей. – Только страховку пристегни, порядок такой!

Я послушно затянул широкий брезентовый пояс. Мичман-такелажмейстер подёргал свой конец троса, идущего через блок к карабину, пропущенному через вшитое в пояс стальное кольцо, и махнул рукой: «можно!» Я кивнул в ответ, поставил ногу на лёгкую лесенку, подвешенную на канатах под килевой балкой воздушного корабля. Лесенку отчаянно мотало из стороны в сторону, и раз или два я упустил ступеньки и облился потом, повиснув на руках над многосотметровой пропастью.

Впрочем, нет, не совсем верно – под ногами у меня было овальное отверстие самолётного кокпита, и преодолев все восемь ступенек трапа, я встал сначала на сиденье, потом вцепился руками в края кабины и, наконец, устроился на сиденье. Теперь, в полном соответствии с инструкцией, которую Шурик заставил меня выучить перед полётом наизусть, надо застегнуть привязные ремни… (так… сделано…) теперь – отцепить от пояса карабин (клац!..) и трижды сильно дёрнуть страховочный конец. После этого трос шустро уполз наверх, едва не съездив мне увесистым карабином по физиономии, а я, слегка поёрзав на сиденье, наклонился вперёд и хлопнул Шурика по плечу…»

«…Выбравшись из самолёта, душевных сил у меня хватило лишь на то, чтобы со стоном усесться на землю, прислонившись спиной к стойке шасси. Нет, вы не подумайте – летал я и раньше, и не только на пассажирских лайнерах, мало отличающихся от междугороднего автобуса в смысле остроты ощущений. Здесь, в девятнадцатом веке – на лёгких дирижаблях типа «блимп»; там, в оставленном двадцать первом – на параплане и лёгком одномоторном самолётике, правда, в обоих случаях в качестве пассажира. Так что чувство, когда от потока воздуха и бездны тебя отделяет лишь борт, а то и вовсе ничего, мне знакомо – как и непередаваемое чувство обжигающе-холодной струи воздуха, бьющей в лицо, и восторга, от которого хочется орать во весь голос.

Но тут… да, тут всё было совсем по-другому. Шурик дождался, когда затарахтит на полных оборотах мотор, раскрученный набегающим потоком (электростартера на этом творении русско-германского механического гения не было, как и на швецовском М-11, с которого он, собственно и был слизан практически один в один) и рванул какую-то рукоятку – мне из задней кабины не было видно, какую. Я-то, наивный чукотский юноша, ожидал, что самолётик плавно так отделится от трапеции и повиснет парой метров ниже дирижабля, опираясь на воздух уже собственными крыльями - но вместо этого он провалился вниз, словно лифт, у которого перерезали трос. На несколько секунд я испытал самую настоящую невесомость со всеми полагающимися прелестями вроде подкатившего к горлу желудка, но насладиться этими новыми для себя ощущениями не успел – самолёт выровнялся и перешёл в горизонтальный полёт, заставив многострадальный желудок ухнуть ещё раз, теперь уже – на положенное ему от природы место. Я порадовался, что отказался перед полётом от обеда (срам-то был какой, если бы после посадки пришлось вычищать кабину!) а Шурик уже поднял над плечом левую руку, в которой была зажата ярко-красная телефонная трубка. чёрный шнурок с утолщением разъёма на конце. Ага, Шурик ведь перед самым полётом хвастался, что самолично соорудил это устройство связи для экспериментальной машины из пары древних, ещё семидесятых годов выпуска, телефонного аппаратов, прихваченных дядей Юлей в прошлое…

Я поискал взглядом – вот же она, прямо под самым моим носом, в жестяном зажиме слева, на приборной панели. Я торопливо схватил трубку и подсунул под шлемофон, прикрыв конец с микрофоном ладонью в кожаной, на меху перчатке. нащупал такой же провод интеркома, свисающий с моего шлемофона и нажал на тангенту.

- Ну, как впечатления, господин мичман? – голос, раздавшийся в мембране, едва пробивался сквозь окружающие шумы. Я ответил, что всё в порядке, вопрос повторился – похоже тут, чтобы быть услышанным, надо орать во весь голос. Что я и сделал – и после двух-трёх с грехом пополам разобранных фраз разговор закончился. Тошнота прошла; я самолёт летел ровно, время от времени выписывая над полуостровом Церель широкие виражи, чередуя правые с левыми; в море, кабельтовых в десяти от берега через пролив бежал пароходик с длинной красной трубой, за которой волочился шлейф угольной копоти; ближе к берегу маячили паруса рыбацких лодок, а на строительстве батареи взлетали фонтанчики дыма – это старалась вовсю паровая машина для забивания свай, да бегал по проложенной вдоль будущих орудийных позиций узкоколейке крошечный с такой высоты зелёный паровозик.

В трубке (я, оказывается, так и не оторвал её от ужа) снова зашипело. На этот раз речь Шурика была несколько разборчивее – а, может, я просто привык?

- Эй, Вань, ты там как? Готов принять управление?

Я не сразу сообразил, что мне предлагают, а сообразив – слегка опешил.

- А я справлюсь?

Треск, тарахтенье пятицилиндрового движка, слышимое и снаружи, и через динамик.

- Чудак, это ж У-2! Его не зря называли «летающая парта», Если даже бросить управление - он, может статься, и сам сядет, были случаи…

- Нет уж, давай без такого экстирма… - проорал я в микрофон.

- Значит, не хочешь, передумал?

…ах да, это я уговаривал его ещё перед вылетом – мол, дай хоть немного, хоть в горизонтальном полёте подержаться за ручку. А ведь, кроме шуток – вот оно, техно-прогрессорство в чистом виде – мы с Шуриком только что попали во все энциклопедии этой реальности, как местные братья Райт, лишив американскую парочку мировой славы – впрочем, пока ещё никак не заслуженной…

- Ещё чего – передумал! Не дождётесь, товарищ лётчик-испытатель! Мичман Семёнов готов взять управление на себя!

- То-то же! – в трубке прокудахтал довольный смешок. – Готов? На счёт «три». Раз, два…»

«…Cажать аэроплан мне, ясное дело, не доверили. Да я и не претендовал, только удивлялся, как это легко всё получилось.Оказаться в кабине новейшего (да-да, это для меня У-2 всего лишь антиквариат, а здесь он самый натуральный хайтек) аэроплана во время чуть ли не первого испытательного полёта – по меркам нашего, да и советского, пожалуй времени, во всяком случае, послевоенного периода – дело немыслимое. А тут – пожалуйста, сколько угодно, даже и порулить дали. Вот что значит романтический период, когда едва зародившаяся авиация делает первые шаги!

Шурик, натурально, полон энтузиазма по поводу успеха испытаний. Пока я отдыхал и перекусывал снедью, доставленной прямо к самолёту (кроме наших мотористов на импровизированной ВПП собрались едва ли не все офицеры со строящейся батареи, и каждый жаждал опорожнить стопку-другую с отважными «воздухолетателями»), он покопался в моторе, вместе с техниками подтянул проволочные растяжки плоскостей, и предложил обратный путь проделать тоже по воздуху. Ну, чтобы два раза не вставать – испытание, так уж по полной программе! От неожиданности я слегка завис, а Шурик тем временем развил кипучую деятельность – прогнал прочь с полосы пароконную телегу, которой предполагалось буксировать аэроплан через половину острова к воздухоплавательной станции, расставил техников и солдат с батареи держать хвостовое оперение и крылья, залез в кабину и принялся оттуда махать мне перчаткой. Тут уж отказываться было немыслимо – я занял своё место, ражий моторист взялся за лопасть пропеллера и, дождавшись сакраментального «от винта» резко крутанул его вниз. Движок кашлянул, плюнул сизым бензиновым, отдающим касторовым маслом, дымом, и затарахтел. Шурик подвигал ручку газа, то прибавляя, то сбрасывая обороты и наконец взмахнул рукой. Солдаты, державшие аппарат дружно повалились на землю, и У-2, подпрыгивая на неровностях, резво пробежал по полосе и оторвался от земли.

…Георгий, как выяснилось, возвращаться назад не стал. Пока мы перекусывали и отдыхали не земле, дирижабль его управлением неторопливо, на скорости в сорок узлов, прошёлся над Ирбенами, отсалютовала парой разноцветных ракет канонерке «Дождь» (знакомый кораблик, а как же – на пару с ним мы когда-то гоняли под финским берегом шхуну контрабандистов, на которой пытался уйти в Швецию английский шпион[18]), развернулся в виду рыбацкой деревушки на курляндском берегу, и так же неспешно поплыл обратно. О приближении Георгий сообщил по рации, так что когда наш аэроплан набрал высоту в полторы тысячи футов, воздушный корабль был уже рядом. Шурик пристроился справа, так, чтобы его было видно из гондолы, покачал крыльями, потом поднялся на полсотни метров и завис над дирижаблем. Я хорошо видел крошечную, обнесённую леерами площадку и двух человек на ней, отчаянно размахивающих шлемами – это особо отчаянные воздухоплаватели поднялись на «хребет» своего воздушного корабля, чтобы поприветствовать нас. Шурик покачал смельчакам крыльями, сбросил обороты – и так и проделал весь путь до воздухоплавательной станции, держась футах в шестидесяти над дирижаблем. И только на земле я узнал, что это была своего рода репетиция. Через два дня был запланирован полёт «России-II» к Санкт-Петербургу; аэроплан при этом будет подвешен под воздушным кораблём и по задумке цесаревича должен будет на подлёте к столице отстыковаться. После чего оба летательных аппарата пройдут над Невой в таком вот парадном строю – к восторгам столичной публики, которая будет своевременно оповещена о предстоящем зрелище в вечерних выпусках газет…»

VII

- Да, Яков Моисеевич, задали вы жару! Теперь москвичи не скоро опомнятся, и детям своим закажут устраивать такие безобразия!

В голосе репортёра звучало неприкрытое восхищение, и Ярослав видел, как это приятно Яше. Оно и понятно: многие московские сыщики считаются с его мнением Гиляровского, полагая его лучшим специалистом по теневому миру Белокаменной.

- И ведь, почитай, без крови обошлись, и даже покалеченных раз-два и обчёлся! А ваш фокус с шариками этими красящими - так просто пальчики оближешь, какая прелесть! Это надо было изобрести такое иезуитство: дно дело, когда власть кровушку народную льёт или хоть нагайками казачьими потчует, и совсем другое – когда тебя заляпают смердящей дрянью так, что родные-знакомые будут потом неделю сторониться…

А это уже был комплимент Ярославу – именно он в своё время, составляя для Корфа доклад о методах противодействия массовым беспорядкам, используемым в гуманном двадцатом веке, упомянул не только о слезоточивом газе, перцовом аэрозоле и прочих достижениях демократии.

Итак, доклад был закончен и передан по назначению, после чего Ярослав и думать о нём забыл – до того момента, когда был вызван в химическую лабораторию при Д.О.П.е, где состоялся серьёзный и обстоятельный разговор о том, какие именно разработки в этой области можно попробовать воплотить в жизнь.

Не вдаваясь в излишние подробности – после полугода работы была создана начинка для нового типа полицейских боеприпасов. О, нет, ничего сколько-нибудь токсичного - просто эти вещества не очень хорошо пахли и к тому же, обладали отличной проникающей способностью. Стоило нескольким каплям каплям угодить на кожу – и всё, вонь будет держаться дня три-четыре, не меньше.

Смесью этой предполагалось заполнять желатиновые шарики для пейнтбольных маркеров. Ярослав изрядно удивился, узнав, что «попаданцы» ещё до его появления здесь ввели их в употребление – причём как своеобразный спорт и вид развлечения, так и в качестве учебного оружия для специальных подразделений, создание которых шло полным ходом, как в армии, так и при Жандармском Корпусе[19]. Правда, маркеры для этого пришлось переделать – калибр их увеличился почти втрое, и они сделались однозарядными – зато на испытаниях новые «спецсредства» продемонстрировали неплохую эффективность. Правда, до сих пор не было случая испробовать их в деле – полторы сотни «полицейских духовых ружей» с соответствующим запасом шаров плюс некоторое количество сотен хлорпикриновых ручных газовых гранат ждали своего часа на секретных складах, а при столичном жандармском управлении был создан «особый отряд», в полсотни бойцов, которых обучали пользоваться новинками.

И вот, когда беспорядки в Первопрестольной, называется, назрели – более того, стало очевидно, что они и затеяны-то для того, чтобы спровоцировать власти на большое кровопролитие выставив их защитниками дьявольских опытов подкупленных немцев, скубентов и жидов от православного люда – опытную разработку вытащили из закромов и отгрузили спецрейсом в Москву. Вместе с ними поехали две сотни противогазов, изготовленные на одной из петербургских фабрик, а так же защитные «доспехи», за неимением кевлара и ударопрочного пластика склёпанные из толстой кожи, а так же арборитовые щиты, напоминающие скутумы римских легионеров. Эти комплекты дополнялись полицейскими наручниками и дубинками, изготовленными из-за дороговизны дефицитного каучука, из ясеневых палок, плотно обмотанных кусками сизалевого троса. Вероятность разбить таким «демократизатором» голову или переломать кости была не в пример меньше, чем при использовании обычных деревянных дубинок, входивших в оснащение блюстителей порядка многих европейских государств, а так же лондонских «бобби» и заокеанских полицейских.

Новинки и самое главное, подготовленные люди, прибыли в Москву буквально в последний момент – едва хватило времени, чтобы раздать снаряжение заранее отобранным и сведённым в особый отряд жандармам и полицейским, и наскоро их обучить, как события понеслись подобно сорвавшейся со склона лавине. Целую ночь поступали донесения о группах горожан, собирающихся в разных районах города; кое-где в городовых полетели камни, кое-где их наоборот призывали присоединиться к возмущённым москвичам. Яша едва сдерживал обер-полицмейстера, которого толкал под локоть генерал-губернатор князь Долгоруков, от необдуманных действий. В результате, войска остались в казармах, а казачьи разъезды появлялись в городе редко и нерегулярно, старательно избегая столкновений с появившимся невесть откуда «народными дружинами – эти прикалывали себе на шапки маленькие иконки и при виде казаков принимались громко распевать молитвы, размахивая невесть откуда взявшимися хоругвями. Подобная «нерешительность» властей не могла не вызвать взрыва энтузиазма – ага, испугались!» Ночь пошла тревожно; кое-где вспыхивали пожары, но пожарные, слава Богу, справлялись; рассказывали о баррикадах на Тверской и Большой Ордынке, однако репортёры московских газет, кинувшиеся проверять «жареные факты», ничего такого не подтвердили.

На следующий день беспорядки вспыхнули с новой силой. Утренние газеты вышли с сообщениями о самосуде над несколькими студентами и преподавателями Университета, учинённом охотнорядскими сидельцами и лабазниками - причём другие студенты при этом примыкали к протестующим. В час пополудни толпа, собравшаяся на Арбатской площади, двинулась по Знаменке, миновала дом Пашкова и потекла по Моховой, к зданию Университета. Здесь, на Сапожковской площади, их и встретили - шеренги полицейских, позади которых маячили верховые жандармы с казаками, перекрыли и Моховую, и восточную сторону площади, выходящую к Кутафьей башне. Вид «омоновцев»в кожаных доспехах и шлемах, со щитами и - будто всего этого было мало! - в пугающих кожаных «намордниках», один вид которых, вызывал у горе-демонстрантов оторопь. Первые ряды при виде эдаких страстей притормозили, но задние, которым ничего не было видно – а соответственно, и пугаться было нечего – напирали, да и несколько монашков в потрёпанных рясах и с хоругвями принялись завывать, призывая москвичей пострадать за веру. И когда щиты немного раздвинулись, и между ними появились короткие медные стволы, напоминающие ручные мортирки, бывшие в употреблении ещё во времена Елизаветы Петровны, никто не обратил на это внимания.

Толпа передвигалась по городу достаточно медленно, так что репортёры, с самого утра сидевшие в готовности, отреагировали мгновенно, и слетелись к месту действия, как мухи на мёд. Был среди них и Гиляровский – но он благоразумно не стал ни смешиваться с толпой, ни жаться к стенам домов на тротуарах, а выбрал выигрышную со всех точек зрения позицию - на балконе третьего этажа доходного дома Торлецкого, углом выходившего как раз на скрещение Воздвиженки и Моховой. В точности туда, где подогретая монахами толпа упёрлась в стену щитов. К тому же, дядя Гиляй был оснащён не в пример лучше прочих своих собратьев по ремеслу – под толстенным извозчичьим тулупом (из своего богатого жизненного опыта он знал, что одеяние это неплохо защищает не только от брошенных камней, но и от казачьих нагаек) он прятал отличную видеокамеру, привезённую в числе прочих «сувениров» из двадцать первого века. И когда с воплями «Пропустите, ироды!» и «Немцы страдальцев за правду в тюрьмах заживо жарят и бесям скармливают!» толпа хлынула на прорыв стены щитов, а в ответ на полетевшие булыжники зафыркали мортирки-газомёты, Гилровский принялся увлечённо водить объективом из стороны в сторону, фиксируя малейшие нюансы происходящего.

Эффект от применения «нелетальных средств» оказался потрясающим. По толпе то тут, то там вспухали крошечные бурые облачка – помимо двух с половиной десятков мортирок, стрелявших из первого ряда в упор, ещё втрое большее их число работало из задних рядов, навесом. Кроме того, перекрывшие Воздвиженку жандармы стали швырять хлорпикриновые гранаты (газомётов у них не было), что тоже добавило живости хаосу, в момент охватившему площадь.

Погромщиков стоило бы, пожалуй, пожалеть, подумал репортёр. трупные запахи и ароматы гниения – как только всё это вместе с хлор-пикрином добралось до органов дыхания и прочих слизистых оболочек, площадь истошно взвыла. Люди побросали хоругви и дрючки и заметались из стороны в сторону, тщетно пытаясь найти место, не затронутое смрадной, разъедающей глаза пеленой. Волна убийственной вони добралась и до третьего этажа – Гиляровского вырвало, и содержимое его желудка отправилось через ажурный железный парапет, на головы мечущихся внизу людей.

Если бы не принятые заранее меры - наверняка не обошлось бы без подавленных и покалеченных. А так полицейские заслоны расступались, отсекая отдельные группки спасающихся бегством, после чего их наскоро профильтровывали и растаскивали по подворотням. Большая часть «демонстрантов» сумела, тем не менее, вырваться и разбежаться, и спустя несколько часов город наполнился самыми невероятными и пугающими слухами, в которых, чем дальше, тем сильнее угадывались насмешки – ещё бы, ведь от каждого из жертв «кровавого царского режима», жаждущих поделиться своей историей, к тому моменту разило как из хорошенько выдержанного на тридцатиградусной жаре помойного ведра. Ни о каком повторении шествия ситуации речи в такой быть, конечно, не могло. Вечерние газеты поместили несколько издевательских заметок о том, что власть теперь забрасывает бунтовщиков содержимым городских выгребных ям, для чего якобы мобилизованы все московские золотари. Недовольное брюзжание быстро сошло на нет; место его заняли сотни глумливых баек, приклеивших к страдальцам с Сапожковской площади обидное прозвище «засранцы». Ну, и по мелочам (тем не менее, не упущенным въедливыми московскими репортёрами московских газет): на Сухаревке несколько дней подряд наблюдался устойчивый рост спроса на дешёвое готовое платье и обувь; от телег старьёвщиков, скупавших тряпьё для подмосковных бумагоделательных и картонажных мануфактур, стало подозрительно пованивать, а лавочники по всему городу в два дня распродали запасы мыла, дочиста опустошив и собственные полки, и склады поставщиков.

…в общем, двух дней не прошло, как всё успокоилось. – закончил повествование репортёр. – А ведь как подумаю, чем бы это всё могло обернуться в иной ситуации – холодный пот прошибает! Почище того вашего «Кровавого воскресенья»…

Ярослав кивнул. За время своего недолгого пребывания в двадцать первом веке Гиляровский не мог узнать слишком много – попросту не хватило бы времени. Но с помощью дяди Юли и выход был найден: репортёр обзавёлся простеньким ноутбуком и десятком лазерных дисков с разного рода энциклопедиями по истории и прочим общественным наукам – каковые и изучал, тратя на это всё своё свободное время.

- Приятно сознавать, что власти в кои-то веки проявили осмотрительность. – подвёл итог репортёр. – Конечно, с немалой долей византийского коварства – но это уж как водится в нашем отечестве. Всё лучше, чем кровь лить…

- Знать бы только, что за паскуда такая растрепала насчёт тех троих, в Шлиссельбурге… - поддакнул Яша. – Ну ничего, вот вернёмся – я поспрошаю. Я очень поспрошаю!

Гиляровский покачал головой.

- Думается, вы неправы, Яков Моисеевич. То есть, длинные языки нашлись, конечно, но чтобы ещё и злой умысле – извинипте-с, не поверю. Наверняка всё проще было: когда обгорелые тела из казематов выносили, кто-нибудь из крепостной стражи или из вольнонаёмных, кто там работает,увидел – и пошло-поехало! На каждый роток не накинешь платок, а долго ли до Москвы этим слухам добраться? А уж здесь, на старые дрожжи…

- Может, вы и правы. – кивнул Яша. – Но разобраться всё-таки следует. В конце концов, здесь, в Москве мы выловили не меньше полудюжины доморощенных масонов, которые, как выяснилось, замешаны в этой истории по уши. Причём деньги и указания они получали из Питера, и логично было бы предположить, что к разглашению сведений о Шлиссельбургской трагедии они тоже имеют отношение.

- Может, мы зря тогда уехали в Москву? – предположил Ярослав. – Здесь и без нас справились бы, а там быстро прошлись бы по горячим следам – глядишь, что-нибудь и вправду нарыли бы!

- А если бы не справились? – сощурился Яша? – В конце концов, ты у нас единственный, кто по-настоящему разбирается в этих ваших… тонкостях. Вот наломали бы наши держиморды дров – кто бы потом расхлёбывал?

Ярослав спорить не стал – действительно, методикупротиводействия массовым беспорядкам в Академии МВД преподавали крепко. Теперь эти знания пригодились.

- Надо бы нам организовать особые курсы, на манер минных классов, которые Никонов устроил для флотских офицеров – только для жандармов и полицейских. – продолжил развивать тему Яша. – Боюсь, московские беспорядки – только первая ласточка, и не можем же мы метаться туда-сюда, на манер пожарной команды? Надо срочно подготовить толковых жандармских офицеров, а они уж пусть формируют в главных городах Империи спецотряды. Для начала – в Москве, Варшаве, Киеве, а там как пойдёт…

- Ещё Кишинёв надо и Одессу. – добавил Ярослав. – Уверен, обломившись в Москве, наш противник примется раскручивать антисемитскую тему. Собственно, она и здесь звучала, но так, на втором плане. А вот в южных городах, в пределах черты оседлости, евреев много – отчего ж не попробовать? Тут, главное, спичку кинуть, а там само полыхнёт…

- Разумно. – согласился Гиляровский. – Я бы и сам поприсутствовал на таких курсах – с разрешения Евгения Петровича, разумеется.

Яша нахмурился – еврейская тема оставалась для него достаточно болезненной, несмотря на принятое пару лет назад лютеранство.

- Вернёмся – обдумаем, обсудим. Я не успел рассказать: сегодня из конторы градоначальника мне принесли депешу, шифрованную. Корф сообщает: мадемуазель Алиса доехала-таки до Тулузы и изъяла из банковского сейфа интересующие нас бумаги. Сейчас она едет в Париж, а оттуда, через Берлин и Варшаву в Петербург. Просит нас поторопиться назад.

- Проблем в банке не было? – осведомился Ярослав. Узнав об истории с запертым в сейф портфелем, он попытался убедить Яшу поручить изъятие ему – всё же, бывал в тех краях и языком владеет! - но Корф предпочёл поручить это задание своей пассии.

- Откуда им взяться, проблемам? МакГрегор выдал всю потребную информацию: номер сейфа, кодовое слово для сотрудников банка, даже ключ отдал! Представь, он всё это время был у него на цепочке от часов, а мы даже не подумали его изъять!

- Век живи, век учись… - хмыкнул Ярослав. – Когда едем-то? А то я хотел ещё немного прогуляться по центру Москвы. Сухаревка там, книжные развалы на Старой площади…

- С вашего позволения – составлю вам компанию. - Гиляровский поднялся со стула, сразу заняв огромным своим телом чуть не половину Яшиного кабинета – разговор шёл в помещении сыскной конторы на Варварке.– В Москве сейчас не совсем неспокойно, а со мной на вас ни одна собака не гавкнет, если обнюхает, конечно…

VIII

Семёнов двинул мышкой, и на висящем на стене белом полотнище вспыхнуло изображение – сделанный от руки карандашный рисунок, изображающий планшет-«тентуру». Олег Иванович недолюбливал проекторы, но сегодня обойтись обычным монитором не получилось– слишком много народа собралось в комнате для совещаний Д.О.П.а.

- Это фотокопии записей известного вам всем Виктора Анциферова. – заговорил Корф. - Записи доставлены нашим человеком из Франции, где они хранились в банковском сейфе.

Уточнять, кем был «наш человек» барон не стал. Впрочем, это и так было известно всем присутствующим.

- Что касается содержания записей – предоставлю слово господину Лерху. Он расскажет об этом гораздо лучше, чем я. Прошу вас, Юлий Алексеевич…

Дядя Юля встал и подошёл к экрану. Семёнов отметил про себя, что он, пожалуй, полностью пришёл в себя. Конечно, с сердцем шутить не стоит, и Каретников не позволит старику перенапрягаться – но ведь вот он, энергичный, деятельный и даже, вроде, помолодевший! Вот что творит с человеком любимое дело…

- Если позволите, Евгений Петрович, сначала я дам слово моему коллеге. - заговорил старик и сделал знак Евсеину. – Вильгельм Евграфыч, если не затруднит – займите место у ноутбука…

Семёнов удивлённо вздёрнул брови, но спорить не стал – отодвинулся вместе со стулом, давая место Евсеину. Доцент вытащил из кармана флешку, воткнул её в порт и защёлкал клавиатурой. На экране замелькали, сменяя друг друга, фотографии.

- Когда мы изучили материалы, доставленные из Тулузы, я вспомнил вот об этих, которые господин Семёнов привёз в своё время из Конго. Собственно, это самые первые изображения статуи тетрадигитуса, с которыми мы имели дело здесь, в Петербурге – самой-то статуи у нас не было по известным вам всем причинам…

На экране сменялись изображения всё того же дырчатого планшета, сделанного с разных ракурсов – и в четырёхпалой кисти статуи, и в человеческой руке, и отдельно, лежащей на белой тряпице. На одном из фото тентуру держал в руках сам Семёнов – загорелый, жизнерадостный. Снимок был сделан на фоне густой тропической растительности и кучки негров, издали наблюдающих за действиями «белого бваны».

- Надо же, а я о них и забыл…. – сказал Олег Иванович. - Об этих фотографиях, я имею в виду. Хотя, вроде, и сам их делал – ещё когда мы нашли статую тетрадигитуса. Вот эти, к примеру… он завладел мышкой и вызвал на экран нужные снимки, - …вот эти сделаны внутри холма-могильника. А эти три, – ещё несколько щелчков, - уже снаружи, на чистом воздухе. Мы тогда решились извлечь статую из полости в холме, и для начала вынули из её рук «тентуру» с чашей…

- По поводу чаши. – перебил Семёнова дядя Юля. – Неприятно об этом говорить, но Виктор, как исследователь, оказался дотошнее и, пожалуй, успешнее, чем ваш покорный слуга. Ещё ставя первые опыты с чашей и лазерной указкой, он обратил внимание, что когда чашу подсвечивают - в массиве её материала возникает что-то типа тончайших полосок, рисок, отметок. Эти риски неодинаковые, и по их положению можно тем или иным образом менять положение чащи в руке статуи.

Да? – Семёнов покачал головой. – Я тоже не обратил внимания, когда подсвечивал чашу фонарём.

- Вполне объяснимо. – ответил на этот раз Евсеин. Дело в том, что риски достаточно трудно разглядеть, а вашим вниманием целиком владели другие детали – статуя, «тентура», возникшая голограмма Галактики, наконец. Кстати, то же относится и к уважаемому Юлию Алексеевичу – только ему не позволило заметить риски слабое зрение. Как и мне, впрочем…

И, словно иллюстрируя это утверждение, доцент стащил с носа пенсне и принялся протирать стёклышки носовым платком.

- К счастью, вы сделали серию снимков ещё до того, как стали вытаскивать статую наружу. – заговорил дядя Юля. – И на них после компьютерной обработки изображений удалось эти самые риски разобрать. В результате у нас теперь есть всё для того, чтобы воспроизвести изначальное положение чаши в руке статуи. Между прочим, Виктор, судя по записям, проделал такую же работу, причём пользуясь теми самыми фотографиями.

- О как… - Семёнов выпрямился. – Он-то их откуда взял?

- Это как раз самое простое. Когда он находился здесь, в Д.О.П.е, то ему дали возможность работать, чтобы искупить свои провинности – компьютерщик он всё же был отличный, нам всем до него далеко, даже покойному Миркину. В процессе работы то был допущен к материалам экспедиции – тогда мы не придавали этому особого значения. Ну, он и нашёл время, скопировал материалы на флешку – и прихватил с собой во время устроенного Войтюком бегства[20]. А позже, уже в подземельях Монсегюра, воспользовался ими для того, чтобы восстановить первоначальное положение…

- Выходит, он об этом подумал? – негромко спросил Корф. Дядя Юля покосился на барона – как показалось Семёнову, несколько виновато.

- Выходит, что так, Евгений Петрович. – заговорил Евсеин. В оправдание господина Лерха, да и своё собственное, скажу только, что сделать это было куда проще, имея на руках статую.

- Но ведь у вас оставались эти фотографии? Или Анцыферов сумел их уничтожить?

Он при всём желании не мог бы этого сделать – цифровые копии хранились и в других местах, не только на его компьютере. Увы, мы просто о них забыли. Стали возиться с восстановлением расстрелянной Стрейкером «тентурой», и как-то упустили из виду. Мea maxima culpa[21], господин барон. Просто не подумали.

- Не стоит преувеличивать свою вину, Вильгельм Евграфыч, со всяким могло случиться. Продолжайте, прошу вас.

Евсеин после этой реплики Корфа явно оживился.

- Короче, теперь мы имеем точно воспроизведённое взаимное расположение пластин «тентуры» и чаши. И есть уверенность, что именно таким положением воспользовался Виктор в тот несчастный день…

Дядя Юля негромко кашлянул.

- Вы что-то хотите сказать, господин Лерх? – осведомился Корф.

- Да, Евгений Петрович. По моему мнению, сами четырёхпалые отнюдь неспроста оставили всё это именно в таком положении. Это, если хотите, своего рода приглашение тому, что найдёт статую и сумеет разобраться с тем, как она работает: «заходите, мы вас ждём»!

Утверждение было сильным – по рядам слушателей пронеслись удивлённые шепотки, потом во втором ряду поднялась рука.

- У вас вопрос, Александр… э-э-э, простите, не припомню отчества?..

- Ни к чему, Вильгельм Евграфыч. – отозвался Шурик. – Меня вот что интересует: как же с тем, куда нас занесло, когда мы сунулись в червоточину? Я имею у виду тот лиловый мир с тетрадигитусами, где парализовало Ром… простите, поручика Романа Смольского[22]?

И он кивнул Ромке, сидящему на соседнем стуле.

- Загадка. – развёл руками Евсеин. – Удовлетворительного ответа на этот вопрос пока нет. Возможно, он вообще никогда не появится.

Дядя Юля: Я полагаю, что это тоже не случайно. – перебил доцента дядя Юля. - Вы, отклонившись от своей «червоточины» – это, по всей видимости, произошло из-за повреждения рамки-искалки –каким-то образом пересеклись с другой, ведущей в мир тетрадигитусов. Если моя теория верна – она существовала с тех пор, как четырёхпалые оставили на Земле статуи и «тентуры» - но в латентном, спящем, так сказать, виде. И, поскольку вы не воспользовались, так сказать, парадным входом», а полезли через дыру в заборе – тут дядя Юля издал короткий кудахчущий смешок -то попали на что-то вроде сторожевого поста, поставленного, отсекать незваных гостей.

- Хм… - Шурик озадаченно потёр переносицу. – Это хотя бы объясняет ту идиотскую перестрелку.

- А можно ещё вопрос, Юлий Алексеич? – спросил Роман.

Дядя Юля кивнул.

- Вы только не обижайтесь… - поручик заговорил неуверенно, словно опасаясь гневной отповеди старика-учёного. - Я же понимаю, вы потрясены прошлой неудачей.. не выдаёте ли вы теперь желаемое за действительное? Ну, насчёт этого «заходите, мы вас ждём»! Уж очень гладко получается, не находите?

В комнате повисла тишина. Все, включая невозмутимого Корфа и самого Семёнова, затаив дыхание, ждали ответа старика.

- Гладко, говорите… - дядя Юля покачал головой. Может, мы и правы молодой человек. Но… разве у нас есть какой-то ещё вариант?

- Пожалуй, нет.

- Ну, тогда хватит рассуждать и возьмёмся, наконец, за дело. Я так понимаю, сегодня мы должны решить, кто войдёт в состав следующей исследовательской группы. Верно, Евгений Петрович.

Корф, чуть помедлив, кивнул.

- Вот этим и займёмся. Какие будут предложения? Мы с Вильгельмом Евграфычем со своей стороны рекомендовали бы следующий состав…

Олег Иванович покосился вправо, туда, где в компании Николки Овчинникова и Воленьки Игнациуса сидел его сын – и столкнулся с умоляющими, отчаянными взглядами всей троицы.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

« Слушай, только честно: ведь всё было заранее решено?

Мы сидим в отцовской квартире. Совещание у Корфа закончилось полтора часа назад, после чего мы прошлись по набережной Фонтанки, посидели у Данона, и только потом вернулись домой, на Литейный. Бейли, изрядно подросший за последние два месяца, встретил нас радостными прыжками – особенно меня, не появлявшегося здесь уже больше двух недель.

- Ну, как тебе сказать… отец неопределённо пошевелил пальцами в воздухе. – Дядя Юля, конечно, поставил барона в известность о своём предложении. Корф выслушал, сказал, что примет к сведению, и сразу связался со мной и назначил встречу.

- И вы с ним…

- Да. Честно говоря, я не ожидал от прагматичного обычно барона такого подхода. А он заявил, что долго думал об этом, и полагает, что отправиться на «ту сторону» должны мы с тобой и Николка Овчинников. Корф сказал: «вы были первыми, кто открыл эту дверь – значит, вам и разбираться с тем, куда она ведёт дальше.

Я недоверчиво хмыкнул.

- Что, прямо так и сказал?

- Прямо так. И добавил, что вокруг этой истории достаточно наверчено мистики, тайны и прочего, не поддающегося разуму, чтобы пренебрегать подобными знаками судьбы. Сам подумай: мы трое, так или иначе, имели отношение ко всем находкам на всех этапах истории с бусинами-брызгами и «червоточинами». И не просто имели отношение, а всякий раз обнаруживали что-то новое, переворачивавшее наш взгляд на предмет. Сами чётки с коптским крестом, найденные Николкой, потом обнаруженные вами двоими записи Евсеина в тайнике, в квартире Овчинниковых, потом второй, подземный портал…[23]

- …потом наша поездка на Ближний Восток, из которой мы привезли маалюльский свиток[24], - подхватил я. – а ещё - знакомство с Бурхардтом и его «металлическими книгами», твоё путешествие в Конго, найденная статуя четырёхпалого…[25]

- Et cetera, еt cetera, еt cetera…[26] - закончил отец. Барон примерно в этом ключе и выразился, после чего спросил, что я думаю на этот счёт.

- И ты сказал, что мы согласны?

Отец покосился на меня – в глазах его плясали хитрые чёртики.

- А я что, был не прав?

- Прав, конечно… - я пожал плечами. – Только теперь дядя Юля расстроится, а пожалуй, что и обидится. Решит, что ему больше не доверяют после… сам знаешь, чего.

В мою ладонь, лежащую на подлокотнике кресла, ткнулось что-то мокрое и холодное. Я потрепал Бейли по загривку, и тот, довольно заурчав, улёгся на спину и заболтал лапами в воздухе – требовал продолжения ласки. Пришлось наклоняться и чесать розовое ещё щенячье пузико, а пёсель при этом пытался извернуться, чтобы схватить то ли лизнуть мою руку, то ли схватить её зубами. надо полагать, от полноты чувств.

- Я заеду к дяде Юле завтра, пока он ещё в Питере, постараюсь всё объяснить. – сказал отец. – У них там какие-то неполадки с катушками тесла и на электростанции тоже – перегрузили, вишь, ко время последнего сеанса накачки статуи энергией, и теперь требуется ремонт. Провозятся минимум, до середины мая, так что недели три - четыре у нас есть. Чем думаешь заняться?

- Я, пожалуй, отправлюсь снова на Эзель. – ответил я. – Николка, кстати, уже там - налаживает дальнюю радиосвязь на воздухоплавательной станции. Полетаю с Шуриком на аэроплане, да и с Григорием надо кое-что обсудить. Если ты не против, этого зверя с собой возьму, а то с фрау Мартой – что за прогулки? Пусть побегает по лесу, в море искупается. А то куда это годится: лабрадору уже полгода, а он до сих пор воды не видел, не говоря уж о том, чтобы поплавать!..»

- Значит, всё же Королевский Флот… – лорд Рэндольф спрятал ироническую улыбку. – Решил последовать совету доброго короля Вильгельма IV-го?

Они беседовали в библиотеке лондонского особняка герцогов Мальборо, куда Уинстон приехал в трёхдневный отпуск, полученный на новом месте службы. Даже здесь, в семейном гнезде, юноша не расставался с новенькой флотской формой, демонстрируя всякому желающему нашивки помощника мичмана на рукаве.

- Ну, наш «король-моряк», помнится, говорил о палубе военного корабля, а не о гондоле дирижабля. – ответил он. - Или, что там было в его времена, тепловые аэростаты-могольфьеры? К тому же, тогда на морскую службу шли с двенадцати лет…

- …и ты уже пропустил три года. – кивнул отец. – Я помню, Уинстон, сам прислал тебе письмо на день рождения в ноябре прошлого года. Но сейчас флотских офицеров готовят в Дартмуте, в Королевском Военно-Морском Колледже. Ты уверен, что предпочтёшь кубрики старого деревянного линкора «Британия» дортуарам и парку колледжа Харроу?

- Это мне не грозит. Будущие флотские воздухоплаватели действительно будут обучаться в Дартмуре, но в отдельном здании, которое ещё только собираются строить. А мне предстоит обучение на месте службы, столь милое сердцам адмиралов старой закалки. В последних числах апреля из Портсмута выйдет судно Её Величества «Икар», и я приписан к нему в качестве бомбардира-наблюдателя.

- И всё же, пятнадцать лет – не рановато ли для воздухоплавателя?

- Юнги-джентльмены времён Нельсона и Роднея, не говоря уж о пороховых обезьянах, мальчишках, подававших заряды к орудиям, были куда младше, сущие дети. И поверь, отец, брать рифы в пятибалльный ветер на брам-рее парусного фрегата ничуть не рискованнее, чем плыть под облаками в гондоле дирижабля. Если свалишься – так и так крышка.

Лорд Рэндольф посмотрел на сына с интересом.

- Ты говоришь так, словно пробовал… на реях!

- Только один раз, на яхте, принадлежащей отцу моего приятеля по Харроу. Хотя, должен признать – дело было в штиль, и никто на перты нас не гнал.

«Пертами» назывались тросы, которые натягивали вдоль реев – на них следовало становиться ногами при работе с парусами.

- Что ж, зато под облаками ты уже вдоволь полетал. – согласился отец. – Пожалуй, в Англии немногие могут похвастать таким налётом… так это у вас, кажется, называется?

- Да, у меня в персональной лётной книжке значится уже тридцать восемь часов на малых дирижаблях типа «Мк-I» - подтвердил молодой человек. – И целых три посадки на судно-носитель, причём один раз я сам управлял дирижаблем… если тебе это интересно.

Интересно, разумеется – как и всё, связанное с твоей будущей карьерой, Уинстон. И всё же, канаты и паруса, с которыми возились твои сверстники на фрегатах и линкорах Нельсона это одно, а сложная современная техника – это совсем другое.

- Какая разница – если я научился в ней разбираться? К тому же, в требованиях к будущим военным воздухоплавателям официально прописаны ограничения по весу. Возможно, с возрастом я потяжелею, но пока, слава Создателю, вполне вписываюсь в эти рамки. Гондолы наших воздушных кораблей тесные, да и грузоподъёмность ограничена. Увы, до больших русских дирижаблей дальнего действия типа «Россия» нам ещё далеко.

- да, я в курсе. – согласился отец. – Спасибо, что нашим людям удалось выкрасть хотя бы чертежи двигателей. Русские заказали части для них в Германии – сами они пока не могут изготавливать такие сложные устройства – а немцы берегли их далеко не так строго, как следовало бы. В результате нам достался не только полный комплект чертежей, но и некоторые детали.

- Да, на заводе фирмы «Виккерс» уже изготовили пробную партию. – согласился Уинстон. - Два таких мотора стоят на нашем «Вальрусе», благодаря чему мы теперь можем поднять почти тысячу фунтов бомб!

- «Вальрус»? – снова ироническая усмешка. - Так эти умники назвали воздушный корабль в честь моржа?

- А что такого? Надо же было его как-то назвать... Два других дирижабля, базирующихся на «Икаре» называются «Ламантин» и «Дюгонь».

- Не самые привлекательные животные, хотя, внешнее сходство несомненно. Ну да Бог с ними, с названиями. Вам уже объявили, что будет целью похода «Икара»?

Уинстон покачал головой.

- Пока нет. Но ты ведь наверняка в курсе?

- Разумеется. И намерен поделиться этими сведениями с тобой – если дашь слово, что они не уйдут дальше.

- Мог бы и не предупреждать.

IX

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

« …- Маринка сегодня приехала. – сообщил Николка. – Я видел, как она сходила с пароходика, даже парой слов перекинуться…

Мы сидели на берегу - белый песок, усыпанный белой же галькой, невысокие дюны, заросшие кустиками с проклюнувшейся уже майской листвой. Бейли веселился на мелководье – бегал, высоко подбрасывая лапы, весь в тучах брызг, иногда принимался от избытка чувств облаивать чаек.

- Чего это её к нам занесло? – удивился я. _ Вроде, раньше никогда не приезжала…

- Раньше – какой прок? – резонно возразил Николка.- Погода в апреле преотвратная, холодные ветра, дожди чуть не каждый день. А после пасхи – как отрезало, почти лето!

Я кивнул. И пасху, и первое мая (не самый почитаемый в Российской Империи праздник) мы встретили на острове Эзель. За месяц, проведённый здесь, я лишь раз выбрался в Питер – когда напросился на борт «России-I», когда она совершала демонстрационный перелёт в Гатчину. Обратно дирижабль вернулся, имея на борту, генерал-адмирала Великого князя Алексея Алексеевича, нынешнего Главного начальника флота и Морского ведомства. Великий князь прибыл на Эзель по приглашению цесаревича – осмотреть Воздухоплавательную станцию и обсудить статус вновь создаваемого Воздухоплавательного Корпуса. Шефом этого учебного заведения предстояло стать самому Георгию, и сейчас дискуссия шла о том, станет ли будущая альма матер российских военных воздухоплавателей филиалом Морского Корпуса, на чём настаивал Александр Александрович, или будет самостоятельным учебным заведением. В целесообразности именно такого подхода настаивал сам цесаревич, уже предвидевший создание Военно-воздушных сил, как самостоятельного рода войск – причём имеющего на вооружении отнюдь не только дирижабли. Испытания аэроплана прошли вполне успешно; мы с Шуриком совершили аж пять отстыковок от дирижабля и не менее дюжины полётов по полной программе, со взлётом и посадкой. На очереди были полёты со стрельбой из пулемёта по шарам-мишеням, и это был один из элементов программы, который Георгий намеревался продемонстрировать высокопоставленному дядюшке.

- А чего Маринке в Питере-то не сиделось? – лениво осведомился я. – Родители её, твои дядя с тётей сейчас в Москве, квартира в её распоряжении, гуляй – не хочу!

Марина Овчинникова, кузина Николки, выпускница Елагиных курсов и участница нашей французской эскапады, всегда была барышней независимой. К тому же до меня ещё в марте доходили слухи об бурно развивающемся романе между ней и неким молодым человеком весьма благородных кровей, обучающемся на выпускном курсе Николаевского кавалерийского училища.

- А она с князем своим поцапалась. – сообщил с довольной ухмылкой Николка, который, подобно многим выпускникам Морского Корпуса недолюбливал кавалеристов-николаевцев. – Он с однокашниками устроил, понимаешь ли, пикник по случаю пасхи, ну и пригласил её. Ну, выпили, закусили – и стали хвастать перед барышнями, у николаевцев без этого никак. И когда зашёл разговор о меткой стрельбе, то Маринка заявила, что выбьет из винтовки на двухстах шагах больше, чем любой из присутствующих. Бравые кавалеристы, ясное дело в смех – «вам бы, барышня, только из «монтекристо" по голубям стрелять!» - а Маринка разозлилась и предложила проверить, причём каждый волен приехать со своим оружием. Сказано – сделано: николаевцы, как один вызов приняли, и на следующий день собрались на стрельбище. Там она им всем носы и утёрла: причём сначала на условленных двухстах шагах, а потом увеличила дистанцию вдвое и повторила тот же результат.

Я злорадно ухмыльнулся.

- А они чего хотели? Конечно, куда кавалеристам, супротив обученного снайпера, да ещё со своим «инструментом… Но разве Маринкин князь им не обьяснил, скем они связываются?

- А она ему не рассказывала о своих талантах. Типа секретность – только мне думается, хотела выглядеть в его глазах эдакой тургеневской барышней…

Я вспомнил эту «тургеневскую барышню» со снайперской винтовкой, очищающую от охранников Уэскотта стену замка. Да, николаевцам не позавидуешь – эдакий щелчок по самолюбию…

- Вот и николаевцы на Маринкиного ухажёра разозлились, мол, почему не предупредил? – продолжил Николка. – А он её и упрекнул, что поставила в дурацкое положение перед друзьями. Ну, ты характер маринкин знаешь – наговорила дерзостей, повернулась, и ушла. Потом, подозреваю, ночь проплакала дома в подушку, а наутро уехала в Кронштадт и нашла пароходик, идущий на Эзель.

Да, барышни – они такие, даже снайперши. – сказал я и перевернулся на спину. – А ну, кыш, Бейли, бестолочь ушастая…

Собачонок, попытавшийся пристроить сунуть мне в руки извлечённую из воды корягу, обиженно заурчал и отошёл на пару шагов. Но корягу не бросил, а преданно смотрел то на меня, то на Николку – а вдруг передумают и займутся делом, покидают ему палочку?

- Вашброди-ия, а вашброди-ия!

Пёсель подскочил, развернулся и загавкал на подбегающего солдата-батарейца.

Я встал

- Фу, Бейли, свои… чего тебе, братец?

Солдат, опасливо покосившись на пса, вытянулся во фрунт – что не так уж легко было проделать на рыхлом песчаном склоне.

- Так что, вашбродие господин мичман, телефонировали с Воздухоплавательной станции: ероплан вылетает, через четверть часа сядет на лугу, за батареей. Велено передать, чтобы шли встречать!

- Спасибо, братец, ступай. Скажи – сейчас буду.

Я принялся отряхивать бриджи от песка. Бейли крутился рядом.

- Полетишь? - с завистью спросил Николка. - Шурик брал его в полёт на аэроплане только один раз, и он жаждал повторить этот опыт.

- Ага, у нас на сегодня намечены воздушные стрельбы. – подтвердил я. – Отведёшь зверя домой? Не хочу в кабину его брать, а то в прошлый раз стошнился, бедолага - так Шурик потом отмывать заставил, прикинь?

- Отведу, куда ж я денусь. - вздохнул Николка. Похоже, и сегодня его мечте не суждено сбыться. – Надо бы на батарее лошадь попросить. До чёртиков не люблю верхом ездить, а куда деться? Не пешком же через половину острова топать…

- Попроси тогда велосипед. – посоветовал я. – Я видел - у подпручика Семикозова имеется, «дуксовский», с тремя скоростями. Небось, не откажет. А Бейли всё равно за чем бежать, за конём или за великом, он у меня шустрый.

- Да я уж вижу… - Николка потрепал лабрадора по загривку, и тот в ответ облизал его ладонь. – ладно, пошли уже, чудо хвостатое…»

Швартовый канат отсоединился от серьги в носу гондолы и, сворачиваясь кольцами, упал на палубу. «Вальрус», освободившись от привязи, поплыл, подгоняемый встречным ветром, за корму, а матросы уже крутили рукояти лебёдок, выводя из палубного эллинга «Ламантина». «Икар», первый в Королевском флоте судно-носитель дирижаблей (здесь их называли «эйршипами», воздушными кораблями) был перестроен в соответствии с чертежами, которые военно-морская разведка Британской Империи раздобыла на известной гамбургской верфи «Howaldtswerke-Deutsche Werft». Там по заказу русского флота проходило переоборудование парохода «Слейпнир» в такой же корабль-матку, и германские судостроители относились к технической документации без должного пиетета – что и позволило тайком снять с них копии. Британские судостроители, отличные мастера своего дела, внесли в проект некоторые изменения – в результате, «Икар», несколько даже уступавший «Слейпниру» в водоизмещении, нёс не два, а целых три «эйршипа», размерами и прочими ТТХ примерно соответствовавшими русским «палубным» дирижаблям типа «Таврида» - тем самым, что успели уже доставить Королевском Флоту столько неприятностей. Но ничего, подумал пятнадцатилетний помощник мичмана Уинстон Черчилль, занявший бомбардирское сиденье в гондоле «Вальруса», скоро они за это рассчитаются. Благо, всё необходимое для этого имеется – в баках «Вальруса» достаточно галлонов газолина высшей очистки, а на серповидных бугельных захватах под днищем гондолы (тоже конструкция, сворованная у русских – правда, не в Германии, а на Охтинской Воздухоплавательной верфи Санкт-Петербурга) висят три фугасные бомбы по тысяче сто фунтов каждая. Взрывчатые снаряды начинены лучшим пироксилином и снабжены взрывателями новейшей конструкции, срабатывающими при малейшем контакте с поверхностью – благодаря им бомбы перед взрывом не зарываются в грунт, что, разумеется, гасит часть взрывной силы.

На одном из заново оборудованных полигонов где-то в Шотландии уже испытывают и другой тип бомб – бронебойные, предназначенные проламывать блиндированные палубы российских боевых кораблей. Но в этом полёте они не пригодятся – у первых трёх «эйршипов» Королевского флота иная цель, не имеющая броневой защиты.

«Икар» занял позицию в видимости маяка Тернудден на крошечном песчаном островке Готска-Сандён, что лежит в двадцати с небольшим милях к северу от оконечности Готланда. По прямой отсюда до цели около сотни миль – примерно два с половиной часа лёта. Впрочем, на обратном пути «эйршипам» придётся проделать миль на сорок меньше – как только «Икар» выпустит в воздух «Дюгоня», он развернётся и полным ходом пойдёт на зюйд, чтобы принять дирижабли примерно на середине обратного пути. А чтобы случайно не разминуться с воздухоплавателями, корабль-матка и сопровождающие его крейсер «Амфион» и канонерка «Динго» развернутся строем фронта, на расстоянии восьми миль один от другого, а когда по расчёту времени выйдут в точку рандеву – то начнут пускать разноцветные ракеты, чтобы издали привлечь внимание воздухоплавателей. В этом имелся, конечно, известный риск - ракеты могли засечь и русские патрульные суда. Однако их, по сведениям, полученным из Адмиралтейства, между Готландом и Эзелем быть не должно – парочка таможенных крейсеров (по сути, шхун, вооружённых одной-двумя устаревшими лёгкими пушчонками) не представлявших особой опасности для отряда Роял Нэви.

О том, куда предстояло высыпать бомбовый груз, то о ней экипажи «эйршипов» узнали совсем недавно, уже после того, как «Икар» и корабли сопровождения миновали Датские проливы. Узнали – и пришли в совершеннейший восторг, поскольку целью воздушного налёта – между прочим, первого в истории Королевского Флота! – была избрана Воздухоплавательная станция русских на острове Эзель. Лорды Адмиралтейства не без оснований считали именно русские дирижабли виновными в осеннем фиаско эскадры адмирала Хорнби, и теперь строили свои планы с учётом новой стратегии русских. Согласно разработанному ими плану, первым ударом следовало вывести из строя тяжёлые дирижабли, базирующиеся на острове. Если это удастся сделать – броненосная эскадра снова войдёт на Балтику, только теперь впереди будет развёрнут сильный крейсерский отряд, в составе которого будет и «Икар» со своими «эйршипами». Они сумеют вовремя обнаружить русские минные заграждения, а новые «противовоздушные» шрапнельные снаряды для лёгких орудий отгонять прочь русские дирижабли – если им вздумается опять сбрасывать свои парашютные торпеды на британский боевой ордер…

«Вальрус» описал широкую дугу с набором высоты, и Уинстон наблюдал, как от причальной кран-балки на корме «Икара» один за другим отделились сначала «Ламантин» а потом и третий «эйршип», «Дюгонь». Когда шла подготовка к этому рейду, воздухоплаватели ожесточённо спорили, какие именно эмблемы следует нанести на борта воздушных кораблей. Предлагались самые разные варианты – от крупного, в половину корпуса, изображения королевского льва, до алого креста Святого Георгия или трёхцветной сине-бело-красной розетки. В итоге решено было подождать официального решения на этот счёт, а сейчас на одной из растяжек, поддерживающих заднюю часть гондолы, трещал в набегающем потоке воздуха «Юнион Джек» - «эйршипы» Королевского Флота плыли под облаками навстречу славе.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

« - …приблизимся к станции на двух тысячах футов! - проорал в переговорник Шурик. Генерал-Адмирал с Григорием должны будут уже стартовать на «России-I». - Потом пойдём в сторону берега, там матросики будут запускать шары-мишени, и мы их расстреляем трассерами. Чтоб уж шоу, так шоу, без дураков!

- Это Георгий придумал? – отозвался я. Голос пилота в трубке то и дело прерывался треском пяти цилиндров нашего движка.

- Он самый. Ему по должности положено, раз начальник. Скажет траву в зелёный цвет красить – покрасим, скажет шары взрывать – взорвём, дурное дело нехитрое. Я подойду футов на сто – сто пятьдесят, и влупишь. Смотри только, дирижабль не зацепи. А то две особы голубой крови в одном крематории – пожалуй, многовато будет, а?

Я сдержал малоцензурный ответ. Нашёл, понимаешь, кого поучать – да я с этим ТПУ («Тульский пулемёт, универсальный», изделие Тульского Императорского оружейного завода, клон безотказного ПКМ) можно сказать, уже сроднился! Шурик свое ераплан только-только на ватмане рисовал, а я уже орудийные расчёты на британском крейсере «Орландо» очередями шинковал – а туда же…

Хотя, строго говоря, Шурик прав – патроны с трассирующими, они же зажигательные, пулями были получены буквально на днях, и это были вторые стрельбы с их применением. До сих пор мы только дырявили запускаемые с земли шары-мишени, а потом, когда матросы на паровом катере вылавливали оболочки из воды – считали пробоины. А ведь несущие баллоны внутри полужёсткого корпуса дирижабля наполнены, как и шары-мишени, легко воспламеняющимся водородом, и стоит дать маху – первенцу инженера Костовича ждёт та же незавидная участь, что постигла в нашей реальности знаменитый «Гиндербург». Так что – да, меры безопасности нужны, и открывать огонь по шарам можно лишь убедившись, что воздушный корабль с августейшим пассажиром (и не менее августейшим пилотом) находится вне зоны поражения. И, вместе с тем, располагается так, чтобы генерал-адмирал имел наилучший обзор на происходящее. Иначе – зачем было огород городить? А пока гость перемещает свою высокопоставленную тушку на борт «России», пока дирижабль отдаёт швартовы, набирает высоту и неторопливо ложится на курс– мы успеем сесть, пополнить боекомплект (сейчас у меня одна-единственная коробка с лентой, остальное расстреляли в прошлом вылете) и прекраснейше догоним воздушный корабль на подлёте к намеченному району стрельб. Даже кофе глотнуть успеем – если, конечно, механик догадается принести термос прямо к самолёту..."

«Эйршипы» подошли к побережью Элеля строем «пеленга» - головным «Вальрус», позади и правее – «Ламантин» и замыкающим «Дюгонь». Видимость была превосходной, и Уинстон в свой морской апризматический бинокль издали разглядел широченное зелёное поле с большими эллингами вдоль дальнего края, крашеные белой крачкой бочки газгольдеров и самую вкусную цель – решётчатую вышку, возле верхушки которой висел, слегка поворачиваясь на слабом ветерке, огромный русский дирижабль.

Молодой человек повернулся, указал пилоту на лакомую добычу. Тот кивнул и потянул рычаг управления горизонтальными рулями. Летучий «морж» шевельнул своими ластами, нос его покатился влево, уставясь точно на вышку. Убедившись, что остальные два «эйршипа» в точности повторили этот манёвр, пилот рванул другой рычаг. Под полом гондолы раздалось бульканье. Уинстон свесился за борт, чтобы полюбоваться, как вода выливается из балластного резервуара. «Эйршип», облегчившись разом на несколько сотен фунтов, начал неспешно всплывать. Бомбовый удар по русской Воздухоплавательной станции будет нанесён с безопасного горизонта в две тысячи футов – инструкторы на полигоне в Англии уверяли, что на этой высоте ни одна винтовка не добьёт до из воздушных кораблей. А «противодирижабельных» пушек, вроде тех, что стали теперь ставить на корабли и суда Королевского Флота, на русской Воздухоплавательной станции нет – агент сообщил об этом совершенно точно.

Х

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

« - Разве Георгий заодно и «маленьких» решил поднять? Чтобы уж устроить шоу для дядюшки по полной?

Удивление моё было вполне объяснимо: Шурик, объясняя предстоящие действия, много говорил о нашей показательной стрельбе, о том, что генерал-адмирал будет наблюдать за её результатами из гондолы «России-I» - но ни словом не упомянул, что в демонстрации примут участие ещё и лёгкие флотские дирижабли, которые с некоторых пор всё чаще называют не «блимпами», а «маленькими». Наоборот: было сказано, что цесаревич отказался от этой идеи, не желая заполнять воздух взрывоопасными целями для зажигательных пуль. Конечно, все потребные меры безопасности будут приняты, и стрелять мы будем только в пределах выделенного сектора огня, в котором не может быть других целей, кроме шаров-мишеней примем, но ведь бережёного Бог бережёт – да и моторесурс у движков отнюдь не безграничный. Однако же – вот они, три летучих кита, выписывающие широкую дугу прямо над лётным полем! Высота, на глаз, около трёх тысяч футов. Вот головной дирижабль плавно пошёл вниз, заметно сбавляя скорость, и другие два последовали его примеру. Георгий решил удивить дядюшку чёткостью выполнения маневров? Эффектно, ничего не скажешь – но ведь из гондолы «России», всё ещё висящей возле причальной вышки, мало что можно увидеть, тем более, что головной «маленький» уже почти над своим тяжёлым собратом – теперь он почти поравнялся по высоте с нашим «кукурузником», а это две тысячи футов или чуть меньше семисот метров, если верить жестяной стрелке альтиметра…»

Уинстон перегнулся через борт, не отводя взгляда от огромной веретенообразной туши, пришвартованной к площадке на верхушке причальной башни. Отсюда, с двух тысяч футов и без бинокля можно разглядеть лёгкий мостик, ведущий под брюхо воздушного корабля, к гондоле. Цель весьма габаритная, во время учебных вылетов он ухитрялся класть бомбы в круг втрое меньшего диаметра. И всё же риск промахнуться довольно велик, и допуститьэтого они сейчас попросту не имеют права.

Пилот вскинул левую ладонь вверх и с металлическим хрустом рванул рычаг. Тон звука, издаваемого пропеллером, изменился – его лопасти вращались вхолостую. «эйршип» плыл теперь исключительно по инерции, с каждой секундой теряя скорость. Они не зря выписали над лётным полем дугу, заходя на цель против ветра – ещё немного, ещё десяток-другой футов, и «Вальрус» зависнет над целью в неподвижности.

Молодой человек приник глазом к окуляру бомбового прицела. Это было примитивное приспособление с парой стёклышек и перекрестьем. Вот нос площадка причальной башни вплыла в круг прицела, вот перекрестье легло на несущий корпус дирижабля примерно на трети от носовой оконечности… пора!

Уинстон, закусив от напряжения губу, рванул обшитую кожей проволочную петлю, ведущую под днище гондолы, к серповидным захватам бомбодержателей. Сосчитал до трёх – и дёрнул вторую петлю. Гондола дрогнула, тонкие тиковые доски «палубы» мягко подтолкнули в подошвы – «эйршип», разом избавившись от тысячи фунтов груза, пошёл вверх. Уинстон, не глядя, хлопнул по плечу пилота и тот рванул рычаг, подавая обороты на пропеллер. Аппарат снова дрогнул, поплыл вперёд – а молодой человек заворожённо следил, как оперённые чёрные капли, оторвавшиеся от гондолы, несутся к земле, к повисшему на высоте двух десятков футов огромному продолговатому пузырю, полному взрывоопасного газа.

…Вот… сейчас… есть!..

Кондуктор-фалрепный в ослепительно-белой накрахмаленной голландке сделал шаг в сторону, пропуская высокопоставленного гостя на трап. Генерал-адмирал положил руку на один из поручней и шагнул на тонкие доски – всё сооружение заколебалось. Александр Александрович чуть помедлил – и сделал второй шаг, затем третий. До овального люка в носовой части гондолы от площадки было шагов двадцать – трап поддерживали с двух сторон два бруса на растяжках, прикреплённых к верхушке причальной мачты, фута на четыре выше одного из трёх швартовых концов. Георгий видел, что дядюшке до ужаса хочется взяться за ограждение и второй рукой – трап всё же изрядно раскачивало – но он выдержал характер и с независимым видом заложил руку за спину. Адъютант генерал-адмирала подождал немного и двинулся следом. По правилам на трапе нельзя было находиться более, чем двоим одновременно, и лейтенант, выглядывающий из люка, уже протягивал руку навстречу августейшему гостю, чтобы помочь тому забраться в гондолу.

На площадку упала тень. Георгий поднял глаза, и увидел, как из-за корпуса на высоте около двух тысяч футов медленно вползает «блимп». Курс воздушного корабля в точности совпадал с осевой «России» и цесаревич подумал, что поэтому он и не заметил, как «маленький» подошёл к ним – всё это время его скрывала громоздкая туша тяжёлого дирижабля. Следующая мысль была: «какого чёрта»? Он же ясно распорядился завести «блимпы» в эллинги, и уж точно настрого запретил даже и думать о полётах! Мысль эта владела Георгием секунд десять – за это время еле ползущий дирижабль оказался точно у него над головой, и он увидел, как от днища гондолы отделились и стали стремительно расти в размерах чёрные капли. Воздух прорезал знакомый пронзительный свист – такой обычно издаёт оперение учебных бомб, которые воздухоплаватели что ни день, то швыряли по мишеням на западной оконечности Эзеля или по парусиновым щитам-мишеням, которые таскали возле берега паровые баркасы.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«…В основании причальной вышки несильно сверкнуло, вспух клуб грязно-белого дыма. Грохота я не услышал, всё заглушал треск двигателя, - зато ясно видел, как от второго взрыва решётчатая конструкция покосилась и начала медленно крениться – с площадки на её верхушке посыпались вниз крошечные человеческие фигурки.

- Что за!..

Шурик спустил грохочущее, словно горный обвал, матерное ругательство. Зависший над «Россией» дирижабль уже поднимался, набирая скорость – я видел в кормовой оконечности гондолы мерцающий круг пропеллера. А сзади наплывал ещё один – вот с него тоже полетели вниз чёрные капли, две разорвались на земле, разметав бестолково мечущихся людей, а третья угодила точно в хребет воздушного корабля. Секунду ничего не происходило, а потом внутренний взрыв разломил гигантское веретено пополам, и носовая часть, увлекаемая падающей вышкой неторопливо, даже по-своему величественно врезалась в землю.

- Ваня, это британцы, маму их нехорошим образом! Захожу на второго, мочи козлов нах!..

Теперь я и сам видел болтающийся на растяжке, идущей к хвостовому оперению яростно трепетал с красным георгиевским крестом флаг. Английские воздухоплаватели не стали мелочиться – полотнище «Юнион Джека» уступала размерами гондоле не более, чем раза в три с половиной. Ниже, в заострённой кормовой оконечности плевался сизым дымом двигатель – в бинокль я ясно видел торчащие радиальные цилиндры, совсем, как у того, что стоит в носу нашего кукурузника.

Я бросил короткий взгляд вниз, на погибающий дирижабль, а руки уже действовали сами собой – откинуть крышку затворной коробки, вставить первый патрон ленты в зацепы извлекателя, закрыть крышку, рукоять затвора на себя, дослать в переднее положение, готово! Я ежесекундно ждал ослепительной вспышки и огня внизу – бомба разорвалась внутри несущего корпуса, но каким-то чудом водород в газовых мешках пока ещё не воспламенился. А Шурик уже положил самолёт в левый вираж, в центре которого оказался английский дирижабль, второй в строю Я видел, как один из воздухоплавателей встал во весь рост и, держась одной рукой за трос, вскинул другую, вооружённую револьвером.

…Ах, вы ещё и пострелять вздумали, падлы?..

Я поймал стрелка в перекрестье прицела и потянул спусковой крючок. Приклад привычно лягнул в плечо, лента задёргалась, загремела.

Прицел я немного занизил – сначала от борта гондолы полетели клочья, и только потом стрелявший согнулся вдвое, повис на растяжке, и не удержавшись, вывалился за борт. Я проводил его взглядом, после чего прошёлся двумя очередями по гондоле, целя в носовую часть, где, как мне представлялось, должен был помещаться пилот. И, кажется, попал, потому что дирижабль стал как-то неуклюже, боком, разворачиваться. Головной аппарат вильнул в сторону, уходя от столкновения, и я повернул на новую цель, проорав в трубку-переговорник – «Правее бери, бьём ведущего!..» Шурик завалил машину на крыло и почти сразу выровнялся. Но этих двух-трёх секунд вполне хватило, чтобы расстрелянный мной дирижабль успел подскочить футов на тридцать – сказалась масса вывалившегося аэронавта. Видимо, погибший пилот успел-таки переложить горизонтальные рули, и воздушный корабль поворачивал, в точности повторяя манёвр лидера. Я хлопнул Шурика по плечу, тыча пальцем в нужном направлении, но он и сам сообразил, что следует делать, и резко взял ручку на себя. У-2 послушно задрал нос, разрывая дистанцию с неприятельским строем, и Шурик толкнул ручку подал ручку влево, заходя на новый заход. Я развернул скрипучую турель на другой борт, и тут…

Две огненные вспышки хлестнули мне по глазам, словно две брошенные одна за другой в лицо перчатки. Сначала полыхнуло на земле – надо полагать, вытекающий из разорванных газовых мешков «России» газ достиг-таки взрывоопасной концентрации, и огонь, охвативший деревянные конструкции рухнувшей вышки сделал своё дело. А полутора секундами позже по боку беспомощно дрейфующего в полутораста метрах от нас «блимпа» пробежали прозрачные бледно-оранжевые язычки. Это было не столь эффектно, как взрыв водорода, но тоже по-своему смертоносно - поскольку погибающий аппарат оказался теперь немного выше отчаянно маневрирующего лидера, и медленно, словно во сне, накатывался на него с кормы, по-прежнему перекрывая мне директрису на гондолу. Манёвры дирижаблей вообще неспешны – слишком велика инерция огромных несущих корпусов, слишком большое сопротивление составляют они воздушному потоку. Я заворожённо наблюдал, как охваченный огнём «блимп» приближался к своему невредимому пока собрату. Их разделяло метров тридцать метров… двадцать… пятнадцать… Из-под гондолы лидера потянулся вниз искрящийся на солнце шлейф – пилот в отчаянной попытке уйти от столкновения сбросил водный балласт, одновременно стараясь повернуть свой аппарат. Тем самым он подставляясь под прицел моего ТПУ. Дистанция была довольно приличной для воздушного боя, метров сто, не меньше – и, тем не менее, я не стал терять времени, выпустив по носовой оконечности гондолы остаток патронной ленты. Но это, похоже, уже не требовалось – пылающая махина «блимпа» догнала всё-таки свою жертву и уткнулась в борт ближе к корме. Несколько секунд дирижабли кружили в этих смертельных объятиях, потом огонь охватил и второй баллон – и оба они, истаивая в пламени, медленно пошли к земле. Послезнее, что я успел заметить – это человека, который встал ногами на борт гондолы ведущего корабля и, помедлив мгновение ринулся вниз, в пропасть в отчаянной надежде, что смерть от удара о землю окажется милосерднее этого чудовищного воздушного аутодафе…»

Летающая машина отдалённо напоминала Уинстону планёр немца Отто Лилиенталя, изображения которых мелькали в «Лондонских иллюстрированных новостях». Но стоило аппарату приблизиться, как стало ясно, как мало это сходство. Вместо пары перепончатых, на манер летучих мышей, крыльев, он был снабжён сдвоенными этажерчатыми плоскостями и хвостовым оперением. Под узким корпусом, напоминающим гондолы их «эйршипов», видна была пара колёс на стойках. А когда из кабины по следующему за «Вальрусом» «Ламантину» хлестнули пули, Уинстон с ужасом осознал, что они столкнулись с очередной военной новинкой русских – вот только поведать о ней кому-нибудь они, скорее всего, уже не смогут…

Всё дальнейшее происходило, словно в кошмаре. Первые же очереди с русского аппарата (похоже, у них там стояла такая же сверхскорострельная митральеза, какие проредили расчёты противоминных орудий эскадру Хорнби) подожгли «Ламантин». И когда пылающий, лишившийся управления «эйршип» стал наваливаться на «Вальрус», и русские пули изрешетили носовую часть гондолы вместе с пилотом, Уинстон с ужасом понял, что сейчас настанет и его очередь. Он заворожённо следил за тем, как пылающая туша «Ламантина» сминает хвостовое оперение «Вальруса», как огонь перекидывается на его корпус. Он едва сдержал вполь ужаса – спасения не было, сверху огненное пекло, внизу – две с лишним тысячи футов до очень, очень жёсткой земли, а русские пули пробивают тонкие стенки гондолы и вот-вот угодят в него самого.

Уинстон, как и его отец, никогда не был особенно религиозен – но сейчас он, вскочив на борт гондолы, успел прочитать молитву – краткую, потому что волосы уже потрескивали от жара пылающих над головой газовых мешков – и с криком бросился в пропасть…

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

« -Твою ж мать! – выругался Шурик. – восемнадцать погибших, три с лишним десятка раненых, «Россия-I» сгорела дотла, от причальной мачты одни щепки! Чёртовы англичане...

- Зато ты стал первым в здешней истории результативным лётчиком-истребителем. – заметил я. – Можешь рисовать звёздочки на борту.

- Поганое утешение… - Шурик снова выматерился. – И третий англичанин ушёл, сволочь такая!

- А что было делать? Ленту-то я всю расстрелял, до железки. Не таранить же его было?

- Много чести. – фыркнул бывший айтишник, а теперь первый, и пока единственный российский ас. – «Таврида» и «Кронштадт пошли за ним, может, догонят?

- Ага, поди, сыщи иголку в стоге сена! У англичан минут двадцать форы, а движки у них, судя по обломкам, посильнее тех, что стоят на «маленьких». Точные копии наших М-11 – хотел бы я знать, где они их раздобыли?

- Одно утешение – цесаревич жив, и генерал-адмирал тоже. – заметил Шурик. – Невероятное прямо-таки везение! Великий князь Алексей Александрович успел забраться в гондолу до того, как рухнула вышка, а при ударе о землю его выбросило из люка достаточно далеко, чтобы при взрыве он отделался лёгкими ожогами. С Георгием хуже – при падении он сломал ногу, а близким разрывом бомбы ему оторвало кисть левой руки. Кстати, знаешь, кто остановил ему кровь?

- Кто?

- Да снайперша ваша, Маринка! Молодчина девчонка – когда посыпались бомбы, она кинулась к рухнувшей вышке – и успела как раз вовремя. У цесаревича кровь из культи хлестала, как из водопроводного крана, так она оторвала от подола юбки полосу ткани и наложила жгут. Доктор, который потом обрабатывал рану, сказал, что ещё полминуты – и всё, истёк бы кровью…

Я покачал головой. То, что Георгий остался жив – известие, конечно, хорошее, но…

- Государь, надо полагать, будет в ярости. Мало того, что чуть не лишился разом наследника и родного брата – так ещё и удар с воздуха по суперсекретному объекту! Не завидую я теперь англичанам…

- Уж это точно. – кивнул Шурик. – Но, надо признать – быстро они подсуетились, с дирижаблями. Теперь пойдёт веселуха!

От ближней рощицы к зданиям на краю лётного поля торопилась кучка матросов. Я пригляделся – они тащили кого-то на носилках.

- Слышь, ас, а это, часом, не один из наших «крестников»? Я, вроде, видел, как они из гондол прыгали как раз на ту рощицу. Неужели кто-то уцелел?

- Пошли, глянем. – предложил Шурик. - Вряд ли, конечно, но, может, упал на крону дерева, и ветки спружинили? На войне чего только не случается?

Через несколько минут я рассматривал офицерскую книжку – или как у англичан называется такой документ? – выданную два месяца назад Уинстону Леонарду Спенсеру Черчиллю, проходящему службу на корабле Её Величества «Икар» в должности помощника мичмана. Самого владельца документа, высокого молодого человека с породистым аристократическим лицом (в нём, машинально отметил я, мало что напоминало бульдожью физиономию самого знаменитого в английской истории премьер-министра, разве что, тяжёлая нижняя челюсть…), которое слегка портила застывшая гримаса ужаса, матросы утащили в медчасть. Наскоро осмотревший его врач заявил, что у англичанина несколько переломов, но особой опасности для жизни, пожалуй, нет. Выкарабкается, уверенно заявил медик, и занялся другими ранеными, оставив старшего сына восьмого герцога Мальборо дожидаться своей очереди. А заодно -размышлять о том, что его ожидает, когда русскому самодержцу доложат, в какую цену обошёлся налёт британских «эйршипов» на остров Эзель.

…вот уж действительно – дивны дела твои, Господи!..»

XI

На этот раз дядя Юля не стал собирать зрителей, подумал Семёнов – или это Корф его отговорил? Именно отговорил, а не запретил, потому как запреты на старика не действуют, тем более – в деле, успех которого почти целиком зависит именно от него. Но, видимо, дядя Юля и сам осознал, что упираться сейчас рогом – далек не самое лучшее из возможных решений. А может, попробовал в кои-то веки поставить себя на место других – в данном случае, тех троих, которым предстоит лезть в эту страшную дыру, именуемую «червоточиной». Ту самую, из которой в прошлый раз вместо трёх живых людей вернулись две обгорелые головешки, одна из которых прожила по возвращении не больше четверти часа, а вторая корчилась в адских муках ещё почти трое суток…

С тех пор миновало три с половиной месяца, и за это время много чего произошло. Дядя Юля на пару с Николой Теслой по винтику перебрали энергетическое хозяйство лаборатории, и теперь уверяют, что с этой стороны никаких сюрпризов быть не может.

Бурхардт и Евсеин закончили расшифровку материалов, изъятых из тюремного тайника – по их словам, прямого отношения к предстоящему эксперименту они не имеют, но наводят на очень, очень интересные мысли. Так, например, выяснилось, что имели в виду узники, когда говорили о тайне путешествий во времени, содержащийся в «шлиссельбургском свитке» - оказывается, в копиях металлических книг детально описывается то, что проделал когда-то Евсеин, открывая свой первый портал в двадцать первый век. Неудивительно, что эта информация так взбудоражила местных сидельцев, но проку от неё, как ни крути, было немного, поскольку «брызг-бусин» к свитку не прилагалось, и взять их было неоткуда…

Загадка эта изрядно заинтриговала учёных, но тут им пришлось сдать назад - исследования в этой области в любом случае придётся отложить до завершения решающего эксперимента. А там – кто знает? Может, в таинственном мире четырёхпалых отыщется ответ и на этот вопрос. Никола Тесла, углядевший в переводе свитка некий намёк на возможность управления энергией, закачанной в чашу со статуей напрямую, силой мысли так же роет землю от нетерпения. Это, повторял он, поразительным образом согласуется с его теориями, и если удастся разработать и провести соответствующий эксперимент – перед человечеством могут открыться поразительные возможности!

Увы, гениальному изобретателю тоже придётся обождать. Недолго, впрочем – потому что всё решится сегодня, в ближайшие часы. Статуя тетрадигитуса до краёв накачана энергией при посредстве двух заново изготовленных катушек Тесла, взаимное расположение всех элементов установки выверено до миллиметра, настройка «тентуры» проверена и перепроверена не один десяток раз, и около неё дежурит угрюмый лаборант – во избежание любых случайностей.

Напоследок Корф (он, конечно, присутствует при эксперименте) спросил – настаиваем ли мы на своём решении отказаться от оружия и защитных костюмов? Возможно, они передумали, и тогда опыт следует немного отложить, чтобы группа могла экипироваться соответствующим образом? Мы переглянулись, и Иван ответил от имени всех троих – да, настаиваем, и нет, не передумали. Аргументы те же: если предположения учёных верны, и мы действительно готовы войти в оставленную тетрадигитусами дверь – но ни оружие, ни защитное снаряжение нам попросту не понадобится. Что до возможной «тёплой встречи» - мы уже имели возможность убедиться, что ни пистолеты, ни наши кустарные средства защиты, не помогут. Наоборот, добавил Иван, они только повредят – вспомните, ведь Роман Смольский был поражён «парализующим лучом» лишь после того, как открыл стрельбу, а что до защитных костюмов - возможно, именно медная сетка погубила двух наших предшественников, не будь её, ожоги могли бы оказаться не столь ужасными.

«И всё же, меня удивляет подобная беспечность. - покачал головой Корф. Ведь до сих пор встречи с «четырёхпалыми» заканчивались для людей печально…» Видно было, что он смирился, согласился с нашим решением – но всё равно напоследок пытается переубедить упрямцев. «Значит, так тому и быть. - развёл руками Иван. -Мы исходим из того, что там, у себя, они смогут сделать с нами всё, что захотят. А раз так – к чему тащить с собой заведомо никчёмный хлам?»

Я был целиком согласен с этой мыслью, более того – сам же первым и высказал её, во время обсуждения предстоящей миссии. И всё же струйка холодного пота пробежала между лопаток: «что ты делаешь, совсем спятил? Лезешь в адское пекло, тащишь туда своего сына и его семнадцатилетнего приятеля, которые по твоему примеру наплевали на средства защиты, за исключением очков-консервов с затемнёнными стёклами да пилотских курток-кожанок? Безумие, да – но, разве всё, что происходило с нами в течение последних трёх лет, не есть самое настоящие безумие?.."

Пусть. Пусть безумие, думал я, шагая вслед за Корфом по длинному коридору, ведущему в лабораторию. Так или иначе, томительное ожидание закончиться. Сегодня. Прямо сейчас.

Железные петли скрипнули, дверь (толстенная, из потемневших дубовых досок с железными скрепами) отворилась, и лаборант посторонился, пропуская нас внутрь.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

«... – Вы уж там того… осторожнее. – сказал Георгий и крепко сжал мою ладонь. Рукопожатие цесаревича было крепким, он и раньше упорно тренировал обе руки, пытаясь добиться одинаково уверенного владения обеими. Увы, теперь этому пришёл конец, потому что из левого рукава высовывался протез. Память о налёте британских дирижаблей на Воздухоплавательную станцию - вместе с крестом, который августейший батюшка, вручил ему прямо на больничной койке. Конечно, ни в какой больнице Георгий не лежал, доктор Колесников пользовал его прямо в Зимнем. Протез, весьма правдоподобную имитацию кисти руки, затянутую в чёрную перчатку, изготовили лучшие мастера Империи - и с тех пор, как цесаревич впервые появился с ним на людях, среди мичманов и лейтенантов возник обычай – носить чёрную кожаную перчатку на левой руке. И хоть это нарушало высочайше утверждённую форму одежды, справиться со всеобщим поветрием флотское начальство было бессильно. Да оно, честно говоря, не слишком-то и усердствовало – преклонение перед цесаревичем, что во флоте, что в армии, приняло характер почти религиозный, и кое-кто уже приклеил будущему императору прозвище «Георгий Однорукий». Надо отметить, что сам он отнюдь не рвался на трон – наоборот, при всяком удобном случае повторял, что желает батюшке царствовать как можно дольше, чтобы само он мог заниматься любимым делом, создавать российский воздухоплавательные силы и авиацию. Полученное увечье не мешало время от времени пониматься в воздух в качестве командира дирижабля или даже пилота аэроплана – их в составе заново созданного воздушного отряда было уже шесть штук, и Шурик не успевал обучать новых лётчиков. В планах был и поплавковый вариант У-2, и большой двухмоторный биплан в вариантах бомбардировщика и пассажирского или почтового самолёта - так что дел у шефа Императорского Воздушного Флота (так звучала занимаемая Георгием должность) обещало только прибавиться. Он уже намекал, что будет рад видеть меня на месте своего зама и ближайшего помощника - правда, для этого сначала надо вернуться из «червоточины»…

- И в мыслях не было. - уверил я собеседника. - В герои тут никто не рвётся, нам бы вытащить Вареньку, и сразу назад.

- Ну да, конечно. – кивнул цесаревич. По-моему, он мне не поверил.

- Нет, в самом деле, чего мы там забыли? – принялся оправдываться я. – Прожекты дяди Юли и Теслы – они прожекты и есть, вот вернёмся, пусть экспериментируют, сколько влезет…

Подошёл отец – он напоследок беседовал с Корфом. Тоже, надо полагать, уверял, что не собирается рисковать понапрасну. И, судя по встревоженному выражению физиономии собеседника, преуспел не больше моего.

- Ну что, молодые люди, готовы? – спросил дядя Юля. «Молодые люди» - это были все мы трое, включая отца.

- Ага, всё в порядке! – бодро отозвался Николка. – Можно… ой, погодите секунду..

И торопливо зашарил в кармане куртки. В лаборатории царил обычный полумрак, и я не сразу разглядел, что он сжимает в пальцах.

Чётки, набранные из неровных чёрных зёрен, похожих на высохшие ягоды. И – потемневший от времени крестик непривычной формы.

- Постой, это же?..

- Да, он самый и сеть. – торопливо кивнул Николка, подтверждая мою догадку. – С тех самых пор хранился в нашей московской квартире, в ящике стола – я его как засунул туда, так больше и не вытаскивал. Даже забывать стал, а когда выяснилось, что меня включили в состав основной группы – специально съездил в Москву и забрал. А «брызги» у Корфа выпросил, в спецхране Д.О.П.а их много, и сам нанизал на нитку. Будет нам вроде талисмана.

Я протянул руку.

- Можно?

Николка кивнул и протянул мне чётки. Я пропустил бусины – на самом деле, гигантские области иного пространства, свёрнутые под воздействием нашего, в котором мы сейчас находимся – и поднёс к глазам крест. То ли латунный, то ли бронзовый, в патине, замысловатой формы, словно набранный из двенадцати крестов, поменьше – помнится, я где-то читал, что они символизируют двенадцать апостолов… Форма креста, многочисленные сквозные прорези – всё одинаково непривычно для глаз что православного, что католика. Однажды лет двести или триста, некий копт или эфиопский христианин привесил этот символ своей веры к простеньким чёткам – и ему, надо думать, было невдомёк, что бусины, из которых они составлены, невесть на сколько тысячелетий древнее христианства, а может, и самого человечества. Так и висел коптский крестик на чётках, меняя хозяев, перемещаясь с очередным владельцем из страны в страну, из Африки в Азию, потом в Европу – пока, наконец, не оказался однажды в Москве, в квартире на втором этаже улицы Гороховой, за массивной, в форме львиной лапы ножкой письменного стола. Оттуда его и извлёк однажды гимназист Николка Овчинников: вытащил, неосторожно порвав нитку, на которую были нанизаны бусины, и… открыл с их помощью путь, ведущий в другое время, в другое измерение. В результате мы трое стоим сейчас перед порталом-«червоточиной» и изо всех сил тянем время – хотя и боимся признаться себе в этом. Вон он, портал - висит в полуметре над полом, озаряя каземат призрачным лиловым светом, и призрачные блики играют на каменной кладке и досках пандуса…

- Вот и хорошо... – я протянул чётки обратно Николке. - Раз с этого крестика всё началось – пусть им и заканчивается!

Он вскинул на меня глаза, такие же детские, наивные, как тогда, в далёком 21-м веке, мы встретились в переулке близ улицы архитектора Казакова[27].

- Думаешь, сейчас всё закончится?

Я смутился.

- Нет, это так, фигура речи… не бери в голову, короче!

- Ты смотри, поосторожнее с такими-то словами. – негромко сказал отец. Он стоял рядом и, конечно, всё видел и слышал. - Они, знаешь ли, имеют свойство сбываться… иногда.

Николка не стал прятать чётки в карман, а сжал их в кулаке, пропустив между указательным и средним пальцами, так, чтобы несколько бусин и крест оказались снаружи.

- Ну что, долго вы там ещё? – сварливо напомнил дядя Юля.

- Извините, Юлий Алексеич! - я вдруг понял, что тягостное ожидание, не отпускавшее меня все последние дни, куда-то делось, и на место его пришла непоколебимая уверенность, что всё будет хорошо. Обязательно, непременно будет – и Вареньку спасём, и сами вернёмся живые и здоровые и даже мерзавца Стрейкера вытащим, чтобы ответил, наконец, за всё… Может, именно древнего крестика мне и не хватало для этого восхитительно ощущения?..

- Простите, Юлий Алексеич! – повторил я, удивляясь, как звонко, по-мальчишечьи звучит мой голос. - Мы готовы!

До антрацитово-чёрного омута неправильной формы, оконтуренного по краям шнуром пульсирующего лилового пламени, оставалось не более полуметра. Протяни руку – прикоснёшься, сделай шаг – и ты уже там. Но я медлил. Дело в том, что порталы, через которые мне доводилось проходить раньше, выглядели совсем не так. Это была либо невесть откуда взявшаяся подворотня двухэтажного дома на улице Гороховской, либо проход в осклизлой кирпичной кладке московского подземелья. И никакого тебе «горизонта событий – как, помнится, называли мембрану межпространственного портала в «Звёздных Вратах»…

Я протягиваю пальцы – нарочито плавным движением, как в замедленной киносъёмке. Чего я ожидал в тот момент, когда их кончики приблизятся вплотную к чёрному зеркалу? Да чего угодно – электрического укола, волны холода, онемения… Шурик, Евсеин, и прочие, бежавшие сломя голову из мира тетрадигитусов, таща на себе парализованного Ромку Смольского, кинулись в спасительный портал сломя голову, им было не до ощущений, никто даже толком не мог рассказать, как он выглядел - вроде бы, светящаяся мембрана, повисшая на высоте полуметра, в которую приходилось нырять…

За спиной осторожно кашлянул отец. Он, надо думать понимает мои сомнения и не торопит… во всяком случае, явно. Что ж, нервы у всех троих на пределе, ожидание не принесёт ничего хорошего.

Ну что, пора?..

Это был калейдоскоп – только составленный из осколков того, что происходило со мной за эти годы – движущихся, звучащих, живых осколков. Они меняли друг друга с чудовищной быстротой – но понятие времени здесь отсутствовало, как и такие понятия, как память, страх, восторг и прочие человеческие чувства. Вот кусочек московского бульвара, с катящейся по нему конкой; вот разносчик с пирожками на углу Гоголевского бульвара… вот кофейня на Никольской, где мы повздорили с похожим на бледного глиста преподавателем женской гимназии… вот низкие своды московской клоаки, светящиеся в ультрафиолете знаки, нанесённым спреем из баллончика. И сразу, без перехода – ртутная, в мелкой ряби волн, поверхность Мраморного Моря, где-то внизу пароходная палуба, я сижу на мачте…. Нет, уже не на мачте, и даже не сижу – я залёг за глыбой известняка, и револьвер в руке вздрагивает, посылая пулю за пулей в крутящихся в полусотне шагов бедуинских всадников – те в ответ визжат, размахивают кривыми саблями и длинными, непривычного вида, ружьями…

Дальше всё смешалось: картины бытовой жизни и заграничных поездок. Москва, Питер, Лондон, Париж; выдранные с мясом фрагменты учёбы в Морском Корпусе, злая, короткая волна Финского залива, разбивающаяся о скулы канонерки, и древние камни замка Монсегюр, к которым я скольжу по тросу, и огненный венчик на дульном срезе пулемёта, и калоша британского броненосца далеко внизу…

Череду тысячекратно ускоренных воспоминаний сменили рваные, разрозненные образы – картинки неземных пейзажей, звёздные спирали, чужие небеса, словно составленные из цветных, немыслимой спектральной чистоты, полос света, прерываемых провалами в чёрное «ничто», на фоне которых выплясывают какой-то дикий танец многочисленные луны; снова чужие пейзажи, но теперь на их фоне мелькают фигуры четырёхпалых. Статуи? Живые тетрадигитусы? Поди, разбери…

И вдруг всё закончилось. Я стоящим на четвереньках, на чём-то холодном и шершавом. Не видно было ни зги – ослеп? Нет, это всё очки-консервы с тёмными стёклами – я сдвинул их на лоб и обнаружил, что нахожусь в каземате-лаборатории, на полу, и в трёх шагах от меня двое лаборантов с матами крутят руки какому-то типу, смутно мне знакомому. Чёрт, да это же ван Стрейкер собственной персоной, сволочь!..

Я открыл рот, чтобы обложить бельгийца нехорошими словами, но не успел – на меня набросился стремительный вихрь, состоящий из растрёпанных волос, торопливых поцелуев и шёпота: «Ванечка! Милый! Любимый! Ты меня нашёл, спас…»

Варенька! Я обнял девушку за плечи и, опершись на ней самым неделикатным образом, попытался встать – это удалось лишь со второй попытки, - и завертел головой. Портал погас, лишь на проволоках катушек Тесла потрескивая, змеились лиловые искры. Шагах в трёх от меня дядя Юля с Корфом поднимали с пола отца – «консервы висели у него на шее, и он ошеломлённо мотал головой. Рядом Николка –пошатывается, их носа сбегает тонкая струйка крови. Георгий поддерживает его под локоть, а суетящийся рядом Каретников подносит к ноздрям крошечный зелёный пузырёк и успокоительно бормочет: «Ничего-ничего юноша, это скоро пройдёт, ничего страшного, просто шок…»

Я отпустил Варенькины плечи (она, наоборот, ещё крепче вцепилась в мою руку, прижалась и замерла), и откашлялся.

- К-кхе… я дико извиняюсь, но что это было, а?..»

XII

Приглашённые прибывали на Эзель разными путями. Кто-то, как Иван и Николка, составили компанию Корфу на борту «Александрии», бывшей императорской яхты, недавно переданной в распоряжение Д.О.П.а. Кто-то, подобно дяде Юле и Евсеину, предпочёл регулярный рейс из Кронштадта; кто-то по примеру, Алисы, спешно явившейся по вызову Корфа из самого Парижа, добирался поездом до Риги или Ревеля, а здесь уже по морю плыл в Аренсбург, главный город острова. Если, конечно, можно назвать городом небольшое, с населением едва в три тысячи, поселение, знаменитое, однако, старинной шведской постройки крепостью и ныне действующим курортом, весьма популярным как среди курляндской и лифляндской родовой аристократии, так и среди богатых купцов и промышленников, которым льстило подобное соседство.

Именно так и поступил Олег Иванович. Он ловко уклонился от предложения доктора Каретникова составить ему компанию, отправился в одиночестве на Балтийский вокзал, где взял билет в вагон первого класса до Ревеля. Здесь он потратил полдня на то, чтобы найти каботажный пароходик, идущий в Ригу с заходом в Аренсбург – и теперь, стоя на палубе, наслаждался тёплым майским ветерком, задувавшим со стороны Балтики вдоль Финского залива.

Семёнов не зря выбрал этот дальний путь. После вылазки в «червоточину» требовалось как-то устаканить раздёрганные мысли - и именно этом он сейчас и занимался, любуясь игрой солнечных лучей на волнах да подкармливая наглых, разжиревших чаек, которые вились за кормой и орали, требуя от пассажиров подачек. Отдохнуть в Питере не получилось. Ивану-то хорошо, его ненаглядная Варенька живо поможет парню привести нервы в порядок – а каково Олегу Ивановичу, которого, не дав перевести дух, затребовали вместе с Корфом в Зимний дворец? И ведь не откажешься, если учесть, от кого исходило приглашение…

Вообще-то, вызов был более, чем оправдан. Георгий отбывал в Копенгаген, где ему вместе с министром иностранных дел Гирсом должен был вести переговоры о мире с Великобританией. Цесаревича в этой непростой миссии должен был сопровождать юный Уинстон Черчилль – он только-только поднялся с госпитальной койки, ходил с трудом, опираясь на трость, с левой рукой в гипсе. Однако Георгий настоял на том, чтобы взять юношу с собой. Мало того, он устроил ему встречу с отцом, на заключительном этапе которой присутствовали и Семёнов с Корфом. И эти усилия не пропали зря – из царского кабинета Уинстон вышел горячим сторонником прекращения вековой вражды двух великих империй. Олег Иванович с Корфом по требованию Георгия поведали ему о связях с двадцать первым веком -как и о полученных оттуда секретах, в том числе и военных. Рассказ был подкреплён демонстрацией роликов на персональном царском ноутбуке, и теперь сын восьмого герцога Мальборо мечтал только о том, когда ему позволят заглянуть за эту завесу чуть глубже…

Но не об этом думал Олег Иванович, швыряя куски раскрошенной французской булки чайкам. Корф недаром собрал всех «попаданцев» ( как и тех своих «современников», кому случилось хоть раз побывать на «той стороне») именно на Эзеле. На острове как раз начали обустраивать базу отдыха для сотрудников Д.О.П.а – своего рода закрытый курорт, где можно будет отдохнуть от головоломных проблем и ещё более головоломных операций. Здесь, вдали от цивилизации (две-три рыбацкие деревушки пришлось отселить, выплатив их обитателям щедрую компенсацию из казны) несложно было обеспечить требуемую степень конфиденциальности – при необходимости, «санаторий» можно окружить хоть тройной цепью часовых, а в море вывести на дежурство канонерские лодки и миноноски Балтийского флота. А в том, что предстоящая беседа требует наивысшей степени конфиденциальности, Семёнов не сомневался.

Из дневника мичмана

Ивана Семёнова.

« …- собственно, рассказывать особо нечего. – говорил отец. Люди, заполнившие гостиную «дома отдыха (вообще-то, здесь собралось не меньше тридцати человек) слушали его с неослабным вниманием, отчётливо сознавая, что того, что им скажут здесь, они не услышать больше ни от кого. - Похоже, мы оказались правы: четырёхпалые действительно нас ожидали - и поняли, что это не случайность, а намеренный, сознательный визит. В итоге, мы там не задержались, а почти сразу отправились в обратный путь – но уже впятером.

Повествование о вылазке за «червоточину» не затянулось. Да и рассказывать-то было особо нечего - всё сколько-нибудь существенное стало ясно уже потом, когда мы собрали мысли в кучку и стали разобраться, что, собственно, произошло.

- …что касается наших предшественников, - продолжал отец, - то для них всё это выглядело несколько иначе.

Он улыбнулся сидящей в первом ряду Вареньке. Да, усмехнулся я, отец и теперь остаётся журналистом - сознательно или не очень, выстраивая свой рассказ из гладких, хоть сейчас на бумагу, словесных периодов.

- …для них визит в мир четырёхпалых обернулся томительным пребыванием в безвременье, полным страха и дурных предчувствий. Что ж, для герра Стрейкера эти предчувствия, безусловно, оправдались…

Я хмыкнул. Бельгиец, на которого надели наручники прямо у портала, в данный момент пребывал во внутренней тюрьме Д.О.П.а. Там его и допрашивали – не торопясь, вдумчиво, вытягивая всю подноготную о связях с британской разведкой, с «Золотой Зарёй» и с масонскими ложами здесь, в России. Отцу с превеликим трудом удалось избавить от очной ставки с авантюристом свою пассию, Берту – как он сумел уговорить Корфа и Яшу, я даже вообразить не могу…

- Благодарю вас, господин Семёнов. – Корф кивнул. – Подводя итог, замечу, что главная цель вылазки достигнута, мадемуазель Выбегова свободна. Чего не скажешь об прочих… м-м-м… задачах. Я о том, что доступа в будущее мы не получили – и, похоже, уже не получим, не так ли?

Отец вопросительно покосился на нас с Николом. Я поспешно отвёл взгляд - когда люди, хорошо знающие барона, говорят, что он видит под собеседником на сажень вглубь, то это ни разу не преувеличение. А друг мой вообще никогда врать не умел, если дойдёт до расспросов с пристрастием – спалится моментально…

Отец, видимо, иного и не ожидал. Тем не менее, брошенный на меня взгляд был полон упрёка – «тоже мне, сын, называется…»

- Так и есть, господин барон. К сожалению, мы навсегда отрезаны от двадцать первого века. Хотя – не могу сказать, что это такая уж неожиданность. Дядя Ю… простите, господин Лерх, насколько мне известно, уже высказывал подобное предположение,

- Вот как? – Корф недоумённо вздёрнул бровь. - Поправьте меня, Юлий Алексеевич, если я ошибаюсь - но ничего похожего я в ваших докладах не встречал…

Старик сидевший рядом с Евсеиным, дёрнулся - сейчас он напоминал нахохлившегося, обиженного на весь мир воробышка. На этот раз учёные были втроём, их неизменный компаньон, профессор Бурхардт приглашения на Эзель не удостоился. Немец, хоть и стал ценнейшим приобретениемнаучно-исследовательского подразделения Д.О.П.а, но через «червоточины» не проходил и на «той стороне» порталов не бывал.

- Вы не ошибаетесь, Евгений Петрович. – ответил старик. – Но дело в том, сто мы и сами ни в чём не были уверены. В «шлиссельбургском свитке», о котором я не раз упоминал в докладах, имеется следующее утверждение: всякий, кто овладеет тайной путешествий во времени, неизбежно встанет перед выбором – открыть путь в грядущее, или отказаться от этого, получив взамен доступ в….

- …в какие-то загадочные «Внешние Миры». – подхватил Евсеин, недовольный по-видимому тем, что он снова оказался в тени коллеги. – Мы так и пришли к согласию, что это– указание на конкретную возможность, или намёк на некие абстракции духовного свойства, каких в «металлических книгах» хватает. Теперь-то, конечно, многое стало ясно.

- Именно так. – подтвердил дядя Юля. – Собственно, мы ожидали, что этот вопрос прояснится в результате предпринятой вылазки, и так оно в итоге и вышло.

- Если можно, объясните. – попросил барон. - Только вкратце, для дилетантов… думаю большинство из нас можно отнести к этой категории?

Возражений не последовало. Лишь Евсеин независимо вскинул подбородок – он-то себя дилетантом никак не считал.

- Может быть, лучше они сами? – дядя Юля покосился на нас. – Из первых рук, так сказать…

- Мы мало что можем сообщить, Юлий Алексеевич. – торопливо заговорил отец. – После возвращения, у всех в голове была сплошная каша. По сути, четырёхпалые не сообщили нам ничего конкретного - только вложили каким-то образом в мозги умение обращаться с их… мнэ-э-э… оборудованием. Это вовсе не какая-нибудь уникальная способность, поскольку и вы и господин доцент овладели ею с третей попытки…

Мы с Николом торопливо, закивали. Как только мы более-менее пришли в себя и попытались восстановить то, что происходило на «той стороне» - из памяти кроме разрозненных картинок чужих миров, удалось извлечь лишь инструкцию по пользованию статуей, чашей, брызгами-бусинами и «тентурой». Всё прочее мы узнали, последовав этой инструкции – снова включили «подсветку» чаши, сдвинули определённым образом дырчатые пластины и принялись в определённой последовательности проводить пальцами по острым складкам хрустальной хламиды, с ног до головы укутывавшей фигуру четырёхпалого. В ответ повисшая на месте исчезнувшего портала голограмма подсветилась клубками цветных лент, сложившихся в письмена на незнакомом языке – и не спрашивайте, как мы сумели их прочесть! Сумели, и всё: нужные слова и понятия сами вспыхивали в мозгу, будто заработала заложенная неизвестно кем программа-переводчик.

…а может, так оно и было?..

Узнали мы действительно многое. Например: наша планета соединена «червоточинами» с бесчисленными «Внешними Мирами», и на каждом из них ожидает своего часа точно такая же статуя – как оказалось, не статуя вовсе, а часть колоссального банка данных, накопленного «четырёхпалыми» за несчётные геологические эпохи существования их расы. Сама же раса вот-вот прекратит своё существование – она уже практически вымерла от того, что в наших понятиях проще всего охарактеризовать как «потеря интереса к существованию». Остались последние «хранители», которых держало только стремление найти достойных наследников. Это напомнило мне хрустальную планету из «Заповедника гоблинов» Клиффорда Саймака - там угасающая цивилизация в лице последних своих представителей тоже искала тех, кому можно было бы оставить свои знания…

Так или иначе, всё это теперь могло принадлежать землянам, которых четырёхпалые выбрали своими наследниками и приемниками. И выбор этот был сделан задолго до того, как наши далёкие предки провертели дыру в круглом куске дерева, продели в неё ось и приспособили к ящику – чтобы этот ящик удобнее было перемещать из одной точки в другую.

Имелся здесь и подвох, как это нередко бывает в случае наследования какого-нибудь ценного имущества – неважно, халупы в глухой деревеньке, или всеобъемлющего банка знаний миллионолетней галактической культуры. Овладев «червоточинами», ведущими во Внешние Миры, мы навсегда лишаемся доступа к межвременным порталам. Поделать с этим ничего нельзя, против глубинных законов мироздания не попрёшь - а значит, попасть в будущее можно теперь только естественным путём, проживая день за днём. Именно это сообщил дядя Юля барону Корфу и остальным собравшимся – так, как он сам это понимал. И пока старик говорил, я старательно прятал глаза, в особенности, когда он обращался к нам за подтверждением. Мне было нехорошо - нет ничего отвратительнее и тошнотворнее, чем вот так, беззастенчиво врать друзьям и близким. Конечно, не все собравшиеся сегодня в «санатории» на острове Эзель относились к одной из этих категорий, но всё же, это были свои, члены своего рода закрытого, тайного клуба, те, кто в разное время прикоснулся к тайне «червоточин» - и лгать этим людям было ох, как непросто.

…но разве у меня – у нас троих, если уж на то пошло, - был другой выход?..»

- Что ж господа… - Корф обвёл присутствующих взглядом. – Пожалуй, это всё. Надеюсь, никому не надо напоминать о том, что всё сказанное здесь строго конфиденциально?.

Слушатели в ответ загомонили – нет, не надо, не дети, всё понимаем…

- Вот и хорошо. – Барон поднялся и мужчины – в первую очередь те, кто, подобно нам с Николкой был облачён в мундиры – поспешно последовали его примеру. а таковых здесь было немало, отметил я – поручик Роман Смольский, капитан первого ранга Никонов, Шурик, щеголяющий новенькой формой вновь создаваемого Воздушного Флота, Ярослав и даже Яша, облачённые по случаю важного мероприятия в Д.О.П.овские вицмундиры.

- Впрочем, режим секретности, который, насколько мне известно, сильно раздражает многих из вас, скоро будет смягчён. На днях Государь отправится в Копенгаген и там, сразу после церемонии подписания мирного договора с Англией он наконец объявит обо всём. Официально. На весь мир. Надеюсь, каждый из присутствующих понимает, что это значит?

Мёртвая тишина была ему ответом

- Вижу, что понимаете. Да, после этого окружающий нас мир изменится, вероятно, до неузнаваемости... чего он, несомненно, изменится до неузнаваемости, и первым актом этого изменения будет созыв Россией большой конференции с участием ведущих европейских держав. Так что… - Корф сделал паузу. – Спокойная жизнь для вас – для всех нас, если уж на то пошло! - закончилась, и надолго.

- Спокойная жизнь, говорите? – отец покачал головой. Остальные внимали Корфу, чуть ли не приоткрыв рты. За исключением Яши, пожалуй – конечно, наш великий сыщик, как обычно, знал обо всём заранее…

- Спокойная жизнь, значит? – повторил отец и улыбнулся – эта улыбка сильно походила на оскал. - Да когда она у нас была-то? Разве что, в самом начале, пока мы развлекались с часиками и велосипедами. Да и то…

- Как я понимаю, Олег Иванович, вы не слишком сожалеете? – Корф ответил вполголоса, однако в наступившей тишине его слова были слышны и в дальних уголках гостиной.

- Ну что вы, барон, как можно? В любом случае – спасибо, что предупредили. Постараемся использовать оставшееся время, чтобы хорошенько отдохнуть.

По залу пробежали шепотки и облегчённые выдохи. Всех, похоже, радовало, что неизбежное начнётся не прямо сейчас и можно будет как-то морально подготовиться.

- Всем я отдыха обещать не могу. – покачал головой Корф. Например, вам, Александр… простите, запамятовал, как вас по батюшке?

- Лейтенант Приходько! – бодро отрапортовал Шурик.- И можно без отчества, господин барон, какие мои годы!

- Хорошо, пусть так. Государь, видите ли, решил совершить свой визит в Данию по воздуху.

- На «Финисте»? - Физиономия Шурика сделалась озадаченной. - Но ведь там вся его свита не поместится…

«Финистом» назывался только что законченный постройкой тяжёлый дирижабль класса «Россия - третий в серии, отличие от двух своих предшественников, оборудованный, как императорская яхта. Увы, новый воздушный корабль в плане вместимости далеко уступал легендарному «Гинденбургу».

- Тут вы правы, лейтенант. Большая часть сопровождающих государя лиц, включая его супругу, отправятся в Данию по морю, на одной из императорских яхт. Однако сам Государь и цесаревич прибудут в Копенгаген по воздуху. Там уже сооружается причальная мачта и эллинг – на большом поле близ королевского замка Фредериксборг, где и состоится общеевропейская конференция. Знали бы вы, каких трудов нам стоило его отыскать подходящее место…

- Дания – страна маленькая. - согласился Шурик. – А что, «Финист» в этом рейсе будет один?

- Нет, его будет сопровождать «Россия-I», причём у каждого на подвесе будет по аэроплану. А это уже ваша ответственность, Александр, не так ли?

- Моя, чья ж ещё! – Шурик явно был обрадован известием. - Решили – уж удивлять Европу, так удивлять?

- Вот именно. – кивнул Корф. - На предстоящей встрече Государь намерен убедить правителей ведущих европейских держав, что в новых условиях военная и политическая конкуренция с Россией теряет всякий смысл. Куда лучше взять курс на всеобъемлющее сотрудничество. И ваша задача - как можно скорее завершить цикл испытаний нового дирижабля и подвесной системы аэропланов. Чтобы комар носу не подточил!

- Простите, Евгений Алексеевич… - вмешался в разговор отец. Как я понял, о наследии четырёхпалых тоже собираются объявить во всеуслышание?

- Это будет, как у вас принято выражаться, «вишенка на торте». Государь намерен убедить европейцев, что полученные от них, да и из будущего тоже, сокровища знаний можно освоить только сообща. Да что там освоить – хотя б подступиться к ним! Так что вы Олег Иваныч, и вы, господа мичмана – Корф посмотрел на нас с Николом. – приготовьтесь к мировой славе. Откровенно говоря… - тут он сделал паузу. – есть масса способов испортить себе жизнь, и этот, на мой взгляд – самый хлопотный из всех.

- Если кто и заслужил славу, хотя бы и посмертную – так это трое погибших в первой вылазке. – неожиданно заговорил дядя Юля. – Николай Миркин, Серёжа Удомлин, мой ассистент, даже Александр Ульянов – хотя он для вас и государственный преступник! Это их муками оплачена наша удача!

- Я помню. – тихо сказал Корф. – И, если для вас это важно – Государь об этом тоже не забыл. Всем, кто так или иначе связан с этой историей, воздастся по заслугам – неважно, живым и мёртвым. Что до Александра Ульянова, решено, что он полностью искупил свою вину как перед царствующим домом, так и перед Российской империей в целом. Вскоре будет объявлено, что этот молодой человек, хоть и поддался опасным политическим иллюзиям – но всё же был настоящим патриотом России, который, несмотря на разногласия с существующей властью, добровольно вызвался отправиться в чужой мир, навстречу неведомым опасностям.

Я огляделся. Ни один из приглашённых не покинул гостиную – все столпились вокруг барона.

- Что ж, вот теперь мы действительно закончили, друзья мои. – Корф словно стряхнул с плеч груз государственных забот и говорил бодро, почти весело. – Давайте-ка все вместе последуем совету милейшего Олега Ивановича и посвятим оставшееся время отдыху и восстановлению сил. Поверьте, скоро они всем нам понадобятся!

ЭПИЛОГ

- «Леопольдина-два». – прочла Варенька надпись на спасательном круге, висящем на леере. - А почему «два»?

- Первая «Леопольдина» погибла у берегов Конго. – отозвался я. Помнишь, я тебе рассказывал – когда мы с Николом служили на канонерке «Кореец»…

- И вас ещё едва не утопил английский крейсер. – кивнула девушка. – Помню, конечно!

- Ничего подобного! – возмутился я. – Это мы его едва не утопили, после того, как он всыпал по первое число «Разбойнику». А «Леопольдина» тогда пыталась удрать, но ветер не позволил, вот капитан и выбросился на камни у берега[28].

- И мадемуазель Берта купила взамен новую яхту? – Варенька провела рукой по точёным стержням, рядком высовывающимся из отверстий длинной дубовой планки. На стержни – вообще-то, они носили название «кофель-нагели» - были намотаны концы шкотов, фалов и прочих снастей, сплетённых из наилучшего манильского волокна. – Она ведь, наверное, стоит кучу денег!

- Это уж будь благонадёжна. – хмыкнул я. – Только не купила, а заказала – в Англии, на той же верфи, где и первую «Леопольдину». Считается, что там строят лучшие яхты в мире.

- Да, она очень красивая – подтвердила девушка. – Когда я впервые увидела её в гавани Аренсбурга, у меня дух захватило! Но мне и в голову не могло прийти, что я когда-нибудь и сама на ней окажусь!

Берта явилась на Эзель на борту своей новой яхты менее, чем через сутки после достопамятной встречи, и уговорила отца совершить небольшой круиз по Балтике – в ожидании того дурдома, который всего через неделю начнётся в столице Дании, это было совсем не лишним. Как мне показалось, Берту не слишком обрадовало то, что отец предложил нам с Варенькой составить им компанию – но я сделал вид, не этого не заметил. Места на яхте хватает, каюта Берты не удобствами и роскошью не уступает будуару в дорогущем отеле, навязывать влюблённой парочке своё общество мы не собираемся – ничего, как-нибудь переживёт. Я бы и Никола с Маринкой позвал – с согласия отца, разумеется, - но те, к радости Берты, отправились в Москву, навестить Овчинниковых в их домике на Гороховской.

- А яхта, на борту которой мы наблюдали встречу сэра Рэндольфа с первым морским лордом? – напомнил я - Ну, во время смотра в Портсмуте, «Новая Каледония», кажется - разве она была хуже? Или, скажем, «Царевна», та, что доставила нас на Эзель?

- Ну… та, в Англии, была слишком большая, да и парусов у неё не было, голые мачты. – моя спутница очаровательно наморщила носик. – Какая ж это яхта? А «Царевна» вообще с колёсами, как буксиры в порту, и такая же неуклюжая! А эта похожа на морскую птицу, чайку или альбатроса – раскинула паруса, и летит над волнами!

-Что есть, то есть. – не стал спорить я. – И хорошо, что отец решился-таки сделать Берте предложение. Достаточно он уже пожил один – и у нас, в двадцать первом веке, и здесь…

- Я тоже очень за него рада. – согласилась Варенька.- Только удивительно:бельгийская аристократка, богатая, собственный замок, яхта эта – и согласилась стать женой никому не известного русского путешественника, чуть ли не авантюриста? Неужели так сильно влюбилась?

- Это ещё кто из них двоих авантюрнее! – хохотнул я. – Как-нибудь попроси отца рассказать, что она вытворяла в Конго – получишь массу удовольствия. Что до «никому не известного», то посмотрим, что будет, когда Государь объявит в Копенгагене… что он там намерен объявить. Вот увидишь - отец ещё в школьные учебники попадёт!

А вы с Николом с ним заодно. – девушка лукаво улыбнулась. - И не говори только, что тебе это неприятно, всё равно не поверю!

- Не буду. А за отца я, и правда, очень рад. Не каждому так везёт – и богата, и далеко не дура, а уж красавица, каких поискать…

- Вот и ищи, если больше заняться нечем! - собеседница возмущённо фыркнула. Кажется, мой комплимент в адрес Берты, ей не понравился. – Фигурка, кончено, ничего, зато нос слишком длинный, и губы тонкие! А что они на самом деле влюблены - это хорошо, пусть будут счастливы…

Я отвернулся, пряча улыбку. Вообще-то, у меня было своё мнение насчёт способности этой дамочки влюбляться, но я благоразумно оставил его при себе. К чему рассеивать девичьи иллюзии?

- К повороту стоять! - раздалось с полубака. Берта на этот раз наняла для яхты экипаж в России, отдавая предпочтение ветеранам, отслужившим в военном флоте – после чего всех отобранных аккуратно проверили «спецы» из Яшиной конторы. Ничего не поделать, неизбежная плата за близость к высшим секретам Империи… в нашем с отцом лице.

Набежавший матрос – коренастый краснолицый дядька с серьгой в ухе, босой, во флотском тельнике – споро размотал заведённый на кофель-нагели шкот. Второй матрос проделал то же самое на наветренном борту, прослабил снасть и гаркнул - «К повороту готов»! В ответ прилетело: «Поворот пошёл!», заскрипели штуртросы, нос «Леопольдины» покатился сначала влево – яхта увалилась слегка под ветер, набирая перед поворотом ход – а потом резко пошёл вправо. В какой-то момент стаксель над нашими головами заполоскал, захлопал. Матросы выждали несколько мгновений, когда длинный бушприт пройдёт линию ветра, и парус с резким хлопком выгнется в другую сторону, принимая ветер – и тогда один принялся травить свою снасть, а другой, работавший со шкотом, ставшим подветренным, наоборот, несколькими сильными движениями выбрал слабину.. Стаксель, однако, продолжал хлопать, хотя и не так сильно, и тогда шкотовый, повинуясь недовольному окрику с полубака «Стаксель подобрать, разиня!..» ещё подтянул трос и несколькими движениями закрепил снасть на кофель-нагеле. А «Леопольдина» уже набирала ход, подгоняемая свежим балтийским ветром, дующим теперь в левую скулу.

- И всё же не понимаю, как вы решились обмануть всех – и своих друзей, и барона и даже государя? – сказала Варя. Похоже, смена галса подвигла её сменить заодно и тему разговора на куда более опасную чем та, которой мы наслаждались до сих пор.

Я вздохнул – что ж, рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать. Я ждал его с того каждую секунду после того, как поведал девушке о том, что на самом деле случилось за «чревоточиной» – и, честно говоря, не без некоторой опаски. Хотя – что может быть страшнее того момента, когда пришло осознание поставленного тогда перед нами троими выбора? Помню, как по спине пробежала ледяная струйка пота, как подогнулись внезапно сделавшиеся ватными колени, а в мозгу всё звучал и звучал звенящий, хрустальный, совершенно нечеловеческий голос. «Вы должны выбрать. – повторял он. – вы должны отказаться либо от путей, ведущих во Внешние Миры, либо от возможности проникать в то, что называете будущим. Выбор этот надо сделать прямо сейчас, всем троим, и только тогда вы отправитесь назад вместе с теми, за кем явились сюда. И имейте в виду – изменить решение вы не сможете никогда, ни при каких обстоятельствах; вашей расе, вашей цивилизации придётся пожинать плоды выбора, которые вы трое сделаете здесь и сейчас…»

Я не стал повторять Вареньке, что тогда мы не смогли даже посоветоваться, обсудить- ответ требовался немедленно, и каждый из нас дал его. Для этого не потребовалось ни открывать рта, ни кивать, ни даже двигать рукой – видимо, в какой-то момент решения всех троих совпали, и реакция на это последовала незамедлительно. А когда мы, все трое, поднялись с каменного пола Шлиссельбургского каземата и обменялись взглядами, точно так же незамедлительно и одновременно пришло другое решение: о выборе, который мы был сделан там, за «червоточиной», никто не должен знать. Никогда. Ни наши друзья, ни учёные, готовившие эту вылазку, ни власти в лице Корфа и Государя.

И, конечно, мы не удержались. Сначала отец (с нашего, впрочем, с Николом согласия) открыл правду дяде Юле – мы не решились обманывать старика, для которого это стало главным делом его жизни. А потом уже я не выдержал я – а что, вы хотели, чтобы я и дальше обманывал ту, кто с некоторых пор стала для меня дороже всех на свете? Вот она, стоит, опершись на висящий на леере спасательный круг с надписью на немецком готическими буквами «Leopoldine II. Reval» и смотрит на меня серьёзно, испытующе, требовательно…

А что я могу ответить

- Знаешь… - заговорил я, - мне показалось, что они нас испытывают. И тогда, за «червоточиной», и потом, когда мы всё это хорошенько обдумали.

Это не было прямым ответом на вопрос – но что делать, если другого у меня попросту нет?

- Испытывают? Чем? В каком смысле - испытывают? – девушка нахмурилась.

- А ты сама посуди. Был вариант сохранить червоточины в будущее, Верно?

- Наверное, раз ты так говоришь.

Ну вот. И из него следовало, в числе прочего, долгое, спокойное и безбедное существование для всей нашей цивилизации.

Брови её удивлённо вскинулись.

- Это ещё почему?

- А как же? Можно и дальше в плане прогресса на век с лишним. Можно на сто лет вперёд, незаметно тягать из будущего научные и технические достижения, обходить ставшие известными подводные камни, избегать социальных потрясений, в которых уже побывало то, другое человечество, готовиться заранее к природным катаклизмам.

- А разве это плохо?

- Нет, конечно… с одной стороны. Жизнь сравнительно беззаботная, и даже на научный и технический прогресс тратиться не надо, всё уже выдумано другими. Остаётся только приложить минимальные усилия к освоению этих достижений, да снимать себе сливки.

Варенька опустила взгляд, закусив губу – а когда она подняла на меня глаза, в них светилось уже понимание.

- Я всё поняла! Это было бы как паразитировать, пользоваться чужими достижениями…

-…отказавшись от своих. – кивнул я. – И не просто от своих достижений – от процесса познания мира вообще! По сути, нам было предложено превратиться в эдаких вечных захребетников, от которых больше ничего не будет зависеть. Ведь этот только так кажется: вот попользуемся немного чужими идеями, а там и нагоним, и сами вырвемся вперёд!» Нет, возможно и такое – только очень уж вряд ли. от безделья ведь не только мышцы, но и мозги жиром заплывают, и у отдельного человека, и у целой цивилизации!

Варенька закивала – торопливо, истово так поразила её эта мысль, и я поспешил закрепить успех.

- А на другой… мнэ-э-э…. чаше весов были чужие, возможно, опасные миры, неизведанные, даже невообразимые области знаний, где буквально всё придётся начинать заново. Ведь только молодая, полная энергии, сил, решимости цивилизация решится на такой выбор! Это был ключевое решение, своего рода «точка бифуркации», после которого изменить решение мы бы уже не смогли.

- Точка… чего?

- Бифуркации – это термин из наших времён. Момент, в котором принятое решение определяет всю дальнейшую цепочку событий. Как бы тебе объяснить…

Я пощёлкал пальцами – нужные слова никак не шли на ум. Ага, вот так, пожалуй, будет понятно…

- Вот смотри: яхта только что сделала поворот через оверштаг, при котором нос судна пересекает линию ветра, дующего точно навстречу. Такой ветер называется у моряков «левентик», и…

- А почему поворот «через оверштаг»? – спросила девушка. – Надо же «через левентик», если через него проходит…

Я едва не выругался – нашла время вникать в тонкости судовождения!

- Поворот через оверштаг - это значит «через штаг», тот трос, что идёт от верхушки мачты к носу судна. Ну, принято так у моряков, понимаешь? И вообще, сейчас это неважно…

- А что важно? – она сощурилась. Да, подумал я, упрямства этой барышне не занимать…

- А то, что в момент пересечения линии ветра судно на крошечный миг как бы застывает в неустойчивом положении, о тот одного-единственного движения рулевого зависит, смерит оно галс или увалится под ветер и будет идти прежним курсом. Так и «точка бифуркации» - ничтожное событие, несколько сказанных в этот момент слов – и история сворачивает в другую колею. И тогда…

- Погоди… - она нетерпеливо дёрнула плечиком. Ну, хорошо, я поняла – вы трое приняли это решение за всех людей, за всю Землю. Но зачем понадобилось потом обманывать, что четырёхпалые якобы решили всё сами?

- Не знаю… - я беспомощно развёл руками. – Так уж вышло, что ли…

- Испугались? – в голосе её мелькнули опасные нотки.

Я неожиданно ощутил прилив злости. Что это она заставляет меня всё время оправдываться? Сама бы попробовала…

- А хоть бы и так! А ты бы на нашем месте – не испугалась? Вот так, запросто взять и сообщить: извините, господа хорошие, мы тут порешали между собой, а вы уж живите дальше, как получится? А если бы мы сделали другой выбор – думаешь, не было бы тогда недовольных? Ещё сколько было бы! Но тут уж либо так, либо одно из двух, как говорят в Одессе…

- Ну, извини, извини. - она положила руку мене на плечо. - Не хотела тебя обидеть. Я всё понимаю – такая ответственность, да и решать надо было прямо тогда, не раздумывая. Но я о чём: неужели ты никому больше об этом не расскажешь? Ты, или другие – твой отец, Никол?..

Я пожал плечами.

- Ну, не знаю... Когда-нибудь, наверное расскажем.

- И когда? Только не говори, что когда состаритесь и умрёте!

- А что, вариант! – ухмыльнулся я. – Вот запишу всё, как было в дневник, запечатаю в пакет с сургучной печатью, а в завещании укажу: «вскрыть после моей смерти! Никол, вон, собрался завещать свои драгоценные чётки с копским крестом Кунсткамере – а я чем хуже?

- Фу, дурак! – она обиженно ткнула меня острым кулачком в грудь. – Придумал тоже – «завещание»… Чтобы даже думать о таком не смел!

- Приготовиться к повороту оверштаг! – снова зазвучало с кормы. Я огляделся – яхта проходила Ирбенский пролив в лавировку, при встречном ветре, и зевать команде было некогда.

- Что, снова «точка бифуркации»? – засмеялась Варенька и крепче вцепилась в мой рукав.

- Нет, на этот раз всего лишь смена галса. Главный наш поворотный момент позади – и теперь остался сущий пустяк: жить дальше!

- Долго и счастливо?.. – её глаза восторженно сияли.

Над головой хлопнул и выгнулся, наполняясь ветром стаксель, заскрипели, засвистели в блоках снасти. «Леопольдина», кренясь на борт, набирала скорость, острый форштевень резал волну, и крошечные радуги вспыхивали в облачках брызг.

- Да. – ответил я. – Теперь - долго и счастливо!

Москва, январь-февраль 2023 г.

Примечания

1

Это подробно описано в седьмой книге цикла, «Загадка тетрадигитуса».

2

Эти события подробно описаны в третьей книге цикла, «Мартовские колокола».

3

А.Конан-Дойль «Собака Баскервилей»

4

Эти события описаны в четвёртой книге цикла, «Дорога за горизонт»

5

Эти события описаны в седьмой книге цикла, «Загадка тетрадигитуса»

6

Эти события описаны в шестой книге цикла «Д.О.П. – Департамент Особых Проектов»

7

«Трое в лодке, нес читая собаки», Джером к. Джером.

8

Об этом подробно рассказано в третьей книге цикла «Мартовские колокола».

9

Эти события описаны в третьей книге цикла, «Мартовские колокола».

10

Об этом подробно рассказывается в первой книге цикла, «Коптский крест».

11

Эти события подробно описаны в четвёртой книге цикла «Дорога за горизонт».

12

Нынешний латвийский Ве́нтспилс.

13

Эти события подробно описаны в четвёртой книге цикла «Дорога за горизонт».

14

Об этом подробно рассказывается в четвёртой книге цикла, «Дорога за горизонт»

15

Об этом подробно рассказывается в пятой книге цикла, «Посторонним вход воспрещён».

16

(англ.) Последнее, но не менее важное

17

Это подробно описано в первой книге цикла, «Коптский крест»

18

Об этом подробно рассказывается в четвёртой книге цикла, «Дорога за горизонт».

19

Это подробно описано в 2-й книге цикла «Мартовские колокола».

20

Об этом подробно рассказывается в шестой книге цикла «Д.О.П. – Департамент Особых Проектов».

21

(лат.) «Моя величайшая вина». Формула покаяния и исповеди у католиков.

22

Об этом подробно рассказывается в шестой книге цикла «Д.О.П. – Департамент Особых Проектов».

23

Об этом подробно рассказывается в первой книге цикла, «Коптский крест».

24

Об этом подробно рассказывается во второй книге цикла, «Египетский манускрипт».

25

Об этом подробно рассказывается в четвёртой книге цикла, «Дорога за горизонт».

26

(лат.) «И так далее, и тому подобное».

27

Эти события подробно описаны в первой книге цикла «Коптский крест».

28

Эти события подробно описаны в четвёртой книге цикла «Дорога за горизонт».

Content

КК-8 "Точка бифуркации"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

ЭПИЛОГ

Примечания