Андрей Юрьевич Митрофанов

Время Анны Комниной

© Издательство Санкт-Петербургской Духовной Академии, 2021

О книге

Новая книга доктора исторических наук Андрея Юрьевича Митрофанова «Время Анны Комниной» посвящена отражению царствования императора Алексея I (1081–1118) и его эпохи в «Алексиаде» – главном сочинении его дочери, принцессы Анны Комниной (1083–1153/1154). По словам выдающегося византиниста и историка искусства Ганса Белтинга, император Алексей I изображен принцессой Анной как «живая икона» (als lebende Ikone)[1]. Однако, по мнению А. Ю. Митрофанова, несмотря на желание Анны написать хвалебную биографию отца, «Алексиада» в действительности выходит за жанровые рамки панегирика и оказывается зеркалом эпохи, судьбы которой во многом определяли царствование Алексея I.

Принцесса Анна писала «Алексиаду» спустя тридцать лет после смерти отца и неудачной попытки дворцового переворота – которая привела ее к почетной ссылке в монастырь Пресвятой Богородицы Благодатной «Кехаритомени», – в бурную эпоху царствования своего племянника императора Мануила I Комнина (1143–1180), пытавшегося ценой неимоверных усилий вновь превратить Византийскую империю в военного и политического гегемона, каковым она была в эпоху императоров Юстиниана I Великого (527–565) и Василия II Болгаробойцы (976–1025).

«Алексиада», написанная Анной Комниной примерно в 1146–1148 годах, стала, как полагает А. Ю. Митрофанов, своеобразным политическим завещанием августейшему племяннику и, в тоже время, оппозиционным манифестом, направленным против его пролатинской политики. Именно сочетание биографии, исторической хроники и актуального политического памфлета сделали «Алексиаду» той книгой, которую Карл Крумбахер назвал «лучшим историческим произведением, которое оставило нам средневековье»[2]. Любопытно, что некоторые придворные интриги, описанные принцессой Анной – к примеру, романтические отношения императрицы Марии Аланской и Алексея Комнина, – находят, как показывает А. Ю. Митрофанов, параллели в творчестве сельджукского поэта Фахраддина Гургани (XI век), писавшего на персидском языке и опиравшегося на утраченный парфянский рыцарский роман[3].

Принцесса Анна, будучи мемуаристом, не только создала галерею портретов выдающихся представителей византийских императорских династий – таких, как ее отец император Алексей Комнин, мать императрица Ирина Дукена, бабушка Анна Далассина, нареченная теща императрица Мария Аланская, – но и, будучи историком, обозначила целый ряд этнографических и политических проблем, с которыми столкнулась Византийская империя на исходе XI века. Одной из них было создание державы Великих Сельджукидов, завоевавших под бунчуком султанов Тогрул-бека (1038–1063), Алп-Арслана (1063–1072) и Малик шаха (1072–1092) Хорасан, Иран и огромные пространства от Средиземного моря до Кашгарии, от Кавказа до Йемена. Интересно, что императора Алексея Комнина – который уже пользовался помощью сельджуков во время войны против Русселя де Байоля, мятежного норманнского рыцаря – распри между великим султаном Малик Шахом и анатолийскими сельджуками подтолкнули к союзу с Малик Шахом.

В книге А. Ю. Митрофанов по-новому ставит вопрос о возможном монгольском происхождении династии великих Сельджукидов в свете военно-политического влияния в Туркестане киданьской империи Ляо, приводя аргументы в пользу данного предположения. Одним из них является тезис автора – опирающийся, в частности, на мнение археолога, этнографа и художника М. В. Горелика – о характерном для советского востоковедения сознательном игнорировании роли монгольского фактора в истории Средней Азии. Другой аргумент – оригинальное предположение о наличии литературного влияния «Шахнаме» Абулькасима Фирдоуси на историю Сельджука из «Малик-наме», сельджукского эпоса XI–XII вв., сохранившегося в отрывках благодаря сочинению Мирхонда и некоторых других поздних восточных историков. Автор ссылается также на работы Г. В. Вернадского, отмечавшего распространение у ряда монгольских племен в XI–XII вв. христианства несторианского толка, и сопоставляет это явление с гипотезой о христианском исповедании некоторых сыновей Сельджука, в частности, Микаила.

Не менее подробно А. Ю. Митрофанов исследует фрагменты «Алексиады», посвященные феномену византийского самозванчества, одним из первых примеров которого стало появление в конце царствования императора Льва III Исавра (717–741) самозванца Лже-Тиберия Пергамена, объявившего себя выжившим сыном императора Юстиниана II Ринотмета (685–695 – 705–711), в действительности убитого в 711 году на глазах бабушки, императрицы Анастасии. Опираясь на исследования Пауля Шпека и др.[4], А. Ю. Митрофанов предполагает, что рассказ гипотетического «Жизнеописания Льва» (*Vita Leonis) об убийстве Тиберия, воспроизведенный в «Хронографии» Феофана Исповедника, для большей убедительности мог подвергнуться интерполяциям в период мятежа Лже-Тиберия Пергамена. По свидетельству источников для «досье» Георгия Синкелла – например, гипотетической «Истории Льва и Константина» (*HL), которым следовал Феофан Исповедник в изложении событий византийской истории после 718 года, – Лже-Тиберий Пергамен получил поддержку омейядского халифа Хишама ибн Абдул-Малика (723–743)[5].

Подобная опора на внешних врагов Византийской империи была характерна и для последующих византийских самозванцев, современником которых была принцесса Анна. А. Ю. Митрофанов подробно исследует ее рассказы о Лже-Михаиле и Лже-Диогене I, а также упоминает о мятеже Лже-Диогена II – Девгеневича русских летописей, и его сына лжецаревича Василько Леоновича. Лже-Михаил был ставленником норманнов и лично Роберта Гвискара, Лже-Диоген I опирался на помощь половецкого хана Тугоркана, Девгеневич и лжецаревич Василько пользовались поддержкой и официальным признанием киевского великого князя Владимира Мономаха (1113–1125), который породнился с самозванцем, выдав за Девгеневича свою дочь Марицу, сыном которой и стал лжецаревич Василько.

По мнению А. Ю. Митрофанова, феномен византийского самозванчества, описанный принцессой Анной и другими византийскими историками, был воспринят русской политической культурой, что проявилось спустя много веков в период Смутного времени (1605–1613), затем – в царствование императрицы Екатерины Великой (1762–1796), после чего – оказав влияние на формирование феномена вождей и тоталитаризма в СССР.

Автор подробно исследует состояние описанных принцессой Анной вооруженных сил Византийской империи и норманнов, и приходит к выводу о вестернизации византийской военной аристократии в эпоху императора Алексея Комнина. При этом мнения ряда исследователей, утверждающих, что принцесса Анна не была автором оригинального сочинения, а лишь литературно обработала записки своего мужа Никифора Вриенния, хорошо разбиравшегося в военном деле, подвергнуты критике. Анна Комнина, по мнению А. Ю. Митрофанова, вела самостоятельную исследовательскую работу и имела доступ не только к запискам Никифора Вриенния или показаниям епископа Бари – о чем писал Я. Н. Любарский, – но также к несохранившимся воспоминаниям Георгия Палеолога и Татикия.

Книга А. Ю. Митрофанова «Время Анны Комниной» – отнюдь не сухая научная монография, но исследование, написанное живым литературным языком, и этим она выгодно отличается от многих современных публикаций по истории Византии. Можно даже утверждать, что автор книги стремится подражать своей главной героине – принцессе Анне Комниной.

Один мудрец как-то сказал, что Бог определяет долготу человеческой жизни, а широту жизни определяет сам человек. Судьба Анны Комниной в полной мере подтверждает эти слова, ибо августейшая принцесса сумела вместить в своей творческой жизни целую эпоху византийской истории…

Summary

The book “The Time of Anna Komnena” by A. Yu. Mitrofanov is devoted to the reflection of the reign of Emperor Alexios I (1081–1118) and his era in the main work of his daughter, Princess Anna Komnena (1083–1153/1154), which is known as the “Alexiad”. As noted by the prominent Byzantintinist and Art Historian Hans Belting, Emperor Alexios I was depicted by Anna Komnena as a “living icon” (als lebende Ikone)[6]. However, A. Yu. Mitrofanov proves that despite the desire of Anna Komnena to write a laudatory biography of her father, in reality, the “Alexiad” far exceeded the genre framework of the panegyric and became a mirror of the era, the fate of which largely determined the reign of Emperor Alexios I. Anna Komnena wrote the “Alexiad” thirty years after the death of her father and the unsuccessful attempt at a palace coup, which led Anna Komnena to an honorable exile in the monastery of the Most Holy Theotokos of Grace “Kecharitomene”. There the princess wrote the Alexiad during the turbulent reign of her nephew, Emperor Manuel I Komnenos (1143–1180), who, at the cost of incredible efforts, tried to retransform the Byzantine Empire into a military and political hegemon, as the Byzantine Empire was in the era of Emperor Justinian I the Great (527–565) and Emperor Basil II the Bulgar Slayer (976–1025). According to A. Yu. Mitrofanov, the “Alexiad”, written by Anna Komnena around 1146–1148, was a kind of political testament to her nephew of the imperial family and at the same time an opposition manifesto, which had been directed against his pro-Latin policy. According to A. Yu. Mitrofanov, it was the combination of a biography, of a historical chronicle and of a current political manifesto, which made Anna Komnena’s “Alexiad” the book that Karl Krumbacher rightly called “the best historical work that the Middle Ages left us»[7]. As A. Yu. Mitrofanov notes, some of the court intrigues described by Anna Komnena, in particular, the romantic relationship of the Empress Maria of Alania and Alexios Komnenos, find parallels in the work of the Seljuk poet Fakhruddin Gurgani (XIth century), who wrote in Persian and, according to V. F. Minorsky, relied on the lost Parthian knight’s novel[8].

As A. Yu. Mitrofanov shows, Anna Komnena, being a memoirist, not only created a gallery of portraits of prominent representatives of the Byzantine imperial dynasties, such as her father – Emperor Alexios Komnenos, her mother – Empress Irina Dukena, her grandmother – Anna Dalassena, the mother of her fiancé, her mother in-Law – Empress Maria of Alania, but, she, being a historian, outlined a number of ethnographic and political problems, which were faced by the Byzantine Empire at the end of the XIth century. One of these problems was the arise of the power of the Great Seljuks, who conquered under the standard (Bunchuk) of the sultans Togrul-bey (1038–1063), Alp-Arslan (1063–1072) and Malik Shah (1072–1092) Khorasan, Iran and vast areas from the Mediterranean Sea to Kashgaria, from the Caucasus to Yemen. Although the result of the Seljuk conquests was the appearance of the Seljuks in Byzantine Asia Minor and the rapid conquest of the peninsula, however, the feuds between the great Sultan Malik Shah and the Anatolian Seljuks pushed the Emperor Alexios Komnenos into an alliance with Malik Shah against the Sultanate of Rumia. Moreover, Alexios Komnenos had already used the help of the Seljuks during the war against Roussel de Bailleul – a rebellious Norman knight who tried to create his own principality on the territories of the ancient Byzantine “Armeniac” Theme in 1074.

A. Yu. Mitrofanov raises the question of the possible Mongolian origin of the Great Seljuk dynasty in the light of the military and political influence of the Khitan Liao Empire in Turkestan in a new way and gives interesting arguments in favor of this assumption. One of these arguments is the author’s thesis about the deliberate ignoring of the role of the Mongolian factor in the history of Central Asia, an ignoring which is characteristic of Soviet Oriental studies. This thesis of the author particularly is based on the opinion of the excellent archaeologist, ethnographer and artist M. V. Gorelik. Another argument of A. Yu. Mitrofanov is the original assumption that there is a literary influence of the Abulqasem Ferdowsi’s “Shahnameh” on the history of Seljuk from the “Malik-nameh” – a Seljuk epic of the XIth–XIIth centuries, which has been preserved in fragments thanks to the work of Mirkhond and some other late Eastern historians. For this remarkable discovery A. Yu. Mitrofanov also refers to the works of G. V. Vernadsky, who noted the spread of the Christianity among some Mongolian tribes in the XIth–XIIth centuries. The author A. Yu. Mitrofanov compares this phenomenon of the Christianity among some Mongolian tribes with the hypothesis of the Christian confession of some of the Seljuk’s sons, in particular, Mikail.

Furthermore A. Yu. Mitrofanov also examines in detail the fragments of the work of Anna Komnena, which were dedicated to the phenomenon of so called Byzantine imposture. According to A. Yu. Mitrofanov, one of the first examples of Byzantine imposture arrived at the end of the reign of Emperor Leo III the Isaurian (717–741) with the appearance of the impostor Pseudo-Tiberius Pergamenus, who declared himself the surviving son of Emperor Justinian II Rhinotmetos (685–695, 705–711). The name of Justinian’s II son was Tiberius and he has been murdered as a child of eleven years old in 711 in front of his grandmother – Empress Anastasia. Drawing on the research of Paul Speck and others[9], A. Yu. Mitrofanov suggests that the hypothetical story of the “Life of Leo” (*Vita Leonis) about the murder of Tiberius, which had been reproduced in the “Chronography” of Theophanes the Confessor, probably has been interpolated during the rebellion of Pseudo-Tiberius Pergamenus to uncover him.

According to sources of the “dossier” of George Synkellos, one of them is, for example, a hypothetical “History of Leo and Constantine” (*HL), which had been followed by Theophanes the Confessor in the narrative of Byzantine history after the year 718, Pseudo-Tiberius Pergamenus received the support of the Umayyad Caliph Hisham Ibn Abdal-Malik (723–743)[10]. Such reliance on external enemies of the Byzantine Empire was characteristic of later Byzantine impostors, to whom Anna Komnena was contemporary. That is why Mitrofanov examines in detail the fragments of Anna Komnena on the impostors Pseudo-Michael and Pseudo-Diogenes I Furthermore the Author mentions out of the Russian Chronicles the rebellion of the impostor Pseudo-Diogenes II “Devgenevich” and the rebellion of his son, the Pseudo-Prince Vasilko Leonovich.

Pseudo-Michael was a protégé of the Normans and Robert Guiscard personally; Pseudo-Diogenes I relied on the help of the Cuman Khan Tugorkan, while Devgenevich and Pseudo-Prince Vasilko enjoyed the support and official recognition of the Grand Duke of Kiev Vladimir Monomakh (1113–1125).

Vladimir Monomakh even related himself to the impostor Devgenevich by marring his daughter Maritsa to him. Their son was the impostor Pseudo-Prince Vasilko. On the basis of these undeniable historical facts, proved by A. Yu. Mitrofanov, the phenomenon of Byzantine imposture, which had been largely documented and described by Anna Komnena and other Byzantine historians, mentioned by the Author, proves to be an old and well known strategy of impostors on the byzantine imperial throne. This phenomenon is repeated by Russian political culture. This circumstance manifested itself many centuries later during the Time of Troubles (1605-1613) and during the reign of Empress Catherine the Great (1762–1796), and then influenced the formation of the phenomenon of Soviet leaders and Soviet totalitarianism.

A. Yu. Mitrofanov explores in detail the state of the armed forces of the Byzantine Empire and the Normans who were extensively documented by Anna Komnena, and he comes to the conclusion about the Westernization of the Byzantine military aristocracy in the era of the Emperor Alexios Komnenos. A. Y. Mitrofanov criticizes the views of some researchers who claim that Anna Komnena was not an author of an original work, but only treated the notes of her husband, Nikephoros Bryennios, who was well versed in military Affairs.

That is why A. Yu. Mitrofanov examines those notes of Nikephoros Bryennios. His investigations of these notes are proving, that Anna Komnena conducted her own independent research work and had access not only to the notes of Nikephoros Bryennios or the testimonies of the Bishop of Bari, as wrote Ya. N. Lyubarsky, but also to the lost memoirs of George Palaiologos and Tatikios.

The book of A. Yu. Mitrofanov “The Time of Anna Komnena” is not a dry scientific monograph, but a work, which is written in a living literary language. This book of A. Yu. Mitrofanov compares favorably with many modern publications on the history of Byzantium. From this point of view, it seems obvious that A. Yu. Mitrofanov seeks to imitate his main heroine – Anna Komnena.

One philosophe once said, God determines the longitude of the human life, but the latitude of the life is determined by the human person himself. Anna Komnena fully confirms these words, for the Porphyrogenita princess of the imperial byzantine family managed to accommodate an entire epoch of Byzantine history in her creative life…

Résumé

Le livre d’A. Yu. Mitrofanov «Le Temps d’Anne Comnène» est dédié à la réflexion sur le règne de l’empereur Alexis Ier (1081–1118) et sur son époque dans l’œuvre principale de sa fille, la princesse Anne Comnène (1083–1153/1154), connue sous le nom de l’«Alexiade». Comme l’a mentionné un byzantiniste éminent et historien de l’art Hans Belting, l’empereur Alexis Ier a été représenté par Anna Comnène comme une «icône vivante» (als lebende Ikone)[11]. Cependant, A. Yu. Mitrofanov prouve que malgré le désir d’Anna Comnène d’écrire une biographie élogieuse de son père, en réalité, l’«Alexiade» a largement dépassé le cadre de genre du panégyrique et elle est devenu un miroir de l’époque, dont le sort a largement déterminé le règne de l’empereur Alexis Ier. Anna Comnène a écrit l’«Alexiade» trente ans après la mort de son père et de la tentative infructueuse d’un coup d’état du palais, qui a conduit Anna Comnène à l’exil honorable dans le monastère de la Très Sainte Théotokos de Grâce «Kecharitomene». La princesse a écrit l’«Alexiade» pendant le règne turbulent de son neveu, l’empereur Manuel Ier Comnène (1143–1180), qui a essayé de transformer l’Empire Byzantin dans un hégémon militaire et politique, comme l’était l’Empire Byzantin à l’époque de l’empereur Justinien Ier le Grand (527–565) et de l’empereur Basile II le Bulgaroctone (976–1025), au prix d’efforts incroyables. D’après A. Yu. Mitrofanov l‘«Alexiade», écrite par Anne Comnène vers 1146–1148, était une sorte de testament politique à son neveu auguste et en même temps un manifeste d’opposition, qui était dirigé contre sa politique pro-latine. D’après A. Yu. Mitrofanov c’est la combinaison de biographie, de chronique historique et de manifeste politique actuel qui a fait l’«Alexiade» d’Anne Comnène le livre que Karl Krumbacher a appelé à juste titre «le meilleur travail historique que le Moyen Âge nous a laissé»[12]. Comme A. Yu. Mitrofanov mentionne, les certaines des intrigues de la cour, décrites par Anne Comnène, en particulier les relations amoureuses de l’impératrice Maria d’Alania et Alexis Comnène, trouvent des parallèles dans l’ouvrage du poète seldjoukide Fakhruddin Gurgani (XIme siècle), qui a écrit en persan, et d’après l’opinion de V. F. Minorsky qui s’est appuyé sur le roman chevaleresque parthe perdu[13].

Comme A. Yu. Mitrofanov montre, Anne Comnène, en tant que mémorialiste et contemporaine, a créé non seulement une galerie des portraits des représentants éminents des dynasties impériales byzantines, tels que son père – l’empereur Alexis Comnène, sa mère – l’impératrice Irene Dukena, sa grandmère – Anna Dalassena, sa belle-mère fiancée – l’impératrice Maria d’Alania, mais, en tant qu’historienne, elle a décrit un certain nombre des problèmes ethnographiques et politiques, avec lesquels l’Empire Byzantin a été confronté à la fin du XIme siècle. L’un de ces problèmes a été la naissance du pouvoir des Grands Seldjoukides, qui ont conquis sous l’étenard («Bunchuk») des sultans Togrul-bey (1038–1063), Alp-Arslan (1063–1072) et Malik Shah (1072–1092) Khorasan, l’Iran et les vastes zones de la Méditerranée à Kashgaria, du Caucase au Yémen. Bien que le résultat des conquêtes des Seldjoukides ait été l’apparence des Seldjoukides dans l’Asie Mineure Byzantine et la conquête rapide de la péninsule, cependant, les querelles entre le Grand Sultan Malik Shah et les Seldjoukides anatoliens ont poussé l’empereur Alexis Comnène vers l’alliance avec Malik Shah contre le Sultanat de Rumia. De plus, Alexis Comnène avait déjà utilisé l’aide des Seldjoukides pendant la guerre contre Roussel de Bailleul – un chevalier normand rebelle qui avait essayé de créer sa propre principauté sur les territoires de l’ancien thème byzantin «Arméniaques» en 1074.

A. Yu. Mitrofanov soulève la question de l’origine mongole éventuelle de la grande dynastie seldjoukide à la lumière de l’influence militaire et politique de l’Empire Khitan Liao au Turkestan d’une manière nouvelle et il donne des arguments intéressants en faveur de cette hypothèse. L’un de ces arguments est l’ignorance délibérée du rôle du facteur mongol dans l’histoire de l’Asie Centrale, une ignorance, qui est caractéristique pour les études orientales soviétiques. Cet argument de l’auteur, en particulier, est basée sur l’opinion de l’archéologue excellent, l’ethnographe et l’artiste M. V. Gorelik. Un autre argument d’A. Yu. Mitrofanov est l’hypothèse originale, d’après laquelle il y a une influence littéraire du “Shahnameh” d’Abulqasim Ferdowsi sur l’histoire de Seldjouk, présentée dans le “Malik-nameh” – une épopée seldjoukide des XIme–XIIme siècles, qui est conservée en fragments grâce au travail de Mirkhond et des autres historiens orientaux tardifs. Dans le cadre de cette découverte remarquable A. Yu. Mitrofanov se réfère également aux travaux de G. V. Vernadsky, qui a noté la propagation du christianisme parmi certaines tribus mongoles aux XIme–XIIme siècles. L’auteur compare ce phénomène de la propagation du christianisme parmi les certaines tribus mongoles à l’hypothèse de la confession chrétienne des certains fils de Seldjouk, en particulier Mikail.

Outrement A. Yu. Mitrofanov examine en détail également les fragments de l’œuvre d’Anne Comnène, consacrés au phénomène de la soi-disante imposture byzantine. D’après A. Yu. Mitrofanov l’un des premiers exemples de l’imposture byzantine se manifesta à la fin du règne de l’empereur Léon III l’Isaurien (717–741) avec l’apparition de l’imposteur Pseudo-Tibère Pergamenos, qui s’est déclaré le fils survivant de l’empereur Justinien II Rhinotmétos (685–695, 705–711). Ce fils de Justinian II s’appelait Tiberius et a été assasiné dans son enfance à l’âge de onze ans en 711 devant les yeux de sa grand – mère – l’impératrice Anastasia. En s’appuyant sur les recherches de Paul Speck et des autres chercheurs[14], A. Yu. Mitrofanov suggère que le récit de la source hypothétique la «Vie de Léon» (*Vita Leonis) sur l’assassinat de Tibère, qui avait été réproduit dans la «Chronographie» de Théophane le Confesseur aurait pu être interpolée pendant la rébellion du Pseudo-Tibère Pergamenos pour le démasquer.

D’après les sources du «dossier» de Georges Synkellos, par exemple d’une hypothétique «Histoire de Léon «(*HL), qui était suivie par Théophane le Confesseur dans le récit de l’histoire byzantine après l’année 718, le Pseudo-Tibère Pergamenos a reçu le soutien du Calife Omeyyade Hisham Ibn Abdal-Malik (723–743)[15]. Cette dépendance des ennemis extérieurs de l’Empire Byzantin était caractéristique des imposteurs byzantins ultérieurs, dont Anne Comnène était contemporaine.

C’est pourquoi A. Yu. Mitrofanov examine outrement en détail les fragments d’Anne Comnène sur le Pseudo-Michel et le Pseudo-Diogène I, et il mentionne la rébellion du Pseudo-Diogène II ou le «Devgenevich» des chroniques russes et de son fils le Pseudo-Prince Vasilko Leonovich. Si le Pseudo-Michel était un protégé des normands et de Robert Guiscard personnellement, le Pseudo-Diogène I comptait sur l’aide du Khan des Cumans Tugorkan, tandis que le «Devgenevich» et le Pseudo-Prince Vasilko se bénéficiaient du soutien et de la reconnaissance officielle du Grand-Duc de Kiev Vladimir Monomaque (1113–1125). Vladimir Monomaque est devenu même un apparenté à l’imposteur et il a épousé sa fille Maritsa à «Devgenevich», dont le fils était le Pseudo-Prince Vasilko. Sur la base de ces indéniables faits historiques, prouvés par A. Yu. Mitrofanov, le phénomène de l’imposture byzantine, qui avait été largement documenté et décrit par Anne Comnène et par des autres historiens byzantins mentionnés par l’auteur se manifeste comme une ancienne stratégie bien connue par les imposteurs du trône impérial de l’Empire Byzantin. Il se répète dans la culture politique russe. Cette circonstance s’est manifestée plusieurs siècles plus tard à l’époque des Troubles (1605–1613) et sous le règne de l’impératrice Catherine la Grande (1762–1796), et ensuite elle a influencé la formation du phénomène des chefs soviétiques et du totalitarisme soviétique.

A. Yu. Mitrofanov explore en détail l’état des forces militaires de l’Empire Byzantin et des normands, qui ont été largement décrites par Anne Comnène, et il arrive à la conclusion sur l’occidentalisation de l’aristocratie militaire byzantine à l’époque de l’empereur Alexis Comnène. A. Y. Mitrofanov critique les certains chercheurs qui affirment qu’Anne Comnène n’était pas l’auteur d’un travail original, mais qu’elle n’a élaboré que les notes de son mari, Nicéphoros Bryennios, qui connaissait bien les affaires militaires. C’est pourquoi A. Yu. Mitrofanov examine ces notes de l’époux d’Anne Comnène, Nicéphoros Bryennios. Grâce à ces recherches d’A. Yu. Mitrofanov il est évident qu’Anne Komnene avait fait des recherches indépendantes et qu’elle avait un accès non seulement aux notes de Nicéphoros Bryennios ou aux témoignages de l’évêque de Bari, comme l’a écrit Ya. N. Lyubarsky, mais aussi aux mémoires perdues de George Palaiologos et Tatikios.

Le Livre d’A. Yu. Mitrofanov «Le Temps d’Anne Comnène» n’est pas une sèche monographie scientifique, mais il est une oeuvre, qui est écrite dans une langue littéraire vivante. Ce livre d’A. Yu. Mitrofanov se compare favorablement aux nombreuses publications modernes sur l’histoire de Byzance. De ce point de vue, il nous semble évident qu’A. Yu. Mitrofanov cherche à imiter son héroïne principale – Anne Comnène.

Comme l’a dit une fois un philosophe, Dieu détermine la longitude de la vie humaine, mais la latitude de la vie s’est déterminée par la personne humaine elle-même. Anne Comnène confirme ces paroles pleinement, car la princesse porphyrogénète de la famille impériale byzantine a réussi à accueillir toute une époque de l’histoire byzantine dans sa vie créative…

Conspectus

Das Buch „Das Zeitalter von Anna Komnene“ von A. Yu. Mitrofanov widmet sich der Reflexion über die Regierungszeit von Kaiser Alexios I. (1081–1118) und seiner Ära im Hauptwerk seiner Tochter Prinzessin Anna Komnene (1083–1153/1154), welches als „Alexiade“ bekannt ist. Wie der prominente Byzantinist und Kunsthistoriker Hans Belting feststellte, wurde Kaiser Alexios I. von Anna Komnene als „lebende Ikone“[16] dargestellt. Allerdings weist A. Yu. Mitrofanov nach, dass trotz des Wunsches von Anna Komnene, eine lobende Biographie ihres Vaters zu schreiben, die „Alexiade“ in Wirklichkeit den Genre-Rahmen des Panegyrischen weit übertrifft und zu einem Spiegel jener Ära geworden ist, deren Schicksal die Herrschaft von Kaiser Alexios I. weitgehend bestimmt hat. Anna Komnene schrieb die „Alexiade“ dreißig Jahre nach dem Tod ihres Vaters und dem erfolglosen Versuch eines Palastputsches, der Anna Komnene zu einem ehrenvollen Exil im Kloster des Allerheiligsten Theotokos der Gnade „Kecharitomene“ führte. Dort schrieb die Prinzessin die „Alexiade“ während der turbulenten Regierungszeit ihres Neffen, des Kaisers Manuel I. Komnenos (1143–1180), der auf Kosten unglaublicher Anstrengungen versucht hatte, das Byzantinische Reich zu einer militärischen und politischen Hegemonie zu führen, wie es das Byzantinische Reich in der Ära von Kaiser Justinian I. dem Großen (527–565) und Kaiser Basilius II. dem Bulgarentöter (976-1025) war. Nach A. Yu. Mitrofanov, war die „Alexiade“, geschrieben von Anna Komnene um 1146–1148, eine Art politisches Testament byzantinischer Aristokratie der Komnenen für ihren Neffen in der kaiserlichen Familie und gleichzeitig ein Oppositionsmanifest, das sich gegen dessen pro-lateinische Politik gerichtet hatte. Nach A. Yu. Mitrofanov war es die Kombination einer Biographie, einer historischen Chronik und eines aktuellen politischen Manifests, welche Anna Komnenas „Alexiade“ zu dem Buch machte, das Karl Krumbacher zu Recht als „das Beste historische Werk, das uns das Mittelalter hinterlassen hat“ bezeichnete»[17]. Wie A. Yu. Mitrofanov erwähnt, finden einige der von Anna Komnene beschriebenen Hofintrigen, insbesondere die romantische Beziehung der Kaiserin Maria von Alania und Alexios Komnenos, Parallelen im Werk des seldschukischen Dichters Fakhroddin Gorgani (11. Jahrhundert), welcher auf Persisch schrieb und sich laut V. F. Minorsky auf den verloren gegangen Parthischen Ritterroman stützte[18].

Wie A. Yu. Mitrofanov zeigt, hat Anna Komnene, als Zeitgenossin, nicht nur eine Galerie von Porträts prominenter Vertreter der byzantinischen Kaiserdynastien geschaffen, wie das Porträt ihres Vaters, des Kaisers Alexios Komnenos, desgleichen ihrer Mutter, der Kaiserin Irene Dukena, ihrer Großmutter, Anna Dalassena, sowie der Mutter ihres Verlobten, das heißt, ihrer Schwiegermutter, der Kaiserin Maria von Alania, sondern als Historikerin hat sie auch eine Reihe von ethnographischen und politischen Problemen skizziert, mit denen das Byzantinische Reich am Ende des 11. Jahrhunderts konfrontiert wurde. Eines dieser Probleme war das Aufkeimen der Macht der Großen Seldschuken, die unter dem „Bunchuk“, der Standarte der Sultane Tughrul-beg (1038–1063), Alp-Arslan (1063–1072) und Malik Schah (1072–1092) Khorasan, Iran und weite Gebiete vom Mittelmeer bis nach Kaschgaria, vom Kaukasus bis zum Jemen eroberten. Obwohl das Ergebnis der seldschukischen Eroberungen das Erscheinen der Seldschuken im byzantinischen Kleinasien sowie die rasche Eroberung der Halbinsel zur Folge hatte, drängten die Fehden zwischen dem großen Sultan Malik Schah und den anatolischen Seldschuken den Kaiser Alexios Komnenos in ein Bündnis mit Malik Schah gegen das Sultanat Rumia. Darüber hinaus hatte Alexios Komnenos bereits während des Krieges gegen Roussel de Bailleul die Hilfe der Seldschuken in Anspruch genommen, als Roussel de Bailleul, ein rebellischer normannischer Ritter im Jahr 1074 versucht hatte, auf den Gebieten des alten byzantinischen Themas der Armeniaken sein eigenes Fürstentum zu errichten.

A. Yu. Mitrofanov wirft die Frage nach einer möglichen mongolischen Herkunft der Großen seldschukischen Dynastie im Lichte des militärischen und politischen Einflusses des Khitan Liao-Reiches in Turkestan auf neue Weise auf und führt für diese Annahme interessante Argumente an. Eines dieser Argumente ist die These des Autors von einem, für die sowjetische Orientalistik charakteristischen, bewussten Ignorieren der Rolle des mongolischen Faktors in der Geschichte Zentralasiens, ist. Diese These des Autors basiert insbesondere auf der Forschung des exzellenten Archäologen, Ethnographen und Künstlers M. V. Gorelik. Ein weiteres Argument von A. Yu. Mitrofanov ist die originelle Annahme eines literarischen Einflusses des „Shahnameh“ von Abulkasim Firdausi auf die Geschichte Seldschuks aus dem „Malik-nameh“. Dieses ist ein seldschukisches Epos des XI. – XII. Jahrhunderts, ein Epos, das dank der Arbeit von Mirkhond und einigen anderen spätöstlichen Historikern in Fragmenten erhalten geblieben ist. A. Yu. Mitrofanov bezieht sich für diese bemerkenswerte Entdeckung des Weiteren auch auf die Werke von G. V. Wernadskij, der die Ausbreitung des Christentums unter einigen mongolischen Stämmen im XI. – XII. Jahrhundert feststellt. Der Autor A. Yu. Mitrofanov vergleicht dieses Phänomen der Ausbreitung des Christentums unter einigen mongolischen Stämmen mit der Hypothese des christlichen Bekenntnisses einiger Söhne von Seldschuk, insbesondere seines Sohnes Mikail.

Des Weiteren untersucht A. Yu. Mitrofanov auch diejenigen Fragmente der Arbeit von Anna Komnene im Detail, welche dem Phänomen der sogenannten byzantinischen Usurpatoren Kaiser gewidmet waren. Nach A. Yu. Mitrofanov war eines der ersten Beispiele eines solchen Usurpators das Erscheinen des Usurpators am Ende der Regierungszeit von Kaiser Leo III. dem Isaurier (717–741). Jener Pseudo-Tiberius Pergamenus hatte sich zum überlebenden Sohn von Kaiser Justinian II. Rhinotmetos (685–695, 705–711) erklärt. Dieser Sohn Justinians II. hieß Tiberius und ist 711 im Kindesalter von elf Jahren vor den Augen seiner Großmutter, Kaiserin Anastasia, ermordet worden. Gestützt auf die Forschungen von Paul Speck und von anderen von A. Yu. Mitrofanov zitierten Forschern[19] stell. Mitrofanov die folgende Hypothese auf, dass die hypothetische Geschichte „Das Leben Leo“ (*Vita Leonis) über den Mord an dem kleinen Tiberius, jene Geschichte, welche in der „Chronographie“ von Theophanes Confessor reproduziert worden war, möglicherweise während der Rebellion des Pseudo-Tiberius Pergamenos interpoliert worden war, um diesen Pseudo-Tiberius Pergamenos zu entlarven.

Nach Quellen des „Dossiers“ von Georgios Synkellos – eine daraus ist, zum Beispiel, die hypothetische „Geschichte von Leo und Konstantin“ (*HL), welcher Theophanes Confessor in seiner Erzählung der byzantinischen Geschichte nach dem Jahr 718 folgt – erhielt Pseudo-Tiberius Pergamenus die Unterstützung des Umayyaden-Kalifen Hischam Ibn Abdal-Malik (723-743)[20]. Eine solche Abhängigkeit von äußeren Feinden des Byzantinischen Reiches war charakteristisch für spätere byzantinische sogenannte Usurpatoren. Deren Zeitgenossin war Anna Komnene. Deshalb untersucht A. Y. Mitrofanov konsequent im Detail die Fragmente von Anna Komnene über die Usurpatoren Pseudo-Michael und Pseudo-Diogenes I. Des Weiteren erwähnt der Autor aus den russischen Chroniken die Rebellion der Usurpatoren, des Pseudo-Diogenes II. oder „Devgenevič“, sowie die Rebellion von dessen Sohn, des Pseudo-Prinzen Vasilko Leonovič.

Pseudo-Michael war ein Schützling der Normannen und von Robertus Guiscardus persönlich; Pseudo-Diogenes I. stützte sich auf die Hilfe des Cumanischen Khan Tugorkan, während Devgenevič und der Pseudo-Prinz Vasilko die Unterstützung und offizielle Anerkennung des Großfürsten von Kiew Wladimir Monomach (1113–1125) genossen.

Wladimir Monomach liierte sich sogar mit dem Usurpator Pseudo-Diogenes II. alias Devgenevič, indem er seine Tochter Maritsa mit Devgenevič verheiratete. Deren Sohn war der Usurpator, der Pseudo-Prinz Vasilko. Aufgrund dieser von A. Yu. Mitrofanov nachgewiesenen unleugbaren historischen Fakten, erweist sich das Phänomen der byzantinischen sogenannten Usurpatoren, jenes Phänomen, das von Anna Komnene und anderen byzantinischen Historikern ausführlich dokumentiert ist, als altbekannte Strategie von Usurpatoren des byzantinischen Kaiserthrons. Es wiederholt sich in der russischen politischen Kultur. Dieser Umstand manifestierte sich viele Jahrhunderte später in der Zeit der Wirren (1605–1613) sowie während der Regierungszeit von Kaiserin Katharina der Großen (1762–1796) und beeinflusste darüber hinaus die Bildung des Phänomens der sowjetischen Führer und des sowjetischen Totalitarismus.

Des Weiteren untersucht A. Yu. Mitrofanov in seinem neuen Buch ausführlich den Zustand der Streitkräfte des Byzantinischen Reiches und der Normannen, die von Anna Komnene detailliert dokumentiert wurden, und kommt zu dem Schluss, dass die byzantinische Militäraristokratie in der Ära des Kaisers Alexios Komnenos verwestlicht wurde. A. Yu. Mitrofanov kritisiert die Ansichten einiger Forscher, die behaupten, dass Anna Komnene nicht Autorin eines Originalwerkes sei, sondern lediglich die Notizen ihres Gemahls ausgearbeitet habe, der in militärischen Angelegenheiten gut unterrichtet war. A. Yu. Mitrofanov untersucht deshalb diese Notitzen des Gemahls von Anna Komnene, Nikephoros Bryennios. Aus diesen Untersuchungen von A. Yu. Mitrofanov wird ersichtlich, dass Anna Komnene eigene unabhängige Forschungsarbeiten durchführt hat und Zugang hatte nicht nur zu den Notizen von Nikephoros Bryennios oder den Zeugnissen des Bischofs von Bari, wie Ya. N. Lyubarsky schreibt, sondern auch zu den verloren gegangen Memoiren von Georgios Palaiologos und Tatikios.

Das Buch von A. Yu. Mitrofanov „Das Zeitalter von Anna Komnene“ keine trockene wissenschaftliche Monographie ist, sondern ein Werk, das in einer lebendigen literarischen Sprache geschrieben ist. Dieses Buch von A. Yu. Mitrofanov lässt sich positiv mit vielen modernen Publikationen zur Geschichte von Byzanz vergleichen. A. Yu. Mitrofanov versucht in seinem Buch, seine Hauptheldin, die Historikerin Anna Komnene, in gewisser Weise nachzuahmen.

Ein Philosoph einmal sagte, bestimmt Gott die Länge des menschlichen Lebens, aber die Breite des Lebens wird von der menschlichen Person selbst bestimmt. Anna Komnene bestätigt diese Worte voll und ganz, denn die porphyrogeborene Prinzessin aus der byzantinischen kaiserlichen Familie hat es geschafft, eine ganze Epoche der byzantinischen Geschichte in ihrem kreativen Leben unterzubringen…

Предисловие

Тревожный обломок старинных потемок,

Дитя позабытых народом царей,

С мерцанием взора на зыби Босфора

Следит беззаботный полет кораблей…

Николай Гумилев

Проникновенные строки Николая Гумилева, цитированные выше, могли бы стать прекрасным эпиграфом к настоящей книге, посвященной различным аспектам творчества византийской принцессы Анны Комниной – одного из крупнейших историков, которых порождала когда-либо византийская цивилизация. Прекрасная и грациозная принцесса вглядывается в синеву вод Босфора и следит за императорскими, венецианскими, амальфийскими, пизанскими, египетскими кораблями, которые торопяться укрыться в гавани Золотого Рога от грозных понтийских штормов или сельджукских пиратов. Пусть даже Николай Гумилев представлял в своей поэтической фантазии не столько реальную Анну Комнину, сколько каких-то иных византийских принцесс или императриц. Действительно, Анна Комнина Николая Гумилева в большей степени напоминает императрицу Феофано или императрицу Зою Порфирородную, чем талантливую дочь императора Алексея I. Однако поэт, как нам кажется, верно почувствовал трагический дух эпохи Комнинов, которая оказалась последним взлетом византийского орла перед окончательным падением империи в пучину политического упадка и национального порабощения.

Эпоха Комнинов, в отличие от последующего исторического периода, оставила нам многочисленные портретные изображения членов правящей династии, поразительные с точки зрения передачи индивидуальных личных черт. К глубокому сожалению, от Анны до нас не дошло ни одного портрета, который можно было бы безусловно интерпретировать как принадлежащий великой принцессе. Мы знаем, как выглядели императрица Мария Аланская, императрица Ирина Дукена, императрица Ирина Венгерская, а внешность Анны Комниной сокрыта от нас мглою веков. Отсутствие портретного изображения Анны пытались компенсировать историки, влюбленные в принцессу и в ее творчество. Наиболее удачной попыткой создания литературного портрета Анны стал очерк французского византиниста Шарля Диля, опубликованный в его двухтомной работе «Figures Byzantines» (Византийские портреты). Своеобразным продолжением трудов Шарля Диля стали статьи переводчиков главной книги Анны Комниной – «Алексиады» – Бернарда Лейба и Я. Н. Любарского, а также ряд современных монографий, посвященных принцессе, авторами которых выступают преимущественно исследовательнницы-женщины.

Действительно, Анна Комнина – явление во многом беспрецедентное для византийской культуры. Порфирородная принцесса императорской фамилии становится историком и затмевает на поприще служения Клио многих своих предшественников, следуя традициям Гомера и Геродота. Анна происходила из семьи императора, который был выходцем из военной аристократии. Между тем, в XI веке в Византийской империи уже активно формировался феномен, который приобретет наибольшее развитие в следующем, XII столетии и который можно было бы назвать милитаризацией и, одновременно, вестернизацией византийской военной элиты. Общеизвестным фактом является то обстоятельство, что победа Алексея Комнина над сторонниками Никифора III Вотаниата (1078–1081) в 1081 году стала окончательной победой провинциальной военной знати над столичным статским чиновничеством, хотя сам свергнутый император Никифор Вотаниат принадлежал к тому же самому социальному слою, к которому имел честь принадлежать и император Алексей I Комнин (1081–1118). Военные аристократические семьи, среди которых было много армянских фамилий, в свое время выдвинули таких блистательных полководцев как Иоанн Куркуас, Лев и Варда Фока в X веке, Георгий Маниак, Катакалон Кекавмен и Григорий Бакуриани[21] в XI веке. Эти семьи дали империи таких императоров-воинов как Никифор II Фока (963–969) и Иоанн I Цимисхий (969–976). Вероятно, армянского происхождения была и Анна Далассина – великая мать Алексея Комнина.

Однако гораздо менее известным является тот факт, что сама византийская военная аристократия в эпоху императора Алексея Комнина испытывала интенсивное влияние западноевропейского рыцарства, что было, в частности, связано с постоянным наплывом в императорскую армию наемников из Западной Европы. Среди этих наемников важную роль играли норманнские рыцари – лучшие воины той эпохи. Рыцарская культура, распространявшаяся норманнами накануне Первого крестового похода по всему Средиземноморью, не была лишь простой суммой эффективных военных навыков и традиций[22]. Эта рыцарская культура была тесно связана с активной социальной и политической ролью, которую играли в норманнском обществе женщины – знатные дамы[23]. К числу таких знатных дам относились, в частности, столь известные личности норманнского мира, как королева Англии и Дании Эмма Норманнская, супруга Роберта Гвискара Гаита или «императрица» Матильда, почти что ровестница Анны Комниной. Эта рыцарская культура во второй половине XI века находила интенсивный отклик в среде византийской военной аристократии, о чем свидетельствует история семейства Комнинов.

Анна Комнина, так же как и ее бабушка Анна Далассина или ее мать Ирина Дукена, была чужда старинных стереотипов греко-римского женского воспитания, которые живописует читателям в своем «Домострое» Катакалон Кекавмен. Разумеется, сам по себе феномен участия женщин в политике не был для византийской политической культуры чем-то новым. Ранние византийские императрицы Пульхерия, Феодора I, Ирина, Феодора II прославились как государственные деятели. Императрица Феофано, супруга императоров Романа II (959–963) и Никифора II Фоки (963–969), затем дочери императора Константина VIII (1025–1028) Зоя и Феодора принимали активное участие в борьбе за власть. Однако именно представительницы династии Комнинов сумели по-настоящему вырваться из-под опеки своих мужей и братьев. Оне обрели политическую субъектность, стали в известном смысле более независимы и, что самое главное, оне активно осмысляли происходящие политические процессы.

Анна Комнина много писала о норманнах. Вожди норманнских рыцарей стали важнейшими действующими лицами «Алексиады», поскольку император Алексей I Комнин воевал с норманнами, но одновременно и привлекал норманнов на службу Византийской империи наряду с другими западноевропейскими наемниками – скандинавами и англосаксами. И хотя сама принцесса относилась к норманнам, как и вообще ко всем «франкам», с нескрываемым презрением, однако она явно была очарована миром норманнских рыцарей – миром жестоким и суровым, но миром, где превыше всего ценились такие качества как доблесть и честь. Потому этот мир очаровал Анну и стал предметом ее описания в «Алексиаде», пусть даже это описание имело место лишь в той степени, в какой оно было связано с контекстом событий, происходивших в Византийской империи.

Как известно, отец Анны Комниной император Алексей I не только сумел остановить процесс распада Византийской империи – казалось бы, обреченной после Манцикертской катастрофы, – не только смог отбить нападения норманнов, печенегов, сельджуков и половцев на империю, но перешел в наступление и предпринял византийскую реконкисту на территории Анатолии. В царствование императора Алексея Комнина Византия из неповоротливого бюрократического государства превратилась в динамично развивающуюся военизированную империю, которая оставалась главной действующей силой в Восточной Европе и на Ближнем Востоке на протяжении практически всего XII века. Император Алексей мечтал короновать своего сына в Риме в качестве автократора Западной Римской империи[24] и организовал брак Иоанна II Комнина с латинской принцессой Ириной Арпад, дочерью венгерского короля Ласло I Святого (1077–1095). Внук императора Алексея и племянник Анны Комниной император Мануил I Комнин будет дважды женат на латинских принцессах Берте Зульцбахской и Марии Антиохийской.

Император Иоанн II Комнин и императрица Ирина Венгерская перед Богоматерью. Слева от императрицы Алексей Комнин – старший сын августейшей четы. Мозаика из южного придела собора Святой Софии в Константинополе

Комниновская Византия преодолевает то чувство культурной исключительности, которое было характерно для придворной атмосферы периода правления Македонской династии[25]. И хотя сознание собственного превосходства над «западными варварами» по-прежнему составляет важнейший элемент самоидентификации ромея в творчестве Анны Комниной, однако достаточно просто сравнить то, какой прием был оказан императором Никифором II Фокой Лиутпранду, и то, каким образом принимал император Алексей I Комнин графа Роберта Фризского, Гуго де Вермандуа и Сигурда Крестоносца, чтобы осознать масштабы произошедших в XI столетии культурных изменений. Какую же роль сыграла в Комниновском возрождении описанная Анной вестернизация византийской военной и политической элиты? С нашей точки зрения, можно попытаться ответить на этот вопрос, рассмотрев подробнее образы византийских государыней и норманнских рыцарей, созданные Анной Комниной на основании личных впечатлений и воспоминаний современников. Исторические портреты Анны Далассины, Ирины Дукены, Марии Аланской, Русселя де Байоля, Роберта Гвискара, Боэмунда Тарентского, написанные Анной, создают галерею ярких личностей, под тем или иным влиянием которых протекало бурное царствование ее воинственного отца императора Алексея.

Общеизвестно, что историк должен избегать модернизации исторического процесса и анахронизмов в своих исследованиях, но, как справедливо полагал Михаил Иванович Ростовцев (1870–1952), изучение исчезнувших цивилизаций неизбежно предполагает и даже требует определенных исторических сопоставлений, ибо, хотя социально-экономические условия, уровень технического развития, наконец, культура меняются с каждым столетием, однако человеческая психология за последние две-три тысячи лет осталась неизменной, а значит, возможен и поиск исторических параллелей в развитии тех или иных цивилизаций. То внешнеполитическое положение, в котором оказалась Византия накануне комниновского переворота 1081 года, поразительным образом напоминает периоды крушения византийской военной машины в 602 и в 717 годах. А блистательные результаты царствования императора Алексея Комнина, описанного его дочерью, вполне сопоставимы если не с результатами царствования императора Ираклия (610–641), который разбил сасанидские армии и спас древо Животворящего Креста[26], но так и не сумел остановить нашествие арабов, то, по крайней мере, с итогами правления императора Льва III Исавра (717–741). Подобно Льву III, Алексей Комнин происходил из военной среды, был удачливым полевым командиром и талантливым стратигом, который умело сочетал воинское мастерство и дипломатический талант. Можно было бы сравнить, например, приключения Льва на Кавказе или хитрость, проявленную им при защите Амория[27], с похождениями молодого Алексея в Каппадокии и с его хитроумной интригой, направленной против Русселя де Байоля. Подобно Льву III Исавру, Алексей Комнин спас Константинополь от прямой угрозы иноземного завоевания и сумел отбросить сельджуков и печенегов точно также, как Лев Исавр разбил арабов и стабилизировал границу с булгарами. Однако в эпоху Ираклия и Льва Исавра балканская граница Византии пролегала в восточной Фракии и в восточной части Пелопонесса, в то время как к моменту прихода к власти Алексея Комнина балканская граница располагалась по Дунаю. Византия была вынуждена держать на Балканах войска для обороны столь протяженной границы, атакованной печенегами и узами. При этом ни эпоха Ираклия, ни эпоха Льва Исавра не знали того грозного вызова с Запада, который пришлось принять Алексею Комнину как в годы норманнских войн, так и в период Первого крестового похода, предводители которого очень быстро нарушили свою клятву верности, данную императору Алексею в Константинополе. Латинская Европа «темных веков» не принимала в жизни Византии никакого участия, а варварские короли англосаксов, франков и лангобардов время от времени питались крохами с барского стола византийской образованности. В эпоху императора Алексея Комнина положение вещей радикальным образом изменилось. Теперь латинская Европа, обновленная благодаря походам викингов, представляла собой источник военной и культурной экспансии, и для противостояния этой экспансии – как, впрочем, и для удержания власти внутри империи – византийские императоры, начиная с Василия II (976–1025), нанимали скандинавов и немцев, а начиная со стратига-автократора Георгия Маниака (†1043), привлекали на службу империи норманнских рыцарей и франков. Алексей Комнин добавил в число подобных наемников англосаксов, не смирившихся с норманнским завоеванием Англии и сохранивших преданность Этгару Этелингу.

Можно также попытаться найти определенные, пусть поверхностные, но знаковые культурно-исторические аналогии времени императора Алексея Комнина и за пределами византийской истории. С этой точки зрения комниновское возрождение Византийской империи после серии военных поражений и гражданских войн 1070-х годов, связанное с именем императора Алексея I Комнина и блистательно описанное Анной, может отчасти напомнить отечественному читателю те процессы, которые происходили в русской истории XVII века после Смутного времени. Первые цари из династии Романовых – Михаил Феодорович (1613–1645) и Алексей Михайлович (1645–1676) – были вынуждены, подобно императору Алексею I Комнину, восстанавливать из руин авторитет царской власти и, одновременно, следовать по пути восприятия западноевропейской военной культуры, которая в итоге привела к серьезной социальной эволюции русского дворянства. Феномен византийского самозванчества, подробно описанный Анной в «Алексиаде», в русской истории XVII века приобрел своего рода хрестоматийное воплощение. Историческим итогом русской вестернизации XVII века стало появление феномена царевны Софьи Алексеевны (1682–1689) – знатной русской женщины, вырвавшейся из-под душных сводов терема к вершинам власти, в то время как византийские принцессы из династии Комнинов с самого начала в большей степени напоминали в своей придворной и политической деятельности властных норманнских королев, нежели благообразных обитательниц гинекея. Русское государство после тяжелых военных поражений, понесенных при Иване Грозном (1547–1584), Борисе Годунове (1598–1605) и Василии Шуйском (1606–1610), в итоге сохранило свою политическую независимость, а затем одержало победу над Речью Посполитой в ходе Тринадцатилетней войны (1654–1667), точно так же, как и устоявшая в непрерывных войнах Комниновская Византия утвердилась в первой половине XII века в роли гегемона на Ближнем Востоке.

Вместе с тем приходится признать, что русская вестернизация XVII века достигла своего апогея в период царствования императора Петра Великого (1682–1725), который превратил Московское царство в Российскую империю и открыл своими реформами новую эпоху блистательного XVIII века. В то же время Комниновское возрождение, начавшееся с приходом к власти императора Алексея I Комнина в 1081 году, спустя век закончилось крахом Византийской империи: падением династии Комнинов в 1185 году, а затем в 1204 году завоеванием Константинополя крестоносцами. Чем же были вызваны столь различные результаты вроде бы схожих культурно-исторических процессов? По-видимому, они были обусловлены прежде всего тем, что Комниновская Византия, несмотря на феодализацию и вестернизацию, оставалась Восточной Римской империей – т. е. политической структурой, рожденной в недрах еще античного мира, но, при этом, в культурном отношении империя по-прежнему намного превосходила молодые романо-германские феодальные монархии. Поэтому та трансформация византийской общественной жизни, которая осуществлялась при деятельном участии императора Алексея Комнина и его преемников, при всей ее внешней блистательности и динамизме оказалась недостаточной для выживания империи в новых исторических условиях, связанных с эпохой Крестовых походов. В то же время молодое Московское царство XVII века, изначально уступавшее Западной Европе культурно и технологически, пребывало в положении прилежного ученика, который вскоре, в эпоху императора Петра Великого, смог превзойти своего учителя на ратном поприще.

С момента выхода нашей последней книги «Император Алексей I Комнин и его стратегия» прошел год. Уже публично прозвучали комментарии как по поводу «случек эмигрантской философии и григорианской реформы» в наших работах, так и по поводу автора, пребывающего, по мнению комментаторов, «где-то в Чили»… В связи с этим мы бы хотели еще раз высказать искреннюю признательность и благодарность профессору Парванех Пуршариати (the New York City College of Technology), профессору Питеру Голдену (the State University of New Jersey Rutgers) и профессору Анатолию Михайловичу Хазанову (the University of Wisconsin-Madison) за те творческие беседы и личные консультации, которые помогли нам в исследовании культурных связей между кочевым миром евразийских степей и византийской аристократией при написании этой книги.

Настоящая работа является продолжением и, в определенной степени, дополнением нашей предыдущей монографии «Император Алексей I Комнин и его стратегия». Она посвящена специально Анне Комниной, точнее тому, как Анна изобразила культурно-исторический контекст своего времени. Как историк и политический деятель Анна занимает в настоящей работе центральное место. При этом в данную книгу вошли некоторые главы из нашего предшествующего исследования, которые были дополнены и расширены как с точки зрения привлечения новых источников и историографии, так и с точки зрения выводов.

Сердце Комнены, или Судьба византийской принцессы

…Так сердце Комнены не знает измены,

Но знает безумную жажду игры

И темные муки томительной скуки,

Сковавшей забытые смертью миры.

Николай Гумилев

Византийская принцесса Анна Комнина (1083–1153/54), дочь императора Алексея I (1081–1118), вряд ли нуждается в специальном представлении читателям. Как писал в свое время Я. Н. Любарский – переводчик и исследователь творчества принцессы, Анна Комнина появилась на свет 1 или 2 декабря 1083 года, в тот момент, когда ее отец вернулся в Константинополь после долгожданной победы, одержанной над норманнами под Касторией[28]. Мать Анны, императрица Ирина Дукена почувствовала родовые схватки еще в последние дни ноября, но, как отмечал Шарль Диль, она твердо заявила своей свекрови, властной Анне Далассине (1025/30–1101/02), что не родит ребенка до тех пор, пока не вернется в столицу император Алексей[29]. Принцесса Анна родилась в особой порфировой палате Большого Дворца, где рожали все царствующие византийские императрицы. Анна Комнина оставила яркие воспоминания о своей властолюбивой бабушке, которая управляла империей в 1080-е годы, в тот период, когда император Алексей воевал с норманнами и печенегами. Анна писала: «Ведь моя бабушка была настолько искусна в своих действиях, с такой ловкостью упорядочивала и устраивала государственные дела, что могла бы управлять не только ромейской державой, но и всеми другими царствами подлунного мира. Она обладала большим опытом; познав природу многих вещей, видела истоки и результаты, как начинается и во что выливается всякое событие, понимала причину гибели и расцвета. Она умела быстро принимать нужное решение и уверенно достигать цели… И в прежнее время, будучи еще молодой женщиной, она являла собой поистине чудо, ибо в юные годы обладала умом седовласого старца. Люди, имеющие глаза, чтобы видеть, по самому ее облику могли догадаться о присущих ей добродетелях и чувстве собственного достоинства».

[Τοσαύτη γὰρ ἡ ἐμὴ μάμμη περὶ τὰ πράγματα δεξιωτάτη καὶ τάξαι καὶ καταστήσασθαι πολιτείαν εὐμήχανος, ὥστε μὴ μόνον τὴν Ῥωμαίων ἀρχὴν διοικεῖν δύνασθαι, ἀλλὰ καὶ πᾶσαν τὴν ὁπουδήποτε βασιλείαν, ὁπόσην ἥλιος ἐφορᾷ. Πολύπειρός τε γὰρ ἦν καὶ πολλῶν πραγμάτων ἐγίνωσκε φύσεις, καὶ ὅπως ἄρχεται καὶ εἰς ὃ καταντήσειεν ἕκαστον ἐξηπίστατο, καὶ τίνα μὲν τίνων εἰσὶν ἀναιρετικά, τίνα δὲ μᾶλλον ἐπιρρώννυσιν ἕτερα, ὀξυτάτη τε τὸ δέον καταμαθεῖν καὶ μετὰ ἀσφαλείας καταπρᾶξαι δεινή… Ὁ δὲ κατόπιν χρόνος καὶ ὁπόταν ἐκείνη ταῖς νεωτέραις συνεξητάζετο γυναιξί, θαῦμα ἄντικρυς ἦν πολιὸν ἐν νεαρᾷ ἡλικίᾳ ἐπιδεικνυμένη φρόνημα. Καὶ παρεῖχεν ἐξ αὐτῆς ὄψεως τῷ βουλομένῳ καταθρεῖν τὴν ἐνοῦσαν αὐτῇ ἀρετὴν ὁμοῦ καὶ ἐμβρίθειαν][30].

Чувство собственного достоинства, чувство чести культивировалось в кругах византийской военной аристократии, которая выводила на историческую арену независимых и влиятельных женщин, подобных Анне Далассине и самой Анне Комниной. Бернард Лейб, переводчик «Алексиады» на французский язык и автор критического издания греческого текста этого сочинения, перевел выражение «τὴν ἐνοῦσαν αὐτῇ ἀρετὴν ὁμοῦ καὶ ἐμβρίθειαν» как «la vertu qui régnait en elle ainsi que sa pondération» – «добродетель, которая царствовала в ней, а также ее уравновешенность»[31], что представляет собой известную банализацию идеи Анны Комниной. Как писал современник Анны Далассины полководец Катакалон Кекавмен, император должен обладать четырьмя добродетелями: мужеством духа, справедливостью, целомудрием и мудростью[32]. По верному замечанию Г. Г. Литаврина, учение о четырех добродетелях было известно в Византии благодаря влиянию античной философии, в частности, в византийской литературе подобные добродетели приписывались императорам-воинам – Никифору II Фоке (963–969) и Иоанну I Цимисхию (969–976)[33]. Эти добродетели вполне укладываются в понятие чувства собственного достоинства, однако, учитывая, что Анна Далассина фактически, в соответствии с хрисовулом своего сына, являлась правящей императрицей, мы можем допустить, что Анна Комнина стремилась подчеркнуть, что ее бабушка обладала именно царскими качествами, что вполне согласуется с ее апологией Анны Далассины как правительницы империи ромеев.

Как рассказывала Анна Комнина, ее мать императрица Ирина Дукена впоследствии, вероятно, многому научилась у свекрови и стала играть важную роль как при дворе, так и при своем супруге императоре Алексее в последние годы его царствования. Анна Комнина описывала свою мать следующим образом: «Она была подобна стройному, вечноцветующему побегу, части и члены ее тела гармонировали друг с другом, расширяясь и сужаясь, где нужно. Приятно было смотреть на Ирину и слушать ее речи, и поистине нельзя было насытить слух звучанием ее голоса, а взор ее видом. Лицо ее излучало лунный свет; оно не было совершенно круглым, как у ассирийских женщин, не имело удлиненной формы как у скифянок, а лишь немного отступало от идеальной формы круга. По щекам ее расстилался луг, и даже тем, кто смотрел на нее издали, он казался усеянным розами. Голубые глаза Ирины смотрели с приятностью и вместе с тем грозно, приятностью и красотой они привлекали взоры смотрящих, а таившаяся в них угроза заставляла закрывать глаза, и тот, кто взирал на Ирину, не мог ни отвернуться, ни продолжать смотреть на нее. Я не знаю, существовала ли на самом деле воспетая древними поэтами и писателями Афина, но мне часто приходится слышать, как передают и повторяют следующее: не был бы далек от истины тот, кто назвал бы в то время императрицу Афиной, которая явилась в человеческом обличьи или упала с неба, окруженная небесным сиянием и ослепительным блеском».

[Ἀνίστατο μὲν γὰρ καθάπερ τι ἔρνος ὄρθιον καὶ ἀειθαλὲς συμμέτρως καὶ πλατυνομένη καὶ στενουμένη καταλλήλως ἑκασταχοῦ τῶν μελῶν καὶ μερῶν. Καὶ ἐπέραστος μὲν ἰδεῖν, ἐπέραστος δὲ ἀκοῦσαι καὶ ὄψεώς τε καὶ ἀκοῆς ἀκόρεστον ὡς ὄντως ἄκουσμά τε καὶ θέαμα. Αὐτὸ μὲν γὰρ τὸ πρόσωπον σελήνης μὲν ἀπέστιλβε φέγγος, οὐ μὴν εἰς κύκλον ἀκριβῆ διαπέπλαστο κατὰ τὰς Ἀσσυρίους γυναῖκας οὐδ’ ἄλλως ἐξεμηκύνετο κατὰ τὰς Σκυθίδας, ἀλλ’ ὑπεχαλᾶτο μικρόν πως τῆς ἀκριβείας τοῦ κύκλου. Ἀνεπέπτατο δὲ αὐτῆς ὁ λειμὼν ἀπὸ τῶν παρειῶν καὶ τὴν ῥοδωνιὰν καὶ τοῖς πόρρω προὐβάλλετο. Ὄμμα δὲ χαροπὸν καὶ σὺν ἡδονῇ φοβερὸν ἐνητένιζεν, ὡς τῶν ὁρώντων τὰ ὄμματα τῇ μὲν ἡδονῇ καὶ τῷ κάλλει ἕλκειν πρὸς ἑαυτήν, τῷ δὲ φόβῳ μύειν καταναγκάζειν οὐκ ἐχόντων ὅπως ἀποβλέψωνται ἢ ὅπως ἂν ἀποκρύψωνται. Καὶ εἰ μέν τις ἦν Ἀθηνᾶ τοῖς πρῴην ἐφευρημένη ποιηταῖς τε καὶ συγγραφεῦσιν, οὐκ οἶδα ἔγωγε· μῦθον δὲ ταύτην ἀκούω περιφερόμενον καὶ περισυρόμενον· τὴν δὲ βασιλίδα ταύτην Ἀθηνᾶν εἴ τις εἶπεν ἐν τοῖς τότε χρόνοις φανεῖσαν τῷ ἀνθρωπίνῳ βίῳ ἢ καταρραγεῖσαν ἐξ οὐρανοῦ μετά τινος οὐρανίας αἴγλης καὶ ἀπροσίτου μαρμαρυγῆς, οὐκ ἂν ἐξήμαρτε τοῦ εἰκότος][34].

Анна Комнина подчеркивает, что ее мать затмевала даже ассириянок, т. е. арабок и скифянок, в данном контексте – печенежских или сельджукских красавиц, которые, по всей вероятности, считались в Византии XII века эталоном женской красоты. Анна Комнина доходит до того, что называет мать воплотившейся Афиной – богиней мудрости, ратного дела и целомудрия. Даже если допустить известное преувеличение, допущенное любящей дочерью при описании собственной матери, то очевидно, что императрица Ирина была чрезвычайно яркой и привлекательной женщиной, изящество и грациозность которой в сочетании с твердым характером в итоге покорили сердце императора Алексея, потушили в нем пламя страсти к ослепительной сопернице Ирины, которая годами снедала василевса. Но об этой сопернице мы еще поговорим при более удобном случае.

Семья Комнинов принадлежала к византийской военной аристократии. Много веков спустя после того, как Комнины пришли к власти в Византийской империи, император Иоанн VI Кантакузин (1347–1354) упоминал «Комниновы поля» (Κομνηνῆς λειμῶνας) в окрестностях Адрианополя[35], которые могли быть родиной династии. Первыми известными представителями этой семьи стали Исаак Комнин, родившийся около 935–940 года, и сын Исаака, Мануил Эротик Комнин († ок. 1020), стратиг императора Василия II, оборонявший Никею от войск мятежника Варды Склира в 979 году[36]. Никифор Комнин, вероятно, младший брат Мануила Эротика, воевал в Армении и был ослеплен по приказу императора Константина VIII (1025–1028). В первой половине XI века Комнины превратились в могущественное семейство, принадлежавшее к высшей военной аристократии Малой Азии. Земельные владения Комнинов раскинулись на широких просторах Пафлагонии. Замки Комнинов, по-видимому, были сконцентрированы в районе Кастамона. Сын Мануила Эротика, талантливый военачальник Исаак Комнин, командующий восточной армией, поднял восстание против центральной власти в 1057 году, разгромил правительственные войска в битве при Петрое 20 августа 1057 года и захватил Константинополь. Однако через два года император Исаак I, разбивший венгров и печенегов на Дунае, о чем образно и ярко рассказала Анна Комнина[37], заболел и, по невыясненным до конца причинам, отрекся от престола[38].

Император Исаак Комнин передал власть жене – императрице Екатерине Болгарской, дочери болгарского царя Ивана Владислава (1015–1018), и Константину Дуке. Вскоре императрица Екатерина была лишена регентства и отстранена от управления империей Дуками. У Исаака I был брат по имени Иоанн, женатый на знатной аристократке, дочери катепана Италии Константина Далассина по имени Анна. У Иоанна Комнина и Анны Далассины родилось восемь человек детей, среди которых был будущий император Алексей Комнин. Напрасно Анна Далассина в декабре 1059 года уговаривала мужа принять бразды правления после отречения брата. По неизвестным в полной мере причинам Иоанн проявил смирение и отказался от порфиры. Возможно, он не хотел идти против воли старшего брата и становиться конкурентом императрице Екатерине, а когда Екатерина была отстранена Дуками, было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Престол отдали сенатору Константину Дуке, а Иоанн Комнин отошел в тень. 12 июля 1067 года он умер. С тех пор Анна Далассина, оставшись в полном одиночестве, воспитывала восьмерых детей. Старший сын Иоанна Комнина и Анны Далассины, молодой военначальник Мануил Комнин верой и правдой служил империи, воюя с сельджуками, и скончался в 1070 году во время похода в Вифинии.

Император Исаак I Комнин. Золотой гистаменон

Анна Далассина не приняла переворот 1071–1072 годов, в результате которого Дуки разбили войска, преданные Роману Диогену, а затем захватили и ослепили императора. Против Анны Далассины состряпали обвинение в том, что она тайно поддерживала переписку с Романом Диогеном после его освобождения из сельджукского плена. Анну судили, но она заставила уважать себя мужественным поведением в суде. Как рассказывает Никифор Вриенний, Анна Далассина выхватила из-под хламиды и сжала в руке икону Судии всяческих, и указывая на Христа, смело бросила в лицо судьям: «Здесь предстоит теперь мой и ваш Судия. Взирая на Него, вынесите приговор, достойный Судии, ведающего тайники сердца»[39]. Весьма показательно, что в повествовании Шарля Диля икона Христа Судии всяческих (τοῦ πάντων Δικαστοῦ), послужившая Анне Далассине оружием убеждения византийских судей, вдруг превращается в распятие (un cricifix)[40]. Как элемент римо-католического благочестия распятие неизменно присутствовало в судах во Франции до знаменитого закона 1905 года об отделении Церкви от государства. Поэтому французский историк допускает известный анахронизм, забывая о том, что религиозное сознание византийцев было пропитано богословием иконы. Образ Христа – Судии всяческих принадлежит к достаточно распространенному типу византийской иконографии Спасителя, поздний вариант которого известен, в частности, благодаря византийской иконе Христа Неумытного Судии на троне, датированной XV веком, из Кастории.

Судебный процесс, напоминавший, по словам Никифора Вриенния, судилище Каиафы, окончился ссылкой Анны Далассины на Принцевы острова. Противостояние Анны семейству Дук, смерть родных, свержение Романа Диогена, наконец опала и ссылка выковали характер этой знатной деспины – властный и непримиримый. Анне Далассине еще суждено будет проявить себя как в грозные дни комниновского переворота в марте-апреле 1081 года, так и после него, когда преданный сын на долгие годы передаст матушке бразды гражданского управления Византийской империей[41]. К тому моменту, когда подросли Исаак и Алексей, младшие сыновья Анны Далассины, у аристократической военной партии, к которой принадлежали кланы Комнинов и Далассинов, появилась надежда на отстранение семейства Дук и возвращение политического влияния военной знати. Как полагал Шарль Диль, Анна Далассина активно поощряла военную карьеру своих сыновей, мечтая о реванше и захвате власти. В частности, возможно, что именно Анна стояла за стремлением своего сына Алексея отправиться в действующую армию весной 1071 года. Уже через два года, в 1073 году, новый император, безвольный и вялый Михаил VII Дука Парапинак (1071–1078) назначил Исаака и Алексея архонтами в полевую армию, действующую на Востоке против сельджуков. Оба брата вскоре стали чрезвычайно популярны в войсках. Исаак был направлен в Антиохию, дабы управлять этим важнейшим византийским стратегическим центром в Сирии. Алексей вскоре получил задачу подавить мятеж норманнских рыцарей во главе с наемником Русселем де Байолем, который служил Роману Диогену, а после его гибели задумал отложиться от империи и создать собственное княжество в районе Анкиры. Возможно, император Михаил надеялся, что молодой Алексей «свернет себе шею», приняв это назначение, и потому мать отговаривала сына. Однако Алексей не привык отступать и доверился доблести своих солдат, что, в итоге, принесло ему победу и императорскую порфиру.

Христос Неумытный Судия. Икона XV века из собрания музея Кастории

На протяжении нескольких лет, до 1087 года, маленькая внучка Анны Далассины оставалась единственной наследницей императора Алексея, и в силу данного обстоятельства в младенческом возрасте она была обручена с кесарем Константином Дукой – юным сыном императрицы Марии Аланской (1053–1103) и императора Михаила VII Дуки Парапинака (1071–1078). Военный переворот, приведший к власти храброго доместика схол Алексея Комнина в апреле 1081 года, был подготовлен рядом дворцовых интриг, одной из которых стало усыновление императрицей Марией Аланской Алексея Комнина, состоявшееся несмотря на то, что Мария была всего лишь на семь лет старше своего приемного ребенка. Это усыновление позволило Алексею получить беспрепятственный доступ во дворец в период, предшествовавший перевороту.

Христос благословляет императора Алексея I Комнина. Миниатюра рукописи из собрания Афинского колледжа, XIII–XIV вв.

Красавица Мария Аланская – дочь грузинского царя Баграта IV Куропалата и племянница аланского царя Дургулеля Великого, после свержения своего первого мужа императора Михаила VII в 1078 году вышла замуж за узурпатора Никифора III Вотаниата (1078–1081) – старика, которому перевалило за семьдесят лет, чтобы сохранить права на престол за своим маленьким сыном. Этот брак навлек на Никифора III формальное отлучение от Церкви, произнесенное властолюбивым папой Григорием VII на Римском Соборе в ноябре 1078 года. Усыновление Марией Аланской Алексея Комнина породило при византийском дворе упорные слухи о наличии между ними романтических отношений. Дуки опасались, что Анна Далассина, которая ненавидела все семейство императрицы Ирины со времен свержения Романа IV Диогена, планирует развести своего сына с Ириной и организовать его брак с Марией Аланской. Об этом нам прямо сообщает Анна Комнина[42]. Шарль Диль и Фердинанд Шаландон заходили в своих предположениях столь далеко, что намекали на стремление честолюбивой императрицы Марии играть при будущем императоре Алексее такую же драматическую роль, какую в далеком 969 году сыграла при императоре Иоанне I Цимисхии (969–976) императрица Феофано[43]. Вполне возможно, что подобные слухи имели под собой реальную почву, хотя очевидным фактом представляется также и то, что между Марией и Алексеем был заключен своего рода пакт о престолонаследии. Исходя из этого пакта, своеобразной платой Алексея Комнина за участие императрицы Марии в перевороте против своего второго мужа должно было стать сохранение в будущем за сыном Марии Константином Дукой титула наследника престола. Следствием подобного пакта стало то, что император Алексей Комнин после переворота оставил императрицу Марию Аланскую в Большом Дворце, в ее прежних покоях, а собственную жену Ирину поселил в отдельном флигеле, а также то, что порфирородная дочь императора Алексея принцесса Анна Комнина была обручена с сыном императрицы Марии Аланской.

Однако политический пакт между Марией и Алексеем вполне мог стать продолжением их романтической связи. Принцесса Анна Комнина, отданная на воспитание ко двору императрицы Марии после обручения с Константином Дукой, оставила на страницах «Алексиады» яркое описание императрицы Марии Аланской – неземной красавицы, уподобляя свою прекрасную воспитательницу ожившей статуе, затмевавшей шедевры Фидия. Активная роль, сыгранная Марией Аланской в перевороте 1081 года, говорит о том, что необыкновенная внешняя красота сочеталась у этой императрицы с личной храбростью и известной долей авантюризма, делавшими племянницу Дургулеля Великого достойной наследницей древней сарматской царицы Амаги и меотской царицы Тиргатао[44].

К сожалению, Анне Комниной было суждено недолго наслаждаться титулом невесты наследника престола при дворе императрицы Марии Аланской. В сентябре 1087 года у императора Алексея и императрицы Ирины Дукены родился сын Иоанн – младший брат Анны. Вскоре император Алексей запретил кесарю Константину Дуке носить красные сапоги – знак императорского сана, а затем отослал из дворца и его мать Марию Аланскую, которая удалилась в Манганский монастырь. Маленький Иоанн Комнин был объявлен новым наследником, что же касается Константина – жениха Анны Комниной, – несчастный юноша скончался в 1095 году. Вполне возможно, что детская психика Анны еще могла бы смириться с потерей прав на престол, если бы этому обстоятельству не сопутствовала опала Марии Аланской и скорая кончина жениха. С течением времени боль от расставания с прекрасной воспитательницей и юным женихом трансформировалась в душе юной принцессы в жгучую ненависть к младшему брату, который своим появлением на свет не только отнял у нее права на престол империи ромеев, но и разрушил уютный уклад жизни, сопровождавший принцессу в раннем детстве. Эта ненависть не только не утихла после замужества Анны Комниной, в 1097 году выданной за кесаря Никифора Вриенния, но со временем превратилась в твердую решимость бороться за престол. Эта решимость грозно и неумолимо проявилась в смертный час императора Алексея Комнина и в последующие за ним драматические недели в августе-сентябре 1118 года. Тридцать лет спустя Анна Комнина, которой уже перевалило далеко за шестьдесят, которая давно пережила как ненавистного брата, так и любимого мужа, под сенью сводов монастыря Богородицы Благодатной «Кехаритомени» продолжала изливать свою боль и жалобы на несправедливость судьбы на страницах «Алексиады».

Из подробного рассказа Никиты Хониата[45] нам известно, что Анна Комнина, опираясь на поддержку матери, императрицы Ирины Дукены, пыталась добиться у умирающего отца согласия на передачу престола своему мужу Никифору Вриеннию. Но император Алексей, будучи на смертном одре, сумел незаметно вручить императорский перстень сыну. Овладев перстнем, Иоанн Комнин – вероятно, также по наущению отца – немедленно занял Большой дворец, где и был провозглашен императором. Это событие произошло с формальной точки зрения еще при жизни Алексея. Ирина открыто обвинила в коварстве умирающего супруга, который и так лгал ей на протяжении всей жизни, а Анна Комнина считала теперь брата похитителем императорской порфиры не только в силу его рождения, но и в буквальном смысле этого слова. Император Алексей Комнин скончался 15 августа 1118 года, в праздник Успения Пресвятой Богородицы.

Императрица Ирина Дукена. Изображение на «Пала д’Оро», Золотом алтаре из Константинополя, XII–XIII вв. Венеция, Сан-Марко

Как известно, византийская конституция опиралась на римское право, в котором власть императора была не наследственной, а, в сущности, выборной. Власть римского или ромейского императора делегировалась ему как верховному магистрату сенатом и римским народом, от имени которого на протяжении многих веков выступали римские солдаты, причем даже в тех случаях, когда новым императором становился сын или племянник предыдущего императора. В период «темных веков» в византийской истории уже был прецедент, когда через год после смерти императора Льва III Исавра (717–741) в июне 742 года власть в Константинополе была захвачена его дочерью принцессой Анной и ее мужем, стратигом фемы Армениак по имени Артавазд, который в 715 году оказал поддержку Льву в борьбе против императора Феодосия III (715–717) и получил руку Анны[46]. Анна Исаврийская и Артавазд (742–743) выбили из столицы сторонников сына Льва III Константина V Копронима (741–775), который, как и Иоанн Комнин, был младше своей сестры Анны. Борьба за власть между партией Артавазда и Константином Копронимом интерпретировалась в эпоху императрицы Ирины (780–802) иконопочитателями как эпизод религиозной борьбы. С точки зрения поздней пропаганды императрица Анна и император Артавазд отменили иконоборчество и восстановили иконопочитание на тех террриториях империи, на которых они установили собственный контроль[47]. В то же время Константин Копроним опирался на ветеранов восточной армии Льва III, которые были активными иконоборцами. Как доказал Пауль Шпек, подобная интерпретация событий, связанных с узурпацией Артавазда, не имела ничего общего с действительностью. Ибо иконоборчество как церковно-политическое движение начало формироваться значительно позже, во всяком случае не ранее 746 года[48]. Гражданская война в Византии между Артаваздом и Константином Копронимом продолжалась на протяжении двух лет и закончилась 2 ноября 743 года взятием Константинополя войсками Константина. Артавазд и его сыновья Никифор и Никита подверглись публичной порке и были ослеплены, а императрица Анна была сослана братом в монастырь Хора, где ухаживала за мужем и сыновьями на протяжении всей жизни. По-видимому, трагические события гражданской войны 742–743 годов не выходили из головы императора Алексея Комнина 15 августа 1118 года, в его предсмертный час, когда он вызвал сына Иоанна, тайком от жены императрицы Ирины передал ему императорский перстень и приказал как можно быстрее занять Большой Дворец.

Некоторое время спустя, когда еще не исполнился даже год с момента воцарения Иоанна II, Анна Комнина подготовила против брата настоящий дворцовый переворот. Участники заговора – небольшой круг приближенных лиц во главе с Никифором Вриеннием должны были в назначенный час ворваться в покои Иоанна II Комнина, арестовать его и, если понадобится, убить. После этого престол автоматически должен был перейти к Анне и ее мужу. Лучшей иллюстрацией к запланированным событиям могла бы послужить приведенная нами в книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия» венецианская мозаика из собора Сан-Марко. Возможно, мозаика, изображающая танцующую Саломею с головой Иоанна Крестителя, облаченную в парадное платье знатной византийской дамы, представляет собой копию с константинопольского оригинала.

Однако в решающий момент Никифор Вриенний отказался от выступления и остался дома, чем, возможно, спас как самого себя, так и свою энергичную супругу. Заговор провалился. Анна Комнина, по выражению Никиты Хониата, скрежетала зубами и сетовала на природу, которая сделала мужчиной не ее саму, а Никифора Вриенния. Теперь уже и вдовствующая императрица Ирина не могла открыто поддерживать свержение собственного сына. Императрица заявила амбициозной дочери, что бороться за порфиру имело смысл до того, как Иоанн был провозглашен василевсом ромеев, а не после этого. Планы Анны Комниной относительно физического устранения императора Иоанна II привели императрицу Ирину в ужас. И хотя Никифор Вриенний был вознагражден Иоанном Комнином и сохранил свое положение при дворе до самой смерти в 1137 году, Анна Комнина была отправлена в почетную ссылку в столичный монастырь Богородицы Благодатной «Кехаритомени», устав которого был создан самой императрицей Ириной Дукеной. В этом монастыре Анна Комнина провела остаток своих дней. Впрочем, она жила под монастырскими сводами по-царски, будучи окружена клубом единомышленников и почитателей ее литературных талантов.

Никита Хониат, видевший настоящий террор в царствование императора Андроника I Комнина (1183–1185), заставший кровавую чехарду императоров в осажденном Константинополе в начале 1204 года[49], вероятно, смог по достоинству оценить великодушие императора Иоанна II Комнина (1118–1143), который не только даровал Анне Комниной жизнь, но и позволил ей заниматься любимым делом – литературным творчеством. После 1143 года, когда император Иоанн II Комнин скончался и на престол взошел его младший сын Мануил I (1143–1180), Анна Комнина, по всей видимости, получила возможность повидаться с кем-то из престарелых соратников своего отца, которых она прекрасно знала в юные годы. У принцессы появился доступ к императорскому архиву, что позволило ей начать сбор материалов для написания истории правления отца.

Эта история первоначально была задумана как продолжение «исторических записок» Никифора Вриенния, но Анна Комнина очень быстро превзошла своего мужа и как писатель, и как историк. Цитирование подлинных документов, например, письма императора Алексея Комнина германскому королю Генриху IV (1054–1105), хрисовула Алексея Комнина, пожалованного матери императора Анне Далассине, Девольского договора 1108 года между Алексеем Комнином и Боэмундом Тарентским, сочеталось в труде Анны с личными воспоминаниями об отце, со свидетельствами современников – таких, например, как латинский епископ Бари, – с рассказами доблестных соратников императора Алексея Георгия Палеолога и Татикия, и, наконец, с достаточно свободным использованием латинских источников, проливающих свет на политику папы Григория VII и Роберта Гвискара, норманнского герцога Апулии. «Алексиада» Анны Комниной стала, по мнению Карла Крумбахера, лучшим историческим сочинением, которое оставило нам средневековье[50]. Анна Комнина проявила себя как талантливый историк и писатель, который в полной мере опровергает нелепые пасквили авторов Нового Времени. Гиббоновская Анна, страдающая от неразделенной любви к Боэмунду Тарентскому[51], или юная Анна Вальтера Скотта, декламирующая отрывки из «Алексиады» собственному отцу и его приближенным, не имеют ничего общего с реальной дочерью императора Алексея, которая написала свое историческое произведение, разменяв седьмой десяток, однако сохранив острый ум, свежую память и разящий дар слова.

Здесь мы вынуждены возразить профессору Д. М. Володихину[52]. С точки зрения истории византийской культуры Анна Комнина действительно заслуживает признания в качестве наиболее талантливого преемника своего отца. Кто кроме специалистов помнит о том, что брат Анны Комниной император Иоанн II брал Созополь, Кастамон и Гангры? Сыграли ли битва при Веррое или Антиохийский триумф Иоанна II решающую роль в развитии Византийского государства? Увы, плоды этих действительно крупных побед императора Иоанна II были утеряны ромеями после поражения его сына императора Мануила I в битве при Мириокефале в 1176 году, а спустя каких-то два века после этой битвы Византия окончательно распалась на анклавы, обреченные на поглощение молодой и агрессивной Османской империей. В то же время книга Анны Комниной не только пережила Византию, но осталась для нас ярким и талантливым завещанием погибшей цивилизации. И связано это обстоятельство было не только с чередой счастливых случайностей, но в первую очередь с силой литературного таланта и исторической интуиции Анны Комниной, сочинение которой переписывалось учеными ромеями из поколения в поколение.

Значение литературного дарования принцессы понимали уже современники. Выдающийся французский историк-византинист Шарль Диль в своем очерке, посвященном Анне Комниной, совершенно справедливо цитировал Феодора Продрома, византийского оратора XII века, который в слове на погребение принцессы Анны высказал мысль о том, что, будь Анна Комнина современницей древних эллинов, ее сочли бы десятой музой и четвертой грацией[53].

Анна Комнина и некоторые аспекты современной историографии

Споры вокруг «Алексиады» не утихают в мировом византиноведении до сих пор. Одни хотят видеть в Анне Комниной первую женщину-историка, эмансипированную журналистку своего времени, талантливую «византийскую суфражистку», ловкую компиляторшу, которая литературно обработала записки своего мужа, и, возможно, утраченные воспоминания полководцев Алексея Комнина ради того только, чтобы под видом панегирика отцу и плача по нему на склоне лет заявить о себе[54]. Другие пытаются выставить принцессу византийским пропагандистом, целью которого было создать в начале правления императора Мануила I образ коллективного врага империи, подчиненного и направленного в нужное русло, на роль которого как при Алексее I, так и при его внуке с успехом претендовали крестоносцы[55]. С нашей же точки зрения прав был Я. Н. Любарский, который отмечал стилистическое единство повествования Анны Комниной и подчеркивал авторскую неповторимость ее произведения в контексте развития византийской историографии. По мнению исследователя, в произведении Анны Комниной сочетаются как «либеральные тенденции», характерные для византийской литературы XI века – в частности, для «Хронографии» Михаила Пселла, – так и репрессивный дух своего времени, наиболее соответствующий литературным судьбам героев «Илиады»[56]. Можно утверждать, что Анна Комнина, продолжая традицию написания императорских биографий, восходящую к императору Константину VII Багрянородному (945–959), вместе с тем стала основоположником нового жанра императорских мемуаров, который будет активно развиваться в последующие два века в «автобиографии» императора Михаила VIII Палеолога (1259–1282) и в «истории» императора Иоанна VI Кантакузина (1347–1354).

«Алексиада» сохраняет свое значение основного источника как по истории правления императора Алексея I Комнина, так и по истории Первого крестового похода хотя бы потому, что сведения Анны Комниной в полной мере опровергают фантазии некоторых современных авторов, пытающихся снять с латинского Запада и переложить на Византийскую империю политическую и моральную ответственность за организацию Первого крестового похода. Среди подобных писателей наиболее известен в наши дни английский историк Питер Франкопан, претенциозная книга которого о Первом крестовом походе призвана «доказать», что у истоков этой беспрецедентной военной экспедиции западноевропейских рыцарей будто бы стоял не кто иной, как император Алексей I Комнин. Книга Питера Франкопана, несмотря на увесистый объем и большое количество интересных деталей, касающихся подготовки Первого крестового похода в Западной Европе, поражает вопиющими ошибками и нелепостями, очевидными для каждого, кто мало-мальски знаком с трудом Анны Комниной и другими византийскими источниками.

В частности, из книги Питера Франкопана читатель узнает о том, что в византийской армии в конце XI века, оказывается, преобладала пехота, а технический прогресс в области вооружения и доспехов на Западе привел к тому, что «рыцарь, передвигающийся верхом на тяжелом коне, стал мощной боевой единицей»[57]. Вероятно, автор книги либо не знает, либо игнорирует целый корпус византийских источников, описывающих эволюцию византийской армии, среди которых нужно упомянуть сочинения Прокопия Кесарийского, «Стратегикон» Псевдо-Маврикия, «Стратегикон» императора Никифора II Фоки, «Историю» Льва Диакона, «Советы и рассказы» Катакалона Кекавмена, эпос о Дигенисе Акрите, «Исторические записки» Никифора Вриенния и, конечно же, «Алексиаду» Анны Комниной. Из этих источников ясно следует, что тяжелая кавалерия – знаменитые византийские катафракты, являлись главным родом войск в императорской армии. Существовал этот род войск в армии Восточной Римской империи еще в позднеантичную эпоху. В правление императоров Никифора II Фоки (963–969) и Иоанна I Цимисхия (969–976) он был реорганизован, усилен и продолжал свое развитие в эпоху Комнинов в то время, как роль пехоты в византийской армии с X века постоянно снижалась по мере упадка и разложения стратиотского ополчения.

Что же касается технического прогресса, то исследования археологов, оружиеведов и реконструкторов убедительно доказывают, что ламеллярные и ламинарные пластинчатые доспехи с наплечниками, шлемы-шишаки с масками-«личинами», принятые на вооружении в византийской армии в XI–XII веках, также, как и у древнерусских дружинников, намного превосходили в конструктивном отношении оборонительное вооружение западно-европейских рыцарей, у которых до середины XIII века преобладала кольчуга и достаточно примитивные конусные шлемы норманнского типа. Существование пластинчатого доспеха аварского типа в византийской армии было зафиксировано еще в «Стратегиконе» Псевдо-Маврикия. Поэтому утверждение Питера Франкопана о военно-техническом превосходстве западноевропейского рыцаря XI века над византийским стратилатом является не более, чем культурологическим мифом, родившимся в XIX веке под влиянием анахронистического перенесения популярных представлений о рыцарских латах позднего Средневековья в эпоху Крестовых походов.

Что же касается отмечаемой автором «дисциплины» западноевропейских рыцарей, остается только посетовать на то, что автор странным образом забывает не только повествование Анны Комниной и рассказы западных хронистов о безобразиях крестоносцев по дороге на Константинополь, но и английскую историю, наделяя рыцарей – франков и норманнов – теми качествами, отсутствие которых даже спустя 250 лет после Первого крестового похода стало причиной катастрофы рыцарской армии короля Франции при Креси и Пуатье.

В другом месте автор нашумевшей книги заявляет о том, что «бесконечные войны 1080-х годов не дали империи ничего», а «поражения принесли огромные страдания»[58]. Вероятно, автор причисляет к поражениям и войнам, не давшим ничего, блистательную победу Алексея I над Робертом Гвискаром и его сыном Боэмундом Тарентским, одержанную в ходе войны 1081–1085 годов. Как известно, следствием военных усилий императора Алексея I стали разгром основных сил норманнов под Касторией и Диррахием, смерть Роберта Гвискара в результате болезни, подхваченной в ходе боевых действий, распад норманнских владений в южной Италии и гражданская война в норманнской Апулии между Боэмундом Тарентским и Рожером Борсой. Здесь же Питер Франкопан рассуждает о том, что «после первой волны успехов турок в 1090–1091 годах Алексея I уже критиковали в столице… Патриарх Антиохийский Иоанн Оксита был убежден в том, что император должен нести ответственность за свои неудачи…», – как будто не было ни победы Алексея I над печенегами при Левунионе в 1091 году, ни победы Константина Далассина над Чака-Беем на Лесбосе и на рейде Смирны в 1092 году, ни освобождения Синопа от сельджуков, упомянутого самим Питером Франкопаном несколько ниже цитированного пассажа? Между тем Анна Комнина подробно рассказывает об этих событиях.

Одним из основных источников, на который опирается Питер Франкопан, возлагая ответственность на императора Алексея I за так называемый «призыв с Востока», является знаменитое письмо императора, адресованное графу Роберту Фризскому, в котором император якобы описывал в деталях, как сельджуки и печенеги насилуют знатных дам, а турки-содомиты пользуют византийских монахов и епископов[59]. Однако еще Фердинанд Шаландон убедительно доказал, что этот документ, изобилующий интимными подробностями сельджукского завоевания Малой Азии, представляет собой подделку, сфабрикованную крестоносцами в Сирии в 1098–1099 годах, в тот период, когда норманнская пропаганда обвиняла императора Алексея I в неблагодарности и предательстве общего дела, пытаясь тем самым оправдать узурпацию власти, предпринятую Боэмундом Тарентским в Антиохии[60]. Если император Алексей Комнин и писал какие-то письма на Запад, то эти письма не выходили за официальные рамки напоминания тем или иным наемникам-федератам империи об их долге по отношению к императору, который никогда бы не унизил себя мольбами о помощи или описаниями скабрезных деталей сельджукского нашествия.

В заключении своих выводов Питер Франкопан пишет о том, что «центральная фигура [императора Алексея], стоявшая за мобилизацией западных рыцарей, за десять лет после крестового похода была отодвинута на задний план и до сих пор остается там»[61]. Нам остается добавить, что произошло это не оттого, что «вольно или невольно папа заполнил вакуум, образовавшийся после “вычеркивания” императора Алексея I» в латинских хрониках, как полагает Питер Франкопан, а по той простой причине, что император Алексей I никогда не был такой центральной фигурой и за мобилизацией западных рыцарей никогда не стоял. Главные военно-политические задачи по спасению Константинополя и империи были решены императором Алексеем благодаря итогам битвы при Левунионе 29 апреля 1091 года, т. е. после срыва совместного печенежско-сельджукского нападения на столицу империи.

Битва при Левунионе подвела итог непрерывным войнам Византии с печенегами и узами, которые опустошали балканские фемы империи, а временами даже фемы Малой Азии, на протяжении многих десятилетий[62]. В нашей книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия» подробно рассматривались войны Византии с печенегами и узами в XI веке, а также освещение этих войн Анной Комниной, поэтому нет необходимости вновь останавливаться на этой проблематике. Отметим только, что победа над печенегами при Левунионе имела важнейшее значение с точки зрения защиты Константинополя, которая была обеспечена без участия крестоносцев. Эта победа была организована императором Алексеем при помощи половецких ханов Боняка и Тугоркана, а также, вероятно, русской дружины Василько Ростиславича, князя Теребовльского (1066–1124)[63]. Правда, участие Василько в кампании представляет собой дискуссионный вопрос. Как отмечает А. Е. Мусин, если вторая половина XI века была завершающей эпохой активного участия княживших в Киеве викингов в европейской политике, то интересы Василько уже не распространялись за пределы его семейных владений[64].

Рассмотрим кратко тот период русско-половецких войн, в котором принимали участие ханы Боняк, Тугоркан и другие воинственные мужи [ὁ Τογορτάκ, ὁ Μανιὰκ καὶ ἕτεροι ἄνδρες μαχιμώτατοι], упомянутые Анной Комниной[65]. Еще в 1068 году половцы во главе с ханом Шаруканом Старым нанесли сокрушительное поражение дружинам русских князей Ярославичей в битве на реке Альте. Половцы вторглись в Черниговское княжество, однако были разгромлены 1 ноября 1068 года Черниговским князем Святославом Ярославичем в битве на реке Снове, причем хан Шарукан попал в плен. В 1070-х годах половцы уже принимали активное участие в междоусобной войне русских князей, известной как борьба за черниговское наследство или продолжение усобицы Ярославичей. В частности, в 1078 году князья Олег и Борис Вячеславичи, управлявшие Тмутараканьским княжеством, соединились с половцами и разбили дружину Всеволода Ярославича, князя Черниговского, в битве на реке Сожице. Вероятно, половцы принимали также участие в битве на Нежатиной Ниве 3 октября 1078 года, где погибли великий князь Изяслав Ярославич (1024–1078) и Тмутараканьский князь Борис Вячеславич (1054–1078).

Борьба русских князей с половцами составляет отдельную яркую страницу в русской истории домонгольской эпохи. А. А. Васильев в своей фундаментальной «Истории Византийской империи» приводит справедливое высказывание В. О. Ключевского об историческом значении этой борьбы: «Эта почти двухвековая борьба Руси с половцами имеет свое значение в европейской истории. В то время как Западная Европа крестовыми походами предприняла наступательную борьбу на азиатский Восток, когда и на Пиренейском полуострове началось такое же движение против мавров, Русь своей степной борьбой прикрывала левый фланг европейского наступления. Но эта историческая заслуга Руси стоила ей очень дорого: борьба сдвинула ее с насиженных днепровских мест и круто изменила направление ее дальнейшей жизни». «Таким образом, – развивает тезис В. О. Ключевского А. А. Васильев, – Русь участвовала в общем западноевропейском крестоносном движении, защищая себя и в то же время Европу от варваров-язычников (infideles)»[66]. Прискорбно, что события, связанные с кровопролитным противостоянием русских князей и половцев, составляющих, таким образом, целую главу в истории борьбы христианства с язычеством в эпоху Крестовых походов, Питеру Франкопану совершенно неведомы.

Активное участие половцев в усобицах русских князей повышало престиж половецких воинов и авторитет половецких ханов. По этой причине русско-половецкие войны не мешали русским князьям и половецким ханам заключать между собой союзы, что, по всей вероятности, и произошло в апреле 1091 года, когда Боняк, Тугоркан и, возможно, князь Василько Теребовльский выступили против печенегов на стороне императора Алексея Комнина. Как полагает С. А. Плетнева, Боняк был ханом половецких племен, контролировавших значительные степные территории первоначально на правом, а с течением времени и на левом берегу Днепра. Эти племена были объединены в орду Бурчевичей, тотемом которой был волк. Боняк был не только ханом, т. е. военным вождем этой орды, но также и шаманом, волхвом, который периодически занимался камланием в степи. «И яко бысть полунощи и встав Боняк отъеха от рати и поча выти волчьски и отвыся ему волк и начата мнози волци выти» (ПСРЛ. 1962. Т. II. С. 245), – так описывает религиозные практики Боняка древнерусский летописец. Боняку было суждено стать одним из наиболее ярких представителей половецкой кочевой знати, прожившим чрезвычайно долго (до 90 лет) вопреки своему образу жизни и сумевшим бросить серьезный военный вызов князьям южной Руси в последующие десятилетия[67].

Хан Тугоркан был не менее знаменит, чем Боняк, в первую очередь своими военными авантюрами, которые и предопределили, в итоге, его короткий век. Два года спустя после битвы при Левунионе, в 1093 году, Тугоркан уже воевал вместе с Боняком против Киевского князя Святополка Изяславича. Половцы нанесли сокрушительное поражение русским князьям в битве на реке Стугне 26 мая 1093 года. Затем Святополк был снова дважды разбит половцами – 23 июля 1093 года на реке Желани, где полегло две трети жителей Киева, а затем под Халепом, – после чего в 1094 году заключил с ними договор и женился на дочери Тугоркана. «Поя жену, дщерь Тугорканю, князя половецкого» (ПСРЛ 1962, Т. II, С. 216), – сообщает древнерусский летописец.

В 1094–1095 годах Тугоркан и Боняк, окрыленные победами над русскими князьями, вновь атаковали Византийскую империю. Половецкие ханы поддерживали мятеж самозванца Лже-Диогена I, выдававшего себя за сына покойного императора Романа IV (возможно, за Константина Диогена). Однако император Алексей посредством удачно спланированной интриги сумел захватить самозванца, и половцы потерпели сокрушительное поражение. Как отмечает Анна Комнина, под Адрианополем сам хан Тугоркан едва не был убит византийским стратигом по имени Мариан, который галопом устремился на него, потрясая длинным копьем. Тугоркан спасся только благодаря подоспевшим телохранителям[68]. Примерно год спустя, в мае 1096 года, Тугоркан вторгся в русские земли, осадил Переяславль и через полтора месяца, 19 июля 1096 года, погиб вместе с сыном в битве на реке Трубеж.

Пять лет, разделяющие победу императора Алексея над печенегами при Левунионе и начало Первого крестового похода, демонстрируют, что угроза Константинополю была устранена без всякого участия крестоносцев и у Византийской империи хватило сил на поддержание status quo в регионе. Появление же крестоносцев под стенами Константинополя, как отмечает Анна Комнина, было воспринято императором и византийским обществом как новая угроза. Именно поэтому император Алексей I прибегнул к политике импровизации, навязывая предводителям крестоносцев традиционные формы договора, которые империя заключала с командирами западноевропейских наемников в предшествующие десятилетия. Император был заинтересован в новых федератах, наподобие варягов или англосаксов, но никак не в широкомасштабном походе западноевропейских рыцарей, которые неизбежно преследовали собственные военно-политические цели.

История понтификата Григория VII в полной мере подтверждает версию о том, что замысел Крестового похода на Восток созрел в Римской курии задолго до прихода к власти Алексея Комнина. И если поводом к подобному походу действительно могли стать дипломатические маневры императора Михаила VII Дуки Парапинака, то причины стратегических замыслов папы Григория VII коренились в сугубо западноевропейских социально-политических проблемах. Позже мы еще остановимся на этих замыслах папы Григория VII, связанных с подготовкой Крестового похода на Восток. Примечательно, что на пути реализации этих замыслов папы на рубеже 1070–1080-х годов встала женщина, спровоцировавшая отлучение папой нового византийского императора Никифора III Вотаниата, которое потом распространилось и на Алексея Комнина. Этой женщиной была уже упомянутая императрица Мария Аланская. Но прежде чем подробнее остановиться на судьбе Марии Аланской и на ее образе, начертанном Анной Комниной, необходимо попытаться разобраться в том, кем же были враги Византийской империи, против которых папа Григорий VII возбуждал западноевропейское рыцарство.

Сельджукская проблема

Анна Комнина начинает рассказ о жизни отца, утверждая, что весной 1071 года юный Алексей мечтал попасть в армию императора Романа IV Диогена и принять участие в кампании против сельджуков, вероятно, в качестве пажа при василевсе, будучи в возрасте 14 лет[69]. Если мы, доверяя Анне Комниной, принимаем 1057 год в качестве даты рождения Алексея, следовательно, в 1071 году будущему императору было 14 лет, а в 1077 году – 19 лет. При всех стратегических талантах Алексея, проявленных при защите Византии, трудно представить себе, что в возрасте 17 лет Алексей уже выполнял приказ Михаила VII Парапинака о поимке Русселя де Байоля (1074 год), а в возрасте 21 года командовал армией, направленной на подавление мятежа Никифора Вриенния старшего (1078 год). Возможно, что в период походов Романа Диогена на сельджуков Алексей был несколько старше. По крайней мере, Фердинанд Шаландон на основании сообщения Зонары о том, что в 1118 году – т. е. в год смерти – Алексею было 70 лет, полагал, что Алексей Комнин родился примерно в 1047–1048 году. Если это так, в таком случае император Алексей Комнин мог вполне отчетливо помнить царствование своего дяди императора Исаака I Комнина, что должно было только подогревать его амбиции.

Анна Комнина писала: «Он начал службу еще при Романе Диогене… В возрасте четырнадцати лет он стремился принять участие в большой военной экспедиции против персов, которую предпринял император Диоген; в своем неудержимом стремлении Алексей разражался угрозами по адресу варваров и говорил, что в битве напоит меч их кровью».

[Ἤρξατο μὲν γὰρ στρατεύειν ἐπὶ Ῥωμανοῦ τοῦ Διογένους… Οὗτος γὰρ τεσσαρεσκαιδεκάτου ἔτους ὢν κατ’ ἐκεῖνο καιροῦ συνεκστρατεύειν ἠπείγετο τῷ βασιλεῖ Διογένει κατὰ Περσῶν βαρυτάτην ἄγοντι στρατιὰν, καὶ ἀπό γε τοῦδε ὁρμήματος ἀπειλὴν κατὰ τῶν βαρβάρων ἐμφαίνων καὶ ὡς, εἰ συμπλακήσεται τοῖς βαρβάροις, τὸ ξίφος αὐτοῦ μεθύσει ἀφ’ αἵματος·][70].

Анна, без сомнения, имеет в виду последний поход Романа Диогена против сельджуков Алп Арслана, который столь трагически закончился на берегах озера Ван, около Манцикерта. Предусмотрительный Роман Диоген запретил юному Алексею участвовать в походе, так как мать Алексея Комнина Анна Далассина уже потеряла своего старшего сына Мануила – стратига восточных тагм, который, как отмечает Никифор Вриенний, воевал с сельджуками и умер в Вифинии от воспаления среднего уха. Уже первый эпизод из сознательной жизни Алексея Комнина, связанный с Романом Диогеном, заставляет нас подробнее рассмотреть военную и политическую ситуацию, вызвавшую походы этого императора в Каппадокию и Армениак.

Богатый исторический опыт, накопленный Византийской империей в раннее Средневековье, на протяжении нескольких веков борьбы со степными кочевниками – гуннами, аварами, булгарами, а также с более цивилизованными народами – персами и арабами, оказался удивительным образом невостребован в тот момент, когда Византия в царствование императора Констатина IX Мономаха (1042–1055) еще наслаждалась инерцией военно-политического величия, доставшегося в наследство от эпохи правления императора Василия II (976–1025), а на восточных границах Византийской империи уже показались полчища нового кочевого народа – сельджуков. Этот народ был близким родственником печенегов, уже хорошо знакомых василевсам ромеев с IX века. В IX–X веках в районе Хорезма, между Аральским и Каспийским морями происходила интенсивная концентрация и консолидация тюркских племен огузов. Однако точное происхождение сельджуков в настоящее время до конца не выяснено.

Е. А. Мехамадиев в рецензии на нашу книгу «Император Алексей I Комнин и его стратегия» подверг обоснованной критике высказанное нами предположение о том, что династия Великих Сельджукидов могла иметь монгольское происхождение[71]. В связи с тем, что в нашем распоряжении действительно нет принципиально новых аргументов, которые позволили бы обосновать монгольское происхождение сельджукской династии как безусловный факт, позволим себе несколько систематизировать нашу аргументацию, дабы придать ей более убедительный характер.

Итак, если мы будем следовать классической точке зрения В. В. Бартольда, основанной на сведениях письменных источников, необходимо признать, что сельджуки произошли от тюркского племени кынык[72]. Эту точку зрения разделял также С. Г. Агаджанов, который, однако, утверждал, что в формировании сельджукского племенного объединения приняли определенное участие и кипчакские племена[73]. Подобное допущение весьма интересно в свете гипотезы о монгольском происхождении династии Великих Сельджукидов, которую мы рассмотрим позднее. Можно предположить, что в эпоху Западного Тюркского каганата, в VII веке, предки племени кынык будто бы вторглись в Приаральские степи из Семиречья и завоевали пастбища, где кочевали всадники из племени канглы (возможно, родственники печенегов). Эти пастбища еще в античную эпоху принадлежали далеким предкам канглы – сако-массагетским ираноязычным племенам, которые некогда образовали Кангюй, Парфянское царство и Кушанскую империю в III–II веках до Р. Х. Как предполагали В. В. Бартольд и С. П. Толстов, племена канглы и кынык приняли участие в ассимиляции тех немногочисленных остатков сако-массагетских племен, которые уцелели после столкновений с ранними волнами тюрко-монгольских кочевников, – с гуннами, эфталитами, аварами и древними тюрками Ашина в IV–VI веках[74].

Однако сама по себе проблема происхождения гуннов в свете новейших археологических исследований требует коренного пересмотра. В частности, С. Г. Боталов приходит к выводу о том, что гунны были тесно связаны с сарматской материальной культурой, и предполагает, что гунны разговаривали на исчезнувшем индоиранском наречии, сохранявшемся в степях восточного Туркестана и Монголии в начале первого тысячелетия нашей эры[75]. Предположение С. Г. Боталова находит подтверждение в работах лингвистов, например, Я. Харматта и П. Голдена, по мнению которых гунны, а позднее даже тюрки Ашина говорили в основной своей массе на восточно-иранском языке, близком к хотано-сакскому[76]. Даже сторонники гипотезы о прототюркском происхождении гуннов, сегодня решительным образом отброшенной, признавали, что гуннский двор во времена Аттилы испытал мощное культурное влияние сасанидского двора, а титул Аттилы представлял собой копию титула иранских шахиншахов[77]. Подобное обстоятельство может найти объяснение только в том случае, если допустить существование в IV–VI веках общего иранского культурного пространства, делавшего возможным устойчивое влияние сасанидского Ирана в степях Турана, т. е. на тех территориях, которые контролировались эфталитами и европейскими гуннами. Ираноязычие гуннов и их связь с сарматской материальной культурой позволяют сдвинуть хронологию этногенеза тюркских народов на более поздний срок (VI–VII века), что не исключает того обстоятельства, что первые прототюркские племена вторглись в Восточную Европу уже в 463 году[78]. Позднее мы скажем несколько слов о существовании прямых культурных контактов между ираноязычными кочевниками-аланами и протомонгольскими племенами. Указанные обстоятельства заставляют современных исследователей поставить под сомнение традиционные представления о доминировании тюркских племен в евразийских степях на заре Средневековья и пересмотреть прежние предположения о масштабах тюркской гегемонии в этот период.

Гипотеза В. В. Бартольда, по-видимому, верно определявшего этническую принадлежность основной массы кочевых племен, подвластных сельджукским султанам, бесполезна там, где речь заходит об истории происхождения династии Вели-ких Сельджукидов и о причинах ее выдающихся военно-политических успехов. Действительно, почему сельджуки сумели добиться того, чего до них не могли добиться ни великие парфяне, ни тюрки Ашина? И почему именно сельджуки в течение одного поколения создали империю, объединившую государства Ближнего и Среднего Востока? Почему сельджуки смогли покорить развитые государства передней Азии, а их официальные ближайшие родственники печенеги проиграли в борьбе против Византийской империи, Киевской Руси и половцев? Была ли какая-либо связь между началом экспансии сельджуков и экспансией киданьской империи Ляо в Монголии и в восточном Туркестане? Почему экспансия половцев сопровождалась инфильтрацией некоторых половецких племен монгольской военной знатью, например, у токсобичей, а сельджуки воспринимаются как исключительно локальный огузский феномен? И не являются ли попытки свести историю возвышения сельджукской династии к тем отрывочным сведениям о тюркском племени кынык, которые сохранились в письменных источниках, следствием влияния на исторические исследования политической конъюнктуры? Здесь мы вынуждены сделать небольшое отступление и кратко рассмотреть состояние отечественного номадоведения в XX веке.

Как известно, в период Гражданской войны (1917–1922) на окраинах России большевики активно делали ставку на инородцев, используя инородческие формирования в борьбе против русского офицерства, казачества и немногочисленной местной аристократии, связанной со старой русской администрацией. К числу наиболее известных инородческих формирований РККА принадлежали, в частности, латышская стрелковая дивизия, эстонская советская дивизия, первая ударная советская шариатская колонна на Северном Кавказе, башкирская отдельная кавалерийская дивизия, наконец, немало инородцев было задействовано в войсках советского Туркестанского фронта. Против этого оперативно-стратегического объединения большевиков на территории Закаспийской области в 1919 году вела боевые действия Туркестанская армия Вооруженных Сил Юга России генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина (1872–1947). После окончания Гражданской войны советская партийная номенклатура, расчленяя завоеванную территорию России на национальные советские республики, продолжала делать ставку на т. н. «национальные кадры». Национальные партийные кадры активно формировали в 1920-е годы новую местную идентичность, для чего нуждались в написании местных историй.

После образования Туркменской ССР в 1924 году вся история этого региона интерпретировалась с точки зрения подготовки к рождению советской Туркмении. В 1939 году под эгидой Института востоковедения Академии наук СССР вышел двухтомник под названием «Материалы по истории туркмен и Туркмении» под редакцией С. Л. Волина, А. А. Ромаскевича и А. Ю. Якубовского, объединявший переводы ценнейших арабских и персидских источников по истории западного Туркестана. Книга посвящалась «светлой памяти Серго Орджоникидзе – верному соратнику Ленина-Сталина, непоколебимому проводнику ленинско-сталинской национальной политики». Само название сборника, как и его пафосное посвящение, свидетельствовали о том, что все исторические процессы, происходившие на указанной территории, будут трактоваться как часть истории новой социалистической общности – туркменского народа. В таких условиях любые попытки интерпретировать сведения средневековых источников вне заданной концепции обрекались на заведомую неудачу, а специальные исследования монгольских кочевых государств, существовавших на территориях Средней Азии, откровенно не приветствовались. Происходило это отчасти по причине того, что марксистские теоретики от истории всегда тяготели к минимизации значения кочевых культур и к преувеличению значения культур оседлых, так как на завоеванных территориях кочевники, как правило, формировали знать – эксплуататорские классы, в то время как производительные силы состояли из автохтонов, эксплуатируемых пришлой кочевой верхушкой. В случае, если речь шла об исследовании взаимотношений монголов и других кочевых племен, прежде всего тюркских, предпочтение отдавалось последним, так как в 1920-е годы именно тюркские племена объединялись советской партийной номенклатурой в новые титульные нации и получали от большевиков фиктивную «государственность». Именно поэтому советский академический официоз старался всячески нивелировать роль собственно монголов даже в завоевательных походах Чингисхана и его преемников. В частности, как справедливо отмечал М. В. Горелик, советские историки переоценивали роль кыпчаков в походе Бату хана несмотря на то, что источники определенно говорят о том, что главной ударной силой Бату были именно монгольские тумэны, а монгольская племенная номенклатура полностью вытеснила тюркскую в Восточной Европе после монгольского завоевания[79].

Однако существовала и еще одна причина минимизации советской наукой роли монгольских племен в истории степных цивилизаций раннего Средневековья. Причина эта носила исключительно политический характер. Исследования средневековой истории монголов длительное время находились под подозрением советских идеологов, жертвой которых, в частности, был Л. Н. Гумилев. В исследованиях монгольских древностей советские идеологи усматривали следы «панмонголизма» – политического движения, на которое пытались опираться вожди Белого Движения на Дальнем Востоке, в частности, атаман Забайкальского казачьего войска, генерал-лейтенант Григорий Михайлович Семенов (1890–1946) и начальник Азиатской конной дивизии, генерал-лейтенант Роман Федорович фон Унгерн Штернберг (1885–1921). Атаман Семенов даже писал стихи по-монгольски и переводил на монгольский язык Тютчева. Одним из крупнейших специалистов в области средневековой монгольской истории был белоэмигрант Г. В. Вернадский – видный идеолог евразийства, в 1920 году возглавлявший отдел печати в Правительстве Юга России генерал-лейтенанта Петра Николаевича Врангеля (1878–1928). На первоначальном этапе, в 1920–1921 годах, в деятельности евразийского движения наряду с его главными идеологами князем Н. С. Трубецким и П. Н. Савицким принимали участие такие крупные русские интеллектуалы – представители Белой эмиграции, как протоиерей Георгий Флоровский и Л. П. Карсавин. И хотя с конца 1920-х годов левое крыло евразийства превратилось в идеологический инструмент советской пропаганды в среде Белой эмиграции, а ряд левых деятелей евразийского движения: Д. П. Святополк-Мирский, С. Я. Эфрон, П. С. Арапов, В. А. Гучкова были завербованы ОГПУ, однако в самой советской России евразийские идеи долго не приветствовались, т. к. ортодоксальные марксистские идеологи обвиняли евразийцев в неоимпериализме. Тем парадоксальнее наблюдать сегодня своеобразную метаморфозу евразийства и его противоестественную идейную трансформацию под влиянием сменовеховского национал-большевизма. В рамках этой гибридной идеологии создателем великой евразийской державы объявляется не Чингисхан, как делал это князь Н. С. Трубецкой, а И. В. Сталин, невзирая даже на то, что сталинская «держава» пережила своего вождя только на тридцать с лишним лет.

Однако в 1920-е годы, в период, когда активно продолжалась академическая карьера В. В. Бартольда – русского ученого-востоковеда, превратившегося в советского спеца, и когда происходило творческое становление советского археолога С. П. Толстова – бывшего кадета Оренбургского кадетского корпуса, племянника генерал-лейтенанта Владимира Сергеевича Толстого (1884–1956), последнего атамана Уральского казачьего войска и командующего Уральской отдельной армии, советская историческая наука существовала под идеологическим прессингом марксизма-ленинизма. Поэтому любые исследования, связанные с историей древнехорезмийской цивилизации или древних тюркских племен, неизбежно рассматривались в советских академических учреждениях как увертюра к истории советской Туркмении. В подобных условиях для постановки масштабных научных проблем не оставалось места.

Между тем, проблема участия ранних монгольских племен в этногенезе тюркских кочевников раннего Средневековья принадлежит именно к числу таких проблем. Ярким примером этому может послужить история изучения проблемы аварского этногенеза. Если Л. Н. Гумилев на основании сообщений Феофилакта Симокатты вслед за М. И. Артамоновым утверждал, что авары, создавшие каганат в Европе, были «псевдо-аварами» вархонитами[80] и к монголам отношения не имели, то современные исследования номадоведов, в частности С. Г. Кляшторного и Питера Голдена, свидетельствуют о том, что авары – создатели Аварского каганата были связаны с Рураньским каганатом или с монгольским племенем ухуань, отступавшим на Запад после падения Рураньского каганата[81]. А сообщение Феофилакта Симокатты о «псевдо-аварах» вархонитах следует интерпретировать как результат влияния на византийского историка тюркской пропаганды, почерпнутой им из дипломатической переписки тюркского кагана с императором Маврикием (582–602). В более поздние времена присутствие сильного монгольского элемента засвидетельствовано у половцев. В историографии существует точка зрения, исходя из которой куны или токсобичи включали в себя сильный монгольский субстрат, преимущественно в среде военной знати. Изначально они представляли собой объединения монгольских родов, и сформировались в районах, лежащих южнее озера Байкал, а затем, по мере наступления на Запад, вбирали в себя тюркские кочевые племена[82].

Возвращаясь к проблеме происхождения сельджуков и сельджукской империи, закономерно задать вопрос – а располагали ли в действительности тюркские кочевые племена восточного Прикаспия в XI веке достаточным потенциалом, необходимым для создания империи? Утвердительный ответ на этот вопрос может быть дан при помощи привлечения монгольских древностей. Повторим основные аргументы в пользу монгольского происхождения сельджукской династии. Некоторые этнологи на основании изучения «Сокровенного сказания» монголов допускали, что, по крайней мере, сельджукская военная знать изначально была связана с монгольскими ханами племени салджиут, обязанного своим происхождением легендарной ханше Алан-гоа. Салджиут кочевали в раннее Средневековье в Прибайкалье, а также вдоль юго-западных притоков Ангары[83]. Как предполагал Г. В. Вернадский, фольклорный образ Алан-Гоа, зафиксированный в XIII веке в «Сокровенном сказании» монголов, мог быть связан с исторической памятью о древних аланах, т. е. о сакских племенах, которые принимали участие в этногенезе монголов или, во всяком случае, запечатлелись в древнейшей монгольской эпической традиции. Одним из дополнительных аргументов в пользу предположения о монгольском происхождении династии великих сельджукидов может быть то обстоятельство, что основатель династии Сельджук и его сын Микаил были христианами. Христианство в несторианской форме было распространено среди ранних монгольских племен, и, как отмечал Г. В. Вернадский, предание из «Сокровенного сказания» о чудесном рождении сыновей Алан-Гоа могло опираться на фольклорную интерпретацию монголами истории Благовещения Пресвятой Богородицы[84]. Возможно, ранние сельджуки имели родственные связи с ханами найманов или кереитов, которые исповедовали христианство в несторианской форме и периодически контролировали степи Семиречья[85].

Как мы уже писали в других работах, одним из основных аргументов сторонников монгольской теории происхождения сельджуков – помимо чисто лингвистического (салджиут/сельджук) – является ссылка на памятники сельджукского изобразительного искусства, созданные в эпоху империи Великих Сельджукидов (XI–XII века) и сохранившиеся в Иране и Средней Азии. Значительная часть этих памятников была выставлена в Нью-Йорке в музее Метрополитен в рамках выставки под названием «Двор и космос. Великий век сельджуков» в 2016 году[86]. Сельджукские памятники – в частности, стелы с изображением воинов, характерные для многих тюрко-монгольских кочевых культур раннего Средневековья, росписи на керамической посуде, статуэтки и изображения султанов, например, Тогрул Бека, Малик Шаха – фиксируют ярко выраженные антропологические признаки принадлежности знати сельджуков, сельджукской военной элиты к монголоидной расе, к которой не принадлежат ни туркмены, ни завоеванные сельджуками представители фергано-памирской расы Хорасана. Наличие в массе туркменских племен, подвластных сельджукам, господствующего монгольского элемента подтверждается не только памятниками изобразительного искусства, но и некоторыми нормами обычного права сельджуков.

Дробление державы Великих Сельджукидов, начавшееся уже при преемниках Малик Шаха, находит закономерное объяснение с точки зрения лествичной системы наследования улусов, которая будет отличительной чертой монголов-чингизидов, и которая, по всей видимости, существовала также у сельджуков и караханидов, но отсутствовала в системе наследования тюрко-иранских династий XI–XII веков – Газневидов, Эйюбидов, Ануштегинидов. Как для сельджуков, так позднее и для монголов-чингизидов в равной степени был характерен правовой дуализм, который предполагал, что хан, принадлежащий к верховному роду, заимствует титул правителей покоренной территории и одновременно остается ханом для своих воинов. Тогрул Бек, хан сельджуков, затем Алп-Арслан и Малик Шах приняли титул «шахиншаха» и «султана ислама», оставаясь ханами для своих соплеменников. Точно так же в XIII веке будут действовать монголы-чингизиды – создатели государства ильханов в Иране и империи Юань в Китае. Разница между ними заключалась лишь в позиции, занятой по отношению к халифату Аббасидов. Сельджуки, уже принявшие ислам к моменту завоевания Ирака, оказали почести халифу, после взятия Багдада признали его духовным владыкой уммы, а монголы-чингизиды, бывшие либо язычниками-тенгрианами, либо несторианами, зная, вероятно, драматическую историю правления сельджуков в Ираке, халифа и весь его род умертвили. С этой точки зрения досадна ошибка Г. Г. Литаврина, назвавшего Тогрул Бека «багдадским халифом» и пытавшегося объяснить титулование хана сельджуков в трудах Катакалона Кекавмена и Михаила Атталиата как «василевса персов» традиционной архаизацией этнонимов в византийской исторической литературе[87]. Тогрул Бек не был халифом Багдада, и его титулование византийскими современниками как «василевса персов» было связано с тем, что завоеватели-сельджуки действительно считались шахами Ирана в официальной титулатуре и в персидской политической публицистике XI века, например, в «Сиасет Наме» Низам аль Мулька[88].

Султан Малик Шах, Великий Сельджукид. Персидская миниатюра

Современный исследователь Э. Пикок следует сообщениям арабо-персидской историографии, известным В. В. Бартольду. С его точки зрения, сельджуки были связаны с огузской военной знатью Хазарского каганата[89], которая после окончательного упадка каганата на рубеже X–XI веков в поисках новых владений устремилась на юг – в Хорезм и Хорасан. Данная точка зрения не противоречит теории монгольского происхождения сельджукской военной знати, т. к. монгольские предки Тогрул Бека могли вступать в договорные отношения с хазарскими каганами, брать в жены тюркских княжон, а основную массу сельджукских вооруженных сил, в любом случае, составляли тюркские племена огузов. Завоевание сельджуками Анатолии после 1071 года создало предпосылки для ассимиляции тюрками греческого населения этого региона, а новые потоки туркменских племен, мигрировавших по маршрутам, которые были проложены сельджуками в XI веке, в итоге привели к появлению в конце XIII века Османского государства.

Сельджукские воины XI–XII вв. Киданьская погребальная маска X–XII вв.

Вместе с тем гипотеза о монгольском происхождении династии Сельджукидов в определенной степени может быть подкреплена фактами из истории соседней империи Ляо, созданной императором киданей Абаоцзи  (907–926) в монгольских степях и Манчжурии[90]. Тяжелая конница киданей, обладавшая хорошим оборонительным вооружением, была непобедима в монгольских степях вплоть до возвышения чжурчжэней в первой половине XII века. Военное дело киданей, вероятно, оказало влияние не только на чжурчжэней, но и на тюркских кочевников[91]. Возвышение рода Сельджука среди многочисленных тюркских ханов может быть объяснено лишь исключительно мощным военным потенциалом сельджукской орды, истоки которого, вероятно, следует искать в более широких процессах, связанных с началом экспансии монгольских племен в Центральной Азии в X–XI веках, в частности, с киданьским военным и культурным влиянием. Могло ли это влияние быть следствием не только могущества киданей, но также монгольского происхождения самого Сельджука?

С чего же начинается фактическая история сельджуков? В конце X века Сельджук († 1038), сын Токака из рода Тугшермыша, служил огузскому ябгу и, возможно, также хазарским каганам. Подлинная биография Сельджука овеяна легендами, которые были зафиксированы в «Малик-наме» – утраченном эпическом памятнике на персидском языке (возможно, исходная версия этого произведения была написана по-арабски), фрагменты которого сохранились в сочинении Мирхонда, придворного историка Тимуридов[92]. Сельджуку удалось установить контроль над племенем кынык и стать его вождем, основав династию[93]. Так родились сельджуки – народ, очень скоро ставший завоевателем Среднего и значительной части Ближнего Востока. По одной из версий, приведенных Мирхондом, Сельджук в ставке огузского ябгу стал сю-баши, т. е. верховным главнокомандующим, навлек на себя ненависть любимой жены ябгу из-за того, что уселся в юрте ябгу возле него самого, оттеснив его женщин и детей. Жена ябгу обвинила Сельджука в гордости, и он вынужден был бежать со своим племенем на юг. Как же тут не вспомнить сказание о Сиявуше, который бежал в Туран от преступной любви своей мачехи Судабе, согласно сведениям из Шахнаме Фирдоуси[94]? Что если рассказ о Сельджуке из «Малик-наме», переданный Мирхондом, в действительности представляет собой лишь позднюю литературную вариацию сказания о Сиявуше, и реальный Сельджук не имел к огузскому ябгу никакого отношения?

По другой версии, приведенной тем же Мирхондом, Сельджук служил Хазарскому каганату. Рассматривая эту версию, мы можем предположить, что Сельджук отложился от каганата после разгрома хазарской столицы Итиля дружиной киевского князя Святослава, после чего ушел в степи к южным берегам Аральского моря. Сельджук скончался около 1038 года в Дженде – древнем городе на правом берегу Жандарьи, разоренном в 1220 году монгольскими войсками Джучи. Сын Сельджука по имени Микаил († 1009) был христианином, однако сыновья Микаила, внуки Сельджука Мухаммад Тогрул Бек и Чагры Бек Дауд сознательно приняли ислам, желая начать военную экспансию на территориях мусульманских государств Ирана и Хорасана. Внуки Сельджука покинули окрестности Дженда вместе со своими ордами, и в начале 1030-х годов попросились на службу к султану Масуду, правителю обширной империи Газневидов. Владения Газневидов охватывали Хорасан и западную Индию. Как следует из источников – в частности, из сохранившихся фрагментов «Малик-наме», из сочинения Мирхонда, придворного историка Тимуридов, – уже в начале 1030-х годов отряды сельджуков совершили набег на территории Армении и Азербайджана[95]. Опасаясь, что Сельджуки захватят Хорасан, Масуд начал против них войну. В итоге сельджуки нанесли сокрушительное поражение армии Масуда в битве при Данданакане Мервском 23–25 мая 1040 года.

Участник сражения таджикский историк Байхаки оставил яркое описание этого побоища, которое мы приводили в книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия»[96]. Поражение Масуда предопределило судьбу его государства и всего региона. В течении нескольких лет сельджуки завоевали значительную часть владений Газневидов и Буидов – Хорасан, часть Мавераннахра, Иран и Ирак, приняли сасанидский титул «шахиншахов», а также особый титул «султанов ислама»[97]. Позднее, по мере развития сельджукской экспансии новоперсидский язык стал языком двора сельджукских султанов, языком светской литературы и официального общения в огромной империи, границы которой к концу XI века простирались от западного побережья Малой Азии до хребтов Памира и оазисов Хотана, подобно Сасанидской державе времен Хосрова II Апарвеза (591–628).

К сожалению, настоящая научная история сельджукских завоеваний в значительное степени еще не написана и представляется задачей будущих исследователей. Это обстоятельство связано с комплексом причин, среди которых следут отметить слабую разработанность археологии ранних сельджуков, позднее происхождение основной массы письменных источников (XII–XIII вв.), а также методологическую тенденциозность ряда специалистов в области сельджукской истории. В частности, работы К. Каэна по истории сельджукских завоеваний отличаются тем, что автор отказывается от попытки ответить на вопросы о происхождении сельджуков, о культурных причинах сельджукских завоеваний и их успехов[98]. Основные этапы сельджукского завоевания Анатолии, предложенные К. Каэном, требуют пересмотра, ибо он, являясь до конца жизни активным членом французской коммунистической партии, следовал догматическим постулатам марксизма и не уделял должного внимания ни кочевому характеру КХТ сельджуков и его роли в колонизации Анатолии, ни внутреннему состоянию Византийской империи в период сельджукских завоеваний. В результате при чтении работ К. Каэна создается впечатление, что ранний переход части огузских племен, входивших в сельджукский племенной союз, к полуоседлому или оседлому образу жизни предопределил успех сельджукской экспансии, что не соответствует результатам исследований современных специалистов.

Другим примером тенденциозного освещения событий, связанных с сельджукским завоеванием, являются работы Р. А. Гусейнова, который изобретает такое понятие как «геополитическая система Евразии XI–XII вв.»[99]. В это понятие исследователь включает завоеванные сельджуками территории Закавказья. Подобный бессмысленный неологизм не только не способствует адекватному пониманию последствий сельджукского завоевания на территориях Армении и византийской Малой Азии для проживавших на этих территориях армян или ромеев, но создает об этих последствиях превратное представление. Странно звучат слова Р. А. Гусейнова о том, что в середине XI века Армения, название которой берется автором в кавычки (!), «определялась как географическое пространство в восточной Анатолии»[100]. Как будто бы в составе Византийской империи, включившей в свой состав армянские государства, не было таких военно-административных единиц, как фема Тарон, фема-катепанат Васпуракан, и, наконец, старинная фема Армениак. Поражение византийской армии в битве при Манцикерте объявляется автором событием мирового масштаба, хотя современные византинисты склоняются к тому, что действительные масштабы и значение битвы при Манцикерте позднее были серьезно преувеличены, о чем свидетельствуют сравнительно мягкие для Византии условия договора между Алп Арсланом и пленным императором Романом Диогеном. Р. А. Гусейнов и в более ранних публикациях также переоценивает военно-политические последствия сельджукских побед при Манцикерте и Мириокефале, утверждая, что сельджуки подготовили падение Константинополя в 1204 году[101], но при этом обходя молчанием сельджукские поражения при Филомелионе и на Меандре, где, как известно, никейский император Феодор I Ласкарь (1208–1221/1222) лично отсек голову иконийскому султану Кей-Хосрову I (1192–1196, 1205–1211). Ко всему прочему Р. А. Гусейнов делает настоящее «открытие»: оказывается, после поражения при Мириокефале император Мануил Комнин «предпочел сдаться на милость победителя – конийского султана Килидж-Арслана II»[102]. Подобная тенденциозность и откровенные фантазии, к сожалению, снижают ценность работ Р. А. Гусейнова.

Лучше всего основные проблемы, связанные с историей сельджукского завоевания, были освещены в работах С. Г. Агаджанова, который подробно описывает то, как сельджуки завоевали Хорасан[103]. Однако и публикации этого исследователя несвободны от досадных ошибок. В частности, С. Г. Агаджанов проявляет определенную небрежность там, где затрагивает проблемы отношений ромеев Малой Азии и сельджукских завоевателей. Историк Никита Хониат, описавший эти отношения, получает в изложении С. Г. Агаджанова имя Никифор[104], по всей видимости, из-за того, что автор просто перепутал Никиту Хониата с Никифором Вриеннием. Причину взятия Никеи Сулейманом С. Г. Агаджанов видит в «в междоусобных раздорах в империи при Алексее Комнине», дату воцарения которого автор приводит с ошибкой в три года[105]. При этом в действительности приход к власти Алексея Комнина привел к прекращению гражданских войн в империи, а захват Никеи сельджуками был предопределен событиями предшествующего царствования Никифора III Вотаниата.

Не более чем курьезом в современном российском византиноведении и востоковедении можно назвать публикацию в 2020 году рецензии екатеринбургского византиниста В. П. Степаненко на нашу монографию «Император Алексей Комнин и его стратегия»[106]. К сожалению, факт появления подобной рецензии свидетельствует лишь о глубочайшем кризисе гуманитарной науки в современной России. В частности, автор рецензии – профессор Уральского федерального университета – путает битву при Босворте, произошедшую в 1485 году, и битву при Гастингсе 1066 года, отвергает факты из истории византийско-армянских отношений, связанные с мятежом Адама Севастийского, которые были доказаны еще Густавом Шлюмбергером на основании сведений из хроники Матфея Эдесского, демонстрирует незнание таких византийских источников, как хронографии Георгия Кедрина и Иоанна Зонары, которые осветили участие варяго-русской дружины киевского князя Владимира в подавлении восстания Варды Фоки, проявляет некомпетентность в области военной археологии кочевников евразийских степеней раннего Средневековья, выдает за научно установленный факт лишь одну из версий убийства сельджукского султана Алп-Арслана, игнорируя при этом иные версии источников[107] и т. д. Мы разобрали многочисленные ошибки, допущенные профессором В. П. Степаненко, в специальной публикации[108], однако критическая оценка указанной рецензии как текста, не только изобилующего ошибками, но и составленного, по всей видимости, «литературными неграми» и лишь подписанного именем ученого, необходима для характеристики состояния современной отечественной литературы, посвященной отношениям Византии и сельджуков.

В ходе войны с Газневидами сельджуки взяли Нишапур, Балх и Герат, откуда бежал султан Масуд Газневи. После заключения мира с государством Газневидов восточной границей Сельджукской империи стал Индийский Кавказ или же Гиндукуш и некоторые сопредельные территории современного Афганистана. В 1042 году Тогрул Бек завоевал Гурган (Гиркания) и Табаристан. В 1043 году Чагры Бек, брат Тогрул Бека покорил Кят, столицу Хорезма и принял титул хорезмшаха. В 1045 году сельджуки взяли Хамадан (Экбатана). В 1050 году сельджукам сдался Исфахан (Аспандана), ставший впоследствии столицей великих сельджукидов. В 1055 году Тогрул Бек завоевал Багдад и установил контроль над Ираком. Тогрул Бек принял титул «султана ислама» и принес присягу на верность Аббасидскому халифу Аль-Каим Биамриллаху (1001–1075), которого освободил от господства шиитов и на дочери которого женился. К 1060 году сельджуками были завоеваны области Герата (Александрия Ариана), Балха (Бактрия) и Систана (Дрангиана). В 1046–1049 годах сельджуки Тогрул Бека совершили конный рейд по территории Армении и восточной Анатолии, перейдя границу Византийской империи[109].

Этот поход повторился в 1054 году, однако сельджуки потерпели поражение от византийской армии под командованием Василия Апокапа в первой битве при Манцикерте. Окрыленный успехом император Константин IX Мономах (1042–1055) не придал сельджукской угрозе никакого значения, а один из преемников Константина Мономаха, император Константин X Дука (1059–1067), под предлогом экономии средств расформировал войска, собранные в Армении, переложив оборону восточной границы и крепостей на плечи армянских нахараров – бывших подданных государства Багратидов[110]. Эта стратегическая ошибка византийского правительства привела к непоправимым и трагическим последствиям. Ликвидация государства Багратидов и присоединение Великой Армении к Византийской империи при императоре Константине Мономахе в 1045 году привела к исчезновению буферного государства, прикрывавшего с 886 года восточную византийскую границу. Поглощение государства Багратидов способствовало созданию у византийского правительства опасной иллюзии централизованного контроля над восточными рубежами империи, охрану которых доверили представителям местных властей – армянским нахарарам[111]. Последний представитель династии Багратидов царь Гагик II поселился во внутренних областях Византийской империи, конфликтуя с представителями греческой церковной иерархии. Известен чудовищный эпизод, когда Гагик II приказал зашить в мешок и затравить собаками греческого православного митрополита, который критиковал перед отставным царем церковные обычаи армян. (Поистине, царь Иван Васильевич Грозный, согласно Псковскому летописцу подвергший подобной казни архиепископа Новгородского Леонида, уже имел далекого предшественника на почве душегубства.) В то же время армянские князья были предоставлены сами себе. Данной ситуацией очень скоро воспользовались сельджуки.

Тогрул Бек – хан сельджуков, «шахиншах» и «султан ислама», создавший державу Великих Сельджукидов, умер 4 сентября 1063 года. Год спустя, в 1064 году, армянский историк Аристакес Ластиверци стал свидетелем разгрома сельджуками города Ани – бывшей столицы государства Багратидов. Завоеватели истребили практически все население города. Впереди перед ордами сельджуков простирались территории Каппадокии, Армениака, Понта и других фем Византийской империи[112]. Армии сельджуков в значительной степени опирались еще и на иранские военные традиции, что превращало сельджукскую военную организацию в эффективный инструмент завоевания Передней Азии[113].

Трагедия Романа Диогена

Вступивший на императорский престол в 1067 году энергичный полководец Роман Диоген (1067–1071) попытался переломить ряд военных неудач империи на востоке. Император предпринял несколько успешных походов против сельджуков и надеялся решительно изменить ход боевых действий в пользу Византийской империи. Армия Романа Диогена, его стратегия и тактика были изучены в исследованиях А. С. Мохова[114]. Первый поход Диогена, предпринятый в 1068 году в северную Сирию, был направлен против эмира Алеппо и объединенных сил сельджуков и арабов. Роман сумел ликвидировать угрозу Антиохии, подавил недовольных армян в Севастии, взял Иераполь[115]. Второй поход в Каппадокию и Месопотамию состоялся в 1069 году. Несмотря на мятеж норманнского рыцаря Роберта Криспина и его наемников против командования в феме Армениак, Роман разбил инсургентов, заставил сельджуков отступить из Каппадокии, затем прошел через Мелитену, истребляя по дороге местные турецкие банды, форсировал Евфрат возле Романополя и вышел к армянской крепости Ахлат на озере Ван. Третий поход Романа против сельджуков в Каппадокию и Армениак был предпринят в 1070 году. После отступления Романа ромеи под командованием архонта Филарета были разбиты сельджуками под Романополем. В 1070 – начале 1071 года состоялся неудачный поход Алп-Арслана, султана сельджуков, на Эдессу и Алеппо. Это обстоятельство утвердило Романа в мысли о необходимости придерживаться и впредь избранной прежде наступательной стратегии. По свидетельству Никифора Вриенния, Роман планировал поход на Багдад, хотел перенести войну на территорию государства сельджуков, обещал стратигам и архонтам земли в завоеванных областях Ирана[116].

Император Роман IV Диоген и императрица Евдокия Макремволитисса, коронуемые Христом (возможно, император Роман II и императрица Евдокия)

В 1071 года Роман начал четвертый поход в Армению, ставший роковым. Летом 1071 года император разделил силы, отправив лучшую часть армии – варяжскую гвардию, норманнских рыцарей, тагмы восточной армии, печенегов и узов к крепости Хлат, а сам остался во главе менее боеспособного фемного ополчения стратиотов. 25–26 августа 1071 года в результате измены Андроника Дуки и печенежских отрядов Роман Диоген остался без резервов и был наголову разбит султаном сельджуков Алп-Арсланом (1063–1072), племянником Тогрул Бека (1038–1063), во второй битве при Манцикерте. Поражение ромеев, подробно описанное участником битвы Михаилом Атталиатом, усугублялось тем, что доблестно сражавшийся император был ранен и попал в плен[117]. Это трагическое событие положило начало сельджукскому завоеванию Анатолии. Вскоре сельджуки, которые хорошо обращались с пленным императором, подписали мирный договор и отпустили Романа. Возвращаясь через фемы Анатолии, Роман узнал о том, что придворные бюрократы провозгласили в Константинополе нового василевса – пасынка Михаила Дуку Парапинака (1050–1090), сына жены Романа императрицы Евдокии Макремволитиссы (1021–1096) от первого брака. Роман стал собирать верные войска, в основном этерии армянских князей, для наступления на столицу. Империя, атакованная сельджуками, погружалась в хаос гражданской войны. Однако Михаила VII поддержала лучшая часть византийской армии – две тысячи солдат варяжской гвардии и норманнские рыцари. В битве при Докее армия Михаила VII под командованием Роберта Криспина, возвращенного из ссылки, разгромила войска, верные Диогену. Их командир Феодор Аллиат был взят в плен и ослеплен. Летом 1072 года армия Роберта Криспина была усилена резервами из западных этерий (македонские и фракийские катафракты) и нанесла новое поражение сторонникам Диогена, которыми командовал армянин Хачатур, в битве под Тарсом. Роман был вынужден закрепиться в крепости Адан, а затем сдался. Во время транспортировки бывшего императора солдатами Андроника Дуки, доместика схол Востока, в городе Котиея Роман был ослеплен шестом от солдатской палатки, несмотря на то, что личная безопасность Диогена была перед этим гарантирована тремя митрополитами. Через несколько дней Роман Диоген скончался. Трагическая участь Романа Диогена произвела сильное впечатление на современников и была описана не только в византийских источниках, но и в западно-европейских хрониках, авторы которых упоминали Романа IV в различном контексте. В частности, поражение Романа при Манцикерте было кратко описано Вильгельмом Тирским, а история свержения Романа и его ослепления позднее была изложена Джованни Боккаччьо[118].

Вскоре после гибели Романа Диогена Анатолия пала под ударами сельджуков, что привело в смятение императорский двор – юного императора Михаила VII Дуку Парапинака и его прекрасную супругу императрицу Марию Аланскую.

Императрица Мария Аланская

Вести о катастрофе при Манцикерте достигли Рима довольно быстро благодаря наличию в византийской армии целых подразделений, укомплектованных выходцами из Северной и Западной Европы. К подобным соединениям относилась, в частности, варяжская гвардия, солдаты которой поддерживали постоянные контакты со Скандинавией. В ответ папа Григорий VII (1020/1025–1085) призвал западных рыцарей прийти на помощь Константинопольской империи. Спустя год после гибели Романа Диогена Григорий VII написал письмо императору Михаилу VII Дуке Парапинаку, в котором призывал василевса прекратить схизму между Церквами, начавшуюся в 1054 году[119]. Еще через год Григорий VII впервые объявил о походе на помощь Константинополю против сельджуков и печенегов в письме от 1 марта 1074 года и в «Диктате папы» от 16 декабря 1074 года[120], находясь под впечатлением от поразительных военных успехов сельджукского султана Алп-Арслана. Тогда же был заключен договор о брачном союзе кесаря Константина, сына императора Михаила VII Дуки Парапинака и императрицы Марии Аланской, с Еленой, дочерью Роберта Гвискара (1015–1185), норманнского герцога Апулии, остававшегося пусть непостоянным, но наиболее могущественным союзником папы в Италии.

Поход против сельджуков, к которому призывал Григорий VII, не состоялся из-за переворота Никифора III Вотаниата (1002–1081) в январе 1078 года. Как полагал Клод Каен, Никифор Вотаниат вывел из Малой Азии все то, что еще оставалось от византийских войск, необходимых ему для захвата Константинополя[121]. Мнение Клода Каена не слишком хорошо обосновано, однако очередная гражданская война в Византии безусловно облегчила анатолийским огузам захват малоазиатского побережья. Огузы активно мигрировали из восточной Анатолии на запад Малой Азии после смерти Алп Арслана, так как его преемник султан Малик Шах (1072–1092) вовсе не был заинтересован в усилении рода Кутулмыша в Анатолии и позднее заключил союз с Алексеем Комнином против румского султана Абу-ль-Касима (1086–1092)[122]. В лице Малик Шаха великие сельджукиды Ирана претендовали на политическое господство над всеми турками и по этой причине стремились ограничить экспансию стремившихся к независимости анатолийских огузов.

Никифор Вотаниат приказал постричь Михаила VII в монахи, а сам женился на его супруге императрице Марии Аланской. По свидетельству Никифора Вриенния, абсурдность подобного бракосочетания была столь очевидна, что священник мешкал с началом церемонии. Приближенные узурпатора прогнали этого священника из храма и приволокли другого пресвитера, который и совершил браковенчание. В ответ Никифор Вотаниат был отлучен папой Григорием VII от Церкви на Соборе в Риме 19 ноября 1078 года, в наказание за брак с императрицей Марией Аланской, заключенный при живом муже[123]. Очевидно, папа действовал, опираясь не только на «Диктат папы», но и на 3–5 каноны Сардикийского Собора, который в 343 году признал за Римским епископом право быть судьей во всей Церкви[124].

Кем же была виновница церковного суда над новым императором и произнесенного над ним папского отлучения? Как уже было отмечено, красавица Мария Аланская была дочерью грузинского царя Баграта IV Куропалата (1027–1072) и царицы Борены Аланской, которая, в свою очередь, являлась сестрой аланского царя Дургулеля Великого. Последующие события продемонстрировали, что земная красота сочеталась у императрицы Марии Аланской с необычайным государственным умом и политической волей. Как мы уже писали, Анна Комнина, дочь императора Алексея I, лично была очень хорошо знакома с императрицей Марией Аланской, которая стала воспитательницей юной принцессы, и оставила о ней яркие воспоминания на страницах «Алексиады». Анна вспоминала о Марии как о неземной красавице, обладавшей завораживающими и соблазнительными манерами, как об ожившей античной статуе, с которой, вероятно, могли бы сравниться только Амага и Тиргатао, сарматская и меотская царицы эллинистической эпохи[125].

Анна так описывала императрицу Марию: «А была она высокой и стройной, как кипарис, кожа у нее была бела, как снег, а лицо, не идеально круглой формы, имело оттенок весеннего цветка или розы. Кто из людей мог описать сияние ее очей? Ее поднятые высоко брови были золотистыми, а глаза голубыми. Рука художника нередко воспроизводила краски цветов, которые несут с собой времена года, но чары императрицы, сияние ее красоты, любезность и обаяние ее нрава, казалось, были не доступны ни описанию, ни изображению. Ни Апеллес, ни Фидий, ни какой-либо другой скульптор никогда не создавали подобных статуй. Как говорят, голова Горгоны превращала всех смотрящих на нее в камни, всякий же, кто случайно видел или неожиданно встречал императрицу, открывал от изумления рот, в безмолвии оставался стоять на месте, терял способность мыслить и чувствовать. Такой соразмерности членов и частей тела, такого соответствия целого частям, а частей целому никто никогда не видел в человеке. Это была одухотворенная статуя, милая взору людей, любящих прекрасное, или же сама Любовь, облеченная плотью и сошедшая в этот земной мир».

[Καὶ γὰρ ἦν εὐμήκης μὲν τὴν ἡλικίαν καθαπερεὶ κυπάριττος, λευκὴ δὲ τὸ σῶμα ὡσεὶ χιών, πρόσωπον κύκλον μὲν οὐκ ἀπαρτίζον, τὸ δὲ χρῶμα δι’ ὅλου ἄνθος ἠρινὸν ἢ ῥόδον ἄντικρυς. Τὰς δὲ τῶν ὀμμάτων αὐγὰς τίς ἀνθρώπων ἐξείποι; Ὀφρῦς ὑπερανεστηκυῖα καὶ πυρσή, βλέμμα χαροπόν. Ζωγράφου μὲν οὖν χεὶρ τὰ τῶν ἀνθέων πολλάκις ἐμιμήσατο χρώματα, ὁπόσα ὧραι φέρειν εἰώθασι, τὸ δὲ τῆς βασιλίδος κάλλος καὶ ἡ ἐπιλάμπουσα αὐτῇ χάρις καὶ τὸ τῶν ἠθῶν ἐπαγωγόν τε καὶ εὔχαρι ὑπὲρ λόγον καὶ τέχνην ἐφαίνετο· οὐκ Ἀπελλῆς, οὐ Φειδίας οὐδέ τις τῶν ἀγαλματοποιῶν τοιοῦτόν ποτε παρήγαγεν ἄγαλμα. Καὶ ἡ μὲν τῆς Γοργοῦς κεφαλὴ λίθους ἐξ ἀνθρώπων τοὺς ὁρῶντας ἐποίει, ὡς λέγεται, τὴν δὲ ἰδὼν ἄν τις βαδίζουσαν ἢ αἴφνης ὑπαντιάσας ἐκεχήνει τε καὶ ἐπὶ ταὐτοῦ σχήματος ἐφ’ ᾧ ἔτυχεν ὤν, ἵστατο ἐννεός, ὡς ἀφῃρῆσθαι τηνικαῦτα δοκεῖν καὶ ψυχὴν καὶ διάνοιαν. Ἀναλογίαν γὰρ τοιαύτην μελῶν καὶ μερῶν, τοῦ ὅλου πρὸς τὰ μέρη καὶ τούτων πρὸς τὸ ὅλον, οὐδεὶς οὐδέπω τοιαύτην ἐν ἀνθρώπου σώματι ἐθεάσατο· ἄγαλμα ἔμψυχον καὶ ἀνθρώποις φιλοκάλοις ἐράσμιον. Ἵμερος γὰρ ἄντικρυς ἦν σωματωθεὶς οἷον εἰς τόνδε τὸν περίγειον κόσμον.][126].

Вчитываясь в подобное описание, несложно предположить, что как Никифор Вотаниат, так и Алексей Комнин были очарованы и побеждены этой ослепительной аланкой. Коллизия отношений между Марией Аланской, Алексеем Комнином и престарелым Никифором Вотаниатом удивительно напоминает литературный сюжет парфянского рыцарского романа, который, по мнению В. Ф. Минорского, стал основой для создания персидского стихотворного романа «Вис и Рамин» сельджукским поэтом Фахраддином Гургани[127].

Весной 1081 года Мария Аланская приняла участие в подготовке восстания братьев Комнинов, в результате которого Никифор Вотаниат был свергнут, и армия Алексея Комнина захватила Константинополь. Как уже было отмечено выше, перед этими событиями императрица Мария, которая была всего лишь на семь лет старше Алексея, усыновила мятежного доместика схол и тем самым обеспечила ему свободный доступ во дворец еще до переворота. Императрица Мария играла важную роль при дворе нового императора и в первые годы его правления. Алексей Комнин оставил императрицу Марию вместе с ее сыном, который сохранил за собой титул наследника, в Большом Дворце. Как уже было отмечено, при византийском дворе заходили устойчивые слухи о том, что между императрицей Марией Аланской и доблестным стратилатом Алексеем Комнином существуют романтические отношения, что Мария в итоге сыграла при Алексее Комнине ту же самую роль, которую в 969 году сыграла императрица Феофано – жена Романа II и Никифора II Фоки при Иоанне I Цимисхии. Предполагали, что Анна Далассина потворствует страсти своего сына к Марии Аланской, подготавливая развод Алексея с Ириной Дукеной и последующий брак с Марией. То, что подобные слухи опирались на реальное положение вещей, признавали такие крупные византинисты как Шарль Диль и Фердинанд Шаландон, ссылаясь на сообщение Анны Комниной[128].

Императрица Мария Аланская. Деталь миниатюры из византийской рукописи из собрания Французской Национальной Библиотеки, BNF Coislin 79, fo 2 bis vo

Впрочем, императрица Мария Аланская приходилась Алексею Комнину не только приемной матерью, но и родственницей. Необходимо отметить, что согласно сообщению Никифора Вриенния, старший брат императора Алексея Комнина Исаак был женат на царевне Ирине, племяннице императрицы Марии Аланской[129] и, вероятно, дочери аланского царя Дургулеля Великого. Сообщение позднего автора Иоанна Цеца о том, что императрица Мария Аланская и ее семья имели не аланское, а авазгское, т. е. абхазское происхождение[130], вступает в противоречие со сведениями источников, современных правлению Алексея Комнина, и не заслуживает доверия. Вместе с тем необходимо отметить, что вторая половина XI века стала эпохой активного культурно-политического сближения Византии и христианских государств Кавказа, в частности Грузии, и в этом смысле она сильно отличалась от царствования императора Василия II. Одной из причин подобного сближения безусловно стала общая сельджукская угроза. Не только династическая политика Византийской империи на Кавказе, но и церковные отношения между Византией и Грузией приобрели в этот период очень активный характер, что, в частности, проявилось в рецепции Грузинской Церковью византийского канонического права. В конце XI века, вероятно, уже при императоре Алексее Комнине, византийский Номоканон XIV титулов был полностью переведен на грузинский язык[131]. Добавим, что в составе Номоканона были переведены 28-е правило Халкидонского Собора 451 года и 36-е правило Трулльского Собора 692 года, которые, как известно, признавали Константинопольского патриарха равным Римскому папе. Грузинская Церковь тем самым отвергала претензии папства на верховное учительство и сохраняла верность православной вере после того, как Римский понтифик отлучил от Церкви императора Никифора Вотаниата.

Решения Римского Собора 1078 года были в известном смысле претворены Марией Аланской в конкретные политические шаги, направленные на свержение ее второго мужа Никифора Вотаниата, но без какого-либо участия папы Григория VII, исключительно благодаря личному влиянию и харизме императрицы Марии, которая с легкой руки невежественных римских канонистов также была под папским отлучением. Ибо даже если Мария Аланская и не была формально отлучена в определениях Римского Собора 1078 года, однако отлучение ее второго мужа императора Никифора Вотаниата за брак с Марией бросало тень и на нее. В конечном итоге, Мария не последовала за первым мужем императором Михаилом Дукой Парапинаком и не постриглась в монахини, а пошла под венец с престарелым Никифором ради сохранения власти для себя и для своего сына Константина. Какие же политические и юридические выводы проистекают из этих событий? Эти выводы заключаются в следующем.

Кесарь Константин Дука. Изображение на короне святого Иштвана

Во-первых, папство в лице Григория VII пристально следило за событиями на восточной границе Византийской империи еще в 1070-е годы. Во-вторых, идея Крестового похода против язычников первоначально предполагала поход на защиту Константинополя, а вовсе не в Иерусалим. Эта идея была подготовлена теми контактами между военной элитой западных латинских государств и Византией, которые сохранялись на протяжении многих десятилетий благодаря существованию варяжской гвардии и «маниакатов» – подразделения норманнских рыцарей, которое было сформировано Георгием Маниаком для завоевания Сицилии еще в 1030-е годы и которое, по сообщению Никифора Вриенния и Анны Комниной, сохранило почетное имя своего командира[132]. Подобная верность памяти первого командира была, вероятно, связана с влиянием старинных традиций, существовавших еще в римской армии. Если искать параллели подобному явлению в истории Нового времени, то было бы уместно сравнить его с аналогичной традицией, существовавшей в русской императорской армии и в Добровольческой армии в Белом Движении на Юге России, где существовали дроздовский, корниловский, марковский и алексеевский полки, названные в честь своих основателей. В-третьих, приговор Римского Собора 1078 года, произнесенный над «узурпатором» Никифором Вотаниатом и, вероятно, над его новой женой Марией Аланской, остался пустой формальностью не столько в силу церковной схизмы между Римом и Константинополем, сколько в силу того политического и человеческого влияния, которым обладала императрица Мария Аланская при дворе, среди военной элиты империи. Именно это влияние во многом предопределило успех комниновского переворота в марте-апреле 1081 года.

Канонические результаты Римского Собора 1078 года были ничтожны, но достаточно красноречивы. В соответствии с 3–5 правилами Сардикийского Собора, включенными в византийский Номоканон XIV титулов, а также на основании собственных документов – т. н. «Диктата папы» – папа Григорий VII произвел суд над императором Никифором Вотаниатом и отлучил его от Церкви. Данное обстоятельство свидетельствует о том, что в 1070-е годы с точки зрения Рима церковная схизма 1054 года не имела никаких канонических последствий как для канонического права, так и для простых христиан. Схизматиков от Церкви не отлучают, так как они сами находятся вне ее канонических границ, а Никифор Вотаниат был отлучен папой от Церкви, следовательно, он рассматривался в Риме как член Католической Церкви наряду со своим предшественником императором Михаилом VII Дукой Парапинаком.

Никифор был отлучен не за сам факт переворота 1078 года – подобных переворотов было в византийской истории великое множество, – а за брак (третий брак в его случае) с императрицей Марией Аланской, которая уже была замуж за свергнутым, но здравствующим Михаилом VII и по законам императора Юстиниана I должна была отправиться в монастырь вслед за супругом. Отлучение Никифора Вотаниата было очень удобно Роберту Гвискару, союзнику папы, с которым у Роберта в 1078 году произошел серьезный, но временный конфликт. После примирения с папой в Чепрано – где, как отмечает Анна Комнина, Римский понтифик и герцог Апулии вели переговоры, сидя на конях, во главе своих рыцарских отрядов – Роберт отыскал беглого греческого монаха по имени Ректор, самозванца, выдававшего себя за императора Михаила VII Дуку, будто бы бежавшего из Константинополя, и начал готовиться к вторжению в Византию.

Однако каноническое право, на которое опирался папа, вступало в вопросе об отлучении императора Никифора III Вотаниата в прямое противоречие с византийским светским правом. Отлучение императора тем более усугублялось подготовкой войны против Византийской империи, в которой оказался замешан Григорий VII после встречи с Робертом Гвискаром в Чепрано. С точки зрения византийского права Григорий VII и Роберт Гвискар безусловно были виновны в «восстании против императора», а также «в заговоре против государства христиан», как, например, определял подобные преступления XVII-й титул Эклоги – византийского юридического памятника времен иконоборческой Исаврийской династии (VIII век)[133]. Более того, с точки зрения византийского права как Рим, так и южноитальянские владения Роберта Гвискара вместе с Сицилией оставались неотъемлемыми территориями Византийской империи, временно отторгнутыми от нее «варварами». Поэтому Григорий VII и Роберт, выступив против императора, с точки зрения византийских юристов превратились в уголовных преступников. Нормы византийского права, зафиксированные в Кодексе Феодосия [CTh IX, 14, 3], в Кодексе Юстиниана [CJ IX, 8, 3; 5], в Институциях Юстиниана [Inst. IV, 18, 3], в Эклоге [Ecloga XVII, 3], в Василиках [Bas. 60, 36, 13] и Прохироне [Proch. XXXIX, 10], карали за подобные преступления немедленной смертью в случае наличия доказательства вины, каковыми в нашем случае были неправомочное решение Римского Собора 19 ноября 1078 года, признание самозванца Лже-Михаила легитимным императором и последующая война между Византийской империей и норманнами в 1081–1085 годах, получившая благословение папы Григория VII. Поскольку императорские законы имели в Византийской империи силу церковных канонов, тем самым Григорий VII и Роберт Гвискар подпадали, с точки зрения византийцев, и под церковные прещения.

В связи с этим политика императрицы Марии Аланской в период подготовки переворота 1081 года может и должна рассматриваться как с точки зрения реализации неписанной византийской конституции – исходя из которой легитимность императора зависела от его избрания «римским народом», т. е. солдатами, и сенатом, – так и с точки зрения исключительно борьбы Константинопольской Церкви против притязаний папства на участие во внутренних делах Византийской империи.

Папа Григорий VII

Анна Комнина воспринимала папу Григория VII спустя более полувека после его кончины в высшей степени негативно, как узурпатора церковной власти. Анна Комнина так описывала этого понтифика: «Римский папа (его власть могущественна и ограждена разноплеменными армиями), находясь в ссоре с германским королем Генрихом, решил привлечь в качестве союзника Роберта».

[Ὁ γάρ τοι πάπας τῆς Ῥώμης (γενναία δὲ αὕτη ἀρχὴ καὶ στρατεύμασι παντοδαποῖς περιφραττομένη) μετὰ τοῦ ῥηγὸς Ἀλαμανίας Ἐνερίχου διαφορὰν ἐσχηκὼς ἐβούλετο πρὸς συμμαχίαν ἑλκύσαι Ῥομπέρτον ἤδη περιφανέστατον γεγονότα καὶ πρὸς μεγάλας ἀρχὰς ἀκμάσαντα][134].

Итак, княжество папы вовсе не было слабым феодальным образованием. Это княжество охранялось серьезными военными отрядами, под которыми августейшая писательница подразумевала рыцарские отряды, вассальные маркграфине Матильде Тосканской, знаменитой итальянской «Жанне д’Арк» XI века, воспетой латинским поэтом Доницоне. Однако папа заключил союз с Робертом Гвискаром, опираясь еще и на норманнские армии. Сущность конфликта между папой и германским королем, с точки зрения Анны Комниной, заключалась в том, что папа обвинил Генриха IV в раздаче церквей, монастырей, церковных степеней и доходов (февраль 1076 г.). В свою очередь, германский король обвинил папу в том, что тот, вопреки королевскому согласию, узурпировал апостольский престол (см. Вормсский Собор). Узнав об этом, папа пришел в ярость и подверг тяжким оскорблениям королевских послов, которым выдергивали бороды и которых всячески издевательски унижали. Об этих унижениях, по выражению Анны Комниной, ей, как женщине и принцессе, не пристало подробно писать, дабы не осквернить «калам и пергамен». Все это недостойно не только архиерея, но и того, кто себя именует христианином. Принцесса негодовала: «И это [творил] архиерей, о нравы, к тому же верховный архиерей, который сделал себя наместником [Христа] во всей вселенной, как теперь говорят и утверждают латиняне, ибо сие утверждение проистекает от их бахвальства».

Гробница папы Григория VII. Салерно, кафедральный собор

[Καὶ ταῦτα ἀρχιερέως, ὦ δίκη, καὶ ταῦτα πρώτου ἀρχιερέως καὶ ταῦτα προκαθημένου τῆς οἰκουμένης ἁπάσης γενομένου, ὥσπερ οὖν καὶ οἱ Λατῖνοι λέγουσί τε καὶ οἴονται· ἔστι γὰρ καὶ τοῦτο τῆς ἀλαζονείας αὐτῶν][135].

Далее Анна ссылается на 28-е правило Халкидонского Собора 451 года, по которому Константинопольский патриарх как епископ Нового Рима получил право первенства, равное правам Римского епископа[136]. Анна Комнина не договаривает свою мысль до конца, то ли не желая утомлять читателей экскурсами в каноническое право, то ли опасаясь открыто критиковать латинян и, тем самым, пролатинскую политику своего племянника императора Мануила I Комнина.

Между тем, в схолиях Иоанна Зонары – современника Анны Комниной – на Синтагму мы обнаруживаем интересный комментарий, имеющий отношение к 28-му правилу Халкидонского Собора. Как известно, Иоанн Зонара примыкал к оппозиционной группировке столичной сенатской знати, которая была недовольна политикой императора Алексея Комнина, а затем, возможно, поддержала заговор Анны Комниной против ее брата императора Иоанна II. Комментарий Иоанна Зонары отражает критическую позицию автора по отношению к политике императора Алексея Комнина и, одновременно, недвусмысленно характеризует каноническое положение Римской Церкви с точки зрения православного предания: «выражение: “иметь равные преимущества (Рима и Константинополя. – А. М.)” – употреблено ради императорской власти и сената, хотя ныне первая перешла в тиранию, а последний стеснен и потерял свое значение (в царствование Алексея Комнина. – А. М.). Таким образом, эти святые отцы говорят, что, поскольку этот город (Константинополь. – А. М.), как и древний Рим, получил честь быть городом императора и сената, он должен быть почтен и в церковных преимуществах, как древний Рим, и должен иметь предпочтение перед всеми другими церквами, но быть вторым после Рима. Ибо невозможно, чтобы он был удостоен равных [с Римом] прав во всех отношениях по причинам, которые мы указали там. Если только кто-нибудь не предположит, что те божественные отцы признали Константинополь первым, предвидя Духом Святым, что церковь римская будет отсечена от целого сонма православных и исключена от собора верных за неправославные учения, и таким образом удостоили одинаковых с древним Римом прав во всех отношениях город, занимающий первое место, как первенствовал некогда древний Рим»[137].

Как бы мы ни критиковали вслед за Анной Комниной недальновидность византийского чиновничества, не желавшего принимать реформы императора Алексея Комнина, нам представляется очевидным одно: в том, что касается канонической оценки положения Римской Церкви, Анна Комнина пребывала в единомыслии с политическим оппонентом своего отца, комментарий которого мы только что цитировали. Экклезиология Анны Комниной и Иоанна Зонары представляла собой полную противоположность той доктрине, которая восторжествовала в Западной Церкви в понтификат Григория VII[138].

Выразительные портреты императрицы Марии Аланской и папы Григория VII, созданные Анной Комниной, перекликаются в ее сочинении с не менее яркими портретами других деятелей эпохи, в частности, с портретами норманнских вождей и полевых командиров. Как справедливо писал в свое время Бернард Лейб, Анна Комнина имела обыкновение представлять читателю в форме портрета наиболее выдающихся деятелей своего повествования[139]. С этой точки зрения, Анна Комнина безусловно стала одним из основателей исторической психологии, превзойдя на этом поприще Плутарха и Продолжателя Феофана, ибо, в отличие от этих авторов, византийская принцесса не чувствовала себя связанной ораторским или литературным каноном, а стремилась передать собственные ощущения от общения или от созерцания той или иной личности. Галерея исторических потретов, созданная Анной Комниной, позволяет нам подробнее остановиться на психологической физиономии предводителей норманнского рыцарства, угрожавших Византийской империи в эпоху императора Алексея I Комнина. Благодаря Роберту Гвискару норманнская угроза оказалась непосредственно связана в византийской истории с феноменом самозванчества, ярко и подробно описанного Анной Комниной на страницах ее замечательного произведения.

Анна Комнина и феномен самозванчества

Как известно, первое сокращенное издание греческого текста «Алексиады» Анны Комниной было опубликовано в Аугсбурге трудами немецкого гуманиста Давида Хёшеля (1556–1617), очарованного византийской историей и литературой. Издание вышло в свет в 1610 году – в год убийства Равальяком короля Франции Генриха IV (1589–1610). Однако тайны византийского двора, войны Византии с норманнами, история Первого крестового похода, наконец, свидетельства Анны о сельджуках представляли собой для Давида Хёшеля и его меценатов далеко не только академический интерес. В отличие от сочинений Прокопия Кесарийского, основные темы «Алексиады» как нельзя лучше совпадали с актуальными направлениями современной для Давида Хёшеля европейской политики. Австрийские и венгерские владения императора Рудольфа II (1576–1612) были опустошены так называемой «Долгой войной» против Османской империи (1593–1606), правители которой совершенно естественно воспринимались европейскими интеллектуалами того времени как наследники великих сельджукских султанов, упомянутых Анной Комниной – Малик Шаха (1072–1092) и Баркиярука (1094–1105). Иезуиты, окружавшие императора Рудольфа II, были одержимы идеей нового Крестового похода против турок, апеллируя к памяти Готфрида Бульонского и Боэмунда Тарентского.

В это время в далекой Московии – в землях скифов, как выражалась Анна Комнина – полыхало пожарище Смутного времени. Польские гусары под командованием гетмана Станислава Жолкевского (1547/50–1620) разгромили московские войска царя Василия Шуйского (1606–1610) в битве при Клушине 24 июня (4 июля) 1610 года. После этой катастрофы 17 (27) июля 1610 года царь Василий Шуйский был свергнут боярами, насильственно пострижен в монахи, а затем выдан полякам. Тем временем в Калужском лагере во главе своих войск стоял Лже-Дмитрий II, т. н. «Тушинский вор», который выдавал себя за чудом спасшегося Лже-Дмитрия I (1605–1606), более известного под именем Гришки Отрепьева, и даже женился на вдове Лже-Дмитрия I Марине Мнишек (1588–1614). Кем был в действительности «Тушинский вор», до сих пор неизвестно. По всей вероятности, под этим именем скрывался либо поповский сын Матвей Веревкин, либо литовский еврей из города Шклова, который был провозглашен «царем Дмитрием» по инициативе польско-литовского гетмана Яна Петра Сапеги (1569–1611)… Так, по крайней мере, об этом свидетельствует немецкий хронист Конрад Буссов. В войсках «Тушинского вора» одно время большую роль играл дворянин Михаил Андреевич Молчанов, который прежде также объявлял себя чудом спасшимся «царем Дмитрием», но затем присягнул Лже-Дмитрию II, дабы в 1610 году перейти на службу к польскому королю Сигизмунду III (1587–1632) и стать в лагерь сторонников польского королевича Владислава. Крушение в 1610 году Русского государства – единственного независимого на тот момент православного государства, которое к тому же еще и претендовало на известную политическую преемственность от Византии после брака великого князя Ивана III и Софьи Палеолог – произошло на фоне небывалого расцвета самозванчества, политического феномена, несомненно уходящего своими корнями в византийскую политическую культуру.

Нельзя сказать, что самозванчество как политическое явление родилось в Византии. Как известно, самозванцы существовали уже в Древнем Риме в эпоху принципата, например, знаменитые Лже-Нероны[140]. С этой точки зрения очевидно, что византийская политическая традиция лишь унаследовала феномен самозванчества от Древнего Рима, однако именно в Византийской империи самозванчество приобрело характер системы, запечатлелось в наиболее ярких и заметных исторических воплощениях этого явления. Одним из первых самозванцев в византийской истории был некий Пергамен из Малой Азии, который объявил себя чудом спасшимся Тиберием – сыном императора Юстиниана II Ринотмета (685–695, 705–711). Как полагал Пауль Шпек, Феофан Исповедник в начале IX века заимствовал историю Лже-Тиберия Пергамена из т. н. «первого досье» Георгия Синкелла[141]. Георгий Синкелл, со своей стороны, вероятно, опирался на т. н. «Историю Льва и Константина» (*HL) – утраченное историческое сочинение, которое, по мнению Д. Е. Афиногенова, было написано в начале правления императрицы Ирины (780–802) и содержало элементы антииконоборческой пропаганды[142].

Император Юстиниан II с сыном Тиберием. Золотой солид

Лже-Тиберий Пергамен появился в Малой Азии в конце царствования императора Льва III Исавра (717–741) или в период узурпации Артавазда (742–743), а затем был захвачен арабами во время очередного нападения войск халифата под командованием Сулеймана ибн Хишама на фемы Малой Азии. Омейядский халиф Хишам ибн Абдул-Малик (723–743) принял самозванца как собственного сына и отправил его в Иерусалим с войском и «скипетром», дабы привести к покорности арабских эмиров Сирии[143]. Из этого скупого рассказа можно сделать вывод о том, что Лже-Тиберий Пергамен был официально признан омейядским халифом в качестве Тиберия – сына и наследника императора Юстиниана II, получил в свое распоряжение армию и мог быть использован арабами в борьбе против Византийской империи и Исаврийской династии. Впрочем, на первый взгляд вряд ли притязания Лже-Тиберия Пергамена на императорскую порфиру могли найти отклик в сердцах представителей широких слоев византийской аристократии. Трагическая история убийства маленького Тиберия, зарезанного на церковной паперти на глазах у бабушки, императрицы Анастасии в кровавом 711 году, видимо, была широко известна как в столице, так и в провинциальных фемах, и вроде бы не вызывала никаких сомнений.

По мнению Пауля Шпека и Д. Е. Афиногенова, автором утраченного исторического сочинения, из которого черпал сведения об эпохе императора Юстиниана II Феофан Исповедник, мог быть сам император Лев III Исавр или какой-то высокопоставленный византийский военачальник из его окружения. Д. Е. Афиногенов, в частности, называет это утраченное сочинение условным термином «*Scriptor anni 718»[144]. Если подобное предположение справедливо, в таком случае мы можем допустить возможность поздних интерполяций в рассказ об убийстве Тиберия из «*Scriptor anni 718», сделанных в период мятежа Лже-Тиберия Пергамена, для придания этому рассказу болеее ужасающего характера в целях контрпропаганды, направленной против самозванца. Главным мотивом подобной контрпропаганды могло быть, вероятно, подспудное желание соратников Льва Исавра и его сына Константина V Копронима (741–775) оправдаться перед общественным мнением. Сын Юстиниана II был зверски умервщлен убийцами, Лев Исавр не имел к этому никакого отношения, а Пергамен – самозванец.

На первый взгляд, подобное предположение малообосновано. Согласно сведениям автора «*Scriptor anni 718», Лев Исавр в начале 711 года находился на Кавказе, в мае 711 года пересек Кавказский хребет, возвратился в Константинополь уже после переворота, произошедшего в декабре 711 года, и в свержении Юстиниана II не участвовал[145]. Следовательно, все и так знали, что Лев Исавр не мог быть причастен к убийству Тиберия, и поэтому он мог серьезно не опасаться мятежа Лже-Тиберия Пергамена. Рассказ об убийстве Тиберия, как полагает Д. Е. Афиногенов, представлял собой элемент пропаганды Льва Исавра, адресованной сторонникам династии Ираклия, с помощью которой он пытался дистанцироваться от убийц Юстиниана II и его сына еще в 717–718 годах[146].

Однако если Лев Исавр пытался дистанцироваться от убийц Юстиниана II и его сына еще в 717–718 годах, следовательно, у современников были основания подозревать Льва Исавра в причастности к двойному цареубийству 711 года. Нарочитое свидетельство «*Scriptor anni 718» о том, что Лев Исавр вернулся в столицу из Кавказской экспедиции после свержения императора Юстиниана II, и подозрительно подробный рассказ этого источника о событиях, связанных с восстанием против Юстиниана II в Крыму, дают основание подозревать Льва Исавра в активном участии в перевороте. Подобные подозрения весьма вероятны, учитывая личные неприязненные отношения Льва Исавра и Юстиниана II, которые стали следствием предательства Льва Исавра императором во время Кавказской экспедиции. Если Лев Исавр действительно принимал участие в свержении Юстиниана II и был каким-то образом причастен к убийству Тиберия, в таком случае Лже-Тиберий Пергамен, вероятно, мог рассчитывать на определенную поддержку своих притязаний не только в Малой Азии, но и в Константинополе. Подобное обстоятельство позволяет допустить возможность более поздних интерполяций в рассказ об убийстве Тиберия из «*Scriptor anni 718», сделанных в период мятежа Лже-Тиберия Пергамена.

Мятеж Лже-Тиберия Пергамена, поддержанный омейядским халифом, не имел серьезных последствий для Византийской империи, что было, вероятно, связано как с дискредитацией самозванца – ставленника арабов, так и с победой Константина V Копронима в гражданской войне против Артавазда[147].

В исследовательской литературе предпринимались попытки отождествления Лже-Тиберия Пергамена, Бешера/Башира, самозванца из Харрана, о котором рассказывают поздние сирийские историки, и патрикия Бесера, упомянутого в «Хронографии» Феофана Исповедника[148]. Согласно сообщению Михаила Сирийца, самозванец Бешер также происходил из Пергама, принял ислам и объявил себя Тиберием, сыном императора Константина. Бешер раскрыл свой секрет византийцу из Харрана по имени Теофант (по другой версии – византийскому солдату), а тот выдал его арабскому полководцу Сулейману ибн Хишаму, сыну халифа Хишам ибн Абдул-Малика. Вначале Бешер из ложной скромности отрицал свое императорское происхождение, а затем признался Сулейману в том, что он – Тиберий. Сулейман написал своему отцу и затем отослал самозванца халифу, а тот его признал за настоящего Тиберия и всячески возвысил, желая возвеличить в глазах арабов своего собственного сына. Бешер вступил в Эдессу, где причащался в местной церкви по императорскому чину. Неясно, правда, насколько это обстоятельство было совместимо с магометанством самозванца. Император Лев III Исавр и византийцы якобы были объяты ужасом, узнав о деятельности самозванца в Месопотамии и Эдессе. История Бешера изложена с некоторыми дополнительными подробностями в анонимной сирийской хронике 1234 года. Автор хроники исправляет Михаила Сирийца и сообщает, что Бешер объявил себя Тиберием, сыном императора Юстиниана. Далее автор хроники пересказывает повествование Михаила Сирийца, сообщает, что Бешер отправил посольство в Константинополь, которое произвело на императора Льва III Исавра страшное впечатление, однако в итоге самозванец был разоблачен и распят в Эдессе по приказу Сулеймана. Феофан Исповедник, опираясь на «досье» Георгия Синкелла, в основе которого, возможно, была утраченная «история Льва и Константина» (*HL), сообщает нам о некоем «сарацинствующем» (τὸν σαρακηνόφρονα) патрикии Бесере, который при императоре Льве III Исавре был одним из вдохновителей иконоборчества, а затем зарублен мечом самого Артавазда в начале восстания против императора Константина V Копронима[149]. Жан Батист Шабот отождествлял этого патрикия Бесера с Бешером сирийских историков[150].

Возможно, история Бешера, сохранившаяся в сирийских источниках, представляет собой фрагмент художественного произведения второй половины VIII века, написанного на греческом языке, в котором действительно описывались похождения Лже-Тиберия Пергамена и которое использовалось авторами *HL. Однако с нашей точки зрения более вероятно то, что еще в источниках второй половины VIII века произошло смешение различных персонажей византийской истории времен царствования императора Льва III Исавра. Как доказал Пауль Шпек, патрикий Бесер – личность полулегендарная. В действительности вряд ли он мог быть отступником от христианства, ибо термин «τὸν σαρακηνόφρονα» употреблялся в антииконоборческих источниках Георгия Синкелла и Феофана Исповедника как средство пропаганды для обозначения иконоборцев[151]. Именно так, в частности, авторы *HL называли самого императора Льва III Исавра[152]. Патрикий Бесер принадлежал к некоему ближнему кругу Льва III, поэтому он не мог изменить Константину V Копрониму и был убит Артаваздом, а поздняя антииконоборческая пропаганда создала вокруг Артавазда ореол борца за православную веру и отождествила всех политических сторонников Константина V Копронима с иконоборцами.

Независимо от дискуссий, связанных с характером раннего иконоборчества, очевидно, что убитый Артаваздом патрикий Бесер не имел ни к Лже-Тиберию Пергамену, ни к Бешеру из Харрана никакого отношения. Что же касается Лже-Тиберия, по-видимому, в сирийской литературе произошло отождествление двух самозванцев – Лже-Тиберия Пергамена, признанного халифом Хишамом ибн Абдул-Маликом в качестве сына императора Юстиниана II, и некоего Бешера из Харрана. Бешер, как часто бывало в последующей византийской истории, мог быть подражателем первого самозванца, а потому и был распят в Эдессе по приказу Сулеймана, который не желал бросать тень сомнения на официально признанного его отцом Лже-Тиберия Пергамена.

Лже-Тиберий Пергамен был предан забвению, однако самозванчество со временем стало неотъемлемой частью византийской политической культуры и расцвело спустя несколько веков в царствование императора Алексея I Комнина.

Анна Комнина описала двух византийских самозванцев, появившихся в царствование ее отца. Одним из первых самозванцев такого рода был упоминавшийся Лже-Михаил – беглый греческий монах Ректор, выдававший себя за императора Михаила VII Дуку Парапинака (1071–1078). Роберт Гвискар, норманнский герцог Апулии, поддержал Лже-Михаила и использовал его как символ накануне вторжения норманнов на территорию Византийской империи в 1081 году. Роберт Гвискар надеялся захватить Константинополь и посадить на престол свою дочь Елену, помолвленную с кесарем Константином Дукой. Поход Роберта Гвискара опирался на союз с папой Григорием VII подобно тому, как авантюра польских иезуитов, выдвинувших Лже-Дмитрия I, получила санкцию папского нунция Рангони.

Следующим византийским самозванцем был Лже-Диоген I, выдававший себя за Констатина Диогена – сына императора Романа IV (1067–1071), погибшего в 1070-е годы в бою с сельджуками. Уже через три года после разгрома печенегов при Левунионе, примерно в 1094 году, в приднепровских степях объявился проходимец, который разъезжал по половецким таборам и объявлял себя Константином – порфирородным сыном законного государя императора Романа Диогена, преданного и ослепленного изменниками Дуками в 1072 году. Поскольку император Алексей был женат на представительнице рода Дук, императрице Ирине, тень соучастия в свержении Романа Диогена падала и на него. Алексей был объявлен узурпатором. В действительности Константин Диоген погиб в бою под Антиохией еще в 1073 году, задолго до прихода к власти Алексея. Лже-Диоген был охотно принят в кибитках хана Тугоркана, бывшего еще совсем недавно союзником Алексея Комнина в борьбе против печенегов. Потрясла ли Тугоркана жестокая расправа ромеев над пленными печенежскими семьями при Левунионе? Это маловероятно, учитывая образ жизни и характер войн, которые вели сами половцы.

Или же Тугоркан, побывавший на территориях балканских фем империи в кампанию 1091 года, убедился в ее слабости и уверовал в возможность завоевания Константинополя подобно Чаке? Слышал ли Тугоркан о Лже-Михаиле – самозванце, выдававшем себя за свергнутого Михаила VII Дуку Парапинака, которого использовал Роберт Гвискар в начале своего похода на Византию в 1081 году? Как бы там ни было, в результате хан решил оказать Лже-Диогену помощь, снабдив его половецкой дружиной, во главе которой сам же и находился. Половцы вторглись в северные фемы Византийской империи через Зиг, получив помощь от местных валахов. Такие крепости как Голоя и Диамболь открывали ворота самозванцу, облаченному в порфиру и пурпурные императорские сапоги. Стратиг Голои был выдан Лже-Диогену и закован в кандалы. По пути половцы грабили те немногочисленные деревни и города, которые еще не были опустошены печенегами. Новое вторжение кочевников, таившее серьезную политическую опасность, заставило Алексея действовать чрезвычайно энергично. Он сосредоточил лучшие войска и преградил путь противнику в районе Анхиала, в результате чего половцы повернули на Адрианополь. Самозванец уверял, что стратиг Адрианополя Никифор Вриенний, в свое время совершивший вместе с покойным императором Романом Диогеном чин братотворения, окажет помощь его сыну. Никифор отверг предложения Лже-Диогена и выдержал осаду города половцами в течении 48 суток. Затем половцы были отброшены от города ромеями, а самозванец ранен.

Однако наступление половцев на Адрианополь вновь создало угрозу Константинополю, а несчастная фема Македония, полностью разоренная в течении предшествующих войн с печенегами, из-за новых боевых действий не могла вернуться к нормальной хозяйственной жизни. Поэтому император Алексей решил прибегнуть к хитрости, о которой подробно рассказывает Анна Комнина. К Лже-Диогену подослали лазутчика по имени Алакасей, который в свое время хорошо знал Романа Диогена. Одетый в рубище лазутчик просил сообщить самозванцу, что бежал от «узурпатора» Алексея, дабы поступить на службу законному государю вместе с комендантом крепости Пуца. По словам Алакасея, комендант готов сдать крепость Лже-Диогену и ждет его прибытия. Ни о чем не подозревавший Лже-Диоген отправился в Пуцу вместе с Алакасеем и небольшим половецким отрядом. В крепости устроили праздник и пир, а когда половецкие воины изрядно напились и уснули, то были без труда перебиты неожиданно нагрянувшими ромеями. Лже-Диоген был арестован и ослеплен сельджуком по имени Камир по приказу Анны Далассины, матери императора. Его отправили в Константинополь в сопровождении Камира и евнуха Евстафия Киминиана. Тем временем войска Алексея атаковали главные силы половцев, которые рассыпались по окрестностям в поисках фуража для коней и ценностей в богатых деревнях. Ромеи без труда уничтожали отдельные группы кочевников, многие из которых занимались грабежом и не были готовы к битве. Хан Тугоркан потерпел жестокое поражение и был вынужден бежать со своей дружиной за Дунай. Эта победа императора Алексея на некоторое время обезопасила дунайскую границу империи и дала возможность навести порядок в разоренных войной балканских фемах.

В конце правления императора Алексея, в 1116 году, в придунайских степях появился Лже-Диоген II, который объявил, что он – Лев, младший сын императора Романа Диогена, который в действительности погиб в бою с печенегами в 1087 году. Этот самозванец известен из русских летописей как Девгеневич. Он сумел привлечь на свою сторону половцев и получил военную помощь от Киевского великого князя Владимира Мономаха. Союз Девгеневича и Владимира Мономаха был скреплен браком самозванца и дочери Мономаха по имени Мария (Марица) († 1146). Войска Девгеневича под командованием киевского воеводы Ивана Войтишича форсировали Дунай, вторглись на территорию фемы Паристрион и овладели Доростолом. В Доростоле самозванец разместил свой двор, раздавая окрестные города и села своим половецким и русским наемникам. Иван Войтишич, по словам русских летописей, «посадил посадников по Дунаю».

Как полагает ряд ученых, в частности Г. Г. Литаврин, а также современный исследователь А. Н. Слядзь в своей нашумевшей книге о взаимоотношениях Византии и Руси в Крыму и Приазовье в XI–XII веках[153], помощь Владимира Мономаха Девгеневичу была обусловлена затаенной местью великого князя Киевского императору Алексею за то, что император еще в 1080-е годы поддержал Тмутараканьского князя Олега Святославича в борьбе против Киева. Князь Олег, изгнанный киевлянами из Тмутаракани, бежал в Византию и был сослан Никифором Вотаниатом на остров Родос. После комниновского переворота князь Олег нашел пристанище в Константинополе и, согласно старой гипотезе Х. М. Лопарева, женился на знатной византийской даме по имени Феофано из знаменитого рода Музалон, причем этот брак был заключен благодаря посредничеству императора Алексея[154]. Затем Олег вернулся на Таманский полуостров и утвердился там, очевидно, при помощи византийской армии, а также половецких наемников.

Однако гипотеза Г. Г. Литаврина и А. Н. Слядзя достаточно уязвима в свете современных комплексных исследований описанной проблематики. По мнению А. Е. Мусина, Таманский полуостров представлял собой территорию, находившуюся в непосредственной зависимости от Константинополя, а представления о существовании Тмутараканьского княжества как самоуправляемой территории являются историографическим мифом. С этой точки зрения предполагаемая византийская жена князя Олега в действительности была «архонтиссой Росии», о чем свидетельствует ее печать, сам же Олег мог приехать на Тамань только в качестве «архонта Тамани / Матархи, Зихии и Хазарии», то есть в качестве византийского чиновника более низкого ранга[155]. При этом возможно, что Киев первоначально не признавал Алексея Комнина василевсом и хранил верность свергнутому Никифору Вотаниату, но это непризнание никак не могло быть следствием равноправных отношений между Константинополем и Киевом. С точки зрения иерархии «византийского содружества» Киев был лишь военной базой норманнов, контролировавших торговые речные маршруты. Эти норманны, как отмечает А. Е. Мусин, были признаны Византийской империей в качестве «архонтов»[156], но Киев в глазах византийцев не представлял собой полноценной столицы, которая обладала бы для империи тем же статусом, каким обладали Багдад, Исфахан или Париж.

Император Алексей был заинтересован в контроле Византийской империи над территорией Таманского полуострова и Приазовья по двум принципиальным причинам. Во-первых, василевс не мог допустить распространения экономического и политического влияния сельджукских эмиров Данишмендидов на этой территории. Во-вторых, контроль Византии за Тмутараканью обеспечивал регулярные и бесперебойные поставки в Константинополь сырой нефти, необходимой для приготовления «греческого огня». Византийские амфоры с остатками сырой нефти находят на Тамани в большом количестве в слоях, датируемых XII веком. (Примечательно, что «греческий огонь» использовали в это время не только на византийском флоте. Эта горючая смесь была известна половцам, которые применяли ее при осаде крепостей, забрасывая за стены глиняные емкости, наполненные «греческим огнем», при помощи требушетов.) Олег Святославич получил от императора Алексея титул архонта Хазарии и, вероятно, обеспечивал стратегические поставки сырья в Константинополь, что только усилило недовольство киевских князей и подтолкнуло Владимира Мономаха к войне. Вероятно, Владимир Мономах не признавал Алексея Комнина в качестве законного императора до самого конца его правления, что и позволило Киевскому князю поддержать Девгеневича войсками и даже организовать брак самозванца с собственной дочерью[157].

В августе 1116 года Девгеневич был убит подосланными василевсом наемными убийцами, после чего Владимир Мономах перенес свои благодеяния на его маленького сына лжецаревича Василько Леоновича. Права Василько на Дунае защищала новая дружина, присланная Киевским великим князем, под командованием князя Вячеслава Владимировича, сына Владимира Мономаха, а также воеводы Фомы Ратиборовича. Русская дружина осаждала Доростол, так как император Алексей, очевидно, успел вернуть город после убийства Девгеневича. Впоследствии князь Василько принимал участие в усобице Мономаховичей и погиб в битве на реке Супое 8 августа 1135 года, в ходе которой киевская дружина была разгромлена Черниговским князем Всеволодом Ольговичем и половцами.

Анна Комнина об этих событиях не упоминает, так как, вероятно, они не оказали никакого влияния на стратегическое положение Византийской империи на исходе царствования императора Алексея. Уже в 1123 году император Иоанн II Комнин и Владимир Мономах заключили мир, который был скреплен браком между Алексеем Комнином, старшим сыном императора Иоанна II, и великой княжной Мстиславной (Зоей), дочерью Мстислава Великого, будущего Киевского великого князя, и Христины Ингесдоттер[158]. Хотя этот брак означал прекращение борьбы за Дунай, однако, как показал еще Г. Г. Литаврин, византийско-русские отношения в первой четверти XII века переживали очевидный кризис, связанный с комплексом причин. С одной стороны, нашествие половцев еще во второй половине XI века привело к захвату кочевниками Северного Причерноморья и к разрыву регулярного торгового сообщения между Киевом и Константинополем. Половцы вклинились между южной Русью и Таврией, овладели степным поясом в низовьях Днепра, установили контроль за некоторыми Крымскими портами, собирая там дань и продавая рабов. Захват половцами Приднестровья и левого берега Дуная прервал непосредственную торговую связь между Византией и Галицким княжеством. Однако политическое значение Девгеневича было столь велико, что Владимир Мономах продолжил оказывать военную помощь его сторонникам и малолетнему сыну Девгеневича и Марицы Владимировны лжецаревичу Василько Леоновичу. Активная роль Владимира Мономаха в борьбе Девгеневича за власть, вероятно, могла способствовать определенной легализации самозванчества и его идеологической рецепции в русской политической традиции в более позднее время.

Что же касается отношений Византийской империи с Русью, то борьба между Византией и Киевом за Тмутаракань в правление Алексея Комнина впоследствии имела своеобразное продолжение в царствование Мануила Комнина[159]. В конце 1140-х – начале 1150-х годов, в последние годы жизни Анны Комниной, император Мануил сумел втянуть Андрея Боголюбского, будущего великого князя Владимирского, в европейскую коалицию, воспользовавшись внутренней борьбой Владимиро-Суздальского княжества против Киева. Андрей Боголюбский, разгромивший Киев в 1169 году, с объективной точки зрения выступил союзником императора Мануила в борьбе против Венгрии, дружбу с которой на протяжении ряда лет вели киевские князья, точно так же, как германский король Конрад III стал союзником Мануила в борьбе против сицилийских норманнов за господство в южной Италии.

История византийских самозванцев продолжалась и после смерти Анны Комниной. После того, как юный византийский император Алексей II Комнин, сын императора Мануила I, был в 1183 году убит по приказу собственного двоюродного дяди, императора Андроника I (1182–1185), в Византии с завидным постоянством начали появляться самозванцы Лже-Алексеи, поднимавшие восстания и боровшиеся за императорскую власть. Троих из них упоминает Никита Хониат. Так, например, Лже-Алексей I сумел заручиться поддержкой престарелого иконийского султана Кылыч-Арслана II (1156–1192) в царствование императора Исаака II Ангела (1185–1195). Самозванец получил от султана разрешение набирать добровольцев на турецкой территории, а затем во главе восьмитысячной армии сельджуков вторгся в Византию. Лже-Алексей I захватывал один город за другим до тех пор, пока не овладел замком Писса, где, будучи пьяным, был зарезан неким греческим священником. Его отрубленная голова была доставлена севастократору Алексею Ангелу, будущему императору.

Вскоре после убийства Лже-Алексея I в Пафлагонии объявился новый самозванец – Лже-Алексей II, который, однако, довольно быстро был разбит византийскими войсками, схвачен и казнен[160]. После переворота 1195 года, в результате которого на престол взошел Алексей III Ангел (1195–1203), во владениях сельджукского правителя Анкиры объявился очередной Лже-Алексей III родом из Киликии, также выдавший себя за убитого сына императора Мануила Комнина. Масштабы нового восстания были довольно внушительными, и самозванец с помощью сельджуков успешно захватывал все новые районы Малой Азии до тех пор, пока не был убит в результате заговора в крепости Цунгра[161].

Наконец, после свержения и ослепления в 1261 году юного никейского императора Иоанна IV Ласкаря (1258–1261) узурпатором Михаилом Палеологом[162], появился слепой самозванец Лже-Иоанн, который был провозглашен свергнутым императором Иоанном IV, поднял восстание в районе Трикоккии (Кошхисар) к юго-востоку от Никеи, а после поражения восставших бежал к сельджукам[163]. Об этих событиях рассказывает Георгий Пахимер в книге, посвященной царствованию императора Михаила VIII Палеолога (1259–1282).

Византийское самозванчество, вероятно, можно рассматривать в качестве своеобразной реакции общества на изменения византийской конституции в царствование Алексей Комнина, который пытался заменить древний римский принцип «избрания» или же «утверждения» императора сенатом и армией династическим принципом, принятым в королевствах Западной Европы. Если Анна Комнина невольно выступила на стороне древнего римского принципа «утверждения» императора – когда попыталась не допустить к престолу собственного брата, а потом свергнуть его, – то византийское общество в качестве нового средства борьбы за власть предложило самозванчество. Общество принимало династический принцип наследования с формальной точки зрения, но по-прежнему выдвигало из своей среды претендентов на престол, мнимо причисляя их теперь к правящей династии.

Вряд ли Ян Петр Сапега имел какое-либо представление об Анне Комниной и о византийском самозванчестве, однако в высшей степени любопытен сам факт публикации «Алексиады» – важнейшего свидетельства о самозванцах в византийской исторической литературе – именно тогда, когда польские магнаты повторяли стратегию Роберта Гвискара, хана Тугоркана и Владимира Мономаха, выдвигая лже-дмитриев и пытаясь овладеть русским престолом. Еще более поразительно то, какой безоглядной популярностью пользовались эти самозванцы у русских служилых людей. После окончания Смутного времени самозванцы появлялись в России с завидной регулярностью на протяжении всего XVII и XVIII веков. Впрочем, далеко не все из них играли действительно важную политическую роль. С этой точки зрения в высшей степен парадоксально то обстоятельство, что самозванчество вновь стало по настоящему серьезной угрозой для российского престола в эпоху императрицы Екатерины Великой – той самой императрицы, которая благодаря победам своих армий над турками превратила многовековые грезы православных греков об освобождении Константинополя в конкретный политический проект.

Казачий хорунжий войска Донского Емельян Пугачев, объявивший себя государем императором Петром Федоровичем и поднявший широкомасштабное восстание против центральной власти, вновь невольно напомнил тогда всей России, сколь разрушительным потенциалом обладает византийское самозванчество как политическое явление на русской почве. Кроме Емельяна Пугачева в царствование императрицы Екатерины Великой отличились и другие самозванцы, появление которых было скорее фарсом, чем трагедией, но которые изрядно тревожили императрицу. Здесь можно упомянуть знаменитую авантюристку княжну Тараканову, пользовавшуюся известным покровительством Карла Станислава Радзивилла – одного из Барских конфедератов, Безымянного узника Кегсгольмской крепости, выдававшего себя то ли за сына Екатерины Великой, то ли за мужа ее неизвестной дочери, заточенного при Екатерине и освобожденного ее внуком императором Александром I, и, наконец, Лже-Ивана VI Антоновича – Тимофея Ивановича Курдилова, пойманного в 1788 году.

Княжна Тараканова представляет собой специфический феномен дворянской культуры XVIII века и требует специального исследования. Что же касается Безымянного узника и особенно Лже-Ивана VI, подобные личности вовсе не были столь безобидны, сколь могло бы показаться на первый взгляд. Хотя настоящий Иван VI Антонович (1740–1764) и был объявлен императором в завещании императрицы Анны Иоанновны, однако это завещание очевидным образом игнорировало природные права детей императора Петра Великого, как, впрочем, игнорировал эти права и манифест о вступлении самой Анны Иоанновны на престол. Опираясь на естественный порядок престолонаследия, следует признать, что император Петр II, а затем императрица Елизавета Петровна безусловно имели больше прав на престол, нежели дочери царя Ивана V Алексеевича и их потомки. С этой точки зрения переворот 1741 года был не более чем восстановлением законных прав детей Петра Великого, а переворот 1762 года стал его своеобразным, но достаточно закономерным продолжением. Если император Петр III был внуком Петра Великого, но оказался неспособен царствовать в силу специфики своих личных качеств, кто же, как не его супруга, избранная в российские императрицы дочерью Петра Великого и ставшая матерью его правнука, призвана была взять бразды правления государством самим Провидением?

Однако психология самозванчества по сути своей иррациональна и игнорирует любые разумные принципы. Исходя из подобной психологии, если Елизавета, а затем Екатерина пришли к власти путем военного переворота, то на какие бы династические права они при этом ни опирались, всегда найдутся лихие люди, которые попытаются оспорить эти права посредством организации нового переворота. Убийство Ивана VI Антоновича в Шлиссельбургской крепости при попытке освобождения 16 июля 1764 года безусловно было следствием политической перестраховки Екатерины, но, если даже казак Емельян Пугачев, объявивший себя Петром III, чуть было не взял Казань, сложно представить, к каким политическим последствиям могло бы привести освобождение Ивана VI Антоновича поручиком В. Я. Мировичем и провозглашение этого несчастного потомка Ивана V марионеточным императором.

После издания императором Павлом I Указа о престолонаследии от 5 апреля 1797 года, новый просвещенный XIX век как будто более не оставлял места самозванчеству в русской политической жизни. Однако в следующем, XX столетии самозванчество видоизменилось и приобрело характер борьбы за диктатуру пролетариата, который в России еще только формировался как класс. Эта борьба велась теперь не под знаменем самозванного государя, как бывало в прежние века, а под знаменами самозванных «государей», которыми фактически стали большевистские вожди. Впрочем, история русской революции представляет собой специальную и сложную тему для исследования, и нам не хотелось бы говорить о ней поверхностно, превращая нашу книгу в публицистическое произведение. Отметим, что феномен византийского самозванчества и его трансформация в русской истории заслуживают отдельного изучения.

Возвращаясь к проблеме византийского самозванчества, следует отметить, что эта проблема не рассматривается Анной Комниной отдельно от широких политических процессов, происходивших в Византийской империи в конце XI века. Анна в качестве политического идеала видит императорскую власть, завоеванную при помощи армии и одобренную высшей аристократией, а также сенатом. Именно такое восприятие власти было характерно для императора Исаака I Комнина и императора Алексея I Комнина. Совершенно очевидно, что Анна Комнина не принимает наследственную монархию, поэтому ненавидит брата Иоанна и после смерти отца в 1118 году предпринимает неудачную попытку переворота. В определенной степени наследственная монархия, как и «тирания», т. е. попытка захватить престол вопреки воле армии и аристократии, рассматриваются Анной как безусловное зло, символами которого становятся в ее повествовании Никифор Вриенний старший, Никифор Василаки, Никифор Мелиссин и родной брат Иоанн. Но самым страшным политическим преступлением, с ее точки зрения, становится самозванчество, ибо самозванцы заявляют заведомую ложь и опираются на внешние враждебные Византийской империи силы: на норманнов и половцев.

Серьезные исследования примеров византийского самозванчества не позволяют признать удачными попытки И. А. Калинина и А. М. Эдкинда интерпретировать феномен русского самозванчества как социально-психологический продукт крепостного рабства (И. А. Калинин) или как результат культурного провала внутренней колонизации (А. М. Эдкинд)[164]. Рабство и колонат, процветавшие в Византийской империи в ранний период ее развития (V–VII вв.), к XI веку как социальные явления маргинализировались и уступили место иным формам организации производства. В Византии времен Македонской династии и династии Комнинов не было и крепостного права, которое можно было бы сравнить с крепостным правом, существовавшим в Российской империи. Тем не менее, как свидетельствует Анна Комнина, самозванчество расцвело в Византии именно на заре эпохи Комнинов и сопровождало византийскую политическую жизнь вплоть до эпохи Палеологов. Таким образом, марксистская методология, на которую в том или ином виде опирается И. А. Калинин, в очередной раз – теперь на материале византийской истории – демонстрирует свою полную беспомощность. Кроме того, Византия как Восточная Римская империя с самого начала объединяла наиболее урбанизированные, эллинизированные и социально развитые восточные провинции некогда единого Римского мира. Проблема внутренней колонизации этих провинций потеряла свою актуальность еще во времена Помпея Великого. В VII веке территория Византийской империи значительно сократилась в ходе арабских завоеваний, в силу чего внутренняя колонизация приобретала актуальность в Византии в последующие века лишь в тех случаях, если возникала необходимость культурной ассимиляции новых варваров, проникавших на территорию империи: например, славян, булгар, сельджуков. Самозванец Лже-Тиберий Пергамен появился в Византии тогда, когда ее основная территория фактически ограничивалась фемами Малой Азии, а самозванцы, описанные Анной Комниной – Лже-Михаил и Лже-Диоген I, – боролись за престол против императора Алексея Комнина в тот период, когда территория империи сократилась до естественных границ Балканского полуострова.

Следовательно, происхождение самозванчества не связано ни с психологией коллективного самозванца как объекта угнетения или колонизации, ни с размерами территории империи, на которую претендует самозванец, но имеет совершенно иные истоки. С нашей точки зрения, эти истоки необходимо искать в римско-византийском праве и связанной с этим правом политической традиции. Одной из характерных для нее фундаментальных проблем было неразрешимое противоречие между республикой и монархией, наиболее остро проявившееся в период гражданских войн в Древнем Риме[165], а затем периодически дававшее о себе знать в наиболее сложные периоды византийской истории.

Как утверждал древнеримский юрист Гай (Gaius, 120?–180?), «никогда не было сомнения в том, что указ императора имеет силу настоящего закона, так как сам император приобретает власть на основании особого закона» [GI I, 5][166]. С этой точки зрения, власть римского императора изначально была основана на законе, который и придавал правомочность решениям императора. Более поздний древнеримский юрист Домиций Ульпиан (Domitius Ulpianus, 170–228) развивал мысль Гая следующим образом: «То, что решил принцепс, имеет силу закона, так как народ посредством царского закона, принятого по поводу высшей власти принцепса, предоставил принцепсу всю свою высшую власть и мощь» [DJ I, 4, pr.][167]. Таким образом, хотя абсолютная власть принцепса, т. е. императора, была, с точки зрения классического римского права, следствием делегирования ему этой власти римским народом, однако, получив однажды власть от народа на основании закона, император становился лицом, которое теперь стояло над законом. Поэтому, согласно Ульпиану, «то, что император постановил путем письма и подписи, или предписал, исследовав дело, или вообще высказывал, или предписал посредством эдикта, как известно, является законом. Это и есть то, что мы обычно называем конституциями» [DJ I, 4, 1][168].

История Римского государства в эпоху принципата демонстрирует нам, как императоры, получившие власть в ходе гражданских войн, поддавались соблазну закрепить полученный высокий пост за своими наследниками[169]. Причем делали они это вопреки римскому праву предшествующего периода. Публий Корнелий Тацит лаконично, но выразительно описал процесс окончательной деградации Римской республики: «Когда после гибели Брута и Кассия республиканское войско перестало существовать и когда Помпей был разбит у Сицилии, отстранен от дел Лепид, умер Антоний, не осталось и у юлианской партии другого вождя, кроме Цезаря (Октавиана. – А. М.), который, отказавшись от звания триумвира, именуя себя консулом и якобы довольствуясь трибунскою властью для защиты прав простого народа, сначала покорил своими щедротами воинов, раздачами хлеба – толпу, и всех вместе – сладостными благами мира, а затем, набираясь мало-помалу силы, начал подменять собою сенат, магистратов и законы, не встречая в этом противодействия, так как наиболее непримиримые пали в сражениях и от проскрипций, а остальные из знати, осыпанные им в меру их готовности к раболепию богатством и почестями и возвысившиеся благодаря новым порядкам, предпочитали безопасное настоящее исполненному опасностей прошлому… И вот Август, стремясь упрочить свое господство, возвеличил Клавдия Марцелла, еще совсем юного сына своей сестры, сделав его верховным жрецом… Своих пасынков Тиберия Нерона и Клавдия Друза он наделил императорским титулом» [Tacitus Annales I, 2, 1; 3, 1][170].

С первых десятилетий своего существования система принципата стала перерождаться в наследственную монархию, однако республиканские истоки принципата, основные принципы классического римского права, а также известная милитаризация древнеримской аристократии препятствовали этому перерождению, порождая, в свою очередь, внутреннее противоречие. Император получил власть от народа на основании закона, но он же очень быстро оказался выше закона и в силу естественных причин стремился обеспечить правопреемство власти путем превращения принципата в наследственную монархию. Насколько это было законно?

Первые императоры с целью искоренения республиканских устоев опирались на грубую силу, что провоцировало полную деградацию общественных институтов империи. Тацит писал: «Итак, основы государственного порядка претерпели глубокое изменение, и от общественных установлений старого времени нигде ничего не осталось. Забыв о еще недавнем всеобщем равенстве, все наперебой ловили приказания принцепса…» [Tacitus Annales I, 4, 1]. С одной стороны, противоречие между старым принципом ответственности диктатора или императора перед законом и новой реальностью, в которой император оказывался над законом, провоцировало попытки оспорить власть недостойных императоров, приводило государство к гражданским войнам, таким, например, как кровавая война 68–69 годов, когда в течении полутора лет в Риме сменилось пять императоров. С другой стороны, это противоречие подпитывало появившихся самозванцев, – упомянутые Лже-Нероны, поднявшиеся с социального дна в ходе той же гражданской войны 68–69 годов, представляли маргинальные слои римского общества, которые пытались влючиться в борьбу за власть, но, не обладая ресурсами и военным авторитетом, какими обладали, например, представители высшего командования римской армии Вителлий и Веспасиан, компенсировали этот недостаток через отождествление себя с покойным представителем павшей династии Юлиев-Клавдиев.

Несколько веков спустя, в эпоху домината, мы видим, как принцип избрания императора солдатами в сочетании с идеей наследственной монархии, утвердившейся при Константине Великом, привел к власти императора Юлиана Отступника (361–363), который был провозглашен солдатами в Лютеции Парисийской[171]. Как писал Аммиан Марцеллин, «Цезарь вынужден был уступить. Его поставили на щит из тех, которые носят пехотинцы, и подняли высоко. Раздался единодушный крик, в котором Юлиан был провозглашен Августом. Требовали диадему, и на его заявление, что такой он никогда не имел, – какого-нибудь шейного или головного украшения его супруги. На его замечание, что женское украшение было бы неподходящей приметой для первого момента власти, стали искать конской фалеры, чтобы корона на его голове могла представить хоть отдаленный намек на верховную власть. Но когда он отверг и это как неподобающее, то некто, по имени Мавр, в ту пору гастат петулантов – впоследствии он в чине комита потерпел поражение в теснине Сукков, – сорвал с себя цепь, которую носил как знаменоносец и дерзко возложил ее на голову Юлиана» [Ammianus Marcellinus XX, 4, 17–18][172]. Провозглашение Юлиана августом в Лютеции Парисийской, его поднятие на щите и импровизированная коронация стали основой для последующего развития византийского церемониала коронации императора.

Эпоха династии Юлиев-Клавдиев стала своеобразной родовой травмой древнеримской монархии, которая была унаследована позднеримской, а затем и византийской политической системой. Суждения Домиция Ульпиана как относительно того, что власть императора основана на делегированных ему римским народом властных полномочиях, так и относительно того, что в силу этого обстоятельства император парадоксальным образом оказывается над законом, были инкорпорированы комиссией Трибониана в Дигесты императора Юстиниана I Великого (527–565)[173]. Следовательно, византийская правовая и политическая системы были обречены на то, чтобы воспроизводить древнеримское правовое противоречие – император получает власть от народа, но оказывается над законом и может передавать власть по наследству. Если это так, в таком случае народ – т. е. аристократия и армия – может в любой момент оспорить легитимность императора, а маргинальные слои могут принимать участие в борьбе за власть, компенсируя недостаток политических ресурсов мнимым родством с тем или иным покойным автократором.

Однако существовало одно серьезное и важное различие между византийским и классическим римским правом в понимании природы императорской власти, которое было сформулировано в первый период иконоборчества. С точки зрения византийского права – как права христианской империи, – единственным ограничителем воли императора, и, добавим, воли различных претендентов на императорский престол, было Священное Писание, т. е. Божественные заповеди. В 741 году в преамбуле к Эклоге императоры Лев III Исавр и Константин V Копроним писали следующее: «И так как Бог вручил нам императорскую власть, такова была Его благая воля, Он принес этим доказательство нашей любви к Нему, сочетающейся со страхом, и приказал нам пасти самое послушное стадо, как корифею апостолов Петру; мы полагаем, что ничем не можем воздать Богу должное скорее и лучше, чем управлением доверенными им нам людьми – согласно закону и с правосудием…»[174]. Подобное признание уже не имело ничего общего с традициями римского права, но проистекало из христианской идеи легитимности, на которой была основана политическая философия в Византийской империи. Таким образом, с точки зрения императоров Льва III Исавра и Константина V Копронима власть императора была обусловлена уже не народной легитимацией, но, как в Ветхом Завете, получила санкцию непосредственно от самого Бога.

Из подобной декларации, впрочем, проистекал весьма опасный практический вывод. Если императорская власть основана на воле Бога, в таком случае любой ромей, почувствовавший высшее призвание к императорской порфире, может начать рискованную игру и борьбу за престол, может заставить себя уверовать в любое происхождение и включиться в эту борьбу, объявив себя наследником покойного императора. Напомним, что именно в эпоху составления Эклоги появился Лже-Тиберий Пергамен – мнимый сын императора Юстиниана II Ринотмета. Как известно, нередко самозванцы искренне верили в подлинность своего происхождения. Несколько позднее на божественную легитимацию императорской власти, провозглашенную в Эклоге, опиралась императрица Ирина (780–802), которая свергла своего сына и стала первой женщиной в истории Византии, правившей империей как суверен от своего собственного имени.

В эпоху Македонской династии, после издания императором Львом VI Философом (886–912) в 886 году Эпанагоги, византийская политическая теория – по крайней мере, на официальном уровне – вернулась к христианизированному римскому обоснованию императорской власти, основанной на законе как на Божественном принципе. Эпанагога отменяла Эклогу, изданную императорами-иконоборцами, т. е. еретиками, и утверждала несколько иные принципы легитимации императорской власти: «Император – законная власть (ἔννομος ἐπιστασία), общее благо для всех подданных. Он не подвергает кого-либо наказанию из неприязни к нему и не делает добра, исходя из пристрастности, он дарует награды беспристрастно, подобно арбитрам в борьбе… Предназначение императора – благодетельствовать, поэтому он и называется благодетелем. И когда он прекратит благодетельствование, кажется, что он извратит характер императорской власти по сравнению с древними законами… Император должен защищать и укреплять, во-первых, все написанное в Божественном Писании, потом также все догматы, установленные семью святыми соборами, а также избранные римские законы… Император должен отличаться православием и благочестием и прославляться в божественном усердии, сведущим в догматах о Святой Троице и в определениях о домостроительстве через воплощение Господа нашего Иисуса Христа»[175].

Согласно Эпанагоге, императорская власть основана на абстрактных понятиях закона и благодеяния, также она обязана защищать основы христианского вероучения. Подобные принципы в действительности не отменяли ни древнеримскую идею о делегировании императору верховной власти народом, ни представления императоров Исаврийской династии о Божественном происхождении императорской власти.

Характер Эпанагоги вызывал и вызывает бурные дискуссии среди византинистов. Вполне возможно, что этот сборник никогда не был официально действующим правовым кодексом. Как бы там ни было, Эпанагога не могла стать препятствием ни для последующих узурпаций, которыми столь богата история Македонской династии, ни для самозванчества, которое расцвело в эпоху Анны Комниной.

Право Льва Исавра, Исаака Комнина, Никифора Вотаниата и Алексея Комнина на византийский престол было фактически обосновано при помощи тех же аргументов, при помощи которых римляне оправдывали верховную власть Цезаря и Октавиана, Веспасиана и Константина Великого. Сущность этих аргументов заключалась в утверждении, что император выполняет функции древнеримского диктатора, который получает одобрение «римского народа», т. е. римской армии, а также патрициев, т. е. сената, и таким образом спасает государство от «тирании». Наследственная монархия, не получающая одобрения «римского народа», рассматривается с этой точки зрения как зло, иногда неизбежное, порой принимающее формы тирании, и чреватое проблемой самозванчества. Самозванец – это подлый человек, раб в античном смысле слова, который пытается узурпировать верховную власть, ссылаясь на свое мнимое кровное родство с императором несмотря на то, что настоящая верховная власть дается «римским народом» диктатору, что и произошло в случае с Алексеем Комнином.

Анна Комнина оставалась до конца верна этой древнеримской идеологеме, и потому в 1118 году она попыталась не допустить превращения Византии в наследственную монархию. Очевидно, многовековая рецепция элементов византийского права и византийской политической культуры в русскую политическую жизнь подготовила почву для появления в России самозванцев задолго до событий Смутного времени. Мы можем рассматривать участие киевского великого князя Владимира Мономаха в мятеже Лже-Диогена II и его участие в судьбе лжецаревича Василько Леоновича как один из элементов этой рецепции.

Руссель де Байоль

История отношений Византийской империи с норманнами начинается в повествовании Анны Комниной со знаменитой истории о том, как молодой стратиг автократор Алексей Комнин был направлен императором Михаилом VII Дукой Парапинаком на Восток, чтобы подавить мятеж Русселя де Байоля – норманнского рыцаря, служившего прежде Византийской империи, но после поражения при Манцикерте в августе 1071 года отложившегося от центральной власти и попытавшегося создать собственное княжество в Каппадокии.

Анна Комнина оставила краткую, но достаточно исчерпывающую характеристику этого знаменитого авантюриста: «Этот кельт был внесен в списки войска, но затем, чрезвычайно возгордившись своей счастливой судьбой, собрал вокруг себя значительные военные силы, в которые вошли частично его соплеменники, частично выходцы из различных других племен, и с этого времени превратился в грозного тирана. В тот момент, когда ромейское владычество заколебалось, турки брали вверх, а ромеи, как песок под ногами, отступали назад, Русель и напал на Ромейское государство. Русель обладал душой тирана, а тут печальное положение дел империи возбудило в нем стремление к тирании. Русель опустошил почти все восточные земли. И хотя на борьбу с ним были посланы многие полководцы, умудренные большим воинским опытом и прославившиеся мужеством, Русель взял вверх над их многоопытностью. Русель то сам нападал, словно буря обрушиваясь на противника, то пользовался помощью турецких союзников»[176].

[Ἧν μὲν γὰρ οὗτος Κελτὸς ἀνέκαθεν τῇ στρατιᾷ Ῥωμαίων κατειλεγμένος, εἰς δὲ μέγα τύχης ἐξογκωθεὶς καὶ δύναμιν συναθροίσας ἀμφ’ αὐτὸν καὶ στρατιὰν ἀξιόλογον τῶν μὲν ἐκεῖθεν ὄντων ὅθεν καὶ αὐτὸς ὥρμητο, τῶν δὲ καὶ ἐξ ἄλλου γένους παντοδαποῦ βαρὺς ἦν αὐτόθεν τύραννος. Πολλὰς δὲ ταλαντεύσεις λαβούσης τῆς τῶν Ῥωμαίων ἡγεμονίας καὶ τῶν Τούρκων καθυπερτερησάντων τῆς τύχης Ῥωμαίων, τῶν δὲ εἰς τὸ κατόπιν ὑπαχθέντων ὥσπερ ψάμμου ποδῶν ὑποσπασθείσης, τηνικαῦτα καὶ οὗτος τῇ βασιλείᾳ Ῥωμαίων ἐπέθετο. Καὶ ἄλλως μὲν ὢν τυραννικώτατος τὴν ψυχήν, τότε δὲ καὶ μᾶλλον ἐξαφθεὶς πρὸς καθαρὰν τυραννίδα διὰ τὸ κατηφὲς τῶν τῆς βασιλείας πραγμάτων τὰ τῆς ἑῴας πάντα σχεδὸν ἐλῄσατο. Πολλῶν δὲ πιστευθέντων τὸν μετ’ αὐτοῦ πόλεμον ἐπ’ ἀνδρείᾳ διαβεβοημένων καὶ πεῖραν εἰσενεγκαμένων πλείστην πολέμου καὶ μάχης, οὗτος ὑπερπαίων ἐφαίνετο καὶ τὴν ἐκείνων πολυπειρίαν. Πὴ μὲν αὐτὸς προσβάλλων καὶ τρέπων καὶ καθάπερ πρηστὴρ ἐμπίπτων τοῖς ἀντικαθισταμένοις αὐτῷ, πὴ δὲ καὶ συμμαχίαν λαμβάνων ἀπὸ τῶν Τούρκων ἀνυπόστατος ἦν ταῖς ὁρμαῖς.]

Рассказывая о Русселе, Анна Комнина исправляет повествование своего супруга Никифора Вриенния, который сообщал о том, что де Байоль был франком, служил в рыцарском отряде (этерии) Роберта Криспина и возглавил его после смерти последнего[177]. Анна называет Русселя не «франком», а «кельтом», т. е. норманном. Союз между Русселем и сельджуками был крайне тревожным симптомом для византийской военной элиты, означавшим только одно: норманны ощущают себя в Анатолии чужаками и, одновременно, рассматривают территории империи как объект завоевания, ради чего готовы вступать даже во временные договоры с турками. (Вероятно, мятеж Русселя де Байоля и его альянс с сельджуками представляет собой первый исторический прецедент позорного франко-турецкого союза, который, разумеется, не был известен ни Пруденсио Сандовалю, ни Бернардино де Мендосе. В противном случае испанская публицистика времен короля Филиппа II (1556–1598) получила бы весьма весомый аргумент в борьбе против французской короны за европейскую гегемонию.) Операция по разгрому Русселя представлена Анной Комниной как первое и отдельное героическое деяние отца, однако из изложения Никифора Вриенния мы узнаем, что боевые действия Алексея Комнина против норманнов Русселя в Анатолии разворачивались одновременно с наступлением сельджуков, которые стремились использовать как плоды победы при Манцикерте в августе 1071 года, так и разорение анатолийских фем в результате гражданской войны между Романом Диогеном и Дуками в 1072 году. В результате Алексей Комнин сразу же оказался перед необходимостью воевать на два фронта.

В тот момент, когда начался мятеж Русселя де Байоля, византийские войска, отправленные на борьбу с сельджуками, находились под командованием Исаака и Алексея Комнинов и были сконцентрированы на развалинах древней Кесарии Каппадокийской[178]. Муж Анны Комниной Никифор Вриенний оставил подробное описание подвигов молодого Алексея Комнина в ходе каппадокийской кампании, которое по каким-то причинам не было включено Анной в текст «Алексиады». В то время как главные силы ромеев под командованием Исаака Комнина были разгромлены сельджуками на границе Каппадокии, а сам Исаак попал в плен, Алексей забаррикадировался в лагере и весь день отбивал атаки сельджуков. При этом будущий император лично атаковал турок на боевом коне и ударом копья выбил из седла сельджукского джигита. Конь Алексея был ранен сельджукскими стрелами. Следующей ночью солдаты Алексея дезертировали, считая положение безнадежным, а Алексей был вынужден вместо своего раненого коня-декстрария взять мула и присоединиться к общему бегству. Затем, бросив выбившегося из сил мула, Алексей продолжил свой путь пешком, не снимая тяжелых доспехов, вплоть до Гавадонии (Девели даг).

После этого поражения Алексей собрал остатки войск в Анкире, съездил в Константинополь за выкупом, необходимым для спасения брата, а затем вернулся в Анкиру и возобновил боевые действия против сельджуков. В ходе этих боевых действий особенно отличились аланские наемники Алексея по имени Арабат и Хаскарис, а сам будущий император со своим конвоем спас некоего византийского стратилата необыкновенно высокого роста, закованного в доспехи и атакованного сельджуками со всех сторон.

Тем временем Руссель активно действовал со своими норманнами в Галатии и Ликаонии. В следующем, 1074 году Руссель наголову разбил византийскую армию под командованием кесаря Иоанна Дуки, младшего брата императора Константина X (1059–1067), и его сына Андроника в битве у Зомпского моста в верховьях реки Сангарий. Как отмечает Никифор Вриенний, роковую роль в поражении византийских войск сыграла измена норманнских рыцарей-наемников под командованием некоего Папаса, находившихся на правом фланге императорской армии и перешедших на сторону Русселя в решающий момент сражения. Иоанн Дука и Андроник попали в плен, а Андроник был вдобавок тяжело ранен, что стало своеобразным возмездием за трагическую гибель императора Романа IV Диогена. После этой битвы Руссель покорил Вифинию и уже начал задумываться о захвате Константинополя. С целью легитимизации своих замыслов Руссель провозгласил императором пленного кесаря Иоанна Дуку, которому впоследствии будет суждено сыграть важную роль в комниновском перевороте 1081 года.

В этот момент император Михаил VII Дука Парапинак и евнух Никифор вступили в переговоры с неким сельджукским ханом, которого Никифор Вриенний называет Артухом. Под этим именем может скрываться Артук бен Эксюк, вождь огузского племени дёгер, участник битвы при Манцикерте и основатель династии Артукидов. Таким образом, инициатива в переговорах с сельджуками о совместных действиях против Русселя изначально принадлежала не Алексею Комнину, как может показаться на основании рассказа Анны Комниной, а правительству императора Михаила VII. Армия Русселя была заперта сельджуками у горы в районе озера Сапанджа. В ходе боя норманны Русселя предприняли попытку прорвать турецкий фронт конной атакой рыцарей в плотном строю, но были окружены под градом сельджукских стрел и разгромлены. Кесарь Иоанн Дука и Руссель попали в плен, но затем были отпущены Артуком за выкуп. Освободившись из плена, Руссель, вероятно, собрал своих прежних сторонников, преимущественно норманнских наемников, и вторгся в старинную фему Армениак, начав опустошать территории вокруг Амасии и Неокесарии. В понтийской области Руссель разбил Никифора Палеолога – последнего византийского наместника Месопотамии и предка императора Михаила VIII, который командовал войском аланских наемников. Никифор не имел средств, чтобы вовремя заплатить аланам обещанное жалованье, а потому решил как можно быстрее атаковать Русселя, но был разгромлен норманнами.

Только после этого очередного поражения император Михаил VII Дука решил направить против Русселя молодого Алексея Комнина, уже успевшего отличиться в борьбе с сельджуками. Как отмечает Никифор Вриенний, первоначально Алексей применил против норманнов тактику рейдовой войны в соответствии с правилами военной школы императора Никифора II Фоки. Ромеи устраивали засады на норманнские отряды, возвращавшиеся из набегов с обозами и добычей, и блокировали их продвижение, а затем били эти отряды по частям. При этом, по свидетельству Никифора Вриенния, Алексей Комнин старался не убивать норманнских рыцарей понапрасну, считая преступным убивать христиан[179]. Примечательно, что о похожем мотиве императора Алексея рассказывает и Анна Комнина, сообщая, что в 1097 году император отдал приказ стрелять из луков по коням франкских рыцарей Готфрида Бульонского, атаковавших предместья Константинополя, но не проливать кровь христиан. Эта деталь весьма показательна – учитывая то, каким образом Алексей захватил Русселя и инсценировал его ослепление – в контексте будущей политики императора Алексея Комнина, направленной на союз с западным рыцарством.

Император Михаил VII Дука Парапинак. Изображение на короне святого Иштвана

Казалось бы, перед Алексеем Комнином была поставлена сугубо военная задача, однако будущий император сумел решить ее, опираясь на дипломатические методы, которые на основании сочинений Константина Багрянородного было бы справедливо определить, как классические методы византийской дипломатии. Дальнейшее повествование Никифора Вриенния дублирует и дополняет его супруга Анна Комнина. Алексей обратился к Тутушу I (Abu Sa’id Taj ad-Dawla Tutush), сельджукскому эмиру Дамаска, с просьбой захватить Русселя де Байоля, который мог опереться не более, чем на несколько сотен норманнских рыцарей и авантюристов.

Приключения Русселя в Анатолии свидетельствовали о том, что норманны представляли собой элемент, который серьезно дестабилизировал военно-политическую ситуацию на Ближнем Востоке в условиях начавшегося сельджукского завоевания Анатолии и Сирии. Еще в 1030-х годах стратиг автократор Георгий Маниак создал специальное подразделение из варягов и норманнских рыцарей, предназначенное для завоевания Сицилии. (Никифор Вриенний и Анна Комнина упоминают это подразделение под названием «маниакатов»[180], которые сохраняли почетное имя своего первого командира спустя много лет после его гибели в бою в 1043 году.) В 1050-е годы на службе у византийского императора Исаака I Комнина находился норманнский авантюрист Эвре. В правление императора Романа IV Диогена норманнский рыцарь Роберт Криспин, командовавший специальным норманнским конным отрядом, изменил императору и перешел на сторону семейства Дук после битвы при Манцикерте. Норманнские рыцари легко предавали византийское правительство, переходя на сторону различных местных узурпаторов, таких как, например, армянский стратег Филарет Варажнуни, захвативший власть в Антиохии, или даже на сторону сельджуков. Как отмечает в своих исследованиях В. В. Прудников, норманны пытались закрепиться в Анатолии на протяжении всей второй половины XI века, и участие норманнских рыцарей в Первом крестовом походе, приведшее к основанию Антиохийского княжества, не было серией спонтанных территориальных захватов, но стало закономерным следствием многолетней норманнской экспансии[181]. Впрочем, сельджукские атабеки и эмиры прекрасно понимали, что норманны – крайне ненадежный союзник.

Поэтому Тутуш легко согласился на предложение Алексея, так как Филарет, опиравшийся на норманнов и армян, представлялся дамасским сельджукам в тот момент более опасным противником, чем разгромленная Византия. После того, как Руссель де Байоль попал в плен к сельджукам, дело было за малым – выкупить мятежного норманнского рыцаря у Тутуша и доставить его в Константинополь. Средства для уплаты выкупа Алексей собирал у жителей города Амасия, который еще оставался в юрисдикции византийского императора. А после выдачи Русселя де Байоля сельджуками Алексей организовал целый спектакль, представлявший собой инсценировку ослепления норманнского барона. Вероятно, таким образом Алексей стремился не столько произвести впечатление на амасийцев суровостью императорской юстиции, сколько доказать сельджукам, сколь неумолима Византийская империя к предателям и насколько бесполезны попытки сельджуков переманивать на свою сторону различных наемников, находившихся на византийской службе. В то же время Алексей, сумев обмануть как сельджуков, так и византийских законников, сохранил для империи способного полевого командира, наверняка имевшего хорошие связи со своими соплеменниками в южной Италии, на Сицилии, а возможно, и в Испании, где в это время под знаменами христианских королей воевали против мавров многие норманнские рыцари. Возможно, уже в ходе этой операции проявилась заинтересованность Алексея Комнина в западном рыцарстве, дали себя знать первые попытки будущего императора установить личные контакты с норманнским бароном. Неслучайно впоследствии Алексей Комнин воевал с норманнами, неизменно обеспечивая себя союзниками в Западной Европе. Даже тогда, когда Роберт Гвискар высадится со своей армией в Эпире, его родственник, рыцарь по имени Константин Умбертопул будет верой и правдой служить императору Алексею Комнину.

Эпизод с поимкой Русселя де Байоля демонстрирует нам те две основные силы – норманнов и сельджуков, – между которыми на протяжении всего своего царствования будет лавировать император Алексей Комнин. В то же время обращение Алексея к жителям Амасии с просьбой собрать средства для выкупа Русселя де Байоля, вероятно, продолжало достаточно печальную традицию выкачивания денег из малоазиатских городов византийскими чиновниками, которая существенно облегчила сельджукское завоевание Анатолии уже в XI веке, и которая спустя двести лет сыграет свою фатальную для Византии роль в период становления Османского государства. Достаточно упомянуть то, что в 1075 году, всего лишь через год после появления в Амасии Алексея Комнина и победы на Русселем, город был завоеван сельджуками, возможно войсками Данишменда Гази, который превратил его в столицу сельджукского государства Данишмендидов. Успех сельджукских завоеваний на Ближнем Востоке, потеря Анатолии после 1071 года, захват сельджуками Антиохии в 1085 году, в то время как император Алексей воевал с норманнами на Балканах, привели к тому, что поиск союзнических отношений с норманнами станет со временем одним из приоритетных направлений в византийской внешней политике времен императора Алексея Комнина. Отношения с сельджуками, печенегами и половцами откроют для Алексея прекрасные возможности общей переориентации византийской дипломатии на Запад, одним из проявлений которой, начиная с первой половины 1090-х годов, станут поиски путей для заключения унии с Римом. Впрочем, об этом Анна Комнина полвека спустя предпочла умолчать.

Тридцать лет жизни, проведенные в монастыре, узкий круг общения, состоявший опять-таки из образованных монахов и аристократов, выработали у Анны Комниной стойкое отвращение и высокомерное презрение к латинянам, которое весьма диссонировало с прозападной ориентацией ее племянника, молодого императора Мануила I Комнина. Нелестная оценка папы Григория VII[182] или выпады, направленные против латинского духовенства – например, известный анекдот о латинском священнике на пиратском корабле графа Брабантского, бросавшем в византийских солдат мешок с опресноками[183], – дают основания предполагать, что подобные пассажи «Алексиады» носили характер злободневного политического памфлета. Вероятно, Анна что-то знала о планах своего племянника, амбициозного и отважного императора Мануила Комнина заключить договор с папой Иннокентием II (1130–1143) и его преемниками в период между 1143 и 1146 годами для возобновления борьбы против Рожера II (1130–1154), сицилийского короля. Целью этого плана было усиление византийского политического влияния в центральной и южной Италии, в противовес норманнам. Этими планами объяснялась, в частности, трехлетняя задержка бракосочетания между Мануилом Комнином и Бертой Зульцбахской, сестрой королевы Гертруды, жены германского короля Конрада III (1138–1152), который после итальянских походов императора Лотаря II (1133–1137) в Риме воспринимался как угроза, а в Константинополе рассматривался в качестве конкурента в предстоящей борьбе за Апулию. По-видимому, Анна Комнина и ее единомышленники планы эти не одобряли. После кончины Анны (1153/1154 гг.) идея императора Мануила Комнина относительно союза с папой была все-таки реализована. Союз императора с папой Адрианом IV (1154–1159) – единственным в истории англичанином на папском престоле – был de facto заключен в 1155 году и был направлен против Сицилийского королевства норманнов, но, как известно, ни к чему не привел из-за поражения византийской армии в южной Италии[184].

Император Мануил I Комнин и императрица Мария Антиохийская

Алексей Комнин в гражданских войнах 1073–1081 гг.

Описывая участие своего молодого отца в гражданских войнах, охвативших Византийскую империю в период бесславного правления Михаила VII Дуки Парапинака и на протяжении короткого правления Никифора III Вотаниата, Анна Комнина следует за повествованием своего мужа Никифора Вриенния, которое значительно сокращает[185]. При этом принцесса расцвечивает скупое изложение Никифора Вриенния при помощи своего литературного таланта, вносит в повествование некоторые детали бытового характера. Ошибкой было бы обвинять Анну в том, что она, описывая события гражданских войн 1073–1081 годов, занималась только литературным приукрашиванием рассказа своего мужа, на что обращал внимание Я. Н. Любарский. В действительности Анна Комнина, благодаря общению с отцом, могла знать некоторые детали кампании, которые остались просто неведомы Никифору Вриеннию. Этим обстоятельством и следует объяснять присутствие в изложении Анны некоторых тактических подробностей, которые отсутствуют в рассказе Вриенния. С нашей точки зрения, изложение Анны Комниной органично дополняет записки ее супруга.

Как известно, в период 1073–1081 годов Византия была охвачена мятежами нескольких знатных и известных стратигов, которые, наблюдая гибель империи, либо пытались захватить власть при помощи мятежа на отдельных территориях империи, как Руссель де Байоль, Филарет Варажнуни, Никифор Мелиссин, либо, как Никифор Вриенний старший, Никифор Василаки, Никифор Вотаниат, а затем и сам Алексей Комнин, стремились завоевать верховную власть императора ромеев[186]. Как правило, каждый из этих стратигов использовал для своей цели подчиненные ему воинские контингенты. Низложение, ослепление и смерть несчастного Романа Диогена означали крах партии военной аристократии, который спровоцировал целую серию выступлений против центральной власти. Анна Комнина оставила нам достойный рыцарского романа захватывающий рассказ о Русселе де Байоле, рассмотренный выше.

В середине 1070-х годов балканские фемы империи сотрясали мятежи Никифора Вриенния старшего и Никифора Василаки. Отряды Иоанна Вриенния, принимавшего участие в мятеже, уже разоряли окрестности Константинополя. В конце 1077 года Никифор Вотаниат возглавил мятеж восточной армии и в 1078 году взял Константинополь. Он захватил престол в весьма почтенном семидесятишестилетнем возрасте. Как отмечает Никифор Вриенний, Алексей Комнин пытался защитить права четырехлетнего сына императора Михаила VII Дуки Парапинака по имени Константин – будущего жениха Анны Комниной, однако капитуляция императора Михаила перед солдатами Вотаниата сделала бесмысленными все усилия Алексея. Вскоре престарелый Никифор Вотаниат женился на молодой красавице Марии Аланской, муж которой был жив и пребывал в добром здравии. О скандале, сопровождавшем это бракосочетание, мы уже говорили выше.

Император Никифор III Вотаниат получает гомилии от святителя Иоанна Златоуста. Миниатюра из рукописи гомилий святителя Иоанна Златоуста, BNF, Coislin 79, fo 2 vo

Вскоре после этих событий Никифор Вотаниат направил Алексея во главе новой армии, состоявшей из новобранцев, на подавление мятежа Никифора Вриенния старшего. Вриенний был авторитетным полководцем в Македонии, отличился в войнах с сельджуками и начал борьбу за императорскую порфиру еще при Михаиле VII Парапинаке в чине дуки Диррахия. Никифор провозгласил себя императором в Диррахии, опираясь на некоторое количество варягов и франков, а затем начал наступление на Константинополь[187]. Войска Вриенния и Алексея Комнина встретились в Македонии около местечка Каловария[188]. Армия Вриенния состояла из прекрасной македонской и фессалийской кавалерии, сидевшей, как отмечает Анна Комнина, на превосходных фессалийских конях, хорошо вооруженной и сверкавшей доспехами на солнце.

[Πάντες δὲ ἐφ’ ἵππου Θετταλῆς ἐποχούμενοι καὶ τοῖς σιδηροῖς θώραξι καὶ τοῖς περὶ τὴν κεφαλὴν κράνεσιν ἐξαστράπτοντες, τῶν τε ἵππων διεγειρομένων ἐς ὀρθὸν οὖς καὶ τῶν ἀσπίδων πρὸς ἀλλήλας παταγουσῶν πολλή τις αὐγὴ αὐτῶν τε καὶ τῶν κορύθων ἐκεῖθεν ἐξέ πιπτε μετὰ δείματος.].

Кроме того, в распоряжении Вриенния была фракийская кавалерия (вероятно, болгары), итальянские солдаты (лангобарды, сохранившие верность империи после падения Бари весной 1071 года), солдаты из отряда Георгия Маниака, а также этерия – гвардейская кавалерия, укомплектованная иностранцами (вероятно, варягами, франками и немецкими рыцарями). Большой полк под командованием Вриенния состоял из отборных отрядов македонской, фракийской и фессалийской знати. Полк левой руки под командованием Катакалона Тарханиота в три тысячи человек также включал македонскую и фракийскую конницу. Полк правой руки в пять тысяч человек под началом Иоанна Вриенния, брата мятежника, объединял итальянцев, солдат Георгия Маниака, этерию и фессалийцев. На дистанции в два стадия от фронта Вриенний расположил печенегов, которые должны были завязать перестрелку лучников и, охватив фланг Алексея, выйти ему в тыл.

Армия Алексея Комнина была несравненно слабее. Основу войск Алексея составляли части восточной армии, в частности, хоматинская конница, вероятно, акриты, отступавшие с боями от Ком, под командованием Константина Катакалона, корпус «бессмертных» – катафрактов из восточных фем, сформированный еще императором Иоанном I Цимисхием (969–976), отряд норманнских или франкских рыцарей, а также отряд сельджуков в три тысячи конников, присланный Сулейманом ибн Кутулмышем, эмиром Никеи, и его братом Мансуром на помощь Никифору Вотаниату.

Диспозиция Алексея была достаточно проста. Большой полк во главе с самим Комнином состоял из «бессмертных» и франкских рыцарей, и формировал основную часть фронта. Полк Катакалона, включавший сельджуков и хоматинцев, должен был нейтрализовать действия печенегов Вриенния, кроме того, Алексей сформировал засадный полк, который должен был ударить по войскам Вриенния в критический момент сражения. Описание сражения у Анны не в полной мере соответствует тексту ее мужа, однако вполне вероятно, что Анна знала ход битвы при Каловарии лучше него, так как больше общалась с отцом и могла неоднократно уточнять у него детали, которые потом сопоставляла с поверхностными записками супруга. Как следует из описания принцессы, Вриенний начал атаку по всему фронту. Засадный полк Комнина свою задачу не выполнил, печенеги из армии Вриенния опрокинули «бессмертных» и разгромили хоматинцев, а затем устремились в преследование и, ворвавшись в лагерь, занялись грабежом. Франкские рыцари из Большого полка Алексея уже подняли правые руки перед Вриеннием, показывая, что переходят на его сторону. Тогда Алексей собрал сельджуков, не поддавшихся общей панике, и атаковал отряд гвардии Вриенния, который выделялся в гуще боя благодаря императорскому штандарту и ромфеям.

Как пишет Анна, передавая рассказ отца, Алексей Комнин галопом помчался к Вриеннию с шестью сельджукскими воинами и опустил забрало шлема [καλύπτει μὲν τὸ πρόσωπον τῷ θωρακιδίῳ]. Эта интересная деталь может свидетельствовать о том, что Алексей носил шлем с механическим забралом. Возможно, на его голове был сферо-конический «скифский шлем», известный как «черноклобукский колпак», который имел широкое распространение у печенежской и половецкой знати, а также у русских князей в эту эпоху (тип III по классификации А. Н. Кирпичникова). Такой шлем часто имел механическую антропоморфную маску / личину. Эти личины имели выразительное художественное оформление, примером чего служат кочевнические шлемы из Липовца и из Коваля, а также личины в византийском стиле из городищ Серенска и Изяславля.

Гвардия Вриенния была разгромлена, а сам он, мужественно сражавшийся на коне с мечом в руках, был выбит из седла сельджукскими воинами, взят в плен и доставлен Алексею. В битве при Каловарии проявились замечательные качества Алексея, которые, без сомнения, сделают его впоследствии лучшим полководцем XII века: поразительное хладнокровие, не покидавшее его в самой безнадежной ситуации, личная храбрость, умение извлечь максимальную пользу из самых незначительных воинских ресурсов, интуиция, позволяющая нащупать слабое место в расположении неприятельских сил, какими бы многочисленными они не были, и нанести стремительный удар на главном стратегическом направлении. Впоследствии Алексей Комнин неоднократно проявлял замечательную способность принимать рискованные решения, находясь в самой сложной обстановке, и эти решения, как правило, приводили к крупным победам.

Как рассказывал Алексей дочери, пленный Вриенний пытался похитить меч Комнина и убить его, но вовремя одумался и отказался от своего замысла. Позднее мятежник был ослеплен по приказу императора Никифора Вотаниата, однако, по уверению Анны Комниной, отец не имел к этому изуверскому поступку никакого отношения.

Тем временем на свободе оставался сильный союзник Вриенния – стратиг из Пафлагонии по имени Никифор Василаки[189]. Василаки был дукой Диррахия при Михаиле VII Парапинаке и получил от василевса приказ арестовать Вриенния, однако его не выполнил и присоединился к мятежнику. В 1078 году Василаки захватил Фессалонику и после разгрома Вриенния провозгласил себя императором. Армия Алексея Комнина выступила против Василаки осенью 1078 года. В битве на реке Вардар недалеко от Фессалоники Алексей прибегнул к хитрости. Разбив лагерь на берегу Вардара таким образом, что только русло реки отделяло его от армии Василаки, Алексей ночью вывел свои войска из лагеря, оставив дымящиеся полевые кухни, костры, палатки и обоз, полный денег. Василаки устремился в лагерь, думая, что Комнин, потеряв бдительность, отдыхает от долгого марша, и нашел там лишь монаха Иоанникия, которого приставила к Алексею его мать Анна Далассина в качестве денщика. Раздосадованный Василаки бегал по лагерю и кричал: «Куда девался картавый?» [ποῦ ποτέ ἐστιν ὁ τραυλός;], издеваясь над дефектом речи Комнина, а его воины бросились грабить лагерь. Этого только и ждал Алексей. Едва солдаты Василаки рассеялись по лагерю, Комнин атаковал со всех сторон. Сам Алексей напал на кого-то из высших архонтов армии Василаки, облаченного в богатые доспехи. Как пишет Анна, «в его латах отражалось сияние звезд» [καὶ γὰρ ἀντέστιλβε τούτῳ τὰ ὅπλα πρὸς τὴν ἀστρῴαν βολήν]. Алексей подумал, что перед ним сам узурпатор, однако ошибся. Он сразил архонта, и солдаты Василаки окончательно потеряли способность оказывать организованное сопротивление. В гуще боя один из франкских рыцарей чуть не убил Комнина, но Алексей крепко сидел в седле, вовремя окликнул рыцаря по имени и пригрозил ему. Брат Никифора Василаки Мануил пытался воодушевить солдат на продолжение борьбы, но был выбит из седла ударом булавы воином по имени Василий Куртикий и связанный доставлен Алексею Комнину. Никифор Василаки бежал в Фессалонику, где забаррикадировался в местном акрополе, но был выдан горожанами Алексею и позднее ослеплен слугами Никифора Вотаниата.

Маневр Комнина, примененный в битве на реке Вардар, будет впоследствии с успехом повторен Алексеем в битве под Касторией, где василевс сможет окружить и разбить крупные силы норманнов под командованием Боэмунда Тарентского. Победы Алексея Комнина над «тиранами» – именно так назывались неудачливые мятежники согласно византийской политической терминологии – сделали молодого стратига крайне популярным в столице. Он снискал благоволение молодой красавицы императрицы Марии Аланской и получил от императора Никифора Вотаниата чин великого доместика схол.

Однако в этот момент Византия оказалась в смертельной опасности. Опасность эта исходила с Запада, из южной Италии, где безраздельно господствовал Роберт Гвискар, норманнский герцог Апулии и Калабрии, захвативший весной 1071 года город Бари, последний оплот Византийской империи на Апеннинском полуострове.

Старший современник Алексея Комнина стратиг Катакалон Кекавмен, написавший в середине 1070-х годов несколько сочинений назидательного характера, в частности, небольшой стратегикон, советовал своему читателю-стратиоту побольше читать на досуге, в частности, обращаться к Ветхому Завету, не забывая, однако, и Новый Завет. По словам Кекавмена, «почти весь Ветхий Завет имеет отношение к стратегии, а также и к мудрости. И из Нового Завета немало пользы извлечет прилежный»[190]. Этот интересный совет помогает понять психологию византийской военной знати XI века. В интересующую нас эпоху как средний франкский или норманнский рыцарь, так и, в равной степени, русский дружинник не могли читать Священное Писание во всей полноте. Франкский или норманнский рыцарь не мог этого сделать по причине незнания латинского языка, а русский дружинник – по причине отсутствия в этот период полного перевода Библии на старославянский язык. Только византийская военная знать, византийское рыцарство – употребим этот термин, который обычно ассоциируется с романо-германским Средневековьем, – имели возможность прочитать на родном языке всю Библию, которая в сочетании с Илиадой Гомера становилась фундаментом мировоззрения любого образованного византийца. Подготовка стратига, военного деятеля в представлении Катакалона Кекавмена была неразрывно связана с разносторонним развитием личности будущего полководца. С этой точки зрения борьба за Византийскую империю, атакованную со всех сторон не только простыми варварами (как норманны), но еще и язычниками (как печенеги) и магометанами (как сельджуки), пробуждала в византийских стратиотах осознание себя новым Израилем, который, подобно Иисусу Навину, Гедеону или Маккавеям ведет войну во имя Бога за Землю обетованную. Подобные библейские ассоциации в сознании византийских стратиотов в целом соответствовали системе воспитания, унаследованной от героической эпохи Никифора II Фоки (963–969) и Иоанна I Цимисхия (969–976), которые успешно проводили христианскую реконкисту в Сирии и Евфратисии. Объективное стратегическое положение Византийской империи, удерживавшей орды печенегов и сельджуков, делало ее наряду с Русью, ставшей в это же время на пути половцев, военным заслоном христианского мира. Впрочем, как уже было отмечено выше, папа Григорий VII понимал это обстоятельство не до конца и потому вскоре сделал политическую ставку на союз с Робертом Гвискаром и норманнами.

Роберт Гвискар

Как отмечает Анна Комнина, после серии гражданских войн, точку в которых поставил комниновский переворот в марте-апреле 1081 года, император Алексей столкнулся с тяжелым наследием своих предшественников, довлевшим над западными границами Византийской империи. Еще в 1071 году норманны во главе с Робертом Гвискаром после долгой осады овладели городом Бари – последним оплотом ромеев в Италии. После этого император Михаил VII Дука Парапинак предпринял ряд попыток установить союзнические отношения с Робертом Гвискаром и с новым папой Григорием VII, вступившим на престол святого Петра в начале 1073 года. Как уже было отмечено выше, Михаил VII предложил Роберту Гвискару заключить брачный договор между своим сыном Константином – еще ребенком, будущим женихом Анны Комниной – и дочерью Роберта по имени Елена. Вскоре Елена была отправлена в Константинополь, где и произошло обручение. Папа Григорий VII призвал европейских рыцарей, в первую очередь норманнов, прийти на помощь Константинопольской империи, терпящей бедствия под ударами сельджуков. Однако переворот 1078 года, свержение Михаила VII, его пострижение в монахи, наконец, брак нового императора Никифора III Вотаниата и императрицы Марии Аланской (жены свергнутого Михаила VII) спутали все карты папской политики. Незадолго перед приходом к власти Алексея Комнина в Апулии объявился беглый греческий монах по имени Ректор, который провозгласил себя бежавшим из Константинополя императором Михаилом VII. Роберт Гвискар принял решение использовать самозванца в целях борьбы против Византийской империи, дабы «вернуть» престол «отцу» будущего зятя. Вскоре Роберт Гвискар окончательно примирился с папой Григорием VII, который был низложен германским королем Генрихом IV на Соборе в Бриксене 25 июня 1080 года. Роберт встретился с понтификом возле замка Чепрано 29 июня 1080 года. Эта встреча была довольно ярко описана Анной Комниной, очевидно, на основании синхронных дипломатических документов. Как уже было отмечено, папа и норманнский герцог вели переговоры, сидя в седле на боевых конях, предводительствуя отрядами преданных рыцарей.

В нашей книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия» уже была подвергнута критике точка зрения Я. Н. Любарского, согласно которой Анна Комнина не знала латыни[191]. Поэтому мы не считаем нужным подробно повторять здесь те аргументы, которые были приведены в предыдущей работе. С нашей точки зрения, Анна Комнина латынь знала и свободно использовала латинские документы и исторические сочинения при написании «Алексиады». Об этом свидетельствуют в первую очередь совпадения в текстах Анны Комниной и Вильгельма Апулийского, отмеченные самим Я. Н. Любарским и свидетельствующие о том, что оба автора опирались на один и тот же источник. Причем источник этот явно был написан на латинском языке. Анна Комнина – принцесса императорской фамилии – имела несравненно больше возможностей для изучения латыни, чем продажный рифмоплет Вильгельм Апулийский для изучения литературного греческого языка.

Присутствие в Константинополе как во времена императора Алексея I Комнина, так и при его преемниках большого числа западноевропейских наемников, преимущественно норманнов и англосаксов, делало латинский язык достаточно распространенным средством общения в штабном делопроизводстве, не говоря уже о дипломатических переговорах. Один из таких наемников, норманнский рыцарь Иоанн Рожер, был как известно, мужем Марии Комниной – дочери императора Иоанна II и племянницы Анны Комниной. Он получил титул кесаря и на Соборе 1147 года был назван в числе свиты императора Мануила I[192]. За год до Собора император заключил брак с Бертой Зульцбахской – сестрой германской королевы Гертруды, жены короля Конрада III (1138–1152). «Алексиада» создавалась Анной Комниной именно в это время. Другой наемник по имени Константин из Филадельфии, возможно, англосакс, стал супругом принцессы Феодоры Комниной – сестры Анны, родившейся 15 января 1096 года, и основателем династии Ангелов. Наконец, десять с лишним лет спустя после смерти Анны Комниной Мария Комнина – правнучка императора Иоанна II – стала Иерусалимской королевой, выйдя замуж за короля Амори I (1163–1174). Тесные брачные связи Комнинов с представителями высшего западноевропейского нобилитета и рыцарства влекли за собой укоренение в Византии определенных западных аристократических обычаев, например, рыцарских турниров, а вместе с тем неизбежно приводили к популяризации латинского и старофранцузского языков среди византийской знати. Поэтому в том, что Анна Комнина в определенной степени знала латынь, не было ничего необычного для ее эпохи.

Союз между папой и норманнами, направленный против Византийской империи, стал крупным дипломатическим поражением Никифора III Вотаниата, последствия которого пришлось расхлебывать Алексею Комнину, захватившему престол весной 1081 года. Кем же был Роберт Гвискар – жестокий наемник, изгнавший ромеев из южной Италии, а затем вознамерившийся завоевать Константинополь? Волею Провидения он принадлежал к числу наиболее талантливых и удачливых предводителей норманнских рыцарей, создавших во второй половине XI века рыцарскую «империю».

Анна Комнина так описывала Роберта: «Этот Роберт происходил из Нормандии, был человеком незнатного рода, властолюбивого характера и мерзкой души. Он был доблестен, весьма ловко домогался богатства и могущества знатных людей, действовал упрямо, и несмотря ни на какие препятствия, преследовал свою цель. Он был большого роста – выше самых высоких людей, у него была розовая кожа, белокурые волосы, широкие плечи… глаза – только что огонь не искрился из них. Его фигура отличалась изяществом там, где ей полагалось раздаваться вширь, и обладала хорошими пропорциями в узких местах. Этот муж, как я не раз слышала от многих людей, был идеального сложения с головы до пят. А его голос! Гомер говорил об Ахилле, что услышавшим его крик казалось, будто шумит целая толпа. Крик же этого мужа, как рассказывают, обращал в бегство многие тысячи. Будучи человеком такого положения, таких физических и душевных качеств, он, естественно, не терпел никакого порабощения и никому не подчинялся. Таково, говорят, свойство великих натур, если даже они происходят из низкого звания»[193].

[Ὁ δὲ Ῥομπέρτος οὗτος Νορμάνος τὸ γένος, τὴν τύχην ἄσημος, τὴν γνώμην τυραννικός, τὴν ψυχὴν πανουργότατος, τὴν χεῖρα γενναῖος, ἐπιθέσθαι μὲν δεινότατος πλούτῳ καὶ περιουσίᾳ μεγάλων ἀνδρῶν, καταπρᾶξαι δὲ ἀφυκτότατος, ἐς τὸ ἀναντίρρητον τὰ τοῦ σκοποῦ περιάγων. Τὰ δὲ τοῦ σώματος τοσοῦτος εἰς μέγεθος, ὡς καὶ τῶν μεγίστων ὑπερανέχειν, πυρσὸς τὸ χρῶμα, τὴν κόμην ξανθός, τοὺς ὤμους εὐρύς, τοὺς ὀφθαλμοὺς ἀλλὰ πῦρ ἀπ’αὐτῶν μονουχὶ ἀπεσπινθηρίζετο. Καὶ ὅπου μὲν ἔδει διοργανῶσαι τὴν φύσιν τὸ πλάτος, εὐμήχανον ἦν, ὅπου δὲ ἀποστενῶσαι τοῦτο, εἰς τὸ εὔρυθμον διωμάλιστο. Οὕτως ἐξ ἄκρας κεφαλῆς ἐς πόδας ὁ ἀνὴρ κατερρύθμιστο, ὡς πολλῶν λεγόντων πολλάκις ἀκήκοα. Τὸ δὲ φθέγμα Ὅμηρος μὲν περὶ Ἀχιλλέως ἐποίησεν, ὡς ἄρα φωνήσαντος ἐκείνου φαντασίαν ἐσχήκεσαν οἱ ἀκούοντες πολλῶν θορυβούντων, τούτου δὲ τοῦ ἀνδρός, ὥς φασι, τὸ ἐμβόημα πολλὰς ἐτρέπετο μυριάδας. Οὕτως ἔχων καὶ τύχης καὶ φύσεως καὶ ψυχῆς, ἀδούλωτος ἦν, ὡς εἰκός, μηδενὶ τῶν ἁπάντων ὑποταττόμενος· τοιαῦται γὰρ αἱ μεγάλαι φύσεις, ὥς φασι, κἂν τύχης ὦσιν ἀφαυροτέρας.]

Подобные сравнения Роберта с Ахиллом, предложенные Анной Комниной читателям, в определенной степени уподобляют нашу принцессу образу Генриетты Клевской (1542–1601) из романа Александра Дюма «Королева Марго». Однако Анна неизменно уравновешивает свои восторги беспристрастной критикой морального облика норманнского завоевателя: «Роберт, как разносила молва и утверждали некоторые люди, был выдающимся полководцем, обладал острым умом, красивой внешностью, изысканной речью, находчивостью в беседе, громким голосом и открытым нравом. Он был высокого роста, всегда с ровно остриженными волосами на голове и с густой бородой. Роберт постоянно стремился блюсти нравы своего племени и до самой кончины сохранял свежесть лица и всего тела. Он гордился этими своими качествами; благодаря им его внешность могла считаться достойной владыки. Он с уважением относился ко всем своим подчиненным, а особенно к тем, которые были наиболее ему преданы. В то же время Роберт был очень скуп, корыстолюбив, весьма склонен к приобретательству и стяжательству, да к тому же чрезвычайно тщеславен»[194].

[Ὁ δέ γε Ῥομπέρτος, ὡς ὁ λόγος ἐκράτει καί τινες ἔλεγον, ἡγεμὼν ἐξαίρετος γέγονεν, ἀγχίνους, εὐπρε πὴς τὴν ὄψιν, ἀστεῖος ἐν λόγοις, ὀξὺς μὲν εἰπεῖν, φωνὴ δ’ αὐτοῦ μεγάλη, εὐπρόσιτος, εὐμεγέθης τὸ σῶμα, σύμμετρον τὴν κόμην ἔχων ἀεὶ τῇ κεφαλῇ, βαθυπώγων, σπεύδων ἀεὶ τὰ ἤθη τοῦ οἰκείου γένους τηρεῖν, τὸ τοῦ προσώπου ἄνθος καὶ τοῦ ὅλου σώματος μέχρι τέλους σῴζων καὶ τού τοις ἐπιγαννύμενος, δι’ ἅπερ ἄξιον τυραννίδος τὸ εἶδος αὐτοῦ ἐνομίζετο, πάντας τοὺς ὑπ’ αὐτὸν τιμῆς ἀξιῶν καὶ πλείονος μᾶλλον τοὺς εὐνοϊκώτερον πρὸς αὐτὸν διατεθεμένους. Φειδωλότατος δὲ ἦν καὶ φιλοχρυσότατος, ἐμπορικώτατος καὶ φιλοκτεανώτατος καὶ ἐπὶ τούτοις φιλοδο ξότατος·]

Рассказывая историю завоевания Робертом Гвискаром Апулии и Калабрии, Анна Комнина приводит несколько интересных анекдотов, которые дают определенные основания для исследования ее источников. В частности, история брака Роберта Гвискара с дочерью некоего Вильгельма Маскавела, вымышленного лангобардского сеньора, позволяет предполагать знакомство Анны Комниной с латинскими хрониками южноитальянского происхождения, упоминавшими события 1030 года. В этом году Сергий IV, герцог Неаполитанский, даровал норманнскому рыцарю Райнульфу Дренго († 1045), командиру отряда наемников, руку своей сестры и графство Аверса в качестве приданного. Графство Аверса стало первым норманнским владением в южной Италии. В 1035 году, после смерти жены, Райнульф предал Сергия и перешел на сторону другого лангобардского сеньора – Пандульфа Капуанского. Подобные события побудили Фердинанда Шаландона выдвинуть гипотезу о так называемом лангобардско-норманнском континуитете, ставшем исторической данностью в условиях, когда лангобардские сеньоры южной Италии тяготились зависимостью от византийских чиновников и предпочитали при первом удобном случае отложиться от Византийской империи, заручившись поддержкой пришельцев – норманнов. Норманны в этих условиях играли роль военной защиты лангобардских сеньоров от византийского господства, быстро превращаясь из наемников в господ положения на разоренном войной полуострове. В то же время общая конфессиональная принадлежность, некоторые общегерманские феодальные традиции и употребление в делопроизводстве латинского языка противопоставляли норманнов и лангобардов грекам и византийской администрации.

Роберт Гвискар получает герцогскую корону от папы Николая II. Миниатюра из «Новой Хроники» Джованни Виллани, XIV в.

Другой отрывок повествования Анны Комниной, описывающий патологическую жестокость Роберта по отношению к предательски захваченному Маскавелу, связан с реальным эпизодом из жизни Роберта Гвискара. В мае 1077 году Роберт заставил капитулировать Гизульфа II, лангобардского князя Салерно. Фердинанд Шаландон рассказывает интересный эпизод, который сохранился в норманнской хронике Амато из Монте-Кассино[195]. При взятии Салерно произошла курьезная, но, одновременно, довольно мрачная история. Роберт потребовал от Гизульфа в качестве одного из условий капитуляции выдать реликвию города – зуб евангелиста Матфея. Князь подменил зуб, отправив Роберту фальшивку в виде зуба умершего иудея, однако один из норманнских капелланов раскрыл обман. Тогда Роберт поставил Гизульфу условие – либо ему самому вырвут все зубы, либо он все-таки выдаст реликвию, что и было исполнено. История с зубами Гизульфа стала еще одной сюжетной основой для повествования Анны о преступлениях Роберта и страданиях Маскавела. Анна рассказывает о том, как Роберт вырывал зубы у пленного Маскавела – зуб за зубом, требуя денег за каждый. Как отмечал еще Я. Н. Любарский, Анна при написании биографии Роберта пользовалась неким норманнским источником, написанным на латинском языке и не дошедшим до наших дней. Г. Г. Литаврин связывал рассказ Катакалона Кекавмена о предательском захвате Робертом Гвискаром некоего Тираса из Калабрии с рассказом Анны Комниной о захвате Робертом Маскавела, и высказывал предположение о том, что как Кекавмен, так и Анна Комнина опирались в рассказе о приключениях Роберта на латинский источник, ставший основой для сочинения сицилийского хрониста Гоффрида Малатерры[196].

Анна Комнина подробно описывает события византийско-норманнской войны 1081–1085 годов на основании личных воспоминаний императора Алексея Комнина, а также его стратигов – Георгия Палеолога и Татикия. Данное обстоятельство позволило Фердинанду Шаландону, сопоставляя сведения Анны с сообщениями латинских источников, достаточно точно реконструировать хронологию и основные сражения той кампании. На изложение Фердинанда Шаландона опирался в своем рассказе о норманнах такой известный популяризатор как Джон Норвич, который, к сожалению, избегал цитировать труды своего предшественника даже тогда, когда кратко пересказывал приведенные Фердинандом Шаландоном сведения источников[197]. (Работа Джона Норвича в полной мере достойна той эмоциональной оценки, которую некогда дал подобной исторической литературе Хосе Ортега и Гассет, писавший в своей знаменитой критике работ Арнольда Тойнби о Лугальзагеси, шумерском царе Урука: «Черт возьми! Мы спросим, откуда Тойнби знает, что этот персонаж был милитаристом, если сведения об этой личности едва сохранились, и хорошо еще, что мы знаем хоть что-то о его существовании?»[198])

Император Никифор Вотаниат (Михаил VII Дука) на троне. BNF Coislin 79, fo 2 ro

Возвращаясь к исторической ситуации, сложившейся в Византийской империи накануне вторжения Роберта Гвискара, следует отметить, что авторитет Алексея Комнина в империи после свержения Никифора Вотаниата был далеко не безусловным. Варяжская гвардия в момент комниновского переворота поддержала Никифора, и Комнины смогли овладеть Константинополем только в результате измены Гилпракта – командира немецких рыцарей, охранявших городские стены. В отместку Комнины ввели в столицу свои войска, которые занялись там мародерством и насилиями. С объективной точки зрения это обстоятельство было на руку Роберту Гвискару. И хотя его посланник Рауль, вернувшись из Константинополя в Апулию, сообщил, что бывший император Михаил VII жив-здоров, Роберт не собирался гнать самозванца Лже-Михаила и отказываться от своих завоевательных замыслов. (Рауль попал в опалу и был вынужден уехать в рыцарский отряд Боэмунда Тарентского, сына Роберта.)

Армия норманнов

Норманнские рыцарские отряды представляли собой, пожалуй, наиболее грозную военную силу в Европе на исходе XI века. Норманнский рыцарь – тяжеловооруженный всадник, закованный в доспехи – станет своеобразным символом христианского воина в ряде восточных источников в период Первого крестового похода[199]. Поэтому разговор о норманнских войнах императора Алексея Комнина в изложении Анны Комниной должен предваряться кратким рассмотрением состояния вооруженных сил противоборствующих сторон. В книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия» мы уже касались подобного рассмотрения в той мере, в какой позволяла структура исследования, посвященного внешней политике Алексея. Теперь пришло время вновь остановиться на описании вооруженных сил норманнов и ромеев, причем сделать это более основательно.

Норманнский рыцарь начинал свою профессиональную подготовку с раннего детства. Эта подготовка предполагала обучение верховой езде, владению оружием, сшибке на копьях, плаванью, охоте и другим навыкам, полезным для воина. Воспитание рыцаря у норманнов происходило в группах сверстников, которые росли вместе и вместе постигали военную науку. Члены подобных групп назывались «amis» (друзья). С 13–14 лет «amis» становились оруженосцами рыцаря и к 17–18 годам были готовы пройти инициацию – обряд посвящения в рыцари представлял собой в XI веке либо опоясывание мечем, либо знаменитый удар сеньора по щеке вассала, – после чего новоиспеченный рыцарь отправлялся на войну, как правило, в заморский поход в Испанию, южную Италию или Анатолию.

В рассказе младшего современника Анны Комниной, византийского историка Иоанна Киннама (1143 – после 1184), который был секретарем племянника Анны императора Мануила I Комнина, содержится утверждение о том, что «аламаны», т. е. немцы, предпочитают пеший бой конному в отличие от «германцев», т. е. французов[200]. Подобное анекдотическое заявление вступает в радикальное противоречие как с сообщениями Анны Комниной, так и со сведениями собственно немецких источников, правда, несколько более поздних, в частности, со свидетельствами романа Вольфрама фон Эшенбаха (1170–1220) «Парцифаль» (между 1200–1210). Вольфрам на протяжении всего романа подробно описывает конные поединки своих героев – Гамурета, Парцифаля, Гавена, Фейрефица, вполне определенно свидетельствуя о том, что конный бой в XII – начале XIII веков был такой же общепринятой нормой тактики и стратегии немецких рыцарей, как и французских[201]. Византийский рыцарский эпос «Дигенис Акрит» свидетельствует о господстве в византийской армии тактики конного боя с копьями наперевес еще раньше, в X–XI веках. В качестве одного из примеров подобного свидетельства можно привести описание поединка Дигениса Акрита с арабской княжной Максимо[202]:

И вот, пришпорив лошадей, сраженье завязали;

То поднимались на конях, то пригибались низко

И вскоре сшиблись копьями, но ни один не дрогнул;

Затем разъехались опять, мечи мы обнажили

И, вновь сойдясь, вступили в бой, упорный, рукопашный…

(Gr. VI, 744–747)

Вольфрам фон Эшенбах неоднократно упоминает «kastelân» – кастильских боевых коней, которых использовали немецкие рыцари как в бою, так и на турнирах (Parzival 121, 24). В старофранцузских источниках такие кони обычно назывались термином «destrier», от латинского «dextrarius». За век до Вольфрама Анна Комнина, непосредственно наблюдавшая под стенами Константинополя в начале Первого крестового похода рыцарские отряды немецких, французских и норманнских крестоносцев – а также, вероятно, знакомая с условиями службы норманнских рыцарей, немецких и англосаксонских солдат, находившихся в составе византийской полевой армии, – однозначно свидетельствовала в пользу того, что немецкие рыцари воевали на конях точно так же, как норманны, франки, ромеи, сельджуки и печенеги. Когда немецкие рыцари Готфрида Бульонского атаковали предместья Константинополя с целью добиться освобождения Гуго де Вермандуа, все они, согласно рассказу Анны, шли в бой в конном строю. (Тогда император Алексей и отдал приказ лучникам стрелять не в рыцарей, а в их коней. Официально, дабы не проливать кровь христиан, а неофициально – дабы выбить конский состав и лишить крестоносцев того безусловного преимущества, которое давали рыцарям боевые кони[203].) Военное искусство конца XI – начала XII веков как в континентальной Европе, так, тем более, и в Азии, предполагало безраздельное господство на поле боя конницы, в том числе и тяжелой конницы. Об этом, кроме письменных свидетельств, сообщают нам синхронные изобразительные источники, в частности, Ковер из Байе (1070–1080-е годы) и «Мадридский Скилица» (середина XII века). Боевой конь, по существу, оставался главным оружием рыцаря не только в эпоху императора Алексея Комнина, но и значительно позднее, вплоть до XIV века.

Начиная с XI века, тяжелая рыцарская конница играла решающую роль на полях сражений в Европе. Это обстоятельство было связано не только с исторической спецификой генезиса западноевропейского рыцарства как этно-социального явления[204], но также с сильным и перманентным влиянием восточного военного искусства на европейское воинское сословие в X–XI веках. Это влияние было неизбежно в условиях постоянных оборонительных войн, которые вели французские, кастильские, арагонские рыцари с арабами в Испании, немецкие рыцари с венграми, поляками и печенегами в Восточной Европе, византийские василевсы с печенегами и сельджуками. Смысл применения тяжелой конницы заключался в стремительном сближении с противником и нанесении таранного удара копьем наперевес, при котором сила удара обеспечивалась массой и инерционным движением боевого коня вместе с рыцарем. Подобная тактика оказывала серьезное влияние на развитие как оборонительного, так и наступательного вооружения западноевропейских рыцарей и их противников. Эволюция комплекса вооружения западноевропейских, и, в частности, норманнских рыцарей в эпоху Крестовых походов хорошо исследована благодаря большому количеству изобразительных источников, работе археологов и коллекционеров, а также репликам реконструкторов. В связи с тем, что принятие христианства изменило погребальный обряд в Европе, обнаружение предметов вооружения в могилах интересующей нас эпохи возможно лишь в исключительных случаях. С этой точки зрения сведения изобразительных источников приобретают для реконструкции западноевропейского доспеха эпохи Крестовых походов важнейшее значение[205]. Наибольшее количество изобразительных источников, имеющих значение с точки зрения реконструкции комплекса вооружения западноевропейских рыцарей эпохи первых Комнинов, датируются несколько более поздним периодом.

Анна Комнина рассказывает об оборонительном вооружении франкских и норманнских рыцарей в книге, посвященной второй войне с норманнами ее отца в 1107–1108 годах. Вот свидетельство Анны, неоднократно видевшей собственными глазами рыцарские доспехи как на византийских солдатах императорской гвардии, так и на западных рыцарях, служивших василевсу. Знаменитое описание вооружения норманнских рыцарей, составленное ею, представляет собой большую ценность для военных историков и реконструкторов, занимающихся изучением военного искусства в эпоху Первого и Второго крестовых походов. Анна Комнина писала: «Кельтские доспехи представляют собой железную кольчугу, сплетенную из вдетых друг в друга колец, и железный панцирь из такого хорошего железа, что оно отражает стрелы и надежно защищает тело воина. Кроме того, защитой кельту служит щит – не круглый, а продолговатый, широкий сверху, а внизу заканчивающийся острием; с внутренней стороны он слегка изогнут, а внешняя его поверхность гладкая, блестящая, со сверкающим медным выступом. Стрела, безразлично какая – скифская, персидская или даже пущенная рукой гиганта, отскакивает от этого щита и возвращается назад к пославшему ее… на коне кельт неодолим и способен пробить даже вавилонскую стену; сойдя же с коня, он становится игрушкой в руках любого».

[Ὅπλον γὰρ κελτικὸν χιτών ἐστι σιδηροῦς κρίκος ἐπὶ κρίκῳ περιπεπλεγμένος καὶ τὸ σιδήριον ἀγαθοῦ σιδήρου, ὥστε καὶ βέλος ἀπώσασθαι ἱκανὸν καὶ τὸν χρῶτα φυλάξαι τοῦ στρατιώτου. Προσθήκη δὲ τῆς φυλακῆς καὶ ἀσπὶς οὐ περι φερής, ἀλλὰ θυρεὸς ἀπὸ πλατυτάτου ἀρξάμενος καὶ εἰς ὀξὺ καταλήγων, καὶ τἄνδον ἠρέμα ὑποκοιλαινόμενος, λεῖος δὲ καὶ στίλβων κατὰ τὴν ἔξωθεν ἐπιφάνειαν καὶ ἐπ’ ὀμφαλῷ χαλκοχύτῳ μαρμαίρων. Βέλος τοίνυν, κἂν σκυθικὸν εἴη, κἂν περσικόν, κἂν ἀπὸ βραχιόνων ἀπορριφείη γιγαντικῶν, ἐκεῖθεν ἀποκρουσθὲν παλινδρομήσειε πρὸς τὸν πέμψαντα… Κελτὸς γὰρ ἀνὴρ ἔποχος μὲν ἀκατάσχετος καὶ κἂν τεῖχος διατετρήνειε Βαβυλώνιον, ἀποβεβηκὼς δὲ τοῦ ἵππου ἄθυρμα τοῖς ἐθέλουσι γίνεται][206].

В этом описании очень интересны две детали. Во-первых, Анна констатирует, что норманнский и франкский рыцарь в начале XII века помимо кольчуги, преимущественно в этот период короткорукавной, активно использовал средства усиления в виде железного доспеха. Выражение «σιδήριον ἀγαθοῦ σιδήρου» Я. Н. Любарский перевел как «железный панцырь из хорошего железа». С нашей точки зрения такой перевод неудачен, т. к. русское существительное «панцирь» буквально обозначает русский кольчатый доспех второй половины XV века. Более правильно было бы перевести выражение Анны Комниной следующим образом: «железный доспех из хорошего железа». Совершенно очевидно, что в данном случае Анна имеет в виду многочисленные варианты железного доспеха, которые норманнские рыцари надевали на кольчугу. Среди подобных доспехов использовались различные ламеллярные нагрудники с наплечниками и набедренниками, известные как по материалам кочевнических погребений XI–XII веков, так и по византийским фресковым или иконографическим изображениям, ламинарные доспехи из Хорасана, византийский «клибанион» с птеригами, – иными словами, весь многообразный арсенал доспехов, применявшихся в Средиземноморье и в степях северного Причерноморья на рубеже XI–XII веков.

Сообщение Анны Комниной серьезно корректирует концепцию Клода Блэра, согласно которой период с XI по середину XIII века был в истории западноевропейского доспеха «веком кольчуги»[207]. Во всяком случае, из рассказа Анны Комниной становится очевидно, что кольчуга утратила свое исключительное положение в комплексе вооружения норманнских рыцарей, воевавших в Средиземноморье, уступив место византийскому и степному комплексу вооружения. Подобное положение вещей было далеко не случайным. Кровопролитные войны с Византией, сицилийскими арабами, а затем Первый крестовый поход доказали южноитальянским норманнам, что западноевропейская кольчуга, в духе экипировки рыцарей на Ковре из Байе, более не является надежной защитой, в частности, от оружия дробящего действия или от стрел, как по причине неизбежности тупых травм, наносившихся подобными видами вооружения, так и по причине постоянного совершенствования наступательного вооружения. В эпоху Крестовых походов защитное вооружение начало активно развиваться по пути заимствований и импровизаций. Именно это обстоятельство и позволило Италии со временем превратиться в лидера по производству доспехов в Западной Европе и в конце XIV века стать родиной классического латного или т. н. «миланского» доспеха. Чуть выше Анна Комнина употребляет классический древнегреческий термин «торакс» для обозначения норманнских доспехов, тем самым четко отличая доспех от кольчуги под доспехом: «Ведь император знал, что из-за своих доспехов и кольчуг кельты почти неуязвимы» [τοῦτο μὲν εἰδὼς ὅτι ὅσον ἐπὶ τοῖς θώραξι καὶ τοῖς σιδηροῖς χιτῶσι δύστρωτοι ἦσαν][208].

Во-вторых, Анна Комнина констатирует, что в XI–XII веках конь был главным видом оружия рыцаря. С нашей точки зрения, тяжелая конница приобрела главенствующее положение на полях брани в средневековой Европе не только в силу развития у готов и лангобардов в эпоху Великого переселения народов традиций всадничества, уходивших корнями в военную культуру сарматов и парфян. Важное значение для доминирования тяжелой конницы имели военные реформы императора Никифора II Фоки (963–969), которые превратили византийскую армию в наиболее эффективную военную силу в Европе и оказали на рубеже X–XI веков влияние на соседние государства. Фраза Анны Комниной о том, что рыцарь мог на скаку пробить копьем «вавилонскую стену», конечно же, является поэтическим образом, который на языке античной литературы повествовал о наступательном потенциале тяжелой рыцарской конницы. Без коня рыцарь лишался своих преимуществ, но не потому, что тяжелые доспехи якобы превращали рыцаря, выбитого из седла, в лежачую куклу, как, к сожалению, утверждают многие дилетанты, незнакомые с историческим оружиеведением и исторической реконструкцией. Анна Комнина в данном случае свидетельствует только о том, что тактика боя спешенных рыцарей в описываемую эпоху не применялась и не была разработана. Конный рыцарь – это индивидуальный боец, который проявлял максимум боевых возможностей в седле и в конном строю. При этом рыцарь в ту эпоху не был обучен действиям в пехотном строю в составе подразделения и в силу этого обстоятельства становился после потери коня легкой добычей контратакующей конницы противника.

Всадники Апокалипсиса. Миниатюра из Апокалипсиса святого Севера. Франция, XI в.

Перейдем теперь к описанию конкретных образцов рыцарского вооружения интересующей нас эпохи. Основным типом рыцарского шлема в Германии и во Франции оставался в ту эпоху т. н. норманнский конический шлем с наносником или же по-немецки «Nasalhelm»[209]. Подобные шлемы известны, в частности, благодаря «шлему святого Вацлава» X века, «моравскому» шлему из собрания Венского Музея Изящных Искусств (KHM) XI века, по изображениям Ковра из Байе (1070–80-е годы), по миниатюрам из Апокалипсиса Святого Севера (Франция, 1028–1072 годы) из собрания Французской Национальной Библиотеки, по изображению Голиафа из Библии Стефана (Этьена) Хардинга (1109–1111 годы). Поздние «закругленные» варианты этого шлема известны по миниатюрам Гейдельбергской рукописи P cod. pal. germ. 112 (fol. 11v) немецкой «Песни о Роланде» Конрада попа (конец XII века). Как следует из позднего изобразительного материала, представленного Библией Мациевского (1240-е годы), шлемы норманнского типа продолжали активно использоваться даже в эпоху короля Людовика Святого (1226–1270) и императора Фридриха II Гогенштауфена (1212–1250) наряду с появившимся в конце XII века ранним топфхельмом (т. н. потхельм), а также изобретенной в XIII веке «железной шляпой»[210]. Возможно, норманнский шлем распространился в Западной Европе в X–XI вв. под влиянием Руси, через посредничество степных кочевников – венгров, печенегов и половцев[211]. Данные шлемы иногда снабжались кольчужной бармицей.

Шлем святого Вацлава. Чехия, X в.

В районах, испытавших влияние византийской военной элиты – в южной Италии, на Сицилии, на Балканах, в завоеванных сельджуками анатолийских фемах Византийской империи, – на протяжении XI–XII веков были популярны византийские шлемы «фригийского» типа с наносником или маской. Подобные шлемы известны, в частности, по миниатюрам жития царя Давида из Большой Винчестерской Библии (1160–1175 годы), по изобразительным материалам Бернской рукописи MS. 120 II Петра из Эболи, содержащей поэму в честь императора Генриха VI (1191–1197) и его жены императрицы Констанции Сицилийской (1154–1198), под названием «Liber ad honorem augusti» (1196 год). Один из вариантов подобного «фригийского» шлема с наносником представлен также на статуэтке рыцаря, украшающей известный Акваманил из Нижней Саксонии (конец XII века). Другой вариант известен по изображению норманнского рыцаря на подсвечнике из Римской базилики Сан Паоло фуори ле Мура (1170 год). Одним из вариантов «фригийского» шлема является сохранившийся шлем из Браничево (Сербия, XII век). Подобные шлемы иногда украшали плюмажем.

Шлем из собрания Венского музея изящных искусств. Австрия, XI в.

Для характеристики общих тенденций в развитии рыцарских боевых наголовий отметим, что, только начиная с конца XII века, примерно через тридцать-сорок лет после смерти Анны Комниной (1153/54), шлемы «фригийского» типа с маской стали уступать место топфхельмам (Topfhelm), которые обеспечивали более совершенную защиту рыцаря во время конной сшибки на копьях, но которые в условиях затяжного боя серьезно затрудняли обзор и дыхание рыцаря. Подобные ранние топфхельмы представлены в миниатюрах из Берлинской рукописи Berlin, Staatsbibliothek Ms. Germ. 282 (например Fol. 2 r, Fol. 46 r, Fol 50v) «Романа об Энее» Генриха фон Вельдеке, созданной между 1200 и 1220 годами[212]. Эти миниатюры дают подробное представление о комплексе как оборонительного, так и наступательного вооружения немецких рыцарей в период написания Вольфрамом фон Эшенбахом «Парцифаля» (1200–1210 годы), т. е. в эпоху Четвертого крестового похода.

Эпоха Четвертого Крестового похода, т. е. первые годы XIII века, будет характеризоваться дальнейшим развитием появившегося еще в конце XII века раннего топфхельма с забралом / маской (потхельм), который теперь активно украшали элементами геральдики. Такие ранние топфхельмы отчетливо представлены на второй главной печати Ричарда I Львиное Сердце (1189–1199) (Государственный архив, Лондон, 1194–1199 годы), на серебряной печати Роберта Фиц-Вальтера († 1235) (Британский музей, начало XIII века), на миниатюрах упомянутой Берлинской рукописи «Романа об Энее» (1200–1220 годы), на миниатюрах Мюнхенской рукописи G романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» Cgm.19, Bayerische Staatsbibliothek München (Fol. 49v–50r), датированной 1230–1240 годами. Вершиной развития раннего топфхельма в эпоху императора Михаила VIII Палеолога (1259–1282) станет т. н. «большой шлем», широко известный благодаря миниатюрам из Библии Мациевского (1240-е годы), а также из Манесского Кодекса (Большой Гейдельбергский Песенник, первые годы XIV века). Манесский кодекс, в частности, содержит известное изображение Вольфрама фон Эшенбаха в длиннорукавной кольчуге «хауберке» и в «большом шлеме», украшенном геральдическими знаками[213].

Из большинства изобразительных источников следует, что длиннорукавная кольчуга с капюшоном и подбородником, кольчужными рукавицами и чулками оставалась, начиная с середины XII века, наиболее распространенным типом рыцарского доспеха в Западной Европе. Что же представлял собой кольчужный доспех до середины XII века, в эпоху юности Анны Комниной? Изображения Ковра из Байе и Библии Стефана (Этьена) Хардинга свидетельствуют о том, что общераспространенным типом западноевропейского доспеха в конце XI века оставалась короткорукавная кольчуга, в рукавах достигавшая локтей рыцаря, спускавшаяся до колен или, порой, даже чуть ниже колен, иногда с кольчужным капюшоном. Норманнские кольчуги обладали вырезом у левого бедра, предназначавшимся для рукояти меча. Меч в деревянных ножнах крепился на массивном рыцарском поясе под кольчугой таким образом, чтобы эфес меча проходил через вырез в кольчуге и располагался снаружи. Наиболее знатные рыцари или рыцари, воевавшие на византийской границе, могли позволить себе дополнительные элементы защиты в виде металлических наручей сахновского типа, имевших широкое распространение в восточных армиях, а также кольчужные или ламеллярные наголенники, употреблявшиеся византийскими катафрактами. Исходя из анализа различных изобразительных источников, можно сделать вывод о том, что в первой половине XII века рукава кольчуги постепенно стали удлинять, к середине столетия появились кольчужные рукавицы и, наконец, кольчужные чулки.

Епископ Одо. Изображение на Ковре из Байе, 1080-е гг.

При этом, очевидно, в отличие от подлинных предметов вооружения, найденных в археологическом контексте, например в погребениях, сведения изобразительных источников о вооружении далеко не всегда синхронны отображаемым в этих источниках реалиям. Поэтому датировка новых предметов вооружения, появляющихся в изобразительных источниках, относительна и, как правило, колеблется в пределах нескольких десятилетий. Тот или иной элемент вооружения, успешно применявшийся в военной практике в течении определенного времени, мог быть зафиксирован на изобразительных памятниках спустя годы после своего внедрения. Кроме того, в описываемую эпоху процесс эволюции вооружения был достаточно долгим. Старые типы доспехов, шлемов, щитов, особенно же предметов наступательного вооружения применялись в течение многих десятилетий наряду с новыми образцами, в силу общей высокой стоимости оружия в Средние века. Поэтому появление на миниатюрах первой половины XII века длиннорукавных кольчуг, кольчужных капюшонов и рукавиц не означает, что первые образцы этих элементов защитного вооружения не могли существовать в единичных экземплярах уже в конце XI века. Необходимо учитывать и то обстоятельство, что, как уже было отмечено, сначала латинские наемники, а потом и крестоносцы нередко использовали на Востоке местные доспехи в качестве средств усиления, в частности, уже упомянутые византийские шлемы фригийского типа, восточный ламеллярный доспех, византийский «клибанион» с птеригами, стеганный доспех «эпилорикий», известный на Западе как «гамбизон» и надевавшиеся поверх кольчуги, трубчатые металлические наручи, типологически близкие к наручам, найденным у села Сахновка (1200–1240 годы). Такие наручи были известны в Иране еще в эпоху Омейядов, а возможно, и поздних Сасанидов. Подобная эклектика существовала, впрочем, только на Востоке. В самой Западной Европе длиннорукавная кольчуга с кольчужным капюшоном будет оставаться основным типом доспеха западноевропейского рыцаря, начиная с середины XII века и вплоть до середины XIII века, когда под влиянием монголов в Европе получил распространение бригантинный доспех. Именно в длиннорукавную кольчугу с кольчужными чулками, рукавицами, капюшоном и шпорами, в частности, облачены Уильям Маршалл и его противник Бодуэн де Гин на миниатюре из «Большой хроники» Матфея Парижского, Роберт Куртгез на знаменитом надгробии из Глостерского собора, а также Вольфрам фон Эшенбах, голову которого венчает массивный топфхельм с геральдическими знаками, на знаменитой миниатюре из Манесского кодекса (Большой Гейдельбергский песенник). Кольчужный доспех XI–XIII веков в целом отличался высокой надежностью, легкостью, гибкостью, соразмерностью и обеспечивал высокую степень подвижности рыцаря в бою, вопреки распространенному некомпетентному мнению о том, что выбитый из седла рыцарь будто бы становился беспомощным под тяжестью своего вооружения.

Рыцари в полном вооружении. Миниатюра из Винчестерской Библии, вторая половина XII в.

К сожалению, к данному ошибочному мнению опрометчиво присоединяется Я. Н. Любарский в своем знаменитом комментарии к тексту Анны Комниной. Не ограничиваясь рассуждениями относительно беспомощности рыцаря в доспехах, оставшегося без коня, автор комментария изобретает «специальную кольчужную юбку», которая, по его мнению, «закрывала ноги» рыцаря XI века[214]. Очевидно, под «специальной кольчужной юбкой» следует понимать нижнюю часть «хауберка» – кольчужного доспеха. Увы, популярный стереотип о малоподвижности и беспомощности рыцаря, выбитого из седла, широко распространен, получив свое отражение в кинематографе. Например, в английской экранизации пьесы Шекспира «Генрих V», снятой в 1944 году Лоренсом Оливье, мы видим, как накануне битвы при Азенкуре французского рыцаря, облаченного в латный миланский доспех, сажают на коня при помощи подъемного крана… В действительности степень подвижности всадника, упавшего с коня, зависит исключительно от характера падения и от его медицинских последствий, которые как раз минимизируются наличием рыцарского защитного вооружения. Данная проблема исследовалась в работах Клима Жукова и Олега Соколова, в частности, в лекциях последнего, посвященных сражениям Столетней войны.

Рыцари в полном вооружении. Миниатюра из рукописи «Романа об Энее» Генриха фон Вельдеке, начало XIII в.

Миндалевидный щит, хорошо известный по изображениям на Ковре из Байе, в течении XII века постепенно утрачивал верхнее полусферическое навершие, хотя плечевое крепление щита на ремне, встречающееся в миниатюрах Берлинской рукописи «Романа об Энее» (1200–1220 годы), идентично креплению, известному по изображению Голиафа из Библии Стефана (Этьена) Хардинга (1109–1111 годы). Миниатюры Берлинской рукописи «Романа об Энее» Генриха фон Вельдеке и печать Роберта Фиц-Вальтера также демонстрируют существование в начале XIII века развитого конского доспеха в виде стеганной лорики и металлического налобника, которые активно использовались в византийской армии, а в античную эпоху – в парфянской армии.

Рыцари в полном вооружении. Миниатюра из рукописи «Романа об Энее» Генриха фон Вельдеке, начало XIII в.

Западноевропейское наступательное вооружение эволюционировало в период с XI по начало XIII веков крайне медленно. Основные изменения в этот период, видимо, коснулись рыцарского копья. Если изображения на Ковре из Байе демонстрируют нам разнообразие захватов копья, которое, вероятно, оставалось во второй половине XI века относительно легким и, в сущности, представляло собой пику, то источники XII века и тем более начала XIII века фиксируют значительные изменения тактики конного боя западноевропейских рыцарей, связанные, возможно, с опытом Первого крестового похода. Общепринятой нормой тактики конного боя в XII веке становится таранный удар сомкнутым строем с подмышечным захватом копья, которое в XII веке становится значительно длиннее и тяжелее. Как следует из миниатюр Гейдельбергской рукописи P cod. pal. germ. 112 немецкой «Песни о Роланде» (Fol. 57v, 63r), а также из миниатюр Берлинской рукописи «Романа об Энее», основным видом рыцарского наступательного вооружения как в XII, так и в XIII веках оставалось длиннодревковое копье для конного боя, удерживаемое посредством подмышечного захвата.

Печать сэра Роберта Фиц-Вальтера из собрания Британского музея, начало XIII в.

Бой рыцарей с сарацинами. Миниатюра из Библии Мациевского, 1240-е гг.

Другим важнейшим элементом рыцарского вооружения был т. н. меч романского типа. Длинный клинок такого меча ничем не отличался от клинка предыдущего поколения мечей т. н. каролингского типа и представлял собой продукт дальнейшего развития римской спаты. Романский меч иногда снабжался кордой для удерживания на запястье, что было особенно важно во избежание потери оружия. Такая корда изображена в Берлинской рукописи «Романа об Энее». Важнейшие центры производства мечей в XI–XII веках располагались в городах Германии, Италии и Бургундии, существуя там еще со времен империи франков. Такими городами были, в частности: Аугсбург, Пассау, Кельн, Милан, Брешия, Савойский Бордо. Принципиальным отличием меча романского типа, распространившегося в Европе в XI веке, от меча каролингского типа, господствовавшего в эпоху викингов на огромных территориях от Франции и Скандинавии до Руси, была удлиненная рукоять, предназначенная для боя в конном строю, в частности, для нанесения рубящего удара с седла. На рубеже XI–XII веков в производстве мечей и клинкового оружия в целом произошли серьезные и прогрессивные изменения, связанные с усовершенствованием обработки железа. Дамасская сталь стала недоступна в Европе в связи с нашествием сельджуков, и немецкие оружейники пошли по пути активного усовершенствования методов выплавки железа из местной руды, максимально очищая ее от шлаков. В пешем бою в конце XII века, как следует из сведений старофранцузского «Романа об Александре» (1180 год), а также из миниатюр Берлинской рукописи «Романа об Энее», уже начинает применяться двуручный захват удлиненного романского меча. Несомненно, что Берлинская рукопись отражает рыцарскую тактику, сформировавшуюся уже в эпоху Первого крестового похода. Указанная рукопись содержит также интересное изображение тарана, удерживаемого вручную рыцарями, идущими на штурм крепости.

Вольфрам фон Эшенбах. Миниатюра из Манесского кодекса, 1300–1310 гг.

Византийская армия и ее отражение в современной историографии

Анна Комнина уделила значительное внимание описанию современной ей византийской армии, которая во второй половине XI века, несмотря на череду тяжелых поражений, обладала наибольшим опытом ведения боевых действий в различных географических условиях – на суше и на море, – против самых разных противников. Драматические события XI века привели к упадку фемного строя, столь подробно описанного в книгах императора Константина Багрянородного[215], и связанного с этим строем стратиотского ополчения. На смену стратиотскому ополчению – вопреки мнению ряда советских византинистов, малоэффективному и непрофессиональному – пришли хорошо подготовленные дружины наемников и держателей проний, которые формировали класс служилой знати. Борьба с арабами на Сицилии, с норманнами в южной Италии, с сельджуками в Армении и Анатолии, с печенегами на Балканах положительным образом отражалась на многообразии оснащения, развитии тактики и стратегии византийской армии в этот период. Комплекс вооружения византийской армии в период XI–XII веков обладал определенной спецификой. На протяжении всего XI века в составе византийской армии постоянно действовали западноевропейские наемные контингенты, состоявшие из варягов, норманнов, франков, немецких рыцарей, а в царствование императора Алексея Комнина – даже англосаксов, сохранявших верность Этгару Этелингу, последнему титулярному королю Англии из Уэссекской династии. Временами подобные контингенты были весьма значительны. Без сомнения, эти рыцари и солдаты пользовались традиционным для себя западноевропейским комплексом вооружения, в общих чертах описанным выше, а наличие в византийской армии большого количества рыцарей и солдат из Северной Европы способствовало известной германизации обычаев византийской военной элиты в этот период. Основные этапы истории византийской армии в эпоху Комнинов неплохо освещены в известной работе Джона Бинкермейера, которая, впрочем, носит слишком общий характер и пытается охватить без малого целое столетие (1081–1180 гг.). Состояние византийской армии в 1080-х годах освещено в этой монографии в самом общем виде[216].

В 2013 году в Екатеринбурге вышла книга А. С. Мохова, посвященная эволюции византийской военной системы в VIII–XI веках[217]. По мнению автора, фемные ополчения стратиотов не играли, как правило, главную роль в активных боевых действиях, а выполняли задачи по охране территории фемы. Главная же роль принадлежала т. н. мобильной армии, состоявшей из конных тагм, сформированных императором Константином V Копронимом (741–775)[218], а затем, начиная с IX века, т. н. регулярной или полевой армии. Однако вместе с тем исследование А. С. Мохова вызывает ряд вопросов. Так, например, автор по неизвестным причинам оставляет за пределами своего внимания комплекс вооружения византийской армии, с изучения которого должно начинаться исследование истории любых вооруженных сил. Излагая историю византийской армии в эпоху Исаврийской династии, автор опирается на сведения из «Хронографии» Феофана Исповедника, без серьезной внутренней критики этого специфического источника. Автор использует лишь две работы крупнейшего специалиста по истории византийских «темных веков» и иконоборчества Пауля Шпека, посвященных императору Константину VI (780–797) и Артавазду (742–743). В то же время главные научные труды Пауля Шпека, в которых детально рассматриваются источники по истории правления императоров Ираклия (610–641), Льва III Исавра (717–741) и Константина V Копронима (741–775), почему-то оставлены без внимания.

А. С. Мохов обильно цитирует русских военных теоретиков рубежа XIX–XX веков, среди которых, например, присутствуют военный министр, генерал-фельдмаршал Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912), генерал-лейтенант Александр Владимирович Геруа (1870–1944?) и советские военспецы – Юрий Сергеевич Лазаревич (1863 – после 1922) и Александр Андреевич Свечин (1878–1938). При этом некоторые биографические справки, посвященные этим военным писателям, неполны. В частности, в справке, посвященной генерал-майору русской императорской армии Ю. С. Лазаревичу, автор упоминает лишь факт его службы в РККА в 1920-е годы, в то время как его участие в Белом движении и служба в Вооруженных Силах Юга России в 1919 году почему-то оставлены без внимания[219].

Для уточнения вопросов военной теории и военной терминологии, важных с точки зрения А. С. Мохова[220], большое значение имеют работы генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина (1875–1944), основателя Зарубежных высших военно-научных курсов в Париже (1927–1944), и генерального штаба полковника Евгения Эдуардовича Месснера (1891–1974), последнего начальника штаба Корниловской ударной дивизии. В частности, Н. Н. Головин подчеркивал важнейшее значение для истории любых вооруженных сил военной социологии: «В среде одной только русской армии мы можем увидеть случай, когда два начальника штаба Верховного Главнокомандующего, генерал Алексеев и заменивший его генерал Гурко, исходя из различного толкования – что такое категория бойцов, приходят к совершенно противоположным выводам: в то время как генерал Алексеев утверждает, что бойцы составляют 35 % численного состава русской армии, а небойцы – 65 %, генерал Гурко считает, что бойцы составляют 65 %, а не бойцы 35 %»[221]. Если, согласно Н. Н. Головину, даже Первая мировая война не привела к выработке надежных критериев расчета соотношения строевых и нестроевых чинов русской армии, то тем более вряд ли могут быть признаны убедительными попытки А. С. Мохова определить реальную численность византийских воинских подразделений на основании этимологии военных терминов и отрывочных сведений источников. Е. Э. Месснер писал: «Современная скрыто-милиционная армия является той силой, которая под руководством злонамеренных лиц может в любой момент войну между нациями обратить в войну между классами»[222].

Подобная характеристика, данная выдающимся русским военным теоретиком партизанским армиям второй половины XX века, как нельзя лучше подходит для характеристики ополчения византийских акритов, которые воевали на границе против арабов или сельджуков, но в любой момент были готовы примкнуть к тому или иному узурпатору, такому как Артавазд, Исаак Комнин или его племянник Алексей. К сожалению, работы Н. Н. Головина и Е. Э. Месснера – крупных русских военных теоретиков XX века, А. С. Моховым не использовались, что заметно снижает научную ценность первой главы его исследования.

Попытки автора реконструировать картину развития византийской военной системы сталкиваются с фундаментальной проблемой, заключающейся в объективной недостаточности информации византийских источников, которая позволила бы осуществить системный анализ развития византийских вооруженных сил. Автор справедливо подчеркивает регулярный характер византийской полевой армии, однако целый ряд важнейших вопросов остается в его исследовании без ответа. Насколько такие понятия как «турма», «тагма», «банда» или «контубернии», известные из источников[223], соответствовали критериям, предъявлявшимся к воинским частям в армиях Нового времени? Как могла меняться численность подобных подразделений в VIII–IX веках, не говоря уже о более позднем периоде? Были ли византийские офицерские чины – «турмарх», «друнгарий», «кентарх», «пентарх», «декарх» – действительными чинами в том иерархическом смысле, который, например, вкладывал в понятие офицерского чина «Табель о рангах» императора Петра I? Или же византийские офицерские чины представляли собой военные должности, которые распределялись между стратилатами в зависимости от практической необходимости, но не влекли за собой изменение их общественного положения?

Эти вопросы не находят, увы, исчерпывающего ответа в исследовании А. С. Мохова. Очевидно, что с точки зрения византийской государственной системы титулы имели более важное значение, чем военные должности, что, как отмечает А. С. Мохов, отразилось в различии между опсонием – должностным жалованьем, и ругой – денежным содержанием, проистекающим из титула[224]. Однако фрагментарное состояние источников не позволяет автору более подробно исследовать эволюцию офицерского корпуса Византийской империи, несмотря на то, что в других публикациях ему удается восстановить основные этапы послужного списка Алексея Комнина и ряда других доместиков при помощи материалов сфрагистики[225]. Решение подобной масштабной задачи едва ли возможно, так как специальное изучение византийской военной элиты немыслимо без анализа более широких проблем, связанных с изучением эволюции византийской аристократии. С нашей точки зрения, история византийской армии должна рассматриваться в широком контексте политической и социальной истории Византийской империи, ибо специальные работы по истории византийской военной организации, написанные на основе письменных источников без привлечения археологии и изобразительных материалов, обречены на неудачу.

Книга А. С. Мохова остается пока единственным монографическим исследованием по византийской военной истории, опубликованным в России в последние годы. Она в известном смысле дополняет старые работы В. В. Кучмы, но не может считаться исчерпывающей. Последние, написанные в соавторстве с коллегами, публикации А. С. Мохова весьма далеки, к сожалению, от истории византийской военной организации, однако представляют собой определенный интерес для историков Второй мировой войны[226]. Главными героями подобных публикаций становятся не византийские стратиги и архонты, а такие деятели как И. Д. Максименко (1894–1977) – в 1941 году директор Херсонесского музея, а в прошлом – политический комиссар Первой конной армии, затем сотрудник ВЧК, разделяющий ответственность за массовые убийста многих тысяч русских офицеров, расстрелянных и замученных в Крыму в 1920–1921 годах, трагическая участь которых описана замечательным поэтом Иваном Савиным (1899–1927).

История варяжской гвардии

Описывая состояние агонии, в котором оказалась Византийская империя к началу 1081 года, Анна Комнина упоминает, что ее отец, захвативший Константинополь, мог всерьез полагаться лишь на небольшой отряд в 300 бойцов. Вероятно, все остальные подразделения византийской армии к 1081 году утратили боеспособность, но не из-за «трусости» и «вялости», которую приписывали грекам западные хронисты, а из-за страшных потерь в аръергардных боях, которые беспрерывно в течение десяти лет вела византийская армия после Манцикерта, отступая из Армениака через Каппадокию к побережью Мраморного моря и стараясь хоть как-то задержать наступление Русселя де Байоля и сельджукских орд. При этом на Балканах армия ромеев продолжала борьбу против печенегов, которые постоянно тревожили дунайскую границу империи и будоражили мятежных болгар.

Из кого же состояли эти «триста спартанцев» Алексея Комнина? Во-первых, к этому отряду Анна относит тагмы хоматинцев – очевидно, катафрактов из крепости Хомы, оступивших из Анатолии под натиском сельджуков, – некогда доблестных, но потерявших кадрированный состав в непрерывных боях и укомплектованных в 1081 году новобранцами. Во-вторых, Анна Комнина называет немногочисленных солдат-чужеземцев, которые носят меч на правом плече [καὶ ξενικῶν τινων εὐαριθμήτων βαρβάρων τῶν ἐπὶ τοῦ δεξιοῦ εἰωθότων κραδαίνειν ὤμου τὸ ξίφος][227]. Под этими чужеземцами она подразумевает солдат варяжской гвардии.

Действительно, наиболее боеспособной и доблестной частью византийской армии традиционно и по праву считалась именно варяжская гвардия[228]. Укомплектованная скандинавскими норманнами, преимущественно норвежцами и данами, а также русскими воинами – подданными Рюриковичей, варяжская гвардия византийского императора уже имела опыт длительной борьбы с арабами, сельджуками и печенегами. Варяжские части были примером для южноитальянских норманнов и англосаксов, вступавших в ряды византийских вооруженных сил.

Как известно, одно из первых упоминаний варягов «Βάραγγοι» на византийской службе содержится в хронографии Георгия Кедрина, в записи за 1034 год[229]. Древнескандинавский термин «Vaeringjar» в византийских источниках буквально обозначал норвежцев, солдат из Норвегии. В предыдущую эпоху, в IX–X веках, норманнов, т. е. скандинавов в целом, обычно называли как в некоторых германских источниках (Бертинские анналы, Лиутпранд), так и в византийских источниках (Константин Багрянородный) более архаичным термином «rhos» или «ρως». Как полагал В. Г. Васильевский, термин «рос», в текстах Константина Багрянородного обозначавший норманнов, княживших в Киеве, в XI веке начал употребляться в византийских источниках вместе с новым термином «варяг» – получилось «варяго-русь» или «варяги руси».

Это обстоятельство является важным свидетельством скандинавского происхождения Древнего Русского государства. Как доказывает на основании исследования археологических памятников Л. С. Клейн, Древнее Русское государство было создано норманнскими конунгами и, помимо восточных славян, опиралось на скандинавскую, вероятно, норвежскую военную знать[230]. С точки зрения В. Г. Васильевского, под «варягами руси» в византийских источниках подразумевались воины Древней Руси, которые были подданными Киевского великого князя и которые нанимались на службу Византийской империи в соответствии с договором, заключенным в 911 году с Византией норманнским конунгом Хельгу, более известным благодаря «Повести временных лет» как Олег Вещий[231].

Еще в правление императора Феофила (829–842) росы атаковали византийские владения на Таврическом полуострове. В 839 году послы росов в Константинополе, находившиеся на службе Хазарского кагана, были упомянуты в Бертинских анналах. В 855 году тавроскифы, т. е. росы, уже находились на службе у византийского императора Михаила III Пьяницы (856–867), и, согласно сообщению Генезия, принимали участие в убийстве евнуха Феоктиста. В византийской литературе тавроскифами обычно называли славян Поднепровья или викингов, захвативших власть в Киеве вместе с конунгами Аскольдом и Диром. В 910 году росы принимали участие в походе византийской армии на Крит, о чем пишет Константин Багрянородный в трактате «О церемониях». Император Константин упоминает также солдат росов в рассказе о путешествии Киевской княгини Хельги (Ольги) в Константинополь в 955/957 годах. Росы упоминаются регулярно в источниках X века в качестве солдат византийского императора, но с 989 года их присутствие в империи, в составе особого подразделения гвардии, становится постоянным.

В апреле 989 года император Василий II (976–1025) в битве при Абидосе нанес поражение войскам мятежного стратига Варды Фоки, племянника императора Никифора II Фоки (963–969). Важную роль в битве сыграла русско-варяжская армия императора во главе с Киевским князем Владимиром, женихом принцессы Анны, сестры Василия II. Об этом кратко свидетельствует Михаил Пселл, и более подробно – Георгий Кедрин, Иоанн Зонара[232]. Личное участие князя Владимира в битве при Абидосе на основании сведений упомянутых источников представляется вполне возможным, ибо условия договора между императором Василием II и князем Владимиром предполагали не только участие в боевых действиях варяго-русской дружины князя Владимира, но и незамедлительное вступление князя Владимира в беспрецедентный династический брак с принцессой Анной. Если Пселл называет варяго-русскую дружину тавроскифами, то Кедрин и Зонара называют их росами: Ῥώς в изложении Кедрина, и λαοῦ Ῥωσικοῦ в повествовании Зонары.

В связи с сообщением Михаила Пселла о тавроскифах на службе императора Василия II весьма примечательна дискуссия, вспыхнувшая в историографии по поводу этнической принадлежности этих тавроскифов. В частности, Эмиль Рено, переводчик «Хронографии» Михаила Пселла на французский язык, в своих комментариях к тексту памятника игнорировал сведения Кедрина и Зонары, признавая тавроскифов… «северными франками» и ссылаясь при этом на Густава Шлюмбергера. По-видимому, лишь один автор данных комментариев ведал, кем были эти загадочные «северные франки», нанятые императором Василием II для борьбы против Варды Фоки. Я. Н. Любарский в своих комментариях к переводу «Хронографии» Михаила Пселла на русский язык однозначно видел в тавроскифах «русских», несмотря на тот очевидный факт, что в X веке русский народ как этническая общность еще не сложился. В действительности Михаил Пселл подразумевал под тавроскифами упомянутых Кедрином и Зонарой росов – скандинавскую дружину князя Владимира, в которой, несомненно, присутствовал определенный восточнославянский элемент.

Вскоре варяжская гвардия превращается в наиболее боеспособную часть византийской армии. Как доказал Густав Шлюмбергер, варяжская, точнее варяго-русская «дружина» квартировала при Василии II в специальном квартале, входившем в ансамбль Большого императорского дворца в Константинополе. Варяги имели в столице свою особую церковь, располагавшуюся напротив западного фасада храма Святой Софии и освященную во имя Божьей Матери Пресвятой Предводительницы варягов «Панагия Варангиотисса»[233].

В 1016 году варяжская гвардия сражалась в составе экспедиционного корпуса на Пелопонессе. В 1018 году варяги вновь отличись в битве при Каннах (Офанто) в южной Италии, где разбили лангобардских повстанцев и их союзников – французских норманнов. В 1030 году варяги сражались в неудачном для ромеев бою под Алеппо.

В 1034 году варяги участвовали в подавлении мятежа Адама Севастийского, сына последнего царя Васпуракана[234]. В 1034 годы варяги во главе с Георгием Маниаком брали Эдессу, а в 1036 году снимали осаду с Эдессы под командованием Константина Каталлака. В варяжской гвардии на протяжении всего XI века, и даже в следующем XII веке, служило много представителей скандинавской, в основном норвежской, знати, в частности Харальд Сигурдсон (1015–1066), сын Сигурда Свиньи и Асты Гундбрандсдоттир, король Норвегии в 1046–1066 годах; также, возможно, короткое время – Эрик Добрый († 1103), король Дании в 1093–1103 годах, посетивший Константинополь вместе со своей дружиной по дороге в Иерусалим.

Варяжская гвардия императора была спаяна железной дисциплиной. По свидетельству Георгия Кедрина, зимой 1034 года, когда варяжская гвардия стояла на зимних квартирах во Фракии, некий солдат гвардии пытался обесчестить местную женщину. Женщина убила негодяя его же собственным мечем. Сослуживцы убитого оказали женщине большие почести, отдали ей имущество насильника, а тело преступника бросили без погребения, как самоубийцу[235]. Командиром всей варяжской гвардии, обычно в чине аколуфа, был представитель византийской знати. Солдаты варяжской гвардии высоко ценились в Константинополе и вели роскошный образ жизни. Исландец Болли Болласон – простой гвардеец, умерший около 1067 года, так вспоминал свое возвращение домой из Византии на страницах «Саги о людях из Лососьей долины»: «Болли уехал со своего корабля вместе с одиннадцатью спутниками, и все они были в пурпурных одеждах и сидели на позолоченных седлах. Все они были хороши собой, но Болли превосходил их всех. Он был в тех дорогих одеждах, которые ему подарил король Миклагарда. Кроме того, на нем был пурпурный плащ, а за поясом у него был меч Фотбит. Его крестовина и навершие были украшены золотой резьбой, а рукоятка была обвита золотой нитью. На голове у него был золоченый шлем, а на боку красный щит, на котором был изображен золотой рыцарь. В руке у него было копье, как это принято в других странах. Везде, где они останавливались, женщины оставляли свои дела и только смотрели на Болли и на его великолепие, и на его сотоварищей»[236]. Примечательно, что варяги из гвардии византийского императора, сойдя с кораблей на берег, сразу сели на коней и продолжили свой путь с копьем в руке, согласно воинским уставам, принятым в Византии и в континентальной Европе. Подобное сообщение ветерана варяжской гвардии имеет важное значение, так как свидетельствует о заимствовании варягами, находившимися на византийской службе, рыцарской тактики конного боя, передовой и новой для Скандинавии XI века.

Приключения Харальда

Харальд Гардрада, Харальд Сигурдсон, или Харальд Суровый, ставший одним из наиболее знаменитых солдат варяжской гвардии византийского императора, родился около 1015 года в семье Сигурда Свиньи, конунга Рингерике в Восточной Норвегии, и Асты Гудбрандсдоттир. Отец Харальда Сигурд Свинья (970–1018) принадлежал к древнему роду Хорфагеров (Hårfagreætta), основоположником которого был знаменитый конунг Харальд I Прекрасноволосый († 933). В 998 году Сигурд Свинья и его супруга Аста приняли крещение по требованию Олава Трюггвасона, короля Норвегии. Сам король Олав Трюггвасон стал их восприемником. Мать Харальда Аста Гудбрандсдоттир (970–1020-е), дочь простого дружинника по имени Гудбранд Шишка, в первом браке была женой Харальда Гудредссона по прозвищу Гренске (952–987/995), конунга Вестфольда. Первый муж Асты был знаменит тем, что захотел оставить жену и посвататься к легендарной Сигрид Гордой, овдовевшей королеве Швеции и будущей королеве Дании и Англии. Сватовство закончилось достаточно трагически. Харальд Гренске и остальные женихи гордой вдовы были заперты в бане и заживо сожжены по приказу Сигрид, подобно древлянам, сожженным по приказу княгини Хельги (Ольги) из «Повести временных лет». От Харальда Гренске Аста Гудбрандсдоттир родила сына – Олава Святого (995–1030), будущего короля Норвегии и, вероятно, настоящего отца великого князя Всеволода Ярославича от тайной связи с великой княгиней Ингигерд, женой Ярослава Мудрого (1019–1054)[237]. После бесславной гибели первого мужа Аста Гудбрандсдоттир повторно вышла замуж за Сигурда Свинью и родила нашего героя Харальда Сурового, которому также суждено было впоследствии стать королем Норвегии.

Детство и юность Харальда прошли в условиях весьма типичных для будущего викинга. Принятие викингами христианства, искреннее и убедительное, не отменяло в ту эпоху их традиционной приверженности военным подвигам и привычным представлениям о мире. Образы отвергнутых обитателей Асгарда продолжали жить в сагах, в мифологических представлениях о неизведанных странах. С точки зрения некоторых современных исследователей, древняя скандинавская религия была обязана своим происхождением интенсивным контактам предков викингов с римской цивилизацией, а также со степными народами Северного Причерноморья – сарматами и гуннами, через посредничество готов, в эпоху существования Черняховской культуры[238] (II–IV века) или даже раньше. М. Б. Щукин, в частности, допускал, что появление легенды об Одине и асах в скандинавской мифологии могло быть обусловлено реальными контактами между германцами и сарматами в период правления сарматского царя Фарзоя (60–70-е гг. по Р. Х.). Эти контакты подтверждаются находками германских копий I века по Р. Х. с сарматскими тамгами в Польше и Норвегии, а также ряда других сарматских артефактов[239]. Не исключено также, что развитие скандинавского культа Одина было связано с влиянием римского митраизма, заимствованного римскими солдатами у парфян. Магические представления древних скандинавов могли формироваться под влиянием шаманизма гуннов, усвоенного через посредничество финно-угорских народов. И если римляне, готы и аланы в итоге приняли христианство, следовательно, христианизация со временем Скандинавии была столь же закономерна и столь же неизбежна.

Принятие христианства норманнами в X–XI веках вводило знатных викингов в круг правящих династий Европы. Между тем, при дворах императора Германии и короля Франции во многом благодаря влиянию византийской образованности и эстетических представлений формировалась новая культура. Культурное возрождение, начавшееся в Италии и Германии при императоре Оттоне Великом (936–973) и двух его преемниках, привело к появлению романского стиля в архитектуре и изобразительном искусстве. Активное социальное развитие немецкого и франкского общества в XI веке, в сочетании с новыми эстетическими и этическими представлениями о мире и человеке, оказало серьезное воздействие на скандинавскую знать. Знатные скандинавы уверовали в Иисуса Христа, но продолжали в XI веке активную внешнюю военную экспансию за пределами Скандинавии – на службе Византийской империи, на Руси, в Англии, Шотландии, Ирландии, Гренландии, Винланде – Северной Америке, открытой около 1000 года исландским викингом Лейфом Эрикксоном. Воюя в Европе, на Востоке и в печенежских степях, скандинавские воины постепенно осваивали навыки верховой езды и тактику конного боя, которая господствовала как в континентальной Европе, так и в Азии. Викинги постепенно превращались в рыцарей.

Как повествует «Сага о Харальде Суровом», включенная Снорри Стурлусоном (1178–1241) в «Круг Земной», в 1030 году Харальд в возрасте 15 лет принимал участие в битве при Стикластадире на стороне единоутробного брата Олава Святого против сторонников Кнуда Великого (994/995–1035), короля Дании и Англии. Битва закончилась победой Кнуда. Олав Святой пал в бою, а Харальд был ранен и вынужден бежать из Норвегии. Вылечив рану, Харальд отправился в Киев ко двору князя Ярослава Мудрого. По дороге беглец сочинил вису следующего содержания:

Вот плетусь из леса

В лес – немного чести –

Как знать, не найдет ли

И нас в свой час слава[240].

В Киеве Харальд поступил на службу в княжескую дружину и в 1031–1034 годах участвовал в походе против поляков. Несмотря на свой молодой возраст, Харальд был одним из руководителей похода вместе с Эйливом Рагнвальдсоном, посадником Альдегьюборга (Старой Ладоги). Эйлив Рагнвальдсон был сыном знатного ярла по имени Рагнвальд Ульфсон, приходившегося двоюродным дядей великой княгини Ингегерд – жены Ярослава Мудрого, и Ингибьерг Трюггведоттир – старшей сестры Олава Трюггвасона (995–1000), короля Норвегии. Брат Эйлива Ульв Рагнвальдсон был посадником Новгорода.

По свидетельству Катакалона Кекавмена, в 1034/35 году Харальд во главе варяжского отряда в 500 воинов отправился в Константинополь, который викинги называли Миклагард[241]. Это сообщение кратко подтверждает Саксон Грамматик[242]. Если общая численность варяжской гвардии в 989 году, в период войны против Варды Фоки, достигала 6000 воинов, то, по мнению Г. Г. Литаврина и других исследователей, во второй четверти XI века численность гвардии должна была только увеличиваться[243]. Прибыв в столицу Византийской империи, Харальд уплатил полагающийся взнос и был зачислен вместе с дружиной в ряды варяжской гвардии. Как рассказывает Катакалон Кекавмен, Харальд, будучи юношей, хотел преклонить колена перед императором Михаилом IV Пафлагонянином (1034–1041) и «увидеть ромейские порядки». В «Саге о Харальде Суровом» сказано, что Харальд прибыл в Константинополь в правление императрицы Зои и Михаила V Калафата (1041–1042), т. е. в 1042 году, однако свидетельства Кекавмена заслуживают несравненно большего доверия, поскольку Кекавмен – современник и участник событий, даже если Г. Г. Литаврин прав, и автор «Советов и рассказов» был лишь тезкой знаменитого стратига середины XI века. Он мог сражаться вместе с Харальдом против восставших болгар и, вероятно, лично знать его, в то время как скандинавские саги – источник поздний и ненадежный, в силу особенностей жанра скальдической поэзии.

Как полагает Т. Н. Джаксон, дальнейшая биография Харальда, вошедшая в сагу «Гнилая кожа» и в некоторые другие предания скальдов, была создана на основе воспоминаний Халльдора Сноррасона, служившего вместе с Харальдом в рядах варяжской гвардии[244]. Вначале осенью 1034 года Харальд Сигурдсон вместе со своим отрядом воевал против арабских пиратов в Эгейском море. Затем в 1035–1036 годах он участвовал в походе варяжской гвардии в Сирию и Месопотамию, где дрался против местных арабских эмиров. Если сведения скальда Стува Слепого, жившего в XI веке, правдивы, то Харальд с отрядом предпринял в этот период поход в Иерусалим – вероятно, охраняя знатных византийских паломников, – поклонился Гробу Господню и Древу Животворящего Креста, а затем добрался до Иордана. В 1036–1040 и 1041–1042 годах Харальд принимал участие в боевых действиях на Сицилии в составе полевой армии Георгия Маниака, где отличился при взятии арабской крепости. Крепость удалось поджечь при помощи птиц, к которым привязывали горючие материалы. Исходя из сообщения саг, в ходе войны с арабами Харальд со своим отрядом, действуя в составе варяжской гвардии, предпринимал высадку десанта на побережье северной Африки, т. е. на территории, подконтрольной халифату Фатимидов. Халифат Фатимидов, начиная с периода правления Никифора II Фоки и Иоанна I Цимисхия, был главным противником Византийской империи в восточном Средиземноморье. Борьба против арабского эмирата на Сицилии, находившейся в тот момент под объединенным контролем арабской династии Кальбитов и берберской династии Зиридов, рассматривалась в Константинополе в качестве одного из театров большой войны с Фатимидами, поэтому использование на Сицилии лучших частей византийской армии, в частности, варяжской гвардии, было в этот период совершенно оправданно[245]. Весной 1041 года Харальд воевал в южной Италии против французских норманнов.

После завершения кампании на Сицилии и в южной Италии Харальд осенью 1041 года участвовал вместе с Катакалоном Кекавменом в походе против восставших болгар. Причем, как повествуют саги, Харальд лично убил Петра Деляна – лидера мятежа, за что «удостоился» от скальдов мрачного титула «губитель болгар». По сообщению немецкого хрониста Адама Бременского, Харальд, ставший солдатом императора (miles imperatoris), принимал участие в боевых действиях против сарацин на море и против «скифов» на суше (multa prelia contra Sarracenos in mari et Scitas in terra gessit)[246]. Вполне вероятно, что Адам Бременский, как современник событий, знал какие-то сочинения скальдов, не дошедшие до нас, где описывалось участие Харальда в боевых действиях варяжской гвардии против «скифов», т. е. печенегов.

Весной 1042 года Харальд оказался в Константинополе и принял активное участие в свержении Михаила V Калафата. Однако вскоре Харальд был арестован новым императором Константином IX Мономахом (1042–1055) за расхищение собственности императорского дворца во время переворота против Михаила Калафата, а возможно, и в связи с войной против Руси, начавшейся в 1043 году. Арест Харальда Мономахом породил небылицу о том, что конунг будто бы изменил Византии и принял участие в походе Вальдемара – князя Владимира Ярославича – на Константинополь в 1043 году. После того как русы были разгромлены во Фракии Катакалоном Кекавменом, Харальд был освобожден из-под ареста и вскоре, вопреки воле Константина Мономаха, покинул византийскую службу. По свидетельству Кекавмена, несмотря на сложные отношения с Мономахом, Харальд остался преданным другом ромеев до конца жизни и был рад тем скромным чинам манглавита и спафарокандидата, в которые был произведен в период службы в составе варяжской гвардии[247]. Возвращаясь в Норвегию через русские земли, Харальд женился на Эллисиф (великой княжне Елизавете Ярославне), дочери Ярослава Мудрого, по выражению автора схолии на хронику Адама Бременского – «короля Русии» (regis Ruziae)[248]. Затем Харальд взял в качестве наложницы скандинавскую женщину Тору Торбергсдаттер. В 1047 году Харальд стал королем Норвегии. Его правление сопровождалось длительными войнами с данами и шведами. Конунг мечтал уподобиться своему старинному врагу Кнуду Великому и завоевать Англию. Высадившись в Англии, Харальд пал в бою около деревни Стамфорд-Бридж 25 сентября 1066 года. Гибель Харальда, пораженного стрелой в горло, произошла за две недели до битвы при Гастингсе, роковой для англосаксонского королевства. Битвы при Стамфорд-Бридж и при Гастингсе ознаменовали собой символическое окончание эпохи викингов.

Император Константин IX Мономах. Мозаика из собора Святой Софии в Константинополе

Судьбы варяжских гвардейцев

Как уже было отмечено, в 1036–1040 годах варяги дрались на Сицилии вместе с Георгием Маниаком. Однако варяжская гвардия принимала активное участие не только в завоевании Сицилии, но также во всех последующих кампаниях против французских норманнов в южной Италии, начиная с 1041 года. В 1047 году варяги под командованием катепана Рафаила взяли Стиру и Лечче. В 1046–47 годах три тысячи варягов гвардии приняли участие в походе в Грузию, где воевали против Баграта IV Куропалата (1027–1072), царя Картли и Абхазии, сражаясь на стороне византийского ставленника Липарита. В связи с походом варяжской гвардии в Грузию необходимо вспомнить один достаточно интересный эпизод.

«Сага об Ингваре Путешественнике», написанная в XII веке исландским скальдом по имени Одд Сноррасон Мудрый, содержит захватывающий сказочный рассказ о походе шведских викингов во главе с конунгом Ингваром через земли Киевской Руси на Кавказ и в бассейн Каспийского моря. По мнению исследователей, если отложить в сторону сказочные подробности саги и выделить историческую основу повествования, можно сделать вывод о том, что поход Ингвара мог состояться в 1041 году. Причем не исключено, что исландская сага опиралась на документальный отчет об экспедиции, составленный на латинском языке[249]. О судьбе Ингвара и его спутников, сложивших в походе головы, сообщают камни с руническим письмом, сохранившиеся в Швеции. Как полагал скандинавский историк Ларссон, викинги Ингвара на 30 кораблях отплыли из Киева вниз по Днепру, затем вошли в Черное море, обогнули Крым, дошли до Керчь-Еникальского пролива и Тмутараканского княжества. После этого викинги двинулись вдоль восточного берега Черного моря до устья реки Риони, т. е. до того места, где когда-то мечтал построить порт сасанидский шах Хосров I Ануширван (531–579), начавший Лазскую войну против императора Юстиниана I (527–565). Викинги плыли вверх по реке Риони до волока, по которому они перетащили свои дракары в Куру. Затем они плыли по Куре до Аракса, а потом по Араксу вышли в Каспийское море. Самой дальней точкой Ингвара мог стать залив Кара-Богаз-Гол, соединенный с Каспийским морем узким проливом. Так викинги могли оказаться на территориях современного Западного Туркестана, в древности населенного сако-массагетскими кочевниками, а в XI веке – тюрками-огузами. На обратном пути, вероятно, Ингвар высаживался на южном побережье Каспийского моря в землях Серкланда – так называли викинги владения Аббасидского халифата.

Поход Ингвара был не первым боевым столкновением викингов с арабами на Кавказе. За сто лет до Ингвара, в 943–944 году, примерно накануне свержения императора Романа I Лакапина (919–944), русы, т. е. викинги из Старой Ладоги во главе с конунгом Хелгу спустились по Волге в Каспийское море, дошли по Араксу до устья реки Куры, затем поднялись по Куре и атаковали город Бердаа (Барда) – древнюю столицу Кавказской Албании, которая находилась под властью мусульман-дейлемитов. То, что произошло потом, в жутких красках описывает арабо-персидский историк Ибн Мискавейх: «Когда Русы достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда с ним войско из добровольцев около 5000 человек на борьбу за веру. Были они (добровольцы) беспечны, не знали силы их (Русов) и считали их на одном уровне с армянами и ромеями. После того, как они начали сражение, не прошло и часу, как Русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. Русы преследовали бегущих до города (Бердаа). Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и гражданские люди и оставили город. Вступили в него русы и овладели им… Русы пустили в ход мечи свои и убили много людей, не сосчитать числа их. Когда убийство было закончено, захватили они в плен больше 10.000 мужчин и юношей вместе с женами, женщинами и дочерями… Таким образом скопилось у русов в городе Бердаа большое богатство, стоимость и достоинство которого были велики. Овладели они женщинами и юношами, прелюбодействовали с теми и другими и поработили их. После того, как размеры бедствия стали большими, и мусульмане в различных странах прослышали о нем, обратились они к военному призыву. Собрал Марзубан-ибн-Мухаммед войско свое, воззвал к населению с призывом, и пришли к нему со всех окрестных земель добровольцы. Пошел он (Марзубан) во главе 30.000 человек, но не мог сопротивляться Русам, несмотря на большое число собранных им сил, не мог произвести на них даже сильного впечатления. Утром и вечером он начинал сражение и возвращался разбитым. Продолжалась война таким способом много дней и всегда мусульмане были побеждены. Когда дело мусульман утомило их, и Марзубан понял создавшееся положение, обратился он к уловкам и военной хитрости. Случилось ему (на пользу), что Русы после того как завладели Мерагой, набросились на плоды, которых было много сортов, и заболели. Началась среди них эпидемия…»[250].

Поход викингов на Бердаа, очевидно, произвел неизгладимое впечатление на дейлемитов, которые были людьми отнюдь не робкого десятка. Из этого горного иранского племени формировали гвардию Аббасидские халифы. Как следует из сообщения Ибн Мискавейха, дейлемиты обладали хорошим боевым опытом, ходили в успешные походы на Византию и на Багратидскую Армению в составе армии халифата, поэтому результаты набега викингов тем более впечатляли современников. Возможно, воины Ингвара, проплывая вдоль южного побережья Каспийского моря, узнали от местных жителей о деяниях своих предков, совершенных прежде.

На обратном пути маршрут Ингвара пролегал через Кутаиси – владения грузинского царя Баграта IV Куропалата, который вел войну против Византийской империи. Здесь викинги вмешались в борьбу между Багратом и Липаритом и приняли участие в битве при Сисарете между двумя претендентами, сражаясь на стороне Баграта IV. Вероятно, сильное впечатление произвела на викингов Мариам Арцруни – мать Баграта IV, ослепительная красавица, в совершенстве владевшая помимо родного армянского языка греческим и грузинским[251]. Замечательный ее портрет представлен на Хахульском триптихе, на котором присутствует также изображение ее внучки императрицы Марии Аланской вместе с первым мужем императором Михаилом VII Дукой Парапинаком[252]. Известно, что Мариам Арцруни блистала при грузинском дворе даже тогда, когда ее сын был уже взрослым самостоятельным правителем. По мнению современных специалистов в области гендерных исследований, например, Линды Гарднер, средневековая знатная женщина чаще всего получала возможность проявить свои лучшие качества, как внешние, так и внутренние, после выхода из репродуктивного возраста, так как приобретала к этому времени необходимый досуг и политическое влияние[253]. Яркими примерами подобного явления можно считать судьбы Анны Далассины или императрицы Ирины Дукены, супруги Алексея Комнина. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Мариам Арцруни стала прекрасной дамой норманнских воинов.

Изображение Мариам Арцруни на Хахульском триптихе, XI в.

Возможно, Мариам стала историческим прототипом легендарной языческой царицы Сильксив, которую, согласно сообщению «Саги об Ингваре», обращает в христианство и на которой женится Свейн, сын Ингвара. Сильксив свободно разговаривает на латыни, по-немецки, по-датски и по-гречески (в некоторых рукописях и по-древнерусски). Впрочем, существует точка зрения, согласно которой Цитополь, столица владений Сильксив, на самом деле означает Скифополь или город Бейт-Шеан в Галилее. В таком случае викинги Свейна каким-то образом добрались до Палестины и обратили в христианство местную арабскую княжну.

Интересно, что викинги Ингвара воевали в Грузии против Византии за пять лет до того, как в Грузию прибыла варяжская гвардия, сокрушившая армию Баграта IV. После того как в отряде викингов началась эпидемия неизвестной болезни – возможно, чумы, – ставшей следствием соития воинов с местными женщинами-язычницами, умер Ингвар. Выжившие спутники Ингвара разъехались. Часть из них вместе с Кетилем вернулась в Гарды (Киев), часть же во главе с Вальдимаром отправилась в Миклагард (Константинополь). Если мы принимаем гипотезу о том, что «Сага об Ингваре» имеет реальную историческую основу, то возможно, что спутники Ингвара, отбывшие в Константинополь, вернулись в Грузию через пять лет в составе варяжской гвардии, чтобы отомстить прежнему союзнику Баграту IV за смерть своих боевых товарищей. Впрочем, в историографии существует иная точка зрения, согласно которой Вальдимар «Саги об Ингваре» – это никто иной как князь Владимир Ярославич, сын Ярослава Мудрого, который командовал злополучным походом русов на Константинополь в 1043 году.

Война с русью мало повлияла на положение варяжской гвардии. В 1050 году варяги под командованием Никифора Вриенния воевали с печенегами во Фракии. В 1053 году варяжская гвардия под командованием аколуфа Михаила была сконцентрирована на квартирах в Халдии и Иверии для участия в боевых действиях против сельджуков. В 1055 году варяги до последнего обороняли Отранто от французских норманнов. В 1066 году варяги прибыли на кораблях под командованием стратига Маврикия в Бари. В 1068 году варяжская гвардия принимала участие в походе Романа Диогена против сельджуков. В 1077 году часть варягов поддержала мятеж Никифора Вриенния старшего. Другая часть варяжских частей осталась верна императору и приняла участие в разгроме Иоанна Вриенния под Афирой. В марте 1081 года «внешние варяги», т. е. та часть гвардии, которая не несла караул в императорском дворце, защищала Константинополь от армии Алексея и Исаака Комнинов. Дворцовый караул варягов также упоминается в источниках отдельно, в частности, в 1056–57 годах варяги участвовали в подавлении мятежа Феодосия Мономаха против императора Михаила VI Стратиотика (1056–1057). В правление Исаака I Комнина (1057–1059) дворцовые варяги исполнили приказ императора об аресте и изгнании из столицы патриарха Михаила Керулария. Дворцовые варяги принимали участие в возведении на престол Романа Диогена в 1068 году, в убийстве Иоанна Вриенния, а затем в мятеже Никифора Вотаниата в 1077 году[254]. Наконец, варяжская гвардия под командованием Намбита принимала участие в битве при Диррахии 18 октября 1081 года, где добилась некоторого успеха, но затем была разбита и понесла большие потери.

После комниновского переворота в марте-апреле 1081 года новый император взял курс на постепенную замену старых «варягов» – норвежцев и русов – англосаксами и данами, сторонниками Этгара Этелинга. Это было связано как с тем, что старый личный состав варяжской гвардии поддержал весной 1081 года императора Никифора III Вотаниата, так и с тем, что англосаксы и даны из Англии по вполне понятным причинам были весьма мотивированы с точки зрения перспектив борьбы против Роберта Гвискара и французских норманнов. Количество англосаксов и данов из Англии в Константинополе постоянно возрастало в течение первой половины XII века, хотя говорить о полном исчезновении в рядах варяжской гвардии скандинавов и русов было бы неверно. Как отмечал А. А. Васильев, внук Алексея Комнина император Мануил I в 1170-х годах поддерживал переписку с Генрихом II Плантагенетом (1154–1189), королем Англии, который, будучи представителем новой анжуйской династии, относился к своим англосаксонским подданным весьма лояльно. Император Мануил свидетельствовал о присутствии английских рыцарей в Константинополе и, в частности, о большом количестве англичан в рядах варяжской гвардии в этот период[255]. А. А. Васильев в своем исследовании, посвященном истории англосаксонской эмиграции в Византию, привел интересную схолию к «Василикам», датированную XII веком. Из нее следует, что в правление императора Алексея Комнина один знатный варяг на византийской службе в ранге синклитика убил другого варяга, находившегося также в ранге синклитика[256]. Исследователь полагал, что в описываемую эпоху под варягами подразумевались преимущественно выходцы из Англии, хотя под этим термином, с нашей точки зрения, могут подразумеваться воины варяжской гвардии любого происхождения – как англосаксы, так и скандинавы, и русские.

Однако из скандинавских источников известно, что варяги-норвежцы играли в рядах варяжской гвардии заметную роль как при Алексее Комнине, так и при его сыне императоре Иоанне II. «Сага о Хаконе Широкоплечем» повествует, в частности, о том, что в царствование Алексея Комнина один из солдат варяжской гвардии, потомок участника битвы при Стикластадире, где погиб Олав Святой, находился в боевом охранении. Солдаты варяжской гвардии даже во время смены спали в полном вооружении, оставляя шлем на голове и кладя меч под голову таким образом, чтобы держать руку на рукояти. Три ночи подряд кто-то уносил меч означенного солдата, и каждый раз утром солдат находил меч неподалеку в поле. Викинг думал, что над ним смеются его друзья, но потом рассказал им историю меча. Оказалось, что меч солдата – это меч Олава Святого, который назывался Хнейтир и который король выронил после ранения. Предок солдата подобрал Хнейтир, а потом передал его потомкам. История стала известна императору Алексею, который выкупил меч у варяга за цену, втрое большую, чем его себестоимость, и пожертвовал меч в церковь Олава Святого в Константинополе. Эту церковь содержали норвежские солдаты варяжской гвардии, которые по приказу императора повесили меч Хнейтир над алтарем. Викинг Эйндриди Юный был в Константинополе в это время и поведал об истории меча в Норвегии, а скальд Эйнар сын Скули рассказал о ней в драпе, посвященном Олаву Святому.

Позднее, в 1122 году, в царствование Иоанна II Комнина, норвежские солдаты варяжской гвардии численностью всего в 450 бойцов под командованием Торира Хельсинга сыграли решающую роль в кровавой битве с печенегами при Берое. Хотя источники описывают варягов как пеших воинов, однако победить кочевников-печенегов в пешем строю было практически невозможно. С нашей точки зрения, варяги пошли в конную атаку против сильнейшего противника после того, как печенеги разбили греческие, франкские конные тагмы и фламандских наемников. Норвежцы переломили ход сражения и, развивая успех, захватили вагенбург печенегов, где взяли в плен печенежского хана[257].

Скандинавские солдаты упоминаются в рядах варяжской гвардии в царствование императора Мануила I Комнина на страницах «Саги об оркнейцах», составленной в первой половине XIII века и, среди прочего, повествующей об участии ярла Рёгнвальда Оркнейского († 1158) во Втором крестовом походе (1147–1149 годы). Сага рассказывает о том, как викинг Эйндриди Юный, служивший в Константинополе в рядах варяжской гвардии, летом 1147 года вернулся домой на Оркнейские острова и предложил доблестному ярлу Рёгнвальду принять участие в Крестовом походе в Иерусалим. Далее сага повествует о жизни оркнейцев в Византии: «По прибытии в Миклагард (Константинополь) ярла Рёгнвальда и его спутников осыпали почестями император и веринги (варяги). Миклагардом в то время управлял конунг Менелай, которого мы называем Манулой (Мануил I). Он дал много денег ярлу и предложил им пойти в его наемники, если они захотят. Они провели там всю зиму, наслаждаясь развлечениями. Среди них был и Эйндриди Юный. Император с ним хорошо обращался…»[258]. Спустя некоторое время, после наступления зимы, Рёгнвальд отправился из Константинополя в Данию, проехав через территорию Болгарии.

На основании анализа источников можно сделать вывод о том, что солдаты варяжской гвардии активно использовали византийское защитное вооружение, речь о котором пойдет ниже: «клибанион» с птеригами, «эпилорикий», створчатые наручи, франкские мечи как каролингского, так и романского типа. Однако были у варягов и специфические элементы вооружения, о которых пишет Анна Комнина и которые отражены на миниатюре из «Мадридского Скилицы». В частности, отличительной чертой варягов было применение секиры – боевого топора на длинном древке. Такая секира была удобна как в пешем строю – «скъяльборге» или «стене щитов», который мы видим на Ковре из Байе, так и в конном бою. Меч варяги предпочитали носить за спиной, за правым плечом, что делало солдата более подвижным в пешем строю. По мере того, как варяги осваивали тактику конного рыцарского боя в кавалерийском сомкнутом строю, на вооружении варяжской гвардии появились сапоги, рыцарские шпоры, длинные копья, и во второй половине XI века «скъяльборг» окончательно ушел в прошлое. В связи с этим в указанный период старые круглые щиты с умбоном также вытеснялись миндалевидными кавалерийскими щитами без умбона. Солдаты варяжской гвардии активно использовали национальные скандинавские шлемы с полумаской, аналогичные шлему викингов из Гьермундбю (Норвегия, X век), и, может быть, также старинные шлемы вендельской эпохи, унаследованные от предков. Вендельские шлемы с маской известны благодаря таким находкам, как шлем из Саттон-Ху (VI век), шлемы типа Вальсгарде, шлемы типа Вендель (VI–VIII века). В XI–XII веках к таким шлемам часто приделывали кольчужную бармицу, а маска постепенно эволюционировала в этот период в сторону полной защиты лица, которая в следующем, XII веке широко и активно использовалась в византийских и норманнских армиях вместе с шлемом фригийского типа.

Аланская конница

Как уже было отмечено выше, аланская конница наряду с армянской знатью находилась на службе у византийских императоров на протяжении многих веков. Никифор Вриенний и Анна Комнина неоднократно отмечают аланских солдат и командиров, находившихся на службе у императора Алексея Комнина как до его прихода к власти, так и в период его царствования[259]. Анна Комнина упоминает, в частности, алана Росмика, состоявшего в чине экзусиократора, который командовал подразделением, состоявшим из аланов – «воинственных мужей»[260]. Наиболее полная информация, которую можно интерпретировать как раннее свидетельство службы аланских воинских подразделений Византийской империи, содержится в сочинениях Прокопия Кесарийского – крупнейшего византийского историка периода правления императора Юстиниана I (527–565), упомянутого в «Суде», византийском энциклопедическом словаре X века[261]. Арнольд Тойнби ставил Прокопия в один ряд с крупнейшими древнегреческими историками Геродотом, Фукидидом и Полибием[262]. Прокопий уделил большое внимание различным кочевникам, определявшим политическое положение в Великой Степи в современную ему эпоху. В основном Прокопий объединял кочевников под общим наименованием «гуннов», однако он выделял также особую категорию кочевников, периодически служивших Византийской империи. Этих кочевников Прокопий, подражая Геродоту, часто именовал «массагетами». Вполне возможно, что под «массагетами» Прокопий подразумевал ираноязычных кочевников, в частности, аланские воинские формирования на византийской службе.

Прокопий, кратко рассказывая об исторических событиях, связанных с Великим переселением народов, стремился описать войны Юстиниана, в которых участвовал он сам и его герой Велизарий. Прокопий не был географом наподобие Эратосфена, Полибия, Страбона или хотя бы Арриана. Однако Прокопий стремился к точности описания, поэтому он достаточно часто упоминал кочевые племена, представители которых служили в византийской армии бок о бок с ним самим, или, напротив, угрожали империи ромеев. Наиболее часто Прокопий обозначал кочевые племена и солдат-кочевников, служивших в византийской армии, термином «гунны». В сочинениях Прокопия мы обнаруживаем более семидесяти пассажей с упоминанием «гуннов» или повествованием о них.

Рассказывая о «гуннах», Прокопий помещает их между Кавказским хребтом и озером Меотидой (Азовское море), т. е. фиксирует этно-политическую ситуацию, которая для второй четверти VI века не адекватна. По-видимому, подобный факт объясняется тем, что Прокопий использовал какую-то старую карту V века, и потому механически причислял к «гуннам» всех кочевников, населявших степи Предкавказья в современную ему эпоху. «Далее (перед Кавказом. – А. М.) идут равнины, удобные для езды верхом и орошаемые обильными водами, страна большая, ровная и удобная для разведения лошадей. Здесь поселились почти все гуннские племена, занимая пространство до озера Меотиды» [Procop. BP I, X, 5–6, пер. А. А. Чекаловой]. Употребление Прокопием термина «гунны» кажется отчасти оправданным, поскольку, вероятно, какие-то остатки гуннской конфедерации еще существовали в первой половине VI века в орбите влияния кутригурских или утигурских племен. Прокопий именует гуннами и тех и других. «В древности великое множество гуннов, которых тогда называли киммерийцами, занимало те места, о которых я недавно упоминал, и один царь стоял во главе их всех. Когда-то над ними властвовал царь, у которого было двое сыновей, один по имени Утигур, другому было имя Кутригур» [Procop. BG VIII, IV, 8; VIII, V, 2, пер. С. П. Кондратьева]. Прокопий, возможно, излагает какую-то тюркскую легенду о происхождении кутригуров и утигуров от единого рода, но ошибочно отождествляет их с гуннами Аттилы. Можно было бы предположить, что влияние истинных гуннов на утигуров было более сильным, чем на кутригуров, так как, по свидетельству археологических памятников, утигуры активно практиковали искусственную деформацию черепа. Подобная традиция, широко распространенная в позднесарматский период в северном Причерноморье и перешедшая к гуннам, у кутригуров встречается крайне редко. К сожалению, Прокопий использует совершенно анахронистический этноним «киммерийцы», чем сразу подрывает доверие к своим этнографическим экскурсам. Если истинные гунны действительно могли быть ассимилированы новыми тюркскими племенами ко второй четверти VI века, то никаких киммерийцев в это время быть не могло. Появление киммерийцев в повествовании Прокопия объясняется влиянием Геродота, которого наш историк цитирует через посредничество «Перипла» Арриана: «Я не могу понять, почему земле, раз она едина, дано тройное название, заимствовавшее свои имена от трех женщин, и почему их границами назначен египетский Нил и Фасис, река Колхиды. Другие же считают такой границей реку Танаис, Меотийское болото и Киммерийский пролив» [Procop. BG, VIII, VI, 15, Arrian. Perip. XIX, Herod. IV, 45].

Прокопий по непонятным причинам отнес к гуннам также племя сабиров: «Тут (на реке Фасис (Риони). По замечанию А. А. Чекаловой, Прокопий путает реки Воа (Чорох) и Фасис (Риони). – А. М.) живет много различных племен, в том числе аланы и авасги, являющиеся христианами и издревле находящиеся в дружбе с римлянами, затем зихи, а за ними гунны, которые называются савирами» [Procop. BP II, XXIX, 15]. Этноним сабир или сабыр, по мнению М. И. Артамонова, указывает на угорское происхождение этноса[263]. Ряд современных исследователей связывает сабиров с сяньбийцами, пришедшими в степи Предкавказья из Монголии. Однако Прокопий, скорее всего не знавший ни тюркских, ни угорских языков, относит сабиров к гуннам на основании присущего им и до конца еще неизжитого кочевого уклада жизни.

Эфталитов Прокопий именует «белыми гуннами» и свидетельствует об их антропологических отличиях от традиционных гуннов. «Эфталиты являются гуннским племенем и называются гуннами, однако они не смешиваются и не общаются с теми гуннами, о которых мы знаем, поскольку не граничат с ними и не расположены поблизости от них, но соседствуют они с персами… Они светлокожи, не безобразны на вид. И образ жизни у них не похож на скотский, как у тех» [Procop. BP I, III, 2]. По-видимому, за подобной характеристикой скрывается указание на культурную связь эфталитов с кочевыми иранскими народами Средней Азии, с хионитами и юэчжами[264]. Л. А. Боровкова, специалист по истории древнего Китая, предполагала, в частности, что эфталиты – это никто иные, как потомки древних кушан[265]. По мнению крупного исследователя гуннов Хьюн Йин Ким, профессора университета Мельбурна, белые гунны или эфталиты преставляли собой группу обычных гуннов, тюркский кочевой народ, отделившийся от основной массы соплеменников, а затем завоевавший территории Бактрии, Согдианы и западной Индии точно также, как когда-то в древности эти территории завоевали саки юэчжи[266]. Вероятно, воины именно этой группы гуннов с явно монголоидными чертами лица, в ламеллярных доспехах, изображены на знаменитой Орлатской пластине. При этом, как мы отмечали в книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия», современные специалисты по истории кочевников раннего Средневековья, в частности, Янош Харматта и Питер Голден, склонны предполагать, что как гунны, так и древние тюрки Ашина в VI веке разговаривали в основной массе не по-тюркски, а на одном из восточно-иранских языков, близких к хотано-сакскому[267].

Использование Прокопием таких этнонимов, как «киммерийцы», взятых у Геродота, и «гунны», заимствованных из карт V века, возможно, даже из «Истории» Приска Панийского, сразу заставляет усомниться в адекватности использования им этнонима «массагеты». Кого же видит наш историк в качестве представителей этого древнего иранского народа, прославленного в кровавых битвах с армией Кира Великого?

«Массагеты» Прокопия

Истолкование этнонима «массагет» появляется у Прокопия в изложении боевого расписания византийской армии накануне вандальской войны (533 год). В составе экспедиционного корпуса, отправленного императором Юстинианом на покорение вандалов, находилось двое начальников конницы – Руфин и Эган «из дома Велизария», т. е. буккелариев из его личной дружины. Эган – буккеларий Велизария, по свидетельству Прокопия был «родом из массагетов, которых теперь называют гуннами» [Procop. BV III, XI, 9]. Этот же Эган упоминается Прокопием в описании боевого расположения византийской армии перед битвой при Даре в июле 530 года.

Согласно Прокопию, «массагетская» или «гуннская» кавалерия располагалась правее левого фланга двадцатипятитысячной византийской армии, которым командовали Вуза и герул Фара (германец). «Снаружи рва, в углу, образованном поперечной траншеей и прямо идущим рвом, стояли Суника и Эган, массагеты родом, с шестьюстами всадниками, с тем, чтобы они в случае, если отряды Вузы и Фары обратятся в бегство, двинулись наискось и, оказавшись в тылу у неприятеля, быстро смогли помочь находившимся там римлянам» (Procop. BP I, XIII, 20). Коннице «массагетов» под командованием Суники и Эгана суждено было сыграть важную роль в разгроме персов под Дарой. Как рассказывает Прокопий, во время удачной атаки подразделения из племени кадисинов под командованием Питиакса против левого фланга ромеев «люди Суники и Эгана стремительным броском ринулись на врагов». Отряд массагетов предпринял контратаку против кадисинов, поддерживая левофланговый конный отряд герулов, т. е. германцев, предки которых также, как и готы вышли из Скандинавии. «Между тем мирран незаметно перевел на левый фланг (персидской армии. – А. М.) большое число воинов, в том числе всех так называемых бессмертных. Заметив это, Велизарий и Гермоген велели Сунике и Эгану с их шестьюстами воинами двинуться на угол правого фланга, где находились войска Симмы и Аскана, а позади них они поставили многих из личного войска Велизария (буккелариев. – А. М.)». Когда началась атака «бессмертных» во главе с Варесманом на правый фланг ромеев, массагетская конница ударом слева разрезала группу атакующих персов на две части. При этом Суника поразил копьем персидского военачальника и сбросил его с коня на землю. В то же время справа «бессмертные» были атакованы отрядом «гиперкерастов» – засадного правофлангового отряда конницы под командованием Германа и Дорофея. Персы, армия которых оказалась разрезана на две части, показали тыл и обратились в беспорядочное бегство [Procop. BP I, XIV, 39–50].

Исходя из реконструкции тактики византийской армии, предложенной П. В. Шуваловым на основании сопоставления сведений Прокопия и Псевдо-Маврикия, следует, что «массагетская» конница в битве при Даре выполняла функции подвижного кавалерийского резерва. Этот резерв обеспечивал поддержку флангам византийской армии на угрожающих направлениях. Успех этого резерва в бою против персидских «бессмертных» был также обусловлен встречной правофланговой атакой «гиперкерастов»[268]. В отличие от ахеменидских «бессмертных» сасанидские «бессмертные» представляли собой тяжелую кавалерию[269]. Сам термин «гиперкерасис» – охват одного фланга неприятеля фланговыми сариссофорами, встречается в наставлениях по тактике Элиана и Арриана, описывающих боевое искусство македонской пехотной фаланги [Aellian. Tact. XLIX, Arrian. Tact. XXIX]. По мнению П. В. Шувалова, разработка маневра гиперкерастов в конном бою принадлежала византийскому полководцу Герману[270].

По свидетельству Прокопия, воины-массагеты отличались не только доблестью в бою, но и безудержной страстью к бесчинствам и безобразиям. Как справедливо отмечали Ю. Кулаковский и другие исследователи, византийская армия Велизария наводила ужас на мирное население тех территорий, по которым она вынуждена была перемещаться, и которые она теоретически должна была освобождать от варваров. Во время вандальской кампании «два массагета в состоянии крайнего опьянения убили одного из своих товарищей, посмеявшегося над ними. Массагеты больше всех других людей любят крепкое вино. Велизарий тотчас обоих этих воинов посадил на кол на холме, находившемся недалеко от Авидоса» [Procop. BV III, XII, 8–9]. Описывая моду столичных стасиотов, Прокопий свидетельствует о том, что «волосы на голове они спереди остригали вплоть до висков, а сзади, словно массагеты, позволяли им свисать в беспорядке очень длинными прядями. По этой причине такую моду назвали гуннской» [Procop. Anecdota, VII, 10].

Описывая бой с вандалами под Карфагеном, Прокопий повествует о том, что «среди массагетов был человек, отличавшийся исключительной храбростью и силой, но командовавший небольшим отрядом. От отцов и предков он получил почетное право первому нападать на врагов во всех походах гуннов. Любому другому массагету было запрещено первому нападать в сражении и убивать врага прежде, чем кто-либо из этого дома начнет бой с неприятелем» [Procop. BV III, XVII, 13–14]. Массагеты имели репутацию очень воинственного народа [Procop. BV III, XVIII, 17]. Во время похода на Карфаген «массагетская» конница прикрывала левый фланг армии Велизария [Procop. BV III, XVII, 3; III, XVIII, 3]. Массагеты отличились в сражении при Дециме [Procop. BV III, XIX, 18, 33]. Они, названные на сей раз Прокопием гуннами, несли охрану крепостей в Центурии, составляли гарнизон Карфагена [Procop. BV IV, XIII, 2; IV, I, 9]. В начале готской войны (536 г.), Велизарий захватил Неаполь, взяв город через не охраняемый водопровод. Массагеты особенно отличились при взятии города своими грабежами, они не чтили даже храмов и многих бежавших туда захватили в плен [Procop. BG V, X, 29].

Прокопий использует термин «массагеты» не только для характеристики воинов степного происхождения, служивших Византийской Империи. В частности, наш автор приводит рассказ об одной интриге, характеризующей византийскую дипломатию. Император Юстиниан узнал от лазутчика о желании некоего племени «массагетов» соединиться с персами, осаждавшими Мартирополь (Тигранакерт) и напасть на Византийскую Империю. Юстиниан одарил лазутчика деньгами, повелел ему прибыть в персидский лагерь и распространить слух о том, что массагеты были перекуплены Юстинианом [Procop. BP I, XXI, 13–14]. Излагая историю отношений западно-римского императора Валентиниана III и Петрония Максима, Прокопий упоминает о том, что Аэций одержал победу над гуннами Аттилы, вторгшимися в пределы Римской империи с огромным войском «массагетов» и других «скифов» [Procop. BV III, IV, 24].

Анализ употребления Прокопием этнонима «массагеты» демонстрирует нам, что данный термин использовался нашим историком как синоним этнониму «гунны», но наделялся более конкретным смысловым содержанием. Прокопий именовал в ряде фрагментов «гуннов» «киммерийцами» и «скифами», подражая Геродоту. Если этнонимы «киммерийцы» и «скифы» употреблялись Прокопием исключительно как средства географической архаизации повествования, этнонимы «гунны» и «массагеты» были более адекватны исторической реальности второй четверти VI века. Эти этнонимы иногда взаимно заменялись Прокопием, который именовал эфталитов «белыми гуннами», а сам термин «гунны» прилагал ко всем кочевым народам независимо от их происхождения. Таким образом, «гунны» Прокопия – общее название кочевников современной ему эпохи. В этом вопросе наш историк следует Приску Панийскому. В то же время, этноним «массагеты» очевидным образом служит Прокопию в качестве своеобразного военного terminus technicus. Посредством этого термина Прокопий обозначает наиболее выдающуюся в военном отношении часть кочевого мира. «Массагеты» Прокопия – это те «гунны», которые либо воюют за Византийскую империю, либо воюют против нее. Tertium non datur. Возможно, подобное употребление этнонима «массагеты» с ярко выраженной военной коннотацией было связано с уже упомянутым влиянием Геродота на этнографию Прокопия.

Как уже отмечалось выше, массагетский экскурс Геродота, вероятно, принадлежит к числу наиболее ярких, хотя и не во всем достоверных частей его труда. Река Аракс – район расселения древних массагетов – была описана Геродотом по двум источникам: аккадскому и греко-скифскому. Страбон, ссылаясь на «Географию» Эратосфена, уточнил локализацию массагетов и поместил их на берегах Окса (Аму-дарьи), в то время как Яксарт (Сыр-дарья) отделяла саков от согдийцев: «По словам Эратосфена, арахоты и массагеты живут рядом с бактрийцами, на запад от них, по течению Окса» [Strabon. XI, VIII, 8, пер. Г. Стратановского].

В эпоху Прокопия территория, на которой во времена Эратосфена обитали массагеты, входила в состав государства эфталитов – гуннов, которые завоевали Бактрию, Согдиану, Арахозию, западную Индию вплоть до устья Инда. Прокопий как офицер разведки полевой армии Велизария, несомненно, лично сталкивался с эфталитами, представлял себе их образ жизни и этнический состав их державы. По мнению большинства специалистов, гунны-эфталиты подчинили хионитов, остатки восточно-сарматских (юэчжи) народов и, возможно, способствовали своим появлением началу процесса языковой тюркизации Средней Азии. Истинные массагеты – потомки Томирис и ее соплеменников – просто растворились в массиве новых тюркских народностей западного Турана, вовлеченных в орбиту военно-политического влияния гуннских вождей. Если учесть то, что Прокопий называл эфталитов «белыми гуннами», нет ничего удивительного в том, что он объединял все известные ему кочевые племена наименованием «гунны», заимствованным у Приска Панийского. При этом Прокопий, участник двух персидских кампаний, по-видимому, сознательно выделял наиболее боеспособных кочевников в отдельную группу, присваивая им древний и славный этноним, принадлежавший соплеменникам легендарной Томирис – победительницы Кира Великого.

Если главным противником Византийской империи на Востоке в эпоху Юстиниана был Сасанидский Иран, то главным противником империи на Западе были остготы. Это обстоятельство не помешало, а напротив, способствовало развитию процесса германизации византийской армии посредством привлечения на византийскую службу германских кочевников: православных готов, а также готов-ариан, герулов, гепидов и лангобардов. Германизация вооруженных сил империи началась еще в эпоху Констанина Великого, который активно привлекал на службу тех же готов, герулов и тайфалов. В эпоху падения Западной Римской империи этот процесс лишь усиливался. В конце IV века готы, как известно, на некоторое время сумели добиться серьезного политического влияния при дворе императора Аркадия (395–408) благодаря властолюбию своего стратига Гайны († 400). При Юстиниане завоевание византийской армией Италии привело к усилению германского элемента в вооруженных силах империи. Об этом прямо пишет Прокопий, рассказывая о событиях итальянской кампании Велизария: «Тогда же пришел к нему (Велизарию) из Самния Пидзас, родом гот, и отдал в руки Велизария как самого себя, так и тех готов, которые жили там вместе с ним, и половину Самния, прилегающего к морю до реки, которая протекает по середине этой области… Велизарий дал ему немного воинов, чтобы они вместе с ним охраняли эту местность» [Procop. BG V, 15]. В Сирии, в одной из битв против дружины иранского полководца Наведа Велизарий использовал на направлении главного удара готскую конницу. «Первыми на них (персов) бросились густыми рядами готы, вооруженные длинными копьями. Не выдержав их удара, персы обратились в бегство. Римляне же вместе с готами преследуя их, убили сто пятьдесят человек» [Procop. BP II, 18, 24–25,], – сообщает Прокопий. Во время кампании в Лазике конницей ромеев, действовавшей против персов, командовал гепид по имени Филегаг [Procop. BG. VIII, 8]. Армия Нарсеса в битве при Тагине (Busta Gallorum) в 552 году в значительной степени состояла из лангобардской и герульской конницы: «В центре фаланги Нарсес поставил лангобардов и племя герулов и всех остальных варваров, велев им сойти с коней и поставив их пешими для того, чтобы в случае если они проявят трусость в битве или сознательно устроят предательство, они не могли сразу обратиться в бегство» [Procop. BG VIII, 31]. После разгрома остготов во время преследования Тотилы конницей ромеев король остготов был сражен ударом копья Асбада, дружинника гепида, т. е. тоже германца, служившего в византийской армии: «Некоторые из римлян преследовали их (готов), не зная, что это Тотила; в числе этих преследовавших был гепид Асбад. Когда он был близко от Тотилы, он кинулся на него, чтобы поразить его копьем в спину. Тут один готский юноша из дома Тотилы, следовавший за своим убегающим господином, считая недостойной Тотилы грозящую ему судьбу, громко крикнул: «Что ты, собака, так стремишься убить своего господина!». Но в это время Асбад уже изо всех сил вонзил копье в Тотилу, но сам, пораженный в ногу Скипуаром, тут и остался» [Procop. BG VIII, 32]. Как сообщает Агафий Миринейский, на следующий год вождь герулов Фулкарис, служивший Византийской империи, совершил набег на Парму, но попал в засаду, устроенную франками возле местного амфитеатра, и доблестно пал в бою [Ag. I, 14–15]. В битве при Касилине в составе армии Нарсеса находились герулы под командованием Синдуала, которые проявили себя в этой битве отважно и доблестно несмотря на то, что Нарсес казнил накануне одного из герульских воинов. Прекрасно бился на стороне ромеев также отряд готов – вчерашних врагов, под командованием Алигерна [Ag. II, 7–9].

После смерти Юстиниана процесс германизации византийской армии, очевидно, затормозился. Определенная часть остготского общества была вскоре легко и быстро ассимилирована лангобардами – родственниками готов в сфере религии и культуры, после вторжения Альбоина на территорию Италии в 568 году. Вестготы, проживавшие в византийской Испании, завоеванной Либерием в начале 550-х годов, встали на путь романизации, и они во многом утратили свое культурно-историческое своеобразие к моменту начала арабского завоевания Испании в 711–718 годах. Крымские готы, находившиеся в сфере влияния Византийской империи, маргинализировались и превратились в изолированный малый этнос, поглощенный волнами тюркоязычных кочевников в последующие века. Однако влияние германской военной культуры безусловно сохранялось в Византийской империи в силу присущего ромеям общественного консерватизма.

В эпоху императора Алексея I Комнина место готов, герулов и гепидов в византийской армии давно заняли скандинавы, норманны и англосаксы, но при этом аланские подразделения, как видно из источников, продолжали свое существование. Традиция рекрутирования аланов была столь устойчива в византийской армии, что дожила до XIV века. Каталонский солдат и хронист Рамон Мунтанер оставил подробное описание аланских наемников на службе у византийских императоров Андроника II (1282–1328) и Михаила IX (1294–1320) Палеологов, которые приняли участие в убийстве Рожера де Флора, командира каталонской компании[271].

Норманнские и немецкие наемники

Как свидетельствует Анна Комнина, варяжская гвардия рассматривалась братьями Исааком и Алексеем Комнинами в марте-апреле 1081 года как часть византийских вооруженных сил, наиболее преданная императору Никифору III Вотаниату наряду с корпусом «бессмертных»[272] – тяжелой конницей, укомплектованной катафрактами из анатолийских фем, которая была создана императором Иоанном I Цимисхием (969–976), вероятно, по образцу хорасанской тяжелой конницы Аббасидского халифата. Очевидно, что традиции тяжелой конницы дехканов Хорасана восходили еще к «бессмертным» Сасанидского Ирана, которые упоминаются Прокопием Кесарийским в рассказе о победе византийской армии над персами в битве при Даре в 530 году.

Как следует из многочисленных источников – как повествовательных, так и памятников сфрагистики, – некоторые норманнские рыцари из французской Нормандии уже служили в составе византийской армии в восточной Анатолии в период, предшествовавший сельджукскому завоеванию[273]. В частности, рыцарь по имени Эрве служил при стратиге Никифоре уже в начале 1050-х годов и принимал участие в войне с печенегами. В период краткого правления императора Михаила VI Стратиотика Эрве порвал с империей ромеев и ушел с отрядом в 300 рыцарей в восточную Анатолию. Там он попытался создать собственное княжество, но ввязался в бесконечные войны с местными армянами, арабами и наступавшими сельджуками. Эрве попал в плен к арабскому эмиру Ахлата по имени Абу-Назр, который заковал Эрве в цепи и отправил назад к ромеям. Однако рыцарь сумел избежать наказания, был принят на службу императором Исааком I Комнином и в 1058 году стал стратилатом восточной армии Византийской империи.

Главной базой норманнских наемников, находившихся на византийской службе, были города Малатия, Урфа и Эдесса. Одним из предводителей таких наемников был рыцарь Роберт Криспин, отравленный ромеями в 1073 году, спустя год после фактического убийства Романа Диогена. Следует вспомнить также то обстоятельство, что одной из первых военных операций, выдвинувших Алексея Комнина на вершину византийской военной иерархии, была поимка мятежного норманнского барона и наемника, рыцаря Русселя де Байоля, печать которого вместе с печатью рыцаря Эрве была опубликована Густавом Шлюмбергером[274]. До 1069 года Руссель служил под командованием Роберта Гвискара в Италии.

Во второй половине XI века владения Византийской империи были лакомым куском не только для сельджуков. Норманнские рыцари, завоевавшие под предводительством Роберта Гвискара и его брата Рожера Апулию, Калабрию и Сицилию, мечтали овладеть Константинополем и разделить между собой «империю греков». В конце 1070-х годов Роберт и его сын Боэмунд готовили вторжение на Балканы. Руссель же перешел на византийскую службу в правление императора Романа IV Диогена, воевал против печенегов на Дунае, а затем был направлен в Анатолию. После поражения при Манцикерте Руссель попытался создать собственное княжество в районе Анкиры, то воюя с сельджуками, то заключая с ними договоры. Попав в плен к сельджукам, Руссель был выдан Алексею Комнину, однако Алексей предпринял инсценировку ослепления Русселя, о чем захватывающим образом повествуют Никифор Вриенний и Анна Комнина, и сохранил рыцарю здоровье и жизнь. Через несколько лет Руссель вновь объявился на византийской службе в качестве командира наемников-франков. Как отмечают К. Граветт и Д. Николль, гарнизоны византийских крепостей, укомплектованные франками и норманнами, после поражения при Манцикерте переходили на службу к сельджукам и воевали вместе с ними против армянских князей Тарона и Сассуна. Около 8 тысяч франков под командованием некоего Урселя действовали в долине верхнего Евфрата, очевидно, воюя на стороне сельджуков против армян и арабских эмиров северной Сирии. В 1073 году рыцарь Рэмбо вместе со своим отрядом в 8000 конницы нанялся на службу армянскому князю Филарету, и уже в следующем году погиб в бою против сассунского князя Торнига, защищая шатер своего господина. В 1079 году Филарет захватил Антиохию и владел городом вплоть до 1085 года, когда он был завоеван сельджуками. В 1087 году сельджуки взяли Урфу, и часть норманнов, служивших местному армянскому князю, перешла к ним на службу[275]. Таким образом, благодаря постоянному присутствию норманнов и франков на Востоке сведения о военно-политической обстановке и о положении христиан в регионе регулярно поступали как минимум во Францию и в Нормандию. Как отмечает Анна Комнина, среди крупных византийских военачальников, поддержавших братьев Комнинов весной 1081 года, был норманнский рыцарь по имени Константин Умбертопул – родственник Роберта Гвискара[276].

Катакалон Кекавмен сообщает, что еще в 979 году ко двору императора Василия II прибыл немецкий рыцарь по имени Петр, выдававший себя за племянника короля германцев, который хотел служить византийскому императору. Этот Петр был произведен в чин спафария при Хрисотриклинии и назначен доместиком экскувитов[277]. Г. Г. Литаврин, ссылаясь на мнение В. Г. Васильевского, отмечал, что правившие тогда короли Германии – так же как и короли Бургундии – не имели племянников по имени Петр, и намекал на то, что ко двору Василия II явился авантюрист[278]. С нашей точки зрения, на миссию Петра может пролить свет та тревожная военно-политическая обстановка, которая сложилась в южной Италии во второй половине 970-х годов, и которую достаточно подробно описал Титмар Мерзебургский. Вполне вероятно, что немецкий рыцарь по имени Петр имел тайное поручение императора Оттона II Рыжего (973–983) зондировать почву на предмет организации совместных действий германцев и ромеев в южной Италии против сицилийских арабов. Дело в том, что в 976 году, в год смерти императора Иоанна I Цимисхия, павшего жертвой отравления, Апулия и Калабрия подверглись кровавому опустошению, которое устроил Абу-ль Касим, эмир Сицилии, представитель династии Кальбитов. Арабы дошли до лангобардских крепостей Сполетто и Беневенто, создавая потенциальную угрозу Риму. Поскольку Оттон II был, очевидно, не уверен в решимости молодого императора Василия II заключить военный союз против арабов, вполне возможно, что германский император воспользовался советом супруги – императрицы Феофано, племянницы Иоанна Цимисхия – и отправил в Константинополь простого рыцаря, дав ему приказ выдать себя за принца крови и произвести разведку настроений в византийской столице. Последующие события показали, что Василий II не хотел действовать в южной Италии совместно с германцами, памятуя, видимо, конфликт между Никифором Фокой и Оттоном Великим. В результате Оттон II в сентябре 981 года выступил против арабов в одиночку, без поддержки византийской армии. Германская армия потеряла несколько месяцев под стенами Тарента, а Абу-ль Касим объявил джихад, переправился с войсками в Калабрию и перешел в наступление. Оттону II в июне 982 года удалось сковать арабов около Россано. Между 13 и 16 июля 982 года у мыса Кап Колонна в одиннадцати километрах от Кротоны произошло сражение, которое закончилось поражением Оттона II. Несмотря на то, что в начале битвы немецкие рыцари прорвали фронт арабской армии и убили Абу-ль Касима, арабы перестроили конницу и нанесли контрудар на флангах. Германцы, утомленные жарой и боем, в беспорядке отступили. Как отмечал Титмар Мерзебургский, в битве погибли знатные немецкие рыцари, в частности, копьеносец Рихер, Удо II, граф фон Рейнфранкен, брат Юдифи, бабушки Титмара Мерзебургского, Гунтер, граф Мерзебургский, графы Титмар, Бецелин, Гебхард и многие другие. Император спасался на коне еврея Калонима бен Месхуллама из Лукки, ставшего впоследствии раввином в Майнце. Доехав до побережья, Оттон пытался доплыть вместе с конем до византийского дромона «Саландрия», который курсировал вдоль берега. Этот корабль имел по два ряда весел вдоль каждого борта и 150 моряков в качестве членов экипажа. Однако капитан «Саландрии» отказался принять германского императора, и Оттона подобрал экипаж следующего византийского корабля, на котором находился друг Оттона – рыцарь славянского происхождения по имени Генрих Золунта. Императора положили в каюту капитана, которого уговорили направить корабль в Россано, где в этот момент находилась императрица Феофано. Оттон хотел забрать супругу, а затем плыть в Константинополь и просить о помощи императора Василия II, которого он называл своим братом[279]. Очевидно, миссия рыцаря Петра – если она действительно имела место в 979 году – все-таки принесла некоторые плоды германскому императору, который смог в критический момент воспользоваться помощью византийского флота.

В 1069–1071 годах в составе войск императора Романа IV Диогена, а возможно и ранее, действовал отряд немецких рыцарей. Вначале, до 1071 года, немецкие рыцари, вероятно, в силу высокой боеспособности и хорошего вооружения пользовались статусом лейб-гвардии императора. Однако после возмущения под Севастией в начале 1071 года они были переведены в разряд обычных наемников[280]. Один из знатных немецких рыцарей сообщил императору о заговоре Роберта Криспина, командира франкских рыцарей, находившихся на службе Византийской империи. В царствование Михаила VII Дуки Парапинака немецкие рыцари принимали участие в подавлении очередного восстания болгар, причем они вместе с норманнами разрушили старинный дворец болгарских царей в Преспе и разграбили церковь архистратига Михаила.

Анна Комнина, рассказывая о событиях комниновского переворота в марте-апреле 1081 года, упоминает командира немецких рыцарей по имени Гилпракт. Гилпракт охранял стены Константинополя в районе Харисийских ворот в апреле 1081 года, был подкуплен Георгием Палеологом, предводителем отряда Комнинов и перешел на сторону императора Алексея[281]. Как отмечал Н. А. Скабаланович, настоящее имя немецкого рыцаря, оказавшего столь важную помощь Алексею Комнину, согласно сообщению Ромуальда Салернского, было Арнон. Ордерик Виталий ошибается, называя его Раймундом Фландрским[282]. По свидетельству Анны, немецкие рыцари издавна служили византийским императорам, «были подвластны империи ромеев»[283]. Присутствие в византийской армии немецких рыцарей в дальнейшем, вероятно, было важным козырем императора Алексея в борьбе против французских норманнов, которые нанесли удар Византийской империи в спину в 1081 году, опираясь на бунт самозванца «Лже-Михаила».

«Архонтопулы» и «Отроки»

Анна Комнина в подробном рассказе о кампаниях своего отца против печенегов, в частности, в повествовании о кампании 1090 года, упоминает специальные конные подразделения византийской армии под именем «архонтопулов» [τῶν ἀρχοντοπούλων τάγμα] и «отроков» [τῶν ἀγούρων][284]. По словам принцессы, весной 1090 года печенеги выступили из Таврокома и атаковали Хариополь. Фемы Паристритон и Македония были уже в глубоком тылу кочевников, их территории были разорены, население перебито, угнано в рабство или рассеяно по горам Фракии. Под Хариополем печенеги разгромили конный отряд «архонтопулов» – подразделение, сформированное наспех из молодых сыновей и младших братьев офицеров византийской армии, которые полегли в предшествующих боях. До трехсот «архонтопулов» было убито печенегами.

Однако Алексей и здесь не растерялся. Он направил против печенегов отряд Татикия, состоявший из «отроков» и всех «латинян», который сумел истребить несколько команд печенежских фуражиров. По-видимому, отряд Татикия представлял собой последний стратегический резерв Алексея, поскольку включал в себя отборные части конницы, в первую очередь тяжеловооруженных «латинян», т. е. тагмы немецких рыцарей Гилпракта, франкских и норманнских рыцарей Умбертопула, и, по всей вероятности, варяжскую гвардию Намбита.

Кем же были «отроки», упомянутые Анной в «Алексиаде»? Термин «οἱ ἀγοῦροι» «отроки» встречается в византийской рыцарской поэме «Дигенис Акрит» (Gr. I, 47; VIII, 140)[285]. Датировка этой поэмы колеблется от эпохи императоров Романа II (959–963) и Никифора II Фоки (963–969) до Романа IV Диогена (1067–1071) и Никифора III Вотаниата (1078–1081). По мнению А. П. Каждана, популярность поэмы была столь велика при византийском дворе, что образ Дигениса Акрита стал своеобразным эталоном, в соответствии с которым выстраивалась репрезентация правящего императора от Алексея I Комнина до его внука Мануила I. Если мы принимаем более позднюю датировку и связываем происхождение поэмы «Дигенис Акрит» – по крайней мере, в ее окончательном виде – не с арабскими войнами X века, успешными для Византии, а с сельджукскими войнами второй половины XI века, имевшими катастрофические последствия для империи[286], в этом случае мы можем допустить, что «отроки» из «Дигениса Акрита» и «отроки», упомянутые Анной Комниной в «Алексиаде», представляли собой какое-то особое подразделение, вероятно, конную тагму акритов восточных фем, отступавшую от Евфрата под ударами сельджуков в течение 1070-х годов до самого Босфора, но, при этом, сумевшую сохранить кадровое ядро соединения. Как следует из текста Анны, эти «отроки» неслучайно не только получили права лейб-гвардии императора, но и играли роль императорской свиты.

А. Я. Сыркин перевел выражение из поэмы «Дигенис Акрит»: «τοὺς ἀγούρους του χιλίους γουλαμίους» следующим образом: «из тысячи гулабиев набрал себе он свиту»[287]. Гулабии – гулямы, тюркские воины-рабы, преимущественно из Хорасана, служившие арабским халифами и эмирам. Термин «οἱ ἀγοῦροι» во множественном числе как «свита» удачен лишь в том случае, если понимать под этим словом вооруженный конный конвой. По-видимому, автор «Дигениса Акрита» смешивает в этом отрывке элементы арабской и византийской военной организации, существовавшей на арабо-византийской границе в Армении, Месопотамии и Сирии в эпоху Аббасидов и Фатимидов. «Гулям» – тюрко-арабский солдат халифата. «Отрок» – византийский солдат конвоя при императоре или стратиге, игравший роль, более-менее идентичную ранневизантийскому «буккеларию».

Сразу же после описания успешных действий Татикия Анна сообщает о прибытии в Константинополь отряда в 500 рыцарей, вероятно, норманнских, обещанных графом Робертом I Фландрским или же, иначе, Робертом Фризским [οἱ παρὰ τοῦ Φλάντρα ἀποσταλέντες ἱππεῖς][288]. Из контекста изложения Анны Комниной следует, что этот рыцарский отряд усилил гвардейское подразделение «отроков». Вероятно, рыцари подошли летом 1090 года, снабдив Алексея 150 боевыми конями-декстрариями в качестве подарка и продав василевсу всех лишних коней, сверх контракта. Как уже отмечалось выше, в более поздних источниках – в частности, в романе Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» – лучшими боевыми конями считались «kastelân» кастильские декстрарии (Parzival 121, 24). Учитывая то обстоятельство, что Роберт Фландрский ранее (около 1076 года) воевал против мавров на территории Галисии, т. е. принимал участие в Реконкисте в Испании[289], можно предположить, что его рыцари снабжались кастильскими декстрариями благодаря его старым связям. В то же время в самой Византии, по свидетельству Анны Комниной, очень сильно ценились фессалийские и арабские боевые кони[290]. Подкрепления из Фландрии в сочетании с боевыми конями существенно восполнили боевые потери византийской армии, особенно в конском составе.

Византийские катафракты

Несмотря на то, что в первой половине XI века в византийской армии еще существовали пехотные подразделения, главной ударной силой войск василевса ромеев с середины XI века окончательно, как и везде в Европе, становится тяжелая конница, объединенная в конные тагмы.

Катафракт, по-гречески, – всадник, закованный в «катафракту», т. е. в доспех. Тяжелая конница катафрактов или клибанариев существовала в римской армии со времен императора Траяна, а на эллинистическом Востоке она появилась еще раньше, в частности, в селевкидской армии Антиоха Великого, под влиянием борьбы с парфянами и сарматами. Парфяне и сарматы, по свидетельству Юстина, Плутарха и Тацита, активно использовали тяжелое защитное вооружение, в частности доспех «лорика сквамата», металлическую или костяную чешую, подобно своим предшественникам – понтийским скифам[291]. Изображения сарматских (по В. П. Никонорову – парфянских) катафрактов в доспехе «лорика сквамата» хорошо известны благодаря рельефам на Колонне Траяна в Риме. Знаменитое настенное изображение парфянского катафракта из крепости Дура-Европос II века демонстрирует зрителю конного воина в конусном шлеме с кольчужной бармицей и в пластинчатом доспехе, напоминающем римскую «лорика сегментата». О существовании тяжелой конницы в римской армии на исходе Античности свидетельствуют сочинения Аммиана Марцеллина и Прокопия Кесарийского.

Воссоздание тяжелой латной конницы как особого рода войск в Византийской империи связывают с военными реформами императора Никифора II Фоки (963–969). Тяжелая конница византийского императора в XI веке, разумеется, состояла не только из западноевропейских рыцарей на византийской службе, но также из граждан империи, например, из армянских и македонских дружин. Армянская тяжелая конница известна еще со времен Митридата Эвпатора (120–63 гг. до Р. Х.) и Тиграна Великого (95–55 гг. до Р. Х.), и именно армянская знать активно формировала военную элиту Византийской империи в эпоху Македонской династии в X–XI веках. Кроме армян, в тяжелой коннице служили, вероятно, греческие акриты, например, в македонских тагмах, и какая-то часть тюркских и арабских «федератов» империи, хотя наемники печенеги и куманы чаще всего представляли собой вспомогательные соединения легкой конницы, вооруженной луками. Вероятно, традиции тяжелой конницы катафрактов в византийской армии восходили к тем временам, когда готская и гуннская конница на службе Юстиниана I принимала участие в завоевательных походах Велизария, в войнах против Сасанидского Ирана. По мере деградации фемного строя в XI веке, а особенно же после начала сельджукских завоеваний в Анатолии, стратиотское ополчение, т. е. массовая армия, окончательно ушло в прошлое, уступив место профессиональным дружинам знатных сеньоров, или, употребим старославянский термин, волостелей. С этой точки зрения процесс т. н. феодализации Византийской империи в эпоху первых Комнинов несомненно способствовал повышению боевых качеств византийской армии и напоминал аналогичные процессы, происходившие в империи в VI веке, когда ядром армии Юстиниана I были дружины т. н. букеллариев – сотрапезников того или иного племенного вождя, например, короля готов, герулов, гепидов, лангобардов или гуннов, находившихся на службе у византийского императора. Существование в Византийской империи специальной военно-теоретической литературы способствовало непрерывному сохранению военных традиций, развитию теории тактики и стратегии, передаче военного опыта от одного поколения к другому. «Стратегикон» Псевдо-Маврикия, корпус трактатов Сириана Магистра, «Тактика» Льва VI, трактаты Константина Багрянородного о стратегии, вошедшие в сборник «О церемониях византийского двора», «Стратегика» Никифора II Фоки, «Тактика» Никифора Урана, «Советы и рассказы» Катакалона Кекавмена представляют собой замечательные памятники византийской военной науки, отражающие основные этапы военной истории империи.

Комплекс оборонительного и наступательного вооружения византийской армии описан в этих источниках достаточно подробно, хотя сведения византийских трактатов по тактике и стратегии можно серьезно дополнить материалами изобразительных источников. Определенную сложность в исследовании вооружения византийской армии представляет собой существование в изобразительном искусстве особого иконографического «канона», сформировавшегося, очевидно, достаточно рано, еще в доиконоборческий период, и фиксирующего византийский доспех на ранней стадии развития. По сути, этот изобразительный «канон» воспроизводил в общих чертах т. н. «италийский» комплекс вооружения римского легионера, точнее даже римского офицера, на заключительной стадии его развития, т. е. в период поздней империи. В историографии ведется серьезная полемика относительно характера и масштаба изменений традиционного римского вооружения от ранней империи до поздней империи (с I по V века). Традиционная точка зрения заключалась в убеждении, что вооружение римского легионера претерпело в период от Траяна до Феодосия лишь незначительные изменения (Р. Гроссе). В качестве аргумента сторонники этой точки зрения ссылались на памятники изобразительного искусства IV–V веков. Противоположная точка зрения, популярная в наши дни, предполагает, что памятники изобразительного искусства IV–V веков отражали классический «канон» римской паноплии, в то время как реальное вооружение римской армии изменилось до неузнаваемости уже к IV веку (В. И. Холмогоров)[292]. А. В. Банников занимает промежуточную позицию и связывает изменения в вооружении римских легионеров с экономической деградацией Италии и Галлии, западных провинций позднеримской империи, во второй половине IV века[293]. А. Е. Негин утверждает, что в письменных источниках зафиксировано использование старинного римского вооружения даже в IV–V веках, в частности, церемониального и турнирного вооружения, что пока не нашло подтверждения в археологии[294]. Яркими примерами традиционного изобразительного «канона» римской паноплии являются барельефы Арки Константина Великого в Риме. На Арке Константина мы можем найти изображения римских легионеров в «галльских» шлемах типа Weisenau, в т. н. «лорика сквамата», т. е. в чешуйчатом доспехе, распространившемся в эпоху династии Северов, а также в т. н. «лорика сегментата» – пластинчатом доспехе периода принципата. Эти доспехи были сняты с вооружения солдат западных легионов при Грациане, если верить Вегецию, и, вероятно, оставались в употреблении у солдат Восточной Римской империи гораздо дольше, возможно, даже в эпоху Юстиниана I.

Восточноримское вооружение эпохи Юстиниана I характеризовалось полным отсутствием единообразия. Возможно, части гвардии еще могли сохранять на вооружении старинные римские доспехи, но основная часть армии выглядела совершенно по-варварски. Короткорукавная кольчуга, шлем «шпангенхельм» с нащечниками или кольчужной бармицей, круглый щит с умбоном постепенно вытеснили разные типы римских лорик и позднеримские полусферические шлемы IV века. Конница, которая воевала с персами, могла использовать ламинарный доспех, существовавший на Ближнем и Среднем Востоке еще в эпоху Парфянского царства и ставший классическим признаком парфянских катафрактов (графити из Дура-Европос, II век) и эфталитов (Орлатская пластина, V век). Классический римский меч «гладиус» еще в III веке был заменен «спатой». Тем не менее классический «канон» римской паноплии по-прежнему определял при Юстиниане I вкусы военной элиты. Диптих Барберини из собрания Лувра, датируемый V–VI веками, представляет собой яркий пример этого «канона». В центральной части диптиха изображен император (Анастасий I или Юстиниан I), сидящий на коне, в «лорика мускулата» (мускульной кирасе) и в императорской диадеме, с копьем в правой руке. Похожий изобразительный «канон» мы видим на рисунке конной статуи византийского императора на утраченной Колонне Юстиниана из Константинополя. Рисунок был выполнен в 1430 году итальянским гуманистом и археологом Кириаком Пиццеколли (1391 – после 1449). Юстиниан также облачен в старинный римский доспех «лорика мускулата».

К XI веку этот архаический комплекс вооружения давно вышел из употребления и был заменен современным оружием, которое отвечало средневековым принципам ведения войны. Проблема заключалась в том, что старинное римское вооружение пехоты было неадекватно военному искусству Средневековья, где главной ударной силой на полях сражений стала тяжелая конница. В древней римской армии даже на позднем этапе ее развития главной силой была тяжелая пехота. Римская тяжелая кавалерия играла вспомогательную роль, что, по мнению ряда ученых, предопределило поражение римской армии в битве при Адрианополе в 378 году[295]. Уже в эпоху императора Юстиниана I (527–565) и его прееемников армия Восточной Римской империи состояла преимущественно из латной конницы, которая активно и умело сочетала использование штурмовых копий – контоса гото-аланского типа с тактикой степных кочевников – гуннов и аваров, развивала искусство стрельбы из лука в седле[296]. В эпоху Юстиниана в византийской коннице распространилось металлическое стремя[297], которое привело к дальнейшим изменениям тактики и стратегии, способствовало повышению ударного потенциала конницы во время атаки.

Военные реформы императора Никифора II Фоки (963–969) привели к новым серьезным изменениям в тактике и стратегии византийских вооруженных сил[298]. Императором Никифором были усовершенствованы методы рейдовой войны, разработанные во время бесконечных военных конфликтов с арабами. Были возрождены римские правила построения военного лагеря. Были созданы тагмы катафрактов или клибанафоров – тяжелая латная кавалерия, смысл существования которой заключался в прорыве фронта неприятеля посредством атаки в плотном строю с копьем наперевес, которое удерживалось теперь не двумя руками, как в Античности, а при помощи «рыцарского» плечевого захвата. Решающим фактором, повлиявшим на изменение захвата копья, стало, вероятно, металлическое стремя, которого античные армии не знали. Эта тактика, зафиксированная в «Стратегиконе» Никифора Фоки, нашла отражение в византийском рыцарском эпосе «Дигенис Акрит». Несомненно, что византийские катафракты оказали важное влияние на формирование тактики и вооружения западноевропейского рыцарства в этот период. Они предопределили развитие культуры военного сословия европейских государств, которые во второй половине X века ориентировались на Византию как культурно, так и политически. В это же время (особенно начиная с 979 года) важной частью византийской армии становится варяжская гвардия, или варяго-русская дружина, о значении которой речь шла выше.

Подобные реформы превратили византийскую армию Никифора II Фоки (963–969), Иоанна I Цимисхия (969–976) и Василия II (976–1025) в лучшую армию своего времени, обеспечили ей военное превосходство над арабами, болгарами, русами и даже над германскими императорами Оттоновской династии. Вполне закономерно, что реформы середины – второй половины X века способствовали развитию комплекса как оборонительного, так и наступательного вооружения в византийской армии.

Святой великомученик Георгий Победоносец. Византийская икона из Юрьева монастыря, Новгород, XII–XIII вв.

Как свидетельствуют изображения на иконах XI–XII веков, изображающих святых стратилатов – например, изображения на иконах Великомученика и Победоносца Георгия, Великомученика Димитрия Солунского, Мученика Феодора Стратилата, Святого Иоанна Воина, – основой византийского оборонительного вооружения в этот период был «клибанион», представлявший собой, по мнению Раффаеле д’Амато[299], либо «торакс» – панцирь из плотной тканевой основы, усиленный наклепанными металлическими пластинами, либо ламеллярный доспех. Мы встречаем такой «клибанион» на знаменитой миниатюре с изображением императора Василия II (976–1025) из Венецианской Псалтири (Псалтири Василия II) (BNM. Ms. gr. 17, Fol. 3r).

Возможно, подобный «клибанион» послужил образцом для более позднего русского клепанного пластинчатого доспеха с железными птеригами (XIII век)[300], т. н. «доспеха Довмонта», реконструированного Климом Жуковым. Кроме «клибаниона», Василий II облачен в ламеллярные наручи, защищающие предплечье, а не локтевой сустав. Ламеллярный «клибанион» с кожаными птеригами, возможно, представлен на известной фреске X века, изображающей Иисуса Навина, из монастыря Хосиас Лукас. Лев Диакон, описывая боевые действия между императором Иоанном I Цимисхием и князем Святославом в 970-е годы, часто упоминает то ли кольчугу, то ли ламеллярный доспех русских и варяжских воинов-«тавроскифов», называя его «θώρακας ἁλυσιδωτούς»[301] (доспехи из цепных звеньев). М. М. Копыленко предложил перевести «θώρακας ἁλυσιδωτούς» как «кольчуги», следуя за переводчиками Полибия и Диодора Сицилийского, которые описывали при помощи этого термина «лорику хамату» – древнеримский кольчужный доспех. М. Я. Сюзюмов и С. А. Иванов предложили неверный вариант перевода: «панцирь, сделанный из цепных звеньев», следуя словарю И. Х. Дворецкого. На самом деле «панцирь» – это русский кольчатый доспех второй половины XV века, поэтому предложенный авторами комментария перевод вносит путаницу в понимание текста Льва Диакона и не может быть признан удовлетворительным. С нашей точки зрения, Лев Диакон может описывать как кольчугу, так и ламеллярный доспех, распространенный в Восточной Европе в Средние века благодаря влиянию степных кочевников – хазар и печенегов. Как известно, пластины ламеллярного доспеха скреплялись между собой при помощи шнуровки, что Лев Диакон мог попытаться передать при помощи классического военного термина из другой эпохи.

Великомученик Феодор Стратилат. Византийская икона

Как свидетельствуют миниатюры «Мадридского Скилицы» – рукописи MS Graecus Vitr. 26–2 середины XII века, в сопоставлении с рядом других, более ранних изобразительных источников иранского происхождения, византийские солдаты использовали как заимствованные, так и собственно восточно-римские типы доспехов, в частности, ламеллярный доспех с металлическими наплечниками и набедренниками, ламинарные доспехи, чешуйчатые доспехи, которые в X–XI веках в большом количестве заимствовались также восточными соседями Византии, в частности арабами, хорасанцами, хорезмийцами, дейлемитами, а также кочевниками – хазарами, печенегам и сельджуками[302]. Византийский комплекс оборонительного вооружения включал ламеллярный нагрудник – «клибанион», металлические наплечники, а чаще кожаные или ламеллярные птериги, а также «подол» или «полы», называвшиеся по-гречески «кремасмата» или «кавадия» – широкие настеганные накидки, иногда с кольчужными элементами усиления, которые закрывали бедра всадника и часть корпуса лошади. Применялись также металлические створчатые наручи, идентичные сахновским, или же ламеллярные наручи. На ногах стратиоты носили чулки и сапоги, также заимствованные еще у гуннов, а также «халкопселла» или металлические поножи (буквально – медные трубы)[303]. Однако, как византийский «клибанион», так и восточные ламеллярные доспехи были далеко не единственными – хотя и наиболее дорогими – типами защитного вооружения в византийской армии этого периода. Как показывают изображения, упомянутые типы доспехов могла заменять обычная кольчуга или же «эпилорикий» – доспех из стеганой ткани, называвшийся в Европе «гамбезон», либо «неурон» – доспех из войлока. «Тактика» Льва VI (X век) предписывала клибанофорам – отборному отряду тяжелой конницы – надевать стеганный «эпилорикий» на кольчугу. Стеганный «эпилорикий» имел ряд преимуществ по сравнению с «клибанионом» или ламеллярными доспехами восточного происхождения. Этот доспех был дешев и быстр в изготовлении. Ношение стеганного доспеха облегчало действия византийского солдата в условиях жары и согревало его во время стужи. Возможно, болгарские воины на миниатюрах Минология Василия II (Ms. Vat. gr. 1613) облачены именно в стеганные доспехи. Такие доспехи активно использовались также для изготовления конской защиты. В ряде источников содержатся описание, позволяющие представить византийский конский доспех X–XI веков как сочетание стеганной защиты коня и металлического налобника.

Византийская армия на марше. Миниатюра из рукописи «Мадридского Скилицы», середина XII в.

В XI–XII веках в византийской армии господствовали различные варианты фригийского шлема, известного в регионе еще со времен эллинизма. Фригийский шлем нередко снабжали защитной маской, например, норманны в южной Италии. Такие шлемы встречаются на миниатюрах рукописи «Мадридского Скилицы», где головы византийских стратиотов прикрыты шлемами фригийского типа или, порой, башлыками, обтянутыми чешуей. Одним из сохранившихся вариантов средневекового фригийского шлема является упоминавшийся шлем из Браничево (Сербия) XII века. Наряду с фригийским шлемом в византийской армии использовали шлем «кассидион», снабженный султаном, кольчужной бармицей «дзаба»[304], а позднее маской-личиной. Подобные личины византийского происхождения известны по археологическим находкам на территории домонгольской Руси, в частности в Серенске и Изяславле; также аналогичные личины кочевнического происхождения известны благодаря находкам фрагментов из Ротмистровки, личины из Херсонеса – благодаря кочевническим шлемам с личиной из погребений у села Ковыли и у села Липовец[305]. Некоторые сообщения Анны Комниной, упомянутые выше, дают основание предполагать, что в византийской армии времен императора Алексея Комнина получили распространение кочевнические боевые наголовья с личиной или кольчужной бармицей, аналогичные кочевническим шлемам из погребений у села Липовец и у села Чингул[306].

Шлемы, напоминающие «кассидион», присутствуют на миниатюрах «Мадридского Скилицы». Не исключено, что византийские солдаты еще употребляли в XI веке старые шлемы «шпангельхельм», относящиеся к типу шлема из Torricella Peligna, распространенные в ранневизантийскую эпоху. Позднее, в XIII веке, в византийской армии появится новый специфический тип шлема, известный как «греческий колпак». Данный шлем представлял собой металлический колпак, снабженный круглыми полями. По-видимому, к шлему часто прикрепляли кольчужную бармицу, закрывавшую лицо и шею. Экземпляр такого шлема с Деисусным чином и легендами на греческом языке (без бармицы) хранится в собрании Оружейной Палаты в Москве. Благодаря «Мадридскому Скилице» мы узнаем о том, что византийские воины часто использовали круглые щиты с умбоном, характерные для вооружения вендельской эпохи и эпохи викингов.

Император Феофил со свитой. Миниатюра из рукописи «Мадридского Скилицы», середина XII в.

Наступательное оружие солдат Византийской империи в целом было идентично западноевропейскому. На основании материалов изображений «Мадридского Скилицы» и Псалтири Василия II можно сделать вывод о том, что главным оружием нападения в византийской армии, как и на Западе, было длиннодревковое копье для конного боя. У бедра воин носил меч, представлявший собой тот или иной вариант каролингского или романского меча, изготовленного франками или немцами. Большую популярность у византийских катафрактов имело оружие ударного дробящего действия, в частности, булавы с тремя, четырьмя или шестью гранями. Такая булава, в частности, хранилась Дигенисом Акритом в специальном чехле. Булавы представляют собой довольно частую находку при раскопках византийских городов на Балканах или городов Древней Руси. Кроме меча и булавы византийские катафракты нередко имели на вооружении «парамирион» – однолезвийный палаш, возможно, заимствованный еще в VI–VII веках у аваров и ставший прообразом сабли[307]. Важным атрибутом византийского стратиота был композитарный лук гуннского типа со стрелами, описанный в начале «Истории войн» Прокопия Кесарийского. Как правило, каждый клибанофор и катафракт имел лук и колчан со стрелами. В этом проявлялась особенность старинной византийской тактики, сочетавшей гото-аланский способ атаки с копьем и мечем и гуннский способ атаки с обстрелом противника из лука.

Три столетия спустя после смерти Анны Комниной, на исходе Средневековья, когда западноевропейские рыцари давно забыли о Константинополе, а Византия отсчитывала последние годы своего существования, в Дижон ко двору Филиппа Доброго (1419–1467), герцога Бургундского, прибыл посол византийского императора Иоанна VIII Палеолога (1425–1448) по имени Феодор Каристос. Рыцарь Оливье де Ламарш (1425–1502), на протяжении многих лет служивший герцогу Карлу Смелому (1466–1477), описал византийского посла в своих «Мемуарах». По его словам, «греческий рыцарь» был чрезвычайно искусен во владении оружием. После вручения официальной ноты от императора, содержавшей просьбу о помощи против «великого турка», Феодор Каристос продемонстрировал бургундским рыцарям чудеса джигитовки. В частности, Оливье де Ламарш отмечает, что византиец поразил присутствующих на турнире мастерской стрельбой из лука с седла, которую он вел на полном скаку, сжимая в зубах собственную бороду[308]. Вероятно, в последние десятилетия существования Византии небольшая армия Константинопольского императора в сфере вооружения и тактики уже представляла собой копию османской армии, хотя и была разбавлена каким-то количеством итальянских и каталонских кондотьеров. Похожие тенденции, по мнению специалистов, имели место в это время и в Московском государстве, где примерно со второй половины XV века тяжеловооруженная латная княжеская дружина европейского типа уступает место более массовой дворянской коннице, оснащенной по татарскому образцу. На исходе Средневековья кочевнические традиции, описанные еще Прокопием Кесарийским, определяли характер византийского военного искусства, по всей видимости, в несравненно большей степени, чем в эпоху Анны Комниной, в описанный нами период вестернизации византийской военной знати под влиянием варягов, норманнов и англосаксов.

Автор хроники мессира Жака де Лалена (1421–1453), возможно, Жорж Шателен (1405/1415–1475) – еще один рыцарь герцога Карла Смелого, рассказал о новом посольстве некоего рыцаря из Константинополя, который был посланником последнего византийского императора Константина XI Палеолога (1448–1453). Посольство прибыло в Шалон ко двору герцога Филиппа Доброго. Византийский посланник и двенадцать его спутников были одеты «по греческой моде» (a la mode gregeoise)[309]. Возможно, под этим следует понимать не столько статскую или придворную одежду ромеев, сколько специфические византийские доспехи – «клибанион» с птеригами и «эпилорикий», шлем типа «греческий колпак» с бармицей, – удивившие бургундских рыцарей, облаченных в «миланские» и «готические» латные доспехи, шлемы арме и салады.

Кочевнический шлем из погребения у села Липовец, начало XIII в., Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж

Примечательно также обстоятельство, отмеченное еще Никитой Хониатом. Традиция турниров была принесена в Византийскую империю в конце жизни Анны Комниной, в царствование ее племянника императора Мануила I Комнина, который лично дрался на турнире, устроенном по случаю посещения василевсом Антиохии и бракосочетания Мануила и Марии Антиохийской (1145–1182)[310]. Благодаря этому обстоятельству в сознании западноевропейских рыцарей, в частности Кретьена де Труа и Вольфрама фон Эшенбаха, Византия превратилась в своеобразный источник рыцарства. По мнению Кретьена де Труа, высказанному в романе «Клижес», рыцарство изначально существовало в Греции, затем было заимствовано в Риме, а из Рима распространилось во Франции[311].

С нашей точки зрения, подобное мнение не является банальным результатом рецепции древнегреческой мифологии в рыцарскую литературу XII века, но отражает реальные процессы генезиса рыцарства, происходившие на протяжении раннего Средневековья и хорошо известные современникам.

Кочевнический шлем из ханского погребения у села Чингул, вторая четверть XIII в., Киевский областной археологический музей

Проблема эволюции тяжелой конницы в раннее Средневековье ставит любого исследователя перед сложной проблемой рецепции ирано-сарматских военных традиций в «варварской» Европе. В свое время А. М. Хазанов в устной консультации высказал нам мнение о том, что никаких отчетливых материальных следов культурной преемственности между ирано-сарматскими военными традициями всадничества и франко-норманнским рыцарством XI–XII веков не существует. В то же время крупный специалист в области сарматской археологии А. В. Симоненко признает, что есть веские основания полагать, что многие из воинских традиций и навыков европейского рыцарства восходят к обычаям и тактике сарматских всадников[312]. Почему бы не допустить в таком случае, что именно византийская военная аристократия на протяжении веков играла роль передаточного звена в развитии традиций всадничества, обогащавшихся опытом постоянных войн, которые вела Византийская империя против арабов и степных кочевников? Никифор Вриенний отмечал в своем сочинении подвиг аланских солдат, служивших в византийской кавалерии под командованием молодого стратига Алексея Комнина и отличившихся в бою с сельджуками в период мятежа Русселя де Байоля[313]. Как уже было отмечено, присутствие в византийской армии аланских конных контингентов засвидетельствовано также более ранними источниками, что подтверждает наше предположение о том, что византийская армия была важным элементом в передаче традиций всадничества в Европе раннего Средневековья.

Первая норманнская война

По словам Анны Комниной, в начале 1081 года Роберт Гвискар стянул к Бриндизи крупные силы – сто пятьдесят кораблей и тридцать тысяч солдат. На каждом корабле располагалось по двести рыцарей вместе с оружием и конями, готовые десантироваться и вступить в бой на балканском побережье[314]. Ордерик Виталий упоминает гораздо более скромную цифру – десять тысяч рыцарей и сержантов[315]. Норманнская хроника и Петр Диакон – пятнадцать тысяч воинов[316]. Как отмечает Анна, в войске, кроме норманнских рыцарей и лангобардских вассалов Роберта, было множество мобилизованных жителей южной Италии, не умевших владеть оружием и ездить верхом. «Не довольствуясь теми воинами, которые с давних пор воевали вместе с ним и знали военное дело, он формирует новое войско, призывая на службу людей всех возрастов. Со всех концов Ломбардии и Апулии собрал он старых и малых и призывал их к воинской службе. Можно было видеть, как мальчики, юноши, старики, которые и во сне не видели оружия, облеклись тогда в доспехи, держали щиты, неумело и неуклюже натягивали тетиву лука, а когда следовало идти, валились ниц. Это было причиной неумолчного ропота, который поднялся по всей Лонгивардии…»[317], – отмечает принцесса, сгущая, вероятно, краски. Весной 1081 года авангард Роберта под командованием его сына Боэмунда высадился на балканском побережье недалеко от Авлона. Здесь норманны соединились с войсками республики Рагуза. Роберт атаковал Корфу и 10 мая 1081 года захватил остров вместе с крепостью. Создав там плацдарм для прибывающих из Италии резервов, Роберт подошел к Диррахию – древнему Эпидамну, который был ключом в дороге на Константинополь, т. е. древнеримской «via egnatia», и осадил его. Обороной Диррахия руководил преданный Алексею стратиг Георгий Палеолог – предок будущего византийского императора Михаила VIII. Шедший параллельно берегу норманнский флот попал в шторм и потерял несколько кораблей.

В это время Алексей Комнин через послов сумел заключить с дожем Венеции Доменико Сельво союз о совместных действиях против норманнов. Доменико Сельво был женат на Феодоре Анне Дукине – дочери византийского императора Константина X Дуки и императрицы Евдокии Макремволитиссы. Данное обстоятельство располагало его к империи и делало потенциальным союзником императора Алексея Комнина, женатого на Ирине Дукине – двоюродной племяннице императора Михаила VII Дуки Парапинака. Возможно, что большое политическое значение брака Алексея и Ирины проявилось таким образом не только в дни комниновского переворота, но и в период Первой норманнской войны. В конечном итоге именно политические выгоды от брака с Ириной, вероятно, и отрезвили Алексея Комнина, заставив его отказаться от идеи развестись с Ириной и сочетаться браком со своей возлюбленной красавицей Марией Аланской.

Однако, кроме родственных связей с Комнинами, существовал еще один вполне прагматический фактор, определявший провизантийскую политику Венеции в этот период. Дож вполне справедливо опасался, что норманны, завоевав Балканы, перекроют Отрантский пролив и запрут венецианский флот в Адриатическом море. Поэтому венецианцы, скрытно на своих галерах подойдя к Диррахию, предприняли попытку прорваться в порт осажденного города. Норманнские корабли атаковали венецианцев, однако в ночном бою венецианцы одержали полную победу – значительное количество норманнских судов спалили греческим огнем, остальные разметали вдоль побережья и в итоге пробились в Диррахий. Этот успех был воспринят оборонявшимися византийскими солдатами как крупная победа.

Георгий Палеолог руководил обороной Диррахия, ожидая подхода главных сил во главе с самим императором Алексеем. Византийская армия подошла к городу для снятия осады в октябре 1081 года. Фердинанд Шаландон привел все сведения источников, которые могут пролить свет на приблизительную численность и состав армии василевса. По свидетельству Лупа Протоспафария, численность византийской армии достигала 70000 человек. Очевидно, эта цифра сильно преувеличена. Собрать такие силы в течении короткого промежутка времени и кормить их на протяжении военной кампании было в ту эпоху – учитывая специфику феодальной экономики XI века – довольно сложно. Более того, армия проходила по территориям балканских фем, в течении предыдущего десятилетия изрядно опустошенных мятежами болгар и рейдами печенегов. Известный хрисовул Алексея Комнина, датированный 1088 годом и содержащий акт дарения острова Патмос некоему харистикарию по имени Христодул, включает в себя перечень воинских частей, принимавших участие в осенней кампании 1081 года в составе полевой армии Алексея. Согласно хрисовулу, под командованием Алексея находились представители большинства народов Европы, практически «двунадесять язык»: варяги, русские, франки, немцы, англосаксы, болгары, печенеги, сельджуки Татикия, тагмы катафрактов из Македонии и Фессалии, павликиане из Филиппополя, армяне под командованием Ошина Лампронского, конница провинциалов (армяне и грузины) под командованием Григория Бакуриани, даже небольшая часть французских норманнов под командованием Константина Умбертопула, которые предпочли служить не Гвискару, а византийскому императору. Императорская гвардия принимала участие в походе в полном составе, в частности, под знаменами Алексея была варяжская гвардия, вестиариты и экскувиты[318].

Роберт стянул к городу все имевшиеся силы несмотря на то, что переброска подкреплений из Апулии и Калабрии была затруднена действиями венецианского флота, и приготовился к решающему сражению. Излагая ход битвы при Диррахии 18 октября 1081 года, Анна Комнина утверждает, что варяжская гвардия императора Алексея под командованием Намбита, «воины с обоюдоострыми мечами» или «секироносцы» получили приказ спешиться и наступать впереди боевых порядков византийской армии, поскольку имели большие щиты. В варяжской гвардии в эпоху Алексея Комнина служили не только норвежцы и русские, как при Василии II и Константине IX Мономахе, но также англосаксы и даны. Приток англосаксов, сторонников Этгара Этелинга, в византийскую армию, по свидетельству Ордерика Виталия, был связан со жгучей ненавистью, которую они испытывали с 1066 года к французским норманнам – поработителям Англии. Как только началась война между Византийской империей и Гвискаром, англосаксы с радостью предложили василевсу свои услуги и, вероятно, были причислены к варяжской гвардии. Возможно, что среди солдат варяжской гвардии англосаксонского происхождения находились и те, кто эмигрировал из Англии сразу после 1066 года.

Следует подчеркнуть, что в конце XI века существовали очень прочные связи между англосаксами, данами и династией Рюриковичей, правившей на Руси. В частности, дочь Гарольда Годвинсона, убитого при Гастингсе, и Эдит Лебединой Шеи принцесса Гита Уэссекская (1053/61–1098/1107) была женой Владимира Мономаха (1053–1125), князя Смоленского и Черниговского, а впоследствии великого князя Киевского. По мнению А. В. Назаренко, Гита принимала участие в Первом крестовом походе вместе с германскими рыцарями Готфрида Бульонского и была похоронена в Палестине в 1098 году[319]. Бабкой самого Владимира Мономаха была Ингигерда (1001–1050), дочь Олафа Шетконунга, короля Швеции. С этой точки зрения не может вызывать удивления существование в Константинополе скандинавско-русской воинской корпорации, к которой на определенном этапе примкнули англосаксы – сторонники свергнутой норманнами Уэссекской династии.

Армия Алексея подошла к Диррахию в середине октября. Несмотря на мнение некоторых военачальников, в частности Георгия Палеолога о том, что необходимо отказаться от атаки норманнских позиций и лучше блокировать лагерь Роберта Гвискара с суши, император прислушался к мнению горячих голов. Было решено атаковать Роберта утром 18 октября 1081 года. Варяги отбили атаку конных и пеших норманнов из отряда Амико, графа Джовинацо, отбросили неприятеля в море и вклинились в боевые порядки главных сил армии Роберта. Вдоль берега курсировали союзники Алексея – легкие венецианские корабли, экипажи которых расстреливали беглецов из луков и при помощи греческого огня. Бегущие норманны из отряда Амико были остановлены графиней Гаитой (Сешельгаитой), супругой Роберта, которая бросилась в гущу схватки верхом на коне с копьем наперевес, подобно Палладе. Роберт, заметив, что варяги вымотаны непрерывным маршем, боем и тяжестью оружия, бросил своих рыцарей в контратаку. В результате варяги были разгромлены и часть их забаррикадировалась в церкви святого Михаила Архангела, где доблестные воины были сожжены подоспевшими норманнскими рыцарями. Этот знаменитый эпизод, рассказанный Анной Комниной, вероятно, со слов участников сражения, вполне заслуживает доверия. Англосаксы и английские даны, служившие в варяжской гвардии, вполне могли мечтать свести счеты с завоевателями их страны, поэтому потеряли осторожность и ринулись в самоубийственную атаку.

Героическое поведение лангобардской аристократки Гаиты, жены Роберта, не вызывает сомнений или удивления. В описываемое время подобное поведение весьма характерно для знатных дам – представительниц западноевропейского высшего общества. Подобной воинственностью отличались такие старшие и младшие современницы Гаиты как Матильда Тосканская, «императрица» Матильда Норманнская, Ида Австрийская, донья Уракка Кастильская, позднее Элеонора Аквитанская. Бесспорно, истоки подобного поведения знатных аристократок XI–XII веков следует искать в высоком социальном статусе женщины в древнем германском обществе, который констатировал еще Тацит. Подобный статус неоднократно находил отражение в мифологической традиции германцев, в частности, скандинавов, которая формировала мировоззрение и систему воспитания в знатных норманнских семьях. Мифологические героини, такие как Климхильда и Брюнхильда из «Песни о Нибелунгах» (das Nibelungenlied) и «Старшей Эдды», Лагерда, супруга Рагнера Лодброка, из сочинения Саксона Грамматика, а также реальные исторические персонажи, такие как Аса Харальдсдоттир, королева Агдера, описанная Снорри Стурлусоном, святая Хельга (Ольга), княгиня Киева, были воспеты в эпической и летописной традиции. Эти персонажи сохраняли свое влияние в семейных преданиях германской знати даже тогда, когда после принятия христианства и в результате социально-политического развития норманнов дружина викингов трансформировалась в рыцарское сословие по образцу класса професиональных воинов Германии и Франции. Историк Никита Хониат, родившийся вскоре после кончины Анны Комниной, описывая немецкую армию короля Конрада III, проходившую в 1147 году в ходе Второго крестового похода по территории Византийской империи, свидетельствовал о том, что в войске Конрада были знатные дамы, подобные древним амазонкам.

Эти дамы подобно рыцарям ездили верхом на конях, носили доспехи и оружие, чем изрядно шокировали ромейских аристократок, еще воспитанных в духе «Домостроя» Катакалона Кекавмена. Особенно выделялась среди дам одна из них, судя по всему, какая-то принцесса из династии Штауфенов, которую Хониат называет новой Пентесилеей[320]. Подобное зрелище могла наблюдать в 1147 году и сама Анна Комнина, трудившаяся в это время над созданием «Алексиады». Впрочем, византийская эпическая традиция была хорошо знакома с образом женщины-воина как благодаря влиянию античной литературы – история Пентесилеи Арктина Милетского, Томирис Геродота, Амага и Тиргатао Полиена были популярны среди византийской образованной публики, – так и в силу определенного влияния германского эпоса в эпоху викингов на византийскую военную элиту. В качестве примера можно упомянуть поединок Дигениса Акрита и арабской княжны Максимо, мчавшейся на вороном арабском скакуне с копьем наперевес, о котором повествует сам Дигенис Акрит в знаменитой византийской рыцарской поэме X–XI веков[321].

Следует отметить, что серьезные сомнения при описании атаки варягов вызывает утверждение Анны Комниной, что будто бы они – варяги – спешились по причине своих больших щитов. Будто бы пешие варяги с большими щитами отбили атаку конных и пеших норманнов из отряда Амико, а потом преследовали врага и нарвались на главные силы Роберта. При чтении этого описания у некоторых любителей эпохи викингов возникает соблазн представить себе классический «скъяльборг», активно применявшийся викингами на полях сражений в IX–X веках. Существует даже гипотеза, согласно которой «скъяльборг» (стена щитов) появился у скандинавов еще раньше, в вендельскую эпоху (VI–VIII века), под влиянием тактики позднеримского легиона, описанной Вегецием, и применявшейся франками в эпоху Меровингов.

Влияние римского военного искусства на военное искусство северных германцев в поздней Античности представляет собой доказанный факт. Примером такого влияния служит эволюция германских шлемов вендельской эпохи, восходящих к шлемам позднеримской армии. Почему же «скъяльборг» не мог дожить до 1080-х годов? Если вернуться в XI век и вспомнить Ковер из Байе, то можно предположить, что в битве при Диррахии пешие варяги отбили атаку норманнов, построившись в «скъяльборг». Затем они нарушили строй и пошли в атаку, поддавшись притворному отступлению конных норманнских рыцарей, подобно англосаксам Гарольда в битве при Гастингсе, после чего были контратакованы конными рыцарями и разбиты. Однако подобное литературное представление о битве при Диррахии, навеянное любовью к викингам и скандинавским сагам – и, вроде бы, подтвержденное рассказом Анны Комниной и созерцанием Ковра из Байе, – в действительности не выдерживает никакой критики.

Во-первых, хорошо известно, что норманны и франки к 1081 году воевали на конях достаточно давно. Боевой конь, по существу, был главным видом оружия норманнских и французских рыцарей, которые после 1066 года распространили передовую для своего времени тактику конного боя на своих новых вассалов в Англии. Лангобарды – итальянские подданные Роберта, были хорошо знакомы с традициями верховой езды благодаря длительному кочеванию их предков вместе с гуннами по степям Паннонии, при этом они обладали первоклассной кавалерией со времен Албоина и завоевания Италии (568 год). Разбить конных норманнов и лангобардов из отряда Амико, преследовать их, загнать часть из них в море, спровоцировать отчаянную доблесть Гаиты, а потом вклиниться в боевые порядки главных сил Роберта пешие варяги никак не могли в силу неизбежных физических ограничений маневра, которые испытывает тяжелая пехота в плотном строю. Подобные маневры варягов были возможны лишь тогда, когда варяги, как и их враги норманны и лангобарды, вели конный бой.

Общеизвестным фактом является то, что в конном бою сшибка и рубка – явления достаточно редкие. Чаще всего при сближении двух атакующих отрядов конницы одна из сторон теряет строй и поворачивает назад в решающий момент, не дожидаясь сшибки. Это связано в первую очередь с тем, что лошадь – животное стадное. Стоит какой-то из лошадей заволноваться, испугаться, шарахнуться в сторону, столкнуться с соседом – и строй нарушается. В такой момент важнейшим условием сохранения кавалерийского подразделения является быстрое отступление, быстрый отрыв от неприятеля, дабы затем перестроиться, собрать распылившуюся конницу и атаковать вновь. В силу данного обстоятельства любое кавалерийское подразделение несет наибольшие потери вовсе не в ходе сшибки и рубки, подобно пехоте, а в результате преследования конными массами противника. Нечто подобное, вероятно, и произошло в тот момент, когда варяги контратаковали норманнов и лангобардов Амико, потому что варяги на самом деле атаковали неприятеля на конях с большими щитами и копьями. Нет ничего удивительного в том, что варяги применили против норманнов и лангобардов новейшую тактику атаки в конном строю, опрокинули врага и пустились в преследование. Заимствование военных новинок в Средние века происходило очень быстро, если эти военные новинки были по-настоящему эффективны. Варяги заимствовали у норманнов конную тактику точно так же, как норманны заимствовали до этого осадную тактику у византийцев в южной Италии.

Часть отступающих норманнов действительно оказалась прижата к морю конными варягами, а часть откатилась к главным силам Роберта. Тактика притворного отступления, характерная для степных кочевников – сельджуков, печенегов и половцев, – была известна норманнским рыцарям и успешно ими применялась. Однако поведение Гаиты свидетельствует о том, что отступление отряда Амико было настоящим бегством.

Во-вторых, «скъяльборг» – тактический прием скандинавской и англосаксонской пехоты, господствовавший в Британии в эпоху викингов – уже продемонстрировал свою полную неэффективность и несоответствие времени в битве при Гастингсе в 1066 году. Об этом знали не только ветераны Вильгельма Завоевателя и Гарольда, но и широкое общественное мнение в Нормандии и Англии, в том числе благодаря созданию Ковра из Байе. Трудно представить себе, что варяги из гвардии византийского императора, имевшие опыт длительных войн с конными кочевниками, знавшие не понаслышке о причинах поражения Гарольда при Гастингсе, почему-то вдруг в битве при Диррахии слепо воспроизвели устаревшую уже к 1066 году тактику ополчения англосаксонских хускарлов.

Пассаж Анны Комниной о спешивании варягов – как, вероятно, и ее рассказ об участии в битве пехоты вообще – скорее всего можно объяснить влиянием античных литературных штампов. Анна Комнина прекрасно знала Гомера и волей-неволей пыталась о современных сражениях рассказывать языком Гомера[322] и используя его образы, или, в лучшем случае, вспоминая парады пеших скутатов по площадям Константинополя, в которых действительно могли принимать участия спешившиеся подразделения варяжской гвардии. Для исследователя, знакомого с реальным военным делом в Европе и на Востоке XI–XII веков, очевидно, что всякий раз, когда литературные источники того времени сообщают о пехоте, под пехотой подразумеваются либо нестроевые хозяйственные части, не принимающие участия в бою, либо конница. Именно так и обстоит дело с реальным участием варяжской гвардии в битве при Диррахии. Анна Комнина, рассказывая о конной битве при Диррахии, употребляет античный термин «фаланга», который также не должен вводить читателя в заблуждение, вызывая ненужные ассоциации с македонскими гоплитами времен сражений при Киноскефалах и при Пидне. Анна под фалангой всегда подразумевает построение латной конницы, готовой к бою.

Роберт бросил всех своих рыцарей в атаку сомкнутым строем и прорвал фронт византийской армии, разрезав ее на части. В схватке пал Константий Дука, брат бывшего императора Михаила VII Парапинака. Погибли также Никифор Синадин, Никифор Палеолог, отец Георгия, стратига Диррахия, упоминавшийся еще Никифором Вриеннием, и многие знатные воины. По свидетельству Лупа Протоспафария, Алексей Комнин потерял в этот день до шести тысяч человек. Сам император Алексей был атакован тремя рыцарями – Амико, Петром Алифой и еще одним неназванным норманном. Под одним из нападающих конь отпрянул в сторону, и копье прошло мимо императора. У другого нападающего Алексей мечем выбил копье и отсек ему руку, наконец, третий нападающий промчался мимо. Алексей откинулся назад, на круп коня, и меч норманнского рыцаря лишь только сбил шлем с головы императора, но не причинил ему никакого вреда. Как повествует Анна Комнина, отряд сельджуков, служивших в войске Алексея, был к этому моменту совершенно разбит, а сербский князь Константин Бодин, струсив, бежал со своим отрядом с поля боя, даже не вступив в схватку с противником. В руки Роберта попала палатка императора, располагавшаяся возле церкви святого Николая. Роберт остался возле палатки, чтобы не допустить расхищения ее содержимого, отправив самых доблестных рыцарей в преследование и приказав им схватить Алексея. Сам император обратился в бегство, понадеявшись на выносливость своего коня.

Анна приводит рассказ своего отца о том, как он, атакованный возле деревни Какиплевра норманнскими рыцарями, сумел прорваться из окружения благодаря коню по прозвищу Сгуриц. Этот конь был в свое время, после битвы при Каловарии, захвачен Алексеем у Никифора Вриенния старшего. Если верить Анне – которая сообщает то, что рассказывал ей отец, – левая шпора Алексея впилась в седло, в правой руке император крепко сжимал рукоять меча и избегал удара норманнских копий при помощи своеобразной джигитовки, отклоняясь то вправо, то влево. Конь проявил силу и доблесть, мчался подобно крылатому Пегасу, и взлетел на возвышенность, оставив неприятелей позади. Отметим, что стремительность коня спасала императора и позднее. Когда василевс столкнулся с новым отрядом норманнских рыцарей, то решительно атаковал противника, доверившись быстроте коня. Благодаря этому обстоятельству Алексей смог копьем выбить из седла двух норманнов и оторваться от преследователей.

Итоги сражения под Диррахием были настолько ужасны, что некоторые исследователи, в частности Джонатан Харрис, утверждали, будто масштаб поражения был вполне сопоставим с результатами битвы при Манцикерте. Потери ромеев достигали 5000 убитыми и ранеными, при этом варяжская гвардия, лучшая часть армии, была практически полностью уничтожена[323]. Алексей, раненый в голову, спасся, однако Диррахий был полностью блокирован, а Георгий Палеолог, принимавший участие в сражении, был лишен возможности вернуться в город.

Сдачу Диррахия Анна связывает с изменой рыцарей из Амальфи. Амальфитяне, богатая родина которых была захвачена Робертом в начале 1070-х годов, воевали на стороне Византийской империи вместе с венецианцами. Однако безвыходность положения заставила их потребовать сдачи города и убедить византийское командование в необходимости капитуляции. Один из изменников выдвинул Роберту в качестве условия… брачный контракт – крепость сдается норманнам в том случае, если Роберт даст согласие женить своего сына на дочери негодяя. В итоге Роберт вступил в город. Зима 1081–1082 года, вероятно, прошла под знаком взаимных приготовлений к новой кампании, так как потери норманнов за время осады Диррахия и в сражении 18 октября 1081 года были достаточно ощутимы[324].

По-видимому, Алексей использовал оперативную паузу, связанную с зимним временем, для переговоров с германским королем. Он заплатил Генриху IV 360000 золотых иперпиев и убедил его в необходимости нанести удар по папе и по норманнам именно теперь, когда Роберт готовится к решающему наступлению на Константинополь по Эгнатиевой дороге. Анна Комнина приводит письмо Алексея, адресованное Генриху IV, в котором подробно описываются условия сделки. Источники, в частности, труд Анны, не сообщают нам точной хронологии событий, однако вероятно, что еще до Рождества 1081 года германская армия пересекла альпийские перевалы и спустилась в Ломбардию, а в начале 1082 года совершила марш на Рим. Антипапа Климент III был доставлен Генрихом в Тиволи, Рим осажден, а сам король вернулся в Ломбардию, поскольку коммуникации германской армии находились под угрозой в связи с активным сопротивлением папских гарнизонов, разбросанных в тосканских владениях маркграфини Матильды и в Умбрии. Главным оплотом сторонников Григория VII была Мантуя, где заперлись Матильда и ее духовный наставник, друг Григория VII Ансельм, епископ Луккский. Ансельм составлял в это время юридическую компиляцию, которая была призвана обосновать главенство папы над императором, светскую власть папы над Римом, примат папы в Католической Церкви над остальными епископами и патриархами, необходимость лишения императора инвеституры духовенства[325]. Компиляция базировалась на Лже-Исидоровых декреталиях, Константиновом даре и, опосредованно, на более ранних сборниках канонического права, составленных в эпоху Меровингов[326]. Параллельно Ансельм вел активную полемику с антипапой Климентом, отстаивая права Григория VII в духе «Диктата папы».

Роберт вынужден был покинуть театр военных действий в Эпире и поспешить на помощь Григорию VII, оставив на Балканах часть сил во главе с сыном Боэмундом. В апреле-мае 1082 года Роберт во главе своей армии подошел к Риму, снял осаду города и сам блокировал Климента III в Тиволи. Затем Роберт вынужден был подавлять восстание своих апулийских вассалов[327]. Алексей Комнин, разумеется, постарался использовать отсутствие Роберта для того, чтобы собрать новые силы и обрушиться на Боэмунда. По мнению Я. Н. Любарского, склонного в данном случае доверять расчетам Ф. Шаландона, в мае 1082 года Алексей выступил в поход в Эпир и вскоре атаковал Боэмунда около крепости Янина. К этому времени Боэмунд сумел привлечь на свою сторону некоторое количество жителей Эпира, отчаявшихся, по словам Анны, в перспективах Алексея одержать победу над норманнами. Описание битвы при Янине свидетельствует о серьезных проблемах, существовавших в это время в византийской армии. В первую очередь Алексей осознал, что его армия не в состоянии выдержать конную атаку норманнских рыцарей, и, тем более, эта армия не может перехватить инициативу в войне. Для того, чтобы укрепить центр построения своих сил, император приказал соорудить легкие колесницы и приставил к ним тяжеловооруженную пехоту. Задача этой пехоты не вполне ясна. Анна пишет, что солдаты должны были толкать колесницы вперед длинными шестами навстречу атакующим норманнам и таким образом прорвать их плотный строй. Довольно странный способ обороны! Возможно, Алексей в самом деле соорудил какое-то подобие вагенбурга из телег, подражая печенегам, а за телегами укрыл тяжелую пехоту с копьями – спешенных варягов или катафрактов. В начале битвы Алексей рассредоточил т. н. «пельтастов», под которыми Анна, видимо, имеет в виду отряды конных лучников – сельджуков или печенегов, – которые должны были завязать бой, находясь на дистанции, и, таким образом, попытаться расстроить построение норманнов. Подобные тактические изобретения, как и следовало ожидать, привели ромеев к новому тяжелому поражению. Увидев вагенбург и пехоту с копьями за телегами, Боэмунд разделил своих рыцарей на два отряда и нанес мощный удар на флангах. Армия Алексея разбежалась, а сам император уже был готов умереть в бою, но вновь чудом остался жив, прорвавшись из окружения на своем прекрасном коне. Разбитый василевс прибыл в Охрид и принялся собирать рассеявшиеся войска.

Через некоторое время – по мнению Я. Н. Любарского, летом-осенью 1082 года – Алексей получил подкрепления и решил дать Боэмунду новое сражение. Предварительно перед фронтом византийской армии были рассыпаны триболы для того, чтобы кони норманнских рыцарей повредили ноги, и атака врага захлебнулась. Затем ромеи, по плану императора, должны были атаковать по всему фронту – тяжелая кавалерия центра получила приказ идти в наступление медленно, шагом, дабы кони избежали рассыпанных триболов (не вполне понятно, каким образом Алексей надеялся осуществить подобный рискованный маневр на практике), а конница на флангах должна была окружить врага. Результат подобной оборонительной тактики предсказать было несложно. Боэмунд, хорошо организовавший разведку и целиком владевший инициативой, воздержался от атаки, предоставив возможность ромеям начать сражение. Поскольку атаковать шагом через триболы, рассыпанные самими же византийцами, было бессмысленно, у Алексея не оставалось иного выхода кроме как атаковать на флангах, где обычно ромеи ставили легкую кавалерию и конных лучников. Поэтому совершенно естественно, что норманны достойно встретили фланговую атаку ромеев контратакой в плотном строю с копьями наперевес, и армия Алексея была снова разбита наголову. Император некоторое время бился в центре построения во главе тяжелой конницы, не имея возможности из-за рассыпанных триболов ударить в центр Боэмунда, а затем бежал с поля боя. Боэмунд после двух побед в крупных полевых сражениях продолжил наступление.

С чем же были связаны все эти поражения византийской армии, которая до 1071 года считалась непобедимой как на Западе, так и на Востоке? По-видимому, причина поражений заключалась вовсе не в бездарности Алексея, который уже успел зарекомендовать себя к началу 1080-х годов как талантливый полководец. Причина заключалась в качестве армии, которая досталась в распоряжение Алексея, и император в своей оборонительной тактике лишь исходил из реального состояния своей армии. Все происходящее на норманнском театре военных действий было следствием катастрофических потерь личного состава, которые понесла византийская армия после битвы при Манцикерте, воюя одновременно на нескольких фронтах: против сельджуков в Анатолии, против печенегов во Фракии, против норманнов в Италии и в Анатолии, а также в ходе гражданских войн 1072 года и в конце 1070-х годов. Лучшие офицеры – стратиги и архонты – были выбиты в непрерывных боях. Восточные фемы, в частности Армениак и Каппадокия, которые на протяжении многих десятилетий поставляли империи лучшие тагмы акритов и стратиотов, теперь были потеряны. Часть подразделений восточной армии осталась вместе с Филаретом в Латакии и была отрезана сельджуками от основной территории империи. Балканские фемы были разорены печенегами и мятежами болгар. Ресурсная база империи сократилась более чем вдвое. Наконец, в битве при Диррахии тяжелые потери понесла лучшая часть византийской армии – варяжская гвардия. Алексею ничего не оставалось кроме как опереться на отряды наемников, собранные наспех, взаимодействие которых не было должным образом отработано. Сельджуки и печенеги, нанятые за деньги, были заинтересованы в грабеже более, чем в победе над врагом. Они не могли выдержать конной атаки норманнов с копьями наперевес. Немецкие и франкские рыцари Алексея, также наемные, не желали рисковать на поле боя ради таких соратников, которых они справедливо рассматривали как варваров и язычников. На фоне такого катастрофического состояния византийских вооруженных сил Роберт и Боэмунд располагали небольшой, но крепко спаянной армией рыцарей, объединенных одинаковым происхождением, общей религией, общим языком, общей культурой, личной преданностью своему сеньору, и которые уже несколько десятилетий шли вместе с ним от победы к победе.

1 декабря 1082 года Алексей прибыл в Константинополь для организации обороны города и сбора новых войск. Боэмунд, очевидным образом, не мог в полной мере использовать плоды своих побед по причине малочисленности своей армии (половина норманнской армии ушла вместе с Робертом в Италию). Поэтому наступление на Константинополь оставалось отдаленной перспективой. Осенью 1082 года Боэмунд осадил крепость Лариса и отправил своих командиров, в частности, Петра Алифу и Рауля де Понтуаз в «шевоше» – конный рейд по окрестностям. Вскоре они захватили города у истоков реки Вардар и Скопье. Жители Охрида сами открыли ворота города перед Боэмундом, хотя «акрополь», городская цитадель, хранила верность василевсу и держала оборону под командованием стратига, армянина по имени Ариев.

Последующая кампания свелась к серии осад и штурмов мелких замков, разбросанных по территории Македонии. Между тем наступила зима. В это время в лагере Боэмунда был раскрыт заговор трех знатных рыцарей. Двое из них упомянуты не только Анной Комниной, но также и в хронике Вильгельма Апулийского. Пунтес, Ренальд Муска, Вильгельм, сын Ивона задумали перейти на сторону императора Алексея. Первому удалось бежать, и он явился к василевсу. Вильгельм пытался оправдаться посредством «Божьего суда» (судебного поединка), был побежден Боэмундом и ослеплен. Ренальда отослали в Италию к Роберту, который выколол глаза мятежнику. Заговор рыцарей свидетельствовал лишь о том, что война начала затягиваться, и в рядах норманнских и, особенно, лангобардских рыцарей, месяцами не получавших жалованья, началось неизбежное разложение. Очевидно, подобный поворот событий входил в тайные планы Алексея Комнина.

Тем временем, Алексей вступил в переговоры с сельджуками – вероятно, с самим Сулейманом ибн Кутулмышем, правителем Вифинии – и попросил помощи. Султан прислал василевсу крупные силы – согласно Анне, отряд в 7000 конных воинов под командованием атабека Камира, храброго и опытного военачальника. Следует отметить, что Сулейман уже давно рассматривался в Константинополе как потенциальный союзник. В конце 1070-х годов он был приглашен со своими ордами стратигом Вифинии Никифором Меллисином, готовившим захват императорского престола, но перехитрил Никифора и захватил Никею. Никея была превращена Сулейманом в столицу султаната Рум – так называлось государство сельджуков, созданное на территории византийских фем Анатолии. Само по себе название султаната было весьма красноречивым и свидетельствовало об амбициях сельджуков, направленных на завоевание Константинополя. Однако на исходе 1082 года норманны рассматривались Алексеем как враг несравненно более опасный, чем кочевники, в течении десяти лет разорявшие и захватывавшие территории анатолийских фем империи. Вероятно, именно в этот момент Алексей, набравший сельджуков в свою армию еще во время марша на Константинополь в марте 1081 года, окончательно определил вектор развития восточной политики Византийской империи.

Эта политика заключалась в прагматическом и, при этом, массовом использовании воинских контингентов из сельджуков для борьбы с врагами на Западе. При этом Алексей сумел завязать отношения с дворами сразу нескольких сельджукских ханов, которых натравливал друг на друга. Апокрисиарии Алексея поддерживали контакты не только с Сулейманом, но также с Тутушем, атабеком Сирии и даже с Малик Шахом, великим султаном всей империи кочевников. После смерти Алексея к подобной политике прибегали его внук император Мануил в 1147 году, а затем правнук, император Исаак II Ангел в 1189 году. Первый заключил союз с Масудом, султаном сельджуков Рума, а второй – с самим Салах ад дином, султаном Эйюбидов. Оба договора были направлены против крестоносцев. Как Алексей, так и его ближайшие преемники рассматривали подобную политику исключительно в прагматическом ключе. В культурном отношении Комнины и Ангелы были ориентированы на Запад, заключали династические браки с западноевропейскими династиями, и в лице Алексея I и Мануила I искали пути для заключения унии с Римом. Однако традиция привлекать восточных кочевников в византийскую армию в трагических условиях, сложившихся после 1204 года, привела к общему развороту империи на Восток. Если потомок Алексея император Михаил VIII Палеолог поддерживал дружеские отношения с сельджуками, египетскими мамлюками, и, наконец, с новым хозяином положения в Азии – Монгольской империей, но еще пытался сохранять равновесие и видел будущее Византии в унии с Римом, то его преемники были уже не способны сопротивляться этнокультурной ориентализации византийской военной и политической элиты, что, в итоге, обеспечило успех османского завоевания.

При помощи сельджуков Алексей сумел разбить Боэмунда в битве под Ларисой, очевидно, весной-летом 1083 года. Анализ тактики Алексея в этом сражении свидетельствует о том, что император, возможно, следовал советам сельджукского командира Камира и принял решение вести бой, повторяя маневр, который был с успехом применен против Никифора Василаки в битве на реке Вардар. Как рассказывает Анна и некоторые другие источники, Алексей сосредоточил в центре «большой полк» – главные силы вместе с сельджуками и солдатами конницы, которые несли впереди знаки императорской лейб-гвардии – значки на копьях и пики с серебряными гвоздями. Сам же василевс с «засадным полком» совершил обход фланга норманнов. Как повествует Зонара, брат императора по имени Адриан, находившийся в «большом полку», появился в образе императора[328], будучи наряжен в парадные доспехи и диадему. Боэмунд во главе «банды» – основных сил норманнских рыцарей – атаковал «большой полк», полагая, что там находится император, после чего сельджуки «большого полка» кинулись в бегство, заманивая норманнов как можно дальше от их лагеря. Тем временем «засадный полк» Алексея ударил по лагерю, перебил сторожевое охранение, уничтожил обозных слуг и захватил все содержимое лагеря, вероятно, вместе с осадными машинами. Когда лагерь Боэмунда был захвачен, сельджуки развернулись и атаковали норманнов с флангов, завязав дистанционный бой при помощи «пельтастов» – конных лучников. Алексей дал приказ сельджукам вести обстрел из луков по коням норманнских рыцарей, которые не имели защиты. В результате отряд Бриена потерял значительную часть конского состава и был окружен неприятелем. Боэмунд сумел прорваться вместе с рыцарским отрядом личной охраны, сохранившим своих коней, однако битва была норманнами проиграна.

Развивая успех, осенью 1083 года Алексей осадил норманнов Бриена в Кастории и через непродолжительное время принудил неприятеля к капитуляции. Потеряв Касторию, Боэмунд был вынужден отступать в Эпир. Норманны несли большие потери и голодали, поскольку сельская местность, расположенная вдоль Эгнатиевой дороги, была разорена посредством «шевоше» – конных рейдов норманнов в течении двух предшествующих лет жестокой войны, и более не имела ресурсов. Подвоз припасов и подкреплений из Италии был затруднен тем, что в Италии Роберт вел войну против германского короля Генриха IV, а в Адриатическом море по-прежнему действовал венецианский флот. Как раз в это время, в начале декабря 1083 года, и родилась Анна Комнина.

К началу 1084 года Боэмунд заперся в Авлоне, а венецианцы захватили Корфу. Синхронность операций византийской армии Алексея, сельджуков Камира в Македонии и Эпире и наступления германской армии Генриха IV заставляют предположить, что между Алексеем и Генрихом существовала постоянная связь. Победы Алексея под Ларисой и Касторией осенью 1083 года побудили Генриха приступить к активным действиям в начале следующего года.

В начале 1084 года Генрих IV вторгся в Апулию, оттесняя Роберта на юг, однако затем развернул армию и атаковал Рим. 21 марта 1084 года немецкие рыцари взяли Вечный Город. Папа Григорий VII заперся в Замке Сант-Анджело, который был столь хорошо укреплен в эпоху поздней Римской империи, что в 537 году выдержал штурм готов Витигеса. Оттуда папа бессильно наблюдал происходящее. Генрих IV в праздник Входа Господнего во Иерусалим 24 марта организовал торжественную интронизацию антипапы Климента, а 31 марта, на Пасху, Климент короновал Генриха как Римского императора. Тогда Роберт начал собирать своих вассалов для спасения папы. 24 мая 1084 года норманны подступили к Риму. Император Генрих IV, в войсках которого под влиянием жары и болотных испарений началась эпидемия малярии, отступил на север. Немецкие рыцари были непривычны к влажному и нездоровому климату долины Тибра. После ожесточенной схватки с римлянами у стен Вечного Города Роберт ворвался в Рим через Фламиниевы ворота. Григорий VII был освобожден, на Рим была наложена контрибуция за измену. Норманны устраивали повальные грабежи. Рыцари Роберта громили общественные учреждения, врывались в дома частных лиц, занимались мародерством, насиловали прямо на улицах города. В ответ римляне восстали против норманнов, численность армии которых была относительно невелика. Один из норманнских рыцарей был убит в стычке, после чего началась резня. После нескольких дней ожесточенных уличных боев норманны подожгли город, разрушили множество муниципальных и частных домов между Авентином и Квириналом, разграбили церкви и, наконец, овладели богатой добычей. Норманны делили между собой награбленное, бесчестили знатных римлянок и монахинь, обращали горожан в рабство и продавали пленников арабским пиратам.

Погром Рима Робертом стал страшным потрясением и бедствием для современников. Ничего подобного Вечный Город не переживал со времен знаменитой осады Рима готами Витигеса, продолжавшейся с марта 537 по март 538 года и описанной Прокопием Кесарийским. Ничего подобного Рим не увидит вновь вплоть до майских дней кровавого 1527 года, когда Вечный Город будет вновь подвергнут беспощадному разорению испанскими солдатами и ландскнехтами императора Карла V (1519–1556). По всей вероятности, разгром Рима норманнами в мае 1084 года не уступал по своим масштабам разорению Константинополя крестоносцами в апреле 1204 года, хотя, конечно же, Рим XI века своими богатствами и великолепием значительно уступал Константинополю. В итоге разгневанные жители изгнали из разоренного Рима папу Григория VII, который был вынужден бежать в Салерно вместе с отступающими норманнами. Спустя год папа скончался.

Тяжелая обстановка на Балканах требовала срочного прибытия Роберта на театр военных действий. К лету 1084 года Боэмунд покинул Авлон, бросив своих солдат на вражеском берегу, и отплыл в Салерно просить помощи у отца. Норманнские рыцари, оставленные в Авлоне во главе с Бриеном, сдались Алексею Комнину и перешли на его сторону, польстившись на щедрое вознаграждение василевса. Осенью 1084 года Роберт снарядил новый флот, собрал войска и отплыл вместе с сыновьями Рожером Борсой и Ги (Гвидо), который, как отмечает Анна, уже был подкуплен Алексеем Комнином. Василевс пообещал Ги организовать выгодный брак. Как отмечает вслед за Ф. Шаландоном Я. Н. Любарский, «Песнь о взятии Антиохии» сообщала, что впоследствии Ги жил длительное время в Константинополе при дворе Алексея, пользуясь правами его племянника и сенешаля[329].

По сообщениям источников, флот Роберта достигал 120 кораблей. Роберт вошел в Кассопскую гавань у северного побережья острова Корфу. В это время венецианский флот стоял на рейде в Пасарской гавани возле восточного побережья Корфу. Узнав о приближении норманнского флота, венецианцы снялись с якоря и двинулись навстречу Роберту. В ноябре 1084 года в Кассопской гавани произошло масштабное морское сражение. Венецианцы атаковали корабли норманнов и пошли на абордаж. Роберт, вероятно, потерял несколько кораблей и был вынужден отступить, уйдя в море. Как пишет Анна, через три дня флот Роберта, курсировавший около Корфу, был вновь атакован венецианцами и вновь побежден. Венецианский адмирал уже снарядил специальный корабль, который должен был доставить в Венецию известие о победе. Об этом поведал Роберту венецианский перебежчик по имени Пьетро Контарини. Роберт, возмущенный неудачами, приказал гребцам атаковать врага обойдя Корфу и ворвавшись в гавань, очевидно, в Пасарскую. Венецианцы соорудили плавучий форт, сцепив канатами большие дромоны по кругу, за которыми расположили галеры и легкие суда. Однако норманны были настроены на реванш и ринулись на абордаж. В итоге большое количество венецианских кораблей было потоплено и, по-видимому, значительное число было захвачено. Венецианцы потеряли до 13000 человек убитыми и утонувшими. Пленники, захваченные на взятых кораблях, были подвергнуты Робертом жестоким мучениям. Венецианцам отрезали носы, выкалывали глаза, отрубали конечности. За знатных венецианцев Роберт хотел получить выкуп. Как пишет Анна, в ответ венецианцы стянули к Корфу оставшуюся эскадру, атаковали флот Роберта возле Бутринто и разгромили его. Причем корабль, на котором находилась Гаита, супруга Роберта и его сын Ги чуть не был захвачен. Фердинанд Шаландон утверждал, что рассказ об этой битве был вымышлен Анной, однако в отличие от норманнских хронистов: Вильгельма Апулийского, Ромуальда Салернского и Ордерика Виталия, Анна имела доступ к архивам друнгария военно-морского флота – византийского адмиралтейства и могла восстанавливать последовательность сражений куда более тщательно, нежели латинские писатели. Следует отметить, что в период первой войны с норманнами друнгарием военно-морского флота был Никифор Комнин, младший сын Анны Далассины[330], поэтому какие-то документы, имеющие отношение к операциям византийского флота в первой половине 1080-х годов, могли быть известны Анне Комниной еще со времен ее молодости и жизни во дворце.

Еще в 1082 году Алексей Комнин издал специальный хрисовул, латинский экземпляр которого сохранился в архивах Венецианской республики. Хрисовул даровал дожу Венеции титул «протосеваста» с рогой, т. е. денежным содержанием, в благодарность за участие в войне против норманнов, выделял венецианским купцам особый квартал в столице империи, предоставлял венецианским купцам торговые привилегии в ущерб амальфитанским купцам, которые должны были теперь платить ежегодно налог в три номисмы в пользу венецианцев, и т. д. В историографии правилом стало всячески ругать этот хрисовул, называя его кабальным, унизительным, неблагочестивым, поскольку согласно ему доходы двух православных церквей Константинополя отныне перечислялись католикам-венецианцам. Любопытно, что к хору защитников православной веры присоединяется и Я. Н. Любарский, который отчего-то становится защитником православных византийских «церковников» от венецианского гнета[331]. Тех самых «церковников», которых тот же самый автор изобличал – в духе журнала «Безбожник» – еще в первом издании своей работы, опубликованном в 1965 году[332]. В действительности, надо полагать, хрисовул о привилегиях венецианцам едва ли был более унизителен для империи и имел более губительные последствия, чем бесконечные договоры с сельджуками, уже поработившими Каппадокию, Армениак и Вифинию.

В начале нового, 1085 года в Диррахии среди норманнов вспыхнула эпидемия. Число жертв эпидемии, согласно сообщению Вильгельма Апулийского, достигало 5000 человек. Среди заболевших был и Боэмунд, которого отец отослал лечиться в Бари. Как пишет Анна, летом 1085 года Роберт во главе основных сил норманнского флота отплыл на большом корабле на юг, к острову Кефалиния, уже захваченному авангардом норманнов под командованием Рожера Борсы. По дороге Роберт занемог и был высажен на побережье острова Итака возле мыса Афер, где 17 июля 1085 года скончался на руках у жены Гаиты. Таким образом на Итаке завершилась одиссея разрушителя Рима, не дожившего до Первого крестового похода и не увидевшего ни Константинополь, ни Иерусалим.

Впоследствии Данте Алигьери (1265–1321) поместил Роберта Гвискара в Рай на пятом небе вместе с Гильомом Оранжским, великаном Ренуаром – персонажами французского рыцарского эпоса[333] – и Готфридом Бульонским, возможно, желая отметить заслуги норманнского герцога перед папством в борьбе против сицилийских арабов и греческих схизматиков:

Poscia trasse Guiglielmo e Rinoardo

e ‘l duca Gottifredi la mia vista

per quella croce, e Ruberto Guiscardo.

[Dante, Paradiso XVIII, 48][334]

Примечательно, что Джузеппе Виллароель, Гвидо Давико Бонино, Карла Пома и Эудженио Монтале, авторы академического комментария к «Божественной комедии» Данте Алигьери, указывают, что Роберт Гвискар был норманнским рыцарем, который изгнал сарацин из Апулии, Калабрии и Сицилии[335]. Досадная ошибка итальянских литературоведов превращает Роберта Гвискара в мифологического персонажа и вычеркивает из истории создания «Божественной комедии» вероятные антивизантийские мотивы Данте, навеянные борьбой норманнов против ромеев в южной Италии и перипетиями войны императора Алексея Комнина и реального Роберта Гвискара. Между тем, как отмечал А. А. Васильев, итальянские гуманисты XIV века, учившиеся у византийцев греческому языку – например, Петрарка, – сохраняли неприязненное отношение к Византии, унаследованное от эпохи Крестовых походов[336]. Византийская образованность в лице Варлаама представляла для итальянских гуманистов – Петрарки и Боккаччьо – интерес лишь постольку, поскольку она позволяла им дорваться до понимания платоновских текстов[337]. Сама же по себе Византия оставалась для итальянских гуманистов культурным и религиозным конкурентом, поэтому героизация противников Византии Роберта Гвискара и Манфреда Сицилийского в «Божественной комедии» Данте Алигьери вполне закономерна.

Мифологизация образа Роберта Гвискара продолжалась в Новое время и выразилась в творчестве немецкого поэта и писателя Генриха фон Клейста (1777–1811), написавшего трагедию «Роберт Гвискар, герцог Норманнский». Трагедия, вдохновленная чтением очерка майора Функа «Роберт Гвискар. Герцог Апулии и Калабрии», опубликованного Фридрихом Шиллером в журнале «Оры» в 1797 году – в год битвы при Риволи, – была написана фон Клейстом в Париже накануне 1803 года. Молодой поэт намеревался вступить добровольцем в армию Первого Консула Французской республики Наполеона Бонапарта и принять участие во вторжении в Британию[338]. В итоге фон Клейст отказался от идеи завербоваться во французскую армию и сжег трагедию, а вторжение в Британию так и не состоялось. В 1808 году поэт восстановил по памяти фрагмент трагедии, который был опубликован. В этом фрагменте Роберт представлен как победитель, вот-вот готовый завоевать Константинополь, обреченный пасть в неравной битве против чумы. Обаяние литературного образа Роберта Гвискара, созданного Генрихом фон Клейстом, настолько подействовало на А. Левинтона – автора комментария к русскому изданию фрагмента трагедии, напечатанного в переводе Бориса Пастернака в 1969 году, – что он на полном серьезе утверждал, будто в основу трагедии фон Клейста положены «реальные события осады Константинополя норманнами в 1085 году»[339], т. е. тогда, когда армия императора Алексея Комнина уже принимала капитуляцию норманнов в Диррахии, а потерпевший поражение Роберт Гвискар умирал на Итаке. Такова волшебная сила искусства!

Смерть Роберта подорвала стабильность и равновесие в норманнских княжествах Южной Италии. Ордерик Виталий и некоторые другие хронисты обвиняли Гаиту в отравлении Роберта и в попытке отравления Боэмунда[340], с целью передачи всех владений своему сыну Рожеру Борсе. Эта легенда в полной мере характеризует ту атмосферу взаимной ненависти, которая царила в семье Роберта. Очень скоро в южной Италии началась междоусобная война между Боэмундом и Рожером Борсой за наследство Роберта, которая продолжалась в течении десяти лет вплоть до того момента, когда Боэмунд отправился в Первый крестовый поход. В 1088 году новый папа Урбан II вернул Рим при помощи норманнов, однако вскоре Генрих IV завоевал Мантую – оплот Матильды Тосканской.

Усобицы, охватившие Италию после смерти Роберта, привели к прекращению боевых действий между ромеями и норманнами на Балканах. Императору Алексею сдался норманнский гарнизон Диррахия. Война была окончена, Алексей одержал победу. Напряжение всех сил Византийской империи в начале 1080-х годов заставило Алексея пойти на союз с сельджуками. Тем самым Алексей de facto признал завоевание Сулейманом Никеи. Вскоре после победы над норманнами против Алексея восстали павликиане, а византийскую границу на севере прорвали полчища печенегов.

Как справедливо отмечает российский историк Второй Мировой войны Марк Солонин, история, вопреки общему мнению, знает сослагательное наклонение, ибо как наука история отличается от простого чтения хронологических таблиц тем, что допускает возможность интеллектуального эксперимента. В истории случаются невероятные повороты судьбы, которые меняют всю траекторию развития той или иной культуры. Для нас, например, очевидно, что император Алексей Комнин не использовал в должной мере плоды своей победы над норманнами. Заглядывая в будущее из каюты покрытого смрадными испарениями норманнского корабля, который доставил полуразложившееся тело Роберта Гвискара в Венозу, нельзя не задаться вопросом, насколько неизбежны были трагедии 1204 года и даже 1453 года после той победы, которую одержал император Алексей в 1085 году? Могли ли такие события, как смерть Роберта на Итаке и капитуляция норманнов в Диррахии, открыть для Византийской империи по-настоящему новые политические перспективы в том случае, если бы император Алексей не был вынужден практически сразу начать переброску войск в Азию против сельджуков, а потом во Фракию против павликиан и печенегов?

Победа над Робертом сама по себе открывала для Византии большие перспективы в Европе. Авторитет Алексея при европейских дворах необыкновенно вырос. Как уже было сказано, владения норманнов в южной Италии охватил хаос, вызванный борьбой Боэмунда и Рожера Борсы за наследство Роберта. Победа Алексея в войне с норманнами вызвала определенный шок в Италии, в первую очередь при папском дворе. Как мы помним, Григорий VII после 1081 года рассматривал Алексея Комнина как отлученного от Церкви узурпатора, подобного Никифору Вотаниату, не забывал о своих отношениях с Михаилом VII Парапинаком и, в итоге, дал благословение Роберту воевать с Византийской империей, хотя и без особого энтузиазма, ибо был больше заинтересован в том, чтобы норманны защищали папскую курию от Генриха IV и антипапы Климента III. После смерти в мае 1085 года в Салерно Григория VII, осенью того же года норманнская армия сопровождала Дезидерия Эпифани, аббата Монтекассино, названного преемника Григория, во время поездки в Рим. Правда, Дезидерий был, по-видимому, противником войны с Алексеем. После того, как Дезидерий стал папой Виктором III, новый аббат Монтекассино регулярно переписывался с василевсом. Тем не менее, пронорманнская партия кардиналов, существовавшая при папском дворе в это время, была совершенно дезорганизована из-за поражения Роберта в Эпире и начавшейся борьбы за власть между его сыновьями, а в это время значительная часть владений Матильды Тосканской – в частности Флоренция, Лукка, позднее Мантуя – была уже захвачена немецкими рыцарями.

Поэтому мы можем с большой долей вероятности утверждать следующее. Если бы Алексей Комнин мог не опасаться за северные и восточные границы империи, переправился бы с войсками в Бари или Отранто в августе 1085 года, а затем атаковал норманнов, в таком случае у василевса появился бы реальный шанс отбить у противника если не все территории катепаната Италия, потерянные при Романе Диогене и его предшественниках, то, по крайней мере, значительную их часть. Папа, боровшийся с Генрихом IV, не мог опереться в тот момент на германского императора так, как это было в эпоху Оттона Великого и его преемников. Поэтому разгром норманнов в Италии в 1085–1086 годах неизбежно ставил бы папу перед перспективой признания Алексея в качестве Римского императора, а подобное признание могло иметь далеко идущие последствия с точки зрения прекращения схизмы 1054 года и меняло всю расстановку политических сил на европейском континенте. Византийская империя, возвратившая южную Италию и вернувшая Рим в орбиту своего влияния, приобретала бы новый внешнеполитический статус. Она получала бы мощную ресурсную базу в виде новых подданных, новые морские порты и рынки, превращала южную Италию в плацдарм, который не позволял бы вытеснить Византию на периферию европейской политики. Такая Византия неизбежно становилась бы если не оплотом папства на Востоке, то, по крайней мере, каменной стеной на пути сельджуков – а потом и османов – в Европу. Иными словами, в 1085 году Алексей Комнин благодаря своей победе в войне с норманнами получал реальную возможность восстановить то положение, которым обладала Византия в Западной Европе в эпоху императора Василия II.

Важнейшее значение южной Италии для Византии, как политическое, так и экономическое, впоследствии осознал внук Алексея император Мануил I Комнин, который предпринял попытку реконкисты на территориях Апулии и Калабрии в 1154–1156 годах[341]. К сожалению, эта попытка закончилась неудачей, несмотря на крупные победы византийской армии над норманнами в начале кампании, так как за истекшие десятилетия норманны серьезно укрепились на полуострове. Рожер II не только объединил Апулию и Калабрию с Сицилией в 1128 году, но и, после серии войн, превратил свои владения в сильное централизованное королевство. В 1085 году ничего подобного еще не было, и разрозненные владения норманнов в Италии представляли собой удобную мишень для атаки со стороны Алексея. Смертельная угроза нападения сельджуков и печенегов на Константинополь вынуждала василевса отказаться от вторжения в Италию даже в том случае, если он серьезно рассматривал в 1085 году подобную перспективу. Шанс был упущен…

Вторая норманнская война

Не успели отгреметь сражения Первого крестового похода, в начале которого император Алексей Комнин и норманнские крестоносцы оказались вынужденными союзниками, как узурпация власти в Антиохии Боэмундом Тарентским и нарушение Боэмундом вассальной присяги, принесенной императору Алексею в Константинополе предводителями крестоносцев, сделали неизбежным новое столкновение. В сентябре 1099 года под Латакией Мануил Вутумит вел с Боэмундом безуспешные переговоры о статусе Антиохии. Затем к этим переговорам присоединился Раймунд де Сен-Жиль, но также безрезультатно. Новая война с норманнами была неизбежна. Примерно в это же время, как рассказывает Анна Комнина, император Алексей приказал Мануилу Вутумиту и евнуху Евстафию предпринять поход в Киликию и укрепить Курик и Селевкию Киликийскую в связи с перспективами скорой войны против Боэмунда из-за Антиохии. Успех киликийской экспедиции позволил бы императору перекрыть дороги, которые связывали замки в Сирии, подвластные Боэмунду, с внутренними областями Малой Азии. В августе 1100 года василевс узнал о приближении к Кипру генуэзского флота, который вез подкрепления Боэмунду и крестоносцам.

Генуэзская республика в конце XI века была сравнительно молодым государством и не могла на равных конкурировать с такими мощными экономическими державами западного Средиземноморья как Амальфи и Пиза. Поэтому генуэзцы с надеждой смотрели на те перспективы, связанные с торговлей и завоеваниями, которые открывались благодаря успеху Первого крестового похода. Арабские серебряные дирхемы, византийские золотые иперпиры, слоновая кость и пряности из Индии, шелк из Китая, серебряная торевтика и изысканное оружие из Хорасана и Хорезма, меховые шубы и хмельной мед из русских княжеств, попадавшие через Константинополь на венецианские, амальфийские и пизанские рынки, будоражили воображение генуэзских купцов. В связи с этим император Алексей совершенно справедливо рассматривал появление генуэзского флота в восточном Средиземноморье как угрозу, и отдал приказ Ландульфу немедленно готовиться к отплытию неприятелю наперехват. Однако византийская эскадра, вышедшая в поход, попала в страшный шторм и временно утратила боеспособность. С большим трудом Ландульф сумел отремонтировать восемнадцать кораблей и стянуть их к мысу Малея, однако численность генуэзской эскадры заставила флотоводца воздержаться от сражения. Генуэзцы взяли курс на Латакию.

Тем не менее, прибытие гэнуэзцев на помощь Боэмунду было совершенно бесполезно. В августе 1100 года Боэмунд, пробивавшийся к Мелитене на помощь осажденным сельджуками франкским рыцарям и их армянским союзникам, попал в засаду и был разбит войском Данишменда Гази – сельджукского правителя Понта и Каппадокии. Сам Боэмунд храбро сражался, но был выбит из седла и попал в плен. Пленение Боэмунда стало настоящим шоком для крестоносцев, охватившим Иерусалимское королевство, Антиохийское княжество и Эдесское графство. В Европе рассылались призывы о помощи с целью освобождения доблестного рыцаря, героя Первого крестового похода. Император Алексей думал выкупить своего старинного врага из плена и, тем самым, обязать его, но алчный Данишменд требовал огромную сумму выкупа, что для василевса было оскорбительно. Тем временем папские легаты в Европе активно проповедовали новый Крестовый поход для освобождения Боэмунда. Результатом этой проповеди стало появление у северных границ Византийской империи новых полчищ пилигримов. Начался аръергардный Крестовый поход. В период прохождения армий его участников возобновились стычки между пилигримами и ромеями. Тем не менее, император Алексей сумел убедить крестоносцев через Раймунда де Сен-Жиля, приехавшего в Константинополь в августе 1100 года, побыстрее переправиться через Мраморное море на азиатский берег, предварительно сократив рацион выделяемого провианта.

В аръергардном Крестовом походе принимал участие цвет западноевропейского рыцарства, в частности, кроме Раймунда де Сен-Жиля к походу примкнули Стефан де Блуа, Гуго де Вермандуа, Ида, маркграфиня Австрийская (фон Форнбах-Рательберг), Гийом IX Аквитанский, Вельф IV Баварский, Тьемо, архиепископ Зальцбургский и т. д. Как рассказывает Анна Комнина, крестоносцы проходили по местам, где протекала боевая юность ее отца императора Алексея, и дошли до Анкиры, которую взяли штурмом 23 июня 1101 года. Под Амасией норманнские рыцари перебили греческих священников, которые вышли с крестами и иконами приветствовать их. В лагере предводителей похода возник раскол. Стефан де Блуа предлагал идти старой дорогой Первого крестового похода, но значительная часть баронов настаивала на необходимости наступать прямо на Хорасан, чтобы заставить Великого Сельджукида Баркиярука освободить Боэмунда.

Новый Крестовый поход заставил объединиться враждовавших мусульманских правителей, в частности, Кылыч Арслана, султана Рума, Данишменда Гази, эмира Севастии, Ридвана, эмира Алеппо и Карая, эмира Харрана. В битве при Гераклее 5 августа 1101 года крестоносцы потерпели сокрушительное поражение. По сообщению Эккехарда из Ауры, принимавшего участие в походе, Ида Австрийская погибла в бою[342], тело ее не нашли, однако слухи, распространявшиеся среди рядовых крестоносцев, сообщали, что на самом деле маркграфиня попала в плен к сельджукам, которые увезли ее в Хорасан, где отдали в гарем Баркиярука, Великого Сельджукида. Позднее слухи пополнились легендой о том, что Ида стала матерью грозного Зенги – основателя государства Зенгидов. Анна Комнина подтверждает, что некоторые пленники из числа крестоносцев, захваченных сельджуками под Гераклеей, действительно были увезены в Хорасан, где, вероятно, и сгинули.

Трагический итог аръергардного Крестового похода продемонстрировал, что крестоносцы не в состоянии были противостоять объединенным силам сельджукских правителей. Танкред, племянник Боэмунда, не преминул воспользоваться поражением крестоносцев для того, чтобы вновь очернить василевса, обвинив императора Алексея в предательстве крестоносцев агарянам. Раймунд де Сен-Жиль смог спастись в мясорубке под Гераклеей и вернулся в Константинополь, где по-прежнему пользовался покровительством императора как союзник в борьбе против норманнов за Антиохию. Осенью 1102 года Танкред осадил Латакию, подчиненную императору Алексею по условиям договора с крестоносцами, и взял город в начале 1103 года. Через несколько месяцев, в мае 1103 года Боэмуд, томившийся в плену у Данишменда Гази, был, наконец, выкуплен Василием Гохом, армянским князем Ефратеса, за 130000 динаров, а затем усыновлен Василием. Боэмунду удалось убедить Данишменда в том, что Византия является общим врагом как Антиохийского княжества, так и сельджуков, что существенно облегчило сделку. В то время как Боэмунд находился в плену, император Алексей захватил Восточную Киликию, и теперь византийские войска создали непосредственную угрозу Антиохийскому княжеству на северо-западном направлении.

В начале следующего, 1104 года Иоанн Кантакузин начал боевые действия в Сирии и осадил норманнский гарнизон в Латакии. Боэмунд пытался прорваться на помощь осажденным и приказал вырубить в окрестностях Латакии все виноградники, дабы обеспечить беспрепятственный проезд своих рыцарей на конях, однако Кантакузин соорудил контрвалационную линию и отбил первое наступление Боэмунда. В результате второй атаки Боэмунд сумел пробиться на помощь графу Латакии.

Весной 1104 года император Алексей, видя, что боевые действия против Антиохийского княжества уже начались, вступил в переговоры с сельджукскими правителями Армении, побуждая их выступить против крестоносцев. Эта операция была необходима Алексею для того, чтобы сковать силы норманнов в Евфратисии и подготовиться к серьезной войне на два фронта. 7 мая 1104 года объединенные войска Джекермиша, сельджукского эмира Мосула, и Сукмана ибн Артука, правителя туркменского государства Артукидов, нанесли сокрушительное поражение армии Антиохийского княжества и Эдесского графства в битве при Харране. Из норманнской армии уцелело лишь шесть рыцарей. Боэмунд и Танкред бежали с поля боя. Битва при Харране имела для крестоносцев катастрофические последствия. Военный потенциал Антиохийского княжества, изначально более прочный, чем военный потенциал Иерусалимского королевства, после этого поражения так никогда и не восстановился, а Эдесское графство Балдуина де Бура, зажатое сельджукскими владениями, было теперь просто обречено.

Вслед за этими событиями Боэмунд, не имевший ни серьезной армии, ни флота для обороны Антиохии, принял решение оставить в городе племянника Танкреда, а сам задумал пробраться домой в Италию при помощи хитрости, ибо на море господствовал византийский флот. Анна Комнина подробно рассказывает о том, как Боэмунд распустил слухи о своей смерти, приказал соорудить для себя гроб, лег в этот гроб и провел в нем все время, пока капитан его корабля, опасавшийся появления византийской эскадры, прокладывал курс до Корфу, а оттуда в Бари. Для того, чтобы инсценировка была более правдоподобна, Боэмунд зарезал петуха и положил в гроб рядом с собой. Смрад разлагавшейся мертвечины убеждал моряков, что они везут труп Боэмунда[343].

Многие исследователи ставили под сомнение историчность этого рассказа Анны, ссылаясь на то, что тема мнимой смерти, положения во гроб живого конунга, который в решающий момент «воскресает» и обрушивает меч на опешивших врагов, представляет собой устойчивый мифологический сюжет скандинавских саг, повторявшийся в поэзии скальдов из поколения в поколение. Один из вариантов подобного сюжета зафиксирован, в частности, в хронике Вильгельма Жюмьежского под названием «Деяния норманнских герцогов»[344]. В рассказе Вильгельма конунг данов по имени Гастинг, который руководил знаменитым походом викингов на побережье Испании в 859–862 годах, вместе с Бьерном Железнобоким захватывает город Луну на побережье Лигурии, ошибочно полагая, что Луна – это Рим. Подойдя к городу на своих дракарах, Гастинг обещает местному епископу принять крещение, затем высаживает на берег свою дружину. После совершения таинств крещения и миропомазания местным епископом в присутствии графа города, ставшего восприемником Гастинга, конунга уносят на дракар, а ночью вдруг становится известно, что благочестивый неофит умер. Его полагают во гроб и во гробе приносят в церковь другие викинги, которые, как и сам почивший, прячут под туниками доспехи. В решающий момент, когда епископ в присутствии горожан совершает заупокойную мессу по почившему, Гастинг распахивает крышку гроба и выскакивает наружу. Начинается резня, в ходе которой викинги умерщвляют епископа, преломляющего гостию, графа и горожан, не щадя ни юношей, ни стариков. Храм превращается в кровавый театр.

Другой, более мифологизированный вариант этого сюжета представлен в «Повести временных лет» в виде знаменитой легенды о гибели конунга Хельгу – князя Олега Вещего. Хельгу узнает от волхва о том, что примет смерть от своего любимого коня, а потом погибает от укуса змеи, которая выползает из черепа умершего коня в тот момент, когда Хельгу проливает над ним слезы. «Бе по преже въпрошалъ волъхвовъ и кудесникъ: «От чего ми есть умьрети»? И рече ему один кудесникъ: «Княже! Конь, егоже любиши, и ездиши на немъ, от того ти умрети»»[345]. Эта летописная легенда более известна в поэтическом переложении А. С. Пушкина:

…Скажи мне, кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною?

И скоро ль, на радость соседей-врагов,

Могильной засыплюсь землею?…

Легенда о смерти Олега Вещего находит прямую параллель в исландской саге о Орваре Одде или об Одде Стреле и его коне по имени Факси, записанной в XIII веке[346], а также в английской легенде о сэре Роберте де Шурланде, который умер в 1310 году оттого, что наступил на осколок черепа убитого им коня, смерть от которого была ему предсказана колдуньей[347]. Как полагает Ю. А. Соколов, за летописной легендой о смерти Олега Вещего скрывается реальная история предательства конунга Хельгу своими дружинниками, возможно, Свенельдом или кем-то иным, связанным со славянской родо-племенной знатью Киева, в 912 году[348]. Любимый конь играет в данном случае ту же самую роль, которую играл конунг Гастинг в том варианте сказания, который запечатлел Вильгельм Жюмьежский. Возможно, Анна Комнина слышала в Константинополе от стратигов своего отца вариант рассматриваемой легенды, который трансформировался в легенду о путешествии Боэмунда во гробе, но несомненно, что сама легенда родилась в среде норманнских рыцарей, как своеобразное эпическое предание, под влиянием устойчивого сюжета скальдической поэзии. Позднее Анна Комнина записала легенду, включив ее в свое историческое повествование о Боэмунде, хотя нельзя исключать и того, что сам Боэмунд прекрасно знал этот эпический сюжет, а потому решил повторить его на практике. В таком случае Анна Комнина рассказала нам любопытную деталь, характеризующую норманнского полководца как ценителя героического скандинавского эпоса.

Вернувшись в южную Италию, Боэмунд мобилизовал общественное мнение, собрал вассалов, и в сентябре 1105 года начал свое турне по Европе. Он побывал в Риме, где встретился с папой Пасхалием II, и начал активную подготовку нового Крестового похода, который на сей раз был открыто направлен против императора Алексея и Византийской империи. Боэмунд обвинял василевса в предательстве крестоносцев, а греческих схизматиков – в отпадении от Римской Церкви. Как пишет Анна Комнина, Боэмунд привел к Пасхалию II пленных «скифов» – печенегов или половцев, служивших в византийской армии, и указывая на этих язычников, обвинял василевса в том, что Алексей воюет против христиан руками столь диких нехристей. В начале 1106 года Боэмунд прибыл во Францию, в марте встретился с Генрихом I Боклерком (1100–1135), королем Англии, в мае принял участие в Соборе в Пуатье, на котором легат Пасхалия II вручил Боэмунду знамя апостола Петра и благословил его предприятие. В апреле-мае 1106 года был заключен брачный контракт между Боэмундом и Филиппом I (1060–1108), королем Франции. По условиям контракта Боэмунд брал в жены дочь Филиппа, принцессу Констанцию Французскую, при этом Цецилию, единокровную сестру Констанции, отправили в Антиохию для заключения брака с Танкредом. Таким образом, род Отвиллей породнился с Капетингами и превратился в одну из самых могущественных европейских династий XII века. Французский брак Боэмунда создавал реальную угрозу того, что алчный норманн втянет Францию в войну с Византией.

Боэмунд агитировал многих рыцарей во Франции присоединиться к нему. Предстоящий поход против Византии должен был стать более масштабной боевой операцией, чем был поход Роберта Гвискара в 1080-е годы. В операции должны были принять участие не только норманны южной Италии и Сицилии, но также рыцари из Франции и Аквитании. Как рассказывает Анна Комнина, еще на Корфу, по дороге домой, Боэмунд отправил василевсу наглое послание, в котором угрожал захватить Константинополь и водрузить в Византии свое копье. В августе 1106 года Боэмунд вернулся в Апулию и приступил к непосредственной подготовке вторжения в Византию.

Как рассказывает Анна Комнина, император Алексей также не терял времени даром. Василевс вступил в переговоры с Аль-Афдалем Шаханшахом (1094–1121), визирем Фатимидского халифата, и выкупил из египетского плена франкских баронов и графов, захваченных во второй битве при Рамле 17 мая 1102 года. Причем, согласно сообщению Анны Комниной, Аль-Афдаль отпустил пленников даром и не взял ничего из привезенных денег, предназначенных для выкупа. Тем самым Алексей достиг сразу нескольких целей.

Во-первых, василевс оказал услугу крестоносцам, обретя преданных людей во франкском лагере. Во-вторых, император дал графам богатые подарки и отпустил их по домам – во Францию и Италию. Графы рассказывали везде о дружбе с императором, которого Боэмунд называл схизматиком и союзником язычников, и, таким образом, способствовали изменению общественного мнения в пользу Византийской империи как в Италии, так и во Франции. В-третьих, василевс расположил к себе Аль-Афдаля, что открывало перспективы развития отношений между Византией и Фатимидами. В-четвертых, Алексей снискал определенную популярность в Иерусалимском королевстве, где с беспокойством наблюдали за тем, как усиливалось Антиохийское княжество. Кроме того, Алексей отправил письма, адресованные папе Пасхалию II, дожу Венеции, консулам Пизы и Генуи, с призывами не верить Боэмунду и не участвовать в грабительской войне, которую норманн затевает против христиан. Дипломатическая война складывалась в целом в пользу императора Алексея, так как василевс смог внести своими действиями раскол в лагерь крестоносцев, одновременно заручившись поддержой Фатимидов.

Алексей заменил стратигов, которые командовали византийскими гарнизонами в Келесирии и Киликии, понимая, что борьба с Боэмундом будет идти на нескольких фронтах. Кантакузин, стратиг в Латакии, и Монастр, стратиг Тарса, были заменены на Пецея в Латакии и на армянина Аспиета[349] в Тарсе. Об Аспиете Анна Комнина пишет достаточно подробно и характеризует этого знатного армянского военачальника как человека храброго и отважного, но хвастливого, привыкшего к развратному и изнеженному образу жизни и мало сведующего в военном деле. Причем Анна, явно цитируя кого-то из византийских стратигов, близких к василевсу – Георгия Палеолога или Татикия, – уточняет, что Алексей переоценил военные дарования Аспиета, которого многие архонты в армии превозносили за его знатное происхождение. По словам Анны, Аспиет был произведен в чин стратопедарха Востока по той простой причине, что его род восходил к древней парфянской династии Аршакидов, потомков легендарного Аршака[350], а в его жилах текла царская кровь.

[Ἦν γὰρ τῶν Ἀρσακιδῶν τὰ πρῶταφέρων ἐκεῖνος καὶ ἐκ βασιλικοῦ καταγόμενος αἵματος.].

Я. Н. Любарский подверг критике сообщение Анны, допуская, что Аспиет, очевидно, действительно мог распространять слухи относительно своего царского происхождения. Авторитет этой древней династии был настолько значителен в византийском обществе, что патриарх Фотий специально сочинил мифическую генеалогию императора Василия I Македонянина (867–886), в которой возвел род Василия к династии Аршакидов. В действительности же происхождение Василия было весьма темным, и до сих пор неясно, был он армянином или славянином. Добавим, что император Ираклий (610–641) также связывал свое происхождение с династией Аршакидов. С точки зрения Я. Н. Любарского, сомнительно, что в IX веке, и тем более в XI–XII веках, династия Аршакидов, представители которой действительно отмечены на византийской службе в V–VI веках, еще существовала. По-видимому, исследователь, упоминая представителей династии Аршакидов на византийской службе в VI веке, имел в виду сведения Прокопия Кесарийского о братьях Артабане и Иоанне, которые покинули Хосрова I Ануширвана, сасанидского шаха, поступили на службу к императору Юстиниану I и затем принимали участие в войне с вандалами (Procopius. BP. II, 3, 32; BV. II, 24, 2; BV. II, 27, 16). Однако мнение о том, что род Аршакидов не мог существовать в XI–XII веках, основано на простом допущении, обусловленном хронологической дистанцией между Артабаном и Иоанном, которых упоминал Прокопий Кесарийский, с одной стороны, и Аспиетом, с другой. Между Аспиетом и Аршакидами Прокопия Кесарийского насчитывается 500 лет. Между Аспиетом и вождем дахов Аршаком, основателем парфянской династии, насчитывается 1300 лет. Что же невероятного в том факте, что Аспиет действительно мог быть потомком династии Аршакидов? Существуют ведь в наши дни, в XXI веке, прямые потомки Рюриковичей, Капетингов и Чингизидов. Почему же в таком случае не допустить, что в XI–XII веках могла существовать какая-то сохранившаяся ветвь Аршакидов, и генеалогия Аспиета была основана на подлинной традиции? В. П. Степаненко в одной из статей, написанной в соавторстве с В. С. Шандровской, пытался безосновательно отождествить Аспиета Анны Комниной с Аспиетом Пакурианом, ссылаясь при этом на моливдовулы[351]. Однако данное предположение не находит никакого обоснования в тексте Анны Комниной, а моливдовулы не предоставляют исследователю убедительных доказательств для подобного отождествления.

Алексей Комнин не был похож на доверчивого и наивного человека, тем более что род самого императора Алексея – в глазах любого ромея не менее славный, чем Аршакиды – прослеживается только с X века. Поэтому логично предположить, что василевс, если и принимал во внимание старинные армянские генеалогии, то лишь после тщательной проверки кандидата в чин, в данном случае Аспиета. Кроме того, существовала и еще одна важная причина, по которой василевс был заинтересован в назначении Аспиета. Хотя Парфянское царство и царство Тиграна Великого периодически захватывали Келесирию и часть Киликии в I веке до Р. Х., однако масштабное заселение армянами Киликии и Сирии было связано с событиями, произошедшими в сравнительно недавнее время. Император Никифор II Фока в ходе своих завоевательных походов сокрушил военную мощь Арабского халифата, захватил Самосату, Алеппо и Антиохию, и вышел к Евфрату[352]. Поскольку Никифор Фока ставил своей целью проведение последовательной христианизации завоеванной территории, василевс инициировал масштабное переселение армян, в основном из дружественного Византийской империи Тарона, в Сирию и Киликию, дабы вытеснить оттуда арабское мусульманское население.

План Никифора Фоки преследовал стратегические цели и, в итоге, принес свои плоды. Век спустя, когда Византия, ослабевшая от непрерывных войн и внутренних мятежей, подверглась нападению сельджуков и потеряла Армениак, а затем и всю Анатолию, именно потомки армян, переселенных императором Никифором Фокой в Сирию, смогли дать отпор туркам, консолидировались и создали княжество во главе с Филаретом. В результате Антиохия, Сирия и Евфратисия оставались под властью христиан еще почти 15 лет после катастрофы при Манцикерте. Армяне принимали активное участие в борьбе против сельджуков на стороне крестоносцев в ходе Первого крестового похода. Именно они открыли ворота Эдессы перед Балдуином Булонским. Поэтому, с нашей точки зрения, назначение стратопедархом Востока Аспиета, связанного, по преданию, с древней династией Аршакидов, правившей в Парфии с III века до Р. Х. по III век, а в Армении в I–V веках, имело не столько военное, сколько политическое значение. Аспиет мог стать тем знаменем, под которое стекались армянские князья как в борьбе против норманнов, так и против сельджуков. Возможно, Аспиет был в армянской среде агентом византийского влияния в противовес Рубенидам, в частности, Торосу I († 1129) «Властелину гор», который придерживался профранкской ориентации.

Как отмечает Анна Комнина, назначение Аспиета стратопедархом в предстоящей борьбе против Танкреда на киликийском театре военных действий было связано с личной доблестью армянина, проявленной во время войны с Робертом Гвискаром. Аспиет был атакован норманнским рыцарем, который ударом копья нанес армянину тяжелое ранение, задев легкие и позвоночник, однако Аспиет удержался в седле, ударом меча рассек шлем норманна и разрубил неприятелю череп. Разумеется, трудно представить себе, как Аспиет мог разрубить шлем норманнского рыцаря ударом меча? Современные эксперименты доказывают, что подобная операция была совершенно невозможна, тем более для раненого всадника. Кроме того, довольно сложно допустить и то, что Аспиет, раненый в позвоночник, на протяжении двадцати лет продолжал службу в византийской армии, при том уровне развития, на котором находилась медицина в XI веке. Скорее всего, Анна передает мифологизированные истории об Аспиете, распространявшиеся армянскими солдатами и купцами в Константинополе. Однако сам факт существования подобных историй свидетельствует об авторитете этого человека.

Начиная повествование о войне с Боэмундом, Анна Комнина рассказывает о том, что император Алексей взял с собой в поход супругу, императрицу Ирину. Как отмечали Шарль Диль и Фердинанд Шаландон, кроме нежной привязанности действиями василевса руководил вполне трезвый политический расчет. Императрица опиралась на многочисленных клиентов семьи Дук, плела интриги, что становилось опасным в свете бесконечных заговоров против Алексея, таких как, например, заговор Никифора Диогена, сына императора Романа IV, которого пришлось ослепить 29 июня 1094 года, или заговор Аарониев, раскрытый в начале войны с Боэмундом. Однако очевидно и то, что между Алексеем и Ириной в описываемый период уже сложились глубокие отношения, и императрица делала все, чтобы поддержать уже немолодого василевса в опасном и трудном походе. Как пишет Анна, ее мать была вооружена не копьем Афины и шлемом Аида – чтобы нападать на варваров, как Томирис Геродота и Спаретра Ктесия[353], царица массагетов, – ее щитом, доспехом и мечем были добродетели, воспетые Соломоном, такие как деятельный характер, непримиримость к страстям и искренняя вера.

Зимой 1106–1107 годов император Алексей прибыл в Фессалонику, назначил Исаака Контостефана великим дукой флота и отдал ему приказ перекрыть силами своей эскадры пролив между Бари и Диррахием, дабы воспрепятствовать переправе норманнской армии в Эпир. Однако Контостефан, по словам Анны Комниной, даже не знавший форватера в районе Диррахия, разбросал свою эскадру между Диррахием и Авлоном, распылил силы, и с частью кораблей атаковал Бриндизи. Обороной города руководила знатная норманнская женщина, мать Танкреда, которая дала Контостефану притворное обещание сдать город, а сама разослала гонцов по Апулии и Калабрии с призывами о помощи. В итоге к Бриндизи были стянуты крупные силы норманнов, которые атаковали моряков Контостефана, сошедших на берег, и разгромили их. Шестеро «скифов» – печенежских или половецких солдат – попали в плен к Боэмунду, который отправил их папе в Рим, как доказательство того, что император Алексей продался язычникам.

Воспользовавшись ошибками Контостефана, Боэмунд погрузил свои войска на корабли, прикрыл свой флот двенадцатью боевыми дромонами, и в ночь с 9 на 10 октября 1107 года переправился на балканское побережье, с ходу захватив Авлон. Как отмечает Анна Комнина, огромное войско Боэмунда состояло из французских и норманнских рыцарей [ἀμύθητον στράτευμα ἐπαγόμενος φραγγικόν τε καὶ κελτικὸν]. Кроме того, в этой армии были также «германцы» [τοῦ γερμανικοῦ γένους], под которыми следует понимать не немцев (немецкие рыцари в это время воспринимали норманнов как врагов, по причине их участия в борьбе за инвеституру на стороне папы), а лангобардов, т. е. ломбардцев; также англичане, которые прежде служили императору Алексею, но были перекуплены князем Антиохии [ὅσοι ἀπὸ τῆς Θούλης νήσου στρατεύονται Ῥωμαίοις τότε δὴ αὐτῷ προσχωρήσαντες διὰ τὴν τοῦ καιροῦ δυναστείαν], и даже испанские рыцари [ἀπὸ τῶν Κελτιβήρων] – ветераны Реконкисты и участники жестоких сражений с Альморавидами. В целом армия Боэмунда намного превосходила те силы, которые были в распоряжении у его отца Роберта Гвискара в 1081 году, поскольку под знамена Боэмунда стекались не обычные наемники, а воодушевленные религиозной идеей фанатики, многие из которых прошли через огонь и воду Первого крестового похода, приобретя колоссальный боевой и жизненный опыт. Ландульф как опытный флотоводец понимал, что не сможет с небольшими силами противостоять флотилии Боэмунда, и ушел в море.

Завершив высадку, Боэмунд, таланты которого в области осад крепостей Анна Комнина сравнивает с талантами Деметрия Полиоркета (294–288 до Р. Х.), Македонского царя-эпигона периода эллинизма, атаковал Диррахий. «Скиф», т. е. печенежский воин-ординарец дуки Диррахия доставил императору Алексею сообщение о высадке норманна. Как рассказывает Анна, василевс сказал, развязывая ремни башмаков: «Сейчас пойдем завтракать, а потом подумаем о Боэмунде» [Πρὸς ἄριστον, ἔφη, τὸ παρὸν τραπώμεθα· τὰ δέ γε κατὰ τὸν Βαϊμοῦντον αὖθις κατασκεψόμεθα]. Император выступил во главе армии на Диррахий, а между тем Боэмунд приступил к осаде.

Анна Комнина описывает весьма подробно ход боевых действий, которые она прекрасно помнила лично в отличие от кампании 1081–1085 годов, происходившей тогда, когда принцесса была еще в младенческом возрасте. Норманны применяли т. н. «черепахи» – крытые тараны для пролома ворот, мангонели и требушеты, а также большую гелеполу – осадную башню, которую защитники Диррахия сожгли при помощи греческого огня точно так же, как в 1081 году солдаты Георгия Палеолога сожгли гелеполу Роберта Гвискара. Осада была очень жестокой, но чем больше проходило времени, тем становилось очевиднее, что норманны увязли под стенами крепости. К лету 1108 года положение Боэмунда под стенами Диррахия значительно ухудшилось. Армия норманнов несла большие потери, а гарнизон крепости сковал резервы и инициативу Боэмунда. Император Алексей пытался деблокировать город, высылая вперед отряды авангарда. Один из таких отрядов под командованием Алиата был разбит норманнами, возможно, 5 апреля 1108 года. Сам Алиат пал в бою, сраженный копьем норманнского рыцаря. Другой отряд под командованием Кантакузина добился успеха недалеко от крепости Милос. Этот отряд под командованием Росмика состоял из наемных печенегов, сельджуков и аланов.

Весной 1108 года главные силы византийской армии под командованием василевса подошли к равнине Диррахия и закрепились в лагере у местечка Девол. Одновременно к побережью подошла усиленная эскадра ромеев под командованием Ландульфа. Алексей отказался от идеи дать полевое сражение Боэмунду, памятуя об ошибках кампании 1081 года, и принял решение блокировать норманнов с суши и с моря. Таким образом, осаждающие очень быстро превратились в осажденных, и в лагере Боэмунда начался настоящий голод. Положение норманнов осложнялось также тем, что Боэмунд, очевидно, по примеру отца, приказал сжечь часть кораблей после высадки, чтобы внушить своим рыцарям одну простую мысль: «победа или смерть». Те суда, которые еще оставались у Боэмунда для обеспечения регулярного сообщения с Италией, были уничтожены в ходе рейда ромеев под командованием Вероита.

Анна Комнина настолько увлекалась рассказом о боевых действиях, что засиживалась до позднего часа в своем кабинете, и только мерцание в окне зажженных светильников тех сестер, которые возвращались после повечерья через монастырский сад, говорило принцессе о том, что настала пора отдохнуть. «Дойдя до этого места, водя свое перо в час, когда зажигают светильники, и почти засыпая над своим писанием, я чувствую, как нить повествования ускользает от меня. Ведь когда по необходимости приходится в рассказе употреблять варварские имена и нагромождать события друг на друга, кажется, что расчленяется тело истории и разрывается последовательность повествования. Да не прогневаются на меня те, которые с благосклонностью читают мою историю»

[Ἐνταῦθα δὲ γενομένη καὶ πρὸς λύχνων ἁφὰς τὸν κάλαμον ἐπισύρουσα, μικρὸν πρὸς τὴν γραφὴν ἐπινυστάζουσα ἐπαισθάνομαι τοῦ λόγου ἀπορ ρέοντος. Ὅπου γὰρ βαρβαρικῶν ὀνομάτων ἐξ ἀνάγκης ἀπαιτεῖται χρῆσις καὶ ἀλλεπαλλήλων ὑποθέσεων διήγησις, τὸ σῶμα τῆς ἱστορίας καὶ τὸ συνεχὲς τῆς γραφῆς κατ’ ἄρθρα ἔοικε διακόπτεσθαι· καὶ οὐ νέμεσις τοῖς γε εὔνως ἐντυγχάνουσι τῇ γραφῇ][354].

В результате умелой стратегии императора летом 1108 года войска Боэмунда дошли до последней крайности. Дезертирство и переход на сторону ромеев приобрели массовый характер, особенно в иностранных частях. В итоге Боэмунд был вынужден начать мирные переговоры с василевсом. Итогом этих переговоров стал договор между Алексеем и Боэмундом, подписанный в Девольском лагере в сентябре 1108 года. По условиям этого договора норманн фактически капитулировал перед императором. Текст Девольского договора, приведенный Анной Комниной полностью, многократно исследовался в работах Фердинанда Шаландона, Ф. И. Успенского, Я. Н. Любарского и других ученых. По договору, Боэмунд прекращал боевые действия, эвакуировал свою армию в Италию, признавал себя вассалом императора Алексея, приносил василевсу тесный оммаж, давал обещание воевать на стороне императора Алексея во всех войнах, которые Византийская империя ведет на Востоке, давал обещание принудить к миру Танкреда, если племянник не признает договора и продолжит войну в Киликии, давал обещание заменить латинского патриарха Антиохии православным патриархом. В ответ василевс признавал Боэмунда князем Антиохии, которая вместе с прилегающими территориями должна была отойти к Византии после смерти Боэмунда. Договор определял границы между Византией, владениями Боэмунда и владениями Эдесского графства, причем василевс рассматривал все территории, входившие когда-либо в состав империи, как часть ойкумены, временное управление которой император доверяет своим вассалам – Боэмунду и другим крестоносцам. Хотя Девольский договор так никогда и не был реализован в полном объеме, однако этот документ оставался правовой основой византийской политики на Востоке вплоть до царствования Мануила I Комнина. Эта политика опиралась на стратегию византийской реконкисты территорий Киликии, Сирии, Ефвратисии и Армении, ранее принадлежавших Византийской империи, но потерянных после 1071 года[355].

Победа императора Алексея над Боэмундом получила огромный резонанс в Европе. Папа Пасхалий II был вынужден признать крах своей восточной политики и вскоре начал искать союза с Византией, опасаясь вторжения молодого германского короля Генриха V (1106–1125). Впрочем, последующие годы показали, что в примирении с Римом был заинтересован также и император Алексей, который совершенно справедливо осознавал стратегический тупик, в который заводит империю продолжение схизмы. Филипп I, король Франции, зять Боэмунда, скончался еще во время боевых действий 29 июля 1108 года. Новый король Людовик VI Толстый (1108–1137), коронованный в Орлеане 3 августа 1108 года, был занят борьбой с собственной мачехой Бертрадой де Монфор (1070–1117), из-за брака с которой его отец был отлучен от Церкви, и нисколько не интересовался заморскими делами. Боэмунд, сломленный поражением, вернулся в Апулию, где заболел и 3 марта 1111 года скончался в городке Каноса ди Пулья. Сын Боэмунда и Констанции Французской, маленький Боэмунд II (1107–1130) впоследствии стал князем Антиохийским, женился на Алисе Иерусалимской (1110–1151), дочери короля Балдуина II, и погиб в бою с сельджуками.

В научной литературе большое внимание уделяется описанию Боэмунда, составленному Анной Комниной, которая непосредственно видела норманна и искренне восхищалась этим опасным, но отважным и прекрасным человеком. Анна Комнина писала:

«Он был такого большого роста, что почти на локоть возвышался над самыми высокими людьми, живот подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные. Его тело не было тощим, но и не имело лишней плоти, а обладало совершенными пропорциями и, можно сказать, было изваяно по канону Поликлета. У него были могучие руки, твердая походка, крепкая шея и спина. По всему телу его кожа была молочно-белой, но на лице белизна окрашивалась румянцем. Волосы у него были светлые и не ниспадали, как у других варваров, на спину – его голова не поросла буйно волосами, а была острижена до ушей. Была его борода рыжей или другого цвета, я сказать не могу, ибо бритва прошлась по подбородку Боэмунда лучше любой извести. Все-таки кажется, она была рыжей. Его голубые глаза выражали волю и достоинство. Нос и ноздри Боэмунда свободно выдыхали воздух: его ноздри соответствовали объему груди, а широкая грудь – ноздрям»[356].

[τοιόσδε μακρὸς ἦν τὴν ἀναδρομὴν τοῦ σώματος ὥστε εἰς πῆχυν ἕνα μικροῦ τοὺς μακροτάτους ὑπερελαύνειν, τὴν γαστέρα συνεσταλμένος καὶ τὰς λαγό νας, καὶ τοὺς ὤμους καὶ τὰ στέρνα πλατὺς καὶ τοὺς βρα χίονας καρτερός, καὶ τὴν ὅλην ἕξιν τοῦ σώματος οὔτε περιεπτισμένος οὔτε περιβριθόμενος ταῖς σαρξίν, ἀλλ’ ὡς ἄριστα κεκραμένος καὶ οἷον εἰπεῖν κατὰ τὸν Πολυκλείτειον κανόνα ἐνηρμοσμένος· τὰς χεῖρας ἁδρὸς καὶ τῶν ποδῶν τὰς βάσεις στερρὸς καὶ τὸν αὐχένα καὶ τὰ μετάφρενα εὐπαγής. Ὑποκεκυφὼς δὲ μετρίως τῷ ἀκριβῶς αὐτὸν περιεργαζομένῳ ἐφαίνετο, οὐ τῶν νωτιαίων σπονδύλων τι πεπονθότων τῆς ῥάχεως, ἀλλ’ οὕτω μετρίως ἐκ γενετῆς, ὡς ἔοικε, τὴν διάπλασιν ἔσχηκε. Τὸ χρῶμα κατὰ τὸ ἄλλο μὲν σῶμα λευκότατος, τὸ δὲ πρόσωπον μετὰ τοῦ λευκοῦ ἐπυρσοῦτο. Καὶ ἡ κόμη ὑπόξανθος, ἀλλ’ οὐ μὲν οὖν μέχρι τῶν μεταφρένων αἰωρουμένη κατὰ τοὺς ἄλλους βαρβάρους· οὐ γὰρ ἐτριχομάνει ὁ ἀνήρ, ἀλλὰ κουρίας ἦν μέχρι τῶν ὤτων. Τὸ δὲ γένειον εἴτε πυρσὸν εἴτε ἄλλο τι χρῶμα εἶχεν, οὐκ ἔχω λέγειν· ὁ ξυρὸς γὰρ ἐπεξῆλθεν αὐτὸ καὶ τιτάνου παντὸς ἀκριβέστερον· ἐδόκει δ’ οὖν εἶναι καὶ τοῦτο πυρσόν. Τὸ βλέμμα γλαυκὸν καὶ ἅμα θυμὸν καὶ ἐμβρίθειαν ὑποση μαῖνον. Καὶ ἡ ῥὶς αὐτῷ καὶ ὁ μυκτὴρ ἐλεύθερον ἔπνει τὸν ἀέρα· συνηγόρει δὲ τῷ μυκτῆρι διὰ τῶν στέρνων καὶ διὰ τοῦ μυκτῆρος τὴν τῶν στέρνων εὐρύτητα. Ἡ γὰρ φύσις διεξόδους ἐδεδώκει διὰ τῶν ῥινῶν τοῦ ἀπὸ τῆς καρδίας παφλάζοντος πνεύματος.]

Возвращаясь к проблеме отношения Анны Комниной к норманнам, мы должны признать, что восприятие нашей принцессой Роберта Гвискара и его сына Боэмунда Тарентского зависело не столько от личных впечатлений, сколько от придворных слухов и рассказов Георгия Палеолога или Татикия. Действительно, Роберта Гвискара Анна никогда не видела, а Боэмунд Тарентский остался для нее мимолетным, но ярким подростковым воспоминанием, так как принцесса могла видеть норманна только в период его пребывания в Константинополе в 1097 году накануне Первого крестового похода. Победа Алексея Комнина над Боэмундом в 1108 году и Девольский договор, по которому гордый норманн признал себя вассалом византийского императора, венчают рассказ Анны Комниной о войнах с норманнами, однако некоторые детали повествования Анны о норманнах заставляют нас остановиться на них более пристально.

Анна Комнина оставила много важных описаний норманнских рыцарей, их вооружения, тактики и стратегии. Эти описания могли быть не только следствием общения принцессы со стратигами ее отца, но, очевидно, носили характер актуальной военной информации. Как известно, в период написания «Алексиады» нашей принцессой, в 1147 году флот Рожера II (1130–1154), норманнского короля Сицилии, находившийся под командованием знаменитого адмирала Георгия Антиохийского, захватил Корфу, а затем разорил Афины, Фивы и Коринф. Император Мануил I Комнин был занят в это время борьбой с половцами и сумел организовать ответный удар только через год. Византийский флот в союзе с венецианцами осадил Корфу осенью 1148 года, однако взять крепость удалось еще через год. Норманны Георгия Антиохийского совершили новый пиратский рейд в 1149 году, дойдя до самых стен Константинополя и разорив несколько вилл в окрестностях столицы. Таких успехов не достигали в годы детства и юности Анны Комниной ни Роберт Гвискар, ни Боэмунд Тарентский. Норманнская угроза, ставшая столь актуальной в начале царствования Мануила Комнина, делала воспоминания Анны Комниной о войнах ее отца с норманнами важным публицистическим упреком правящему императору Мануилу, а рассказы Анны Комниной о военном искусстве норманнских рыцарей во второй половине 1140-х годов отвечали интересам современных читателей.

Анна Комнина и образ императора Иоанна Цимисхия

Традиция античной и византийской литературы требовала от историка соотносить актуальные события с неким «золотым веком», отблески славы которого периодически проступают на том или ином герое нашего времени или, напротив, свидетельствуют о еще более вящем величии современников. Так, например, Геродот начинает свое повествование с истории Троянской войны и аргонавтов, Полибий при изложении римской истории берет за точку отсчета победу Лисандра над афинским флотом в битве при Эгоспотамах, а Прокопий Кесарийский открывает свою историю войн императора Юстиниана Великого увертюрой, в которой превозносит военное искусство византийской конницы над воинским мастерством лучников «Илиады».

Богородица коронует императора Иоанна I Цимисхия (969–976). Золотой гистаменон

Как уже было отмечено выше, Анна Комнина подобно своим предшественникам постоянно соотносит своих современников с образами, заимствованными из поэм Гомера и древнегреческой истории. Она сравнивает свою мать с Афиной Палладой, императрицу Марию Аланскую – со статуями Фидия, своего жениха Константина Дуку – с белокурым Менелаем, Роберта Гвискара – с Ахиллом, а саму себя – с Ниобой. При этом Анна сознательно позиционирует себя в первую очередь как историк правления своего отца императора Алексея и рассказывает о событиях, большинство из которых она застала лично или же знала благодаря отцу и его ближайшему окружению, в частности, благодаря собственному личному общению с императором Алексеем, а также с супругом, матерью и бабушкой. Экскурсы Анны в более отдаленные периоды византийской истории встречаются сравнительно редко. В этом заключается существенное отличие Анны Комниной как от ранневизантийских историков Прокопия Кесарийского и Агафия Миринейского, так и от современных ей византийских хронистов Иоанна Скилицы и Иоанна Зонары. Когда Анна Комнина пишет об исторических событиях вековой давности, прежде всего бросается в глаза комплементарное упоминание императора Иоанна I Цимисхия (969–976). Очевидно, память о правлении этого василевса бережно сохранялась в семейных анналах византийской военной знати, к которой принадлежала семья Комнинов, и это обстоятельство вовсе не было простой случайностью.

Анна Комнина упоминает императора Иоанна Цимисхия в рассказе о манихеях: «Вот этих последователей Мани и сыновей Каллиники, Павла и Иоанна, людей грубых, жестоких, без колебаний проливающих кровь, победил на войне и захватил в плен славный среди императоров Иоанн Цимисхий; он вывел их из Азии, из областей Халива и Армениака, во Фракию и заставил поселиться около Филиппополя. Он сделал это, чтобы, во-первых, удалить их из хорошо укрепленных городов и крепостей, которыми они распоряжались как неограниченные правители, а во-вторых, чтобы использовать их как надежную стражу против скифских набегов, которым постоянно подвергалась Фракия. Ведь варвары проходили через долины Гема и совершали набеги на равнину, лежащую у его подножья… Иоанн Цимисхий превратил еретиков-манихеев из врагов в союзников по оружию и, таким образом, выставил надежную защиту против кочевников-скифов».

[Ἀλλὰ τούτους δὴ τοὺς ἀπὸ Μάνεντος καὶ Παύλου καὶ Ἰωάννου, τῶν τῆς Καλλινίκης, ἀγριωτέρους ὄντας τὰς γνώμας καὶ ὠμοὺς καὶ μέχρις αἵματος διακινδυνεύοντας ὁ ἐν βασιλεῦσιν ἐκεῖνος θαυμάσιος Ἰωάννης ὁ Τζιμισκῆς πολέμῳ νικήσας, ἐξανδρα ποδισάμενος ἐκ τῆς Ἀσίας, ἐκεῖθεν ἀπὸ τῶν Χαλύβων καὶ τῶν Ἀρμενιακῶν τόπων εἰς τὴν Θρᾴκην μετήνεγκε. Καὶ τὰ περὶ τὴν Φιλιππούπολιν αὐλίζεσθαι κατηνάγκασεν, ἅμα μὲν τῶν ἐρυμνοτάτων πόλεων καὶ φρουρίων, ἃ κατεῖχον τυραννιῶντες, ἀπαγαγών, ἅμα δὲ καὶ φύλακας ἐπιστήσας ἀσφαλεστάτους τῶν σκυθικῶν ἐκείνων διεκδρομῶν, ἃς ὑπο σύχνως ὑπὸ βαρβάρων τἀπὶ Θρᾴκης ἐπεπόνθει χωρία· ὑπερ βαίνοντες γὰρ τὰ τέμπη τοῦ Αἵμου τὰς ὑπὸ τοῦτον πεδιάδας κατέτρεχον… Ὁ δὲ Τζιμισκῆς Ἰωάννης τοὺς ἐκ τῆς Μανιχαϊκῆς αἱρέσεως ἀντιμάχους ἡμῖν ποιησάμενος συμμάχους κατά γε τὰ ὅπλα ἀξιομάχους δυνάμεις τοῖς νομάσι τούτοις Σκύθαις ἀντέστησε][357].

Экскурс Анны Комниной о манихеях и о мерах Иоанна Цимисхия по укреплению балканской границы Византийской империи, несмотря на свою краткость, содержит много интересных сведений, важных для понимания стратегического положения Византии и этнокультурной обстановки в империи в X–XI веках.

Иоанн Цимисхий принадлежал к числу т. н. «солдатских императоров», с которыми справедливо связывают такое примечательное явление как «византийские крестовые походы X века» – серию наступательных войн, в ходе которых империя окончательно сокрушила военную мощь суннитского халифата Аббасидов и остановила экспансию шиитского халифата Фатимидов. Несомненно, военные таланты Иоанна Цимисхия и его блистательные победы над арабами, болгарами и русами столетие спустя служили образцом как для Алексея Комнина, так и для его военного окружения в бурную эпоху борьбы за существование Византийской империи на рубеже XI–XII веков. Несмотря на то, что Иоанн Цимисхий был по происхождению знатным армянином, а Алексей происходил из греческой аристократической военной семьи, оба василевса принадлежали к «римскому народу» – были ромеями, и эта имперская самоидентификация имела для византийцев более важное значение, чем национальная, а иногда даже и конфессиональная принадлежность.

Некоторые детали биографии Алексея Комнина напоминали биографию Иоанна Цимисхия. Отец Алексея Комнина не царствовал, однако Алексей был племянником византийского императора Исаака I. Точно также и Иоанн Цимисхий был не сыном, а племянником самодержца – Никифора II Фоки (правда, по матери). Алексей был усыновлен императрицей Марией Аланской, бывшей женой Михаила Дуки Парапинака, и с ее согласия и одобрения поднял восстание против узурпатора Никифора Вотаниата, связавшего Марию узами ненавистного брака. Точно также и Иоанн Цимисхий, снискавший расположение и нежные чувства императрицы Феофано, вдовы Романа II, сверг узурпатора Никифора Фоку, который взял Феофано в жены, не спрашивая ее мнения. Правда, Алексей Комнин никогда не опускался до убийства и отличался рыцарским характером, в то время как Иоанн Цимисхий – дитя другой эпохи, следовавший по отношению к своему предшественнику худшим традициям восточных деспотов. Личная доблесть и военные таланты сближали Иоанна Цимисхия и Алексея Комнина. Если Иоанн Цимисхий, продолжая политику Никифора Фоки, превратил Византийскую империю в военную сверхдержаву своего времени, то Алексей Комнин сумел сохранить Византию в один из самых тяжелых периодов ее истории и вернул империи если не былую военную мощь, то, по крайней мере, подобающий политический статус во внешнем мире. Именно это обстоятельство подчеркивает Анна Комнина, когда пишет, что до ее отца императоры боялись вступать на территории Азии, за исключением Иоанна Цимисхия и его формального соправителя и реального преемника Василия II.

[Βασιλεὺς δὲ πλὴν ὀλίγων, λέγω δὲ Τζιμισκῆν τε καὶ Βασίλειον τὸν βασιλέα, ἔκτοτε καὶ μέχρι τοὐμοῦ πατρὸς οὐδεὶς ἄκροις ποσὶ τῆς Ἀσιάτιδος ἐφάψασθαι τὸ παράπαν τετόλμηκεν][358].

Что имела в виду Анна, когда сравнивала своего отца с Иоанном Цимисхием и писала о том, что оба они не боялись ступать на территорию Азии? Не исключено, что Анна Комнина читала «Историю» Льва Диакона или, во всяком случае, была знакома с военными архивами, содержавшими приказы Иоанна Цимисхия в период подготовки императором похода на Багдад, предположительно, в начале 974 года. Как известно, среди предшественников Иоанна Цимисхия действительно лишь немногие римские императоры отваживались предпринять военный поход в глубины Месопотамии.

Здесь необходимо напомнить, что в древности римляне трижды брали Ктесифон, столицу Парфянского царства. В 115 году легионы императора Траяна, спускаясь вниз по Тигру, захватили Вавилон, Селевкию и Ктесифон. Таким образом, римляне покорили сразу три столицы величайших империй Древнего Востока – ахеменидскую, селевкидскую и парфянскую. В 165–166 годах в ходе очередной римско-парфянской войны Селевкия и Ктесифон были вновь захвачены Авидием Кассием. В 195 году легионы Септимия Севера повторили походы Траяна и Авидия Кассия. Они снова завоевали Вавилон и Селевкию, а в 197 году покорили Ктесифон. Однако после падения Парфянского царства и появления династии Сасанидов в Иране в 224 году стратегическая ситуация на восточной границе Римской империи радикальным образом изменилась. Шах Ирана Шапур I в 252–253 годах захватил Антиохию, что стало для римлян настоящим шоком (Amm. Marc. XXIII. 5, 3). Рим был вынужден надолго перейти к обороне вдоль всей восточной границы империи.

Век спустя, в 363 году император Юлиан начал знаменитый поход на Ктесифон, описанный Аммианом Марцеллином, с целью захвата столицы Сасанидского Ирана. Поход был неудачным, император погиб в бою. Только через два с половиной столетия император Ираклий снова вторгся в Месопотамию и дошел до Ниневии, древней столицы Ассирийского царства, а затем под этим городом в декабре 627 года разгромил персидскую армию. Однако на Ктесифон Ираклий не пошел. Анна Комнина, разумеется, прекрасно знала об этих событиях из «Хронографий» Георгия Синкелла, Феофана и своего современника Иоанна Зонары. Для нее поход на Багдад, задуманный Иоанном Цимисхием, представлялся не далекой военной экспедицией в череде многих других, а решающим наступлением на стратегически важном направлении, достойным славы Древнего Рима, преумножить которую после Иоанна Цимисхия пытался император Василий II, а затем ее отец. В действительности, как отмечал Никифор Вриенний, поход на Багдад, столицу халифата Аббасидов, до Алексея Комнина хотел осуществить весной 1071 года, накануне катастрофы при Манцикерте, Роман Диоген. Однако он запечатлелся в сознании Анны Комниной как неудачник, как император, потерявший армию и открывший ворота Азии туркам. Не Роман Диоген, а Иоанн Цимисхий был подлинным предшественником ее отца.

Лев Диакон, современник Иоанна Цимисхия, рассказывает: «Пройдя и подчинив ромеям соседнюю область, [Иоанн] поспешил к Экбатанам [Багдаду], где установлена власть агарян. Там было несметное количество серебра, золота, и всяких иных богатств; Иоанн намеревался внезапным ударом овладеть городом. Говорят, что в Экбатанах больше золота и сокровищ, чем во всех других городах, находящихся под солнцем. Причина этому та, что экбатанцы обогащаются за счет многих стран, а сами до сего времени не испытывали ни одного вражеского нашествия. Но недостаток воды и необходимых припасов удержали Иоанна от нападений на город. В тех местах простирается пустыня, именуемая Карманитидой; в ней нет источников, и ничего не произрастает, она суха, безводна, путь по ней неровен и труднопроходим. Поэтому он вернулся в Византий, везя с собой полученные от агарян дары – на триста мириад серебра и золота».

[Καταδραμὼν οὖν τὴν περίχωρον, καὶ ὑπόσπονδον Ῥωμαίοις ταύτην θέμενος, ἠπείγετο καὶ μέχρις Ἐκβατάνων ἀφικέσθαι, ἵνα τὰ τῶν Ἀγαρηνῶν τυραννεῖα καθέστηκεν, ἀμύθητον ἄργυρον καὶ χρυσὸν καὶ πλοῦτον παντοδαπὸν ἔνδον κατέχοντα, ἐξ ἐπιδρομῆς καὶ ταῦτα ἑλεῖν προθυμούμενος. λέγεται γὰρ τῶν ἄλλων πόλεων μᾶλλον, ὅσαι τελοῦσιν ὑπὸ τὸν ἥλιον, πολύολβον καὶ πολύχρυσον τὴν Ἐκβατάνων πολιτείαν τελεῖν. αἴτιον δὲ τὸ ἐκ πολλῶν μὲν χώρων αὐτὴν χρηματίζεσθαι, μηδεμίαν δὲ προτοῦ τῶν δυσμενῶν ὑπομένειν καταδρομήν. ἀλλὰ γὰρ ἐπέσχε τὴν τούτου ὁρμὴν ἥ, τε λειψυδρία τῶν τόπων, καὶ ἡ σπάνις τῶν ἀναγκαίων. ἡ γὰρ ἐπιλεγομένη Καρμανῖτις ἔρημος διὰ τῶν ἐκεῖσε χωρίων διήκει, τραχεῖαν καὶ ἀνάντη προβαλλομένη ὁδὸν, καὶ μήτε ὕδωρ βλυστάνουσα, μήτε βοτάνην ἀνα βλαστάνουσα, ψαφαρά τις οὖσα καὶ ἄνικμος. διὰ ταῦτα πρὸς τῶν Ἀγαρηνῶν αὑτῷ προσαχθέντα δῶρα ἐνσκευασάμενος, ἐν μυριάσι τριακοσίαις ἀργύρου καὶ χρυσοῦ ἀριθμούμενα, εἰς τὸ Βυζάντιον ἐπανέζευξε][359].

Из достаточно скупого рассказа Льва Диакона следует, что Иоанн Цимисхий не просто размышлял о походе на Багдад, столицу Аббасидского халифата, а начал поход и наступал со своей армией до тех пор, пока не оказался в пустыне Джебель-Хамрин. Эта пустыня, разделенная по направлению с северо-запада на юго-восток небольшим горным хребтом Хамрин, раскинулась на восточном берегу Тигра и протянулась на север от Багдада в северо-западные районы Ирана.

Исходя из предшествующего рассказа Льва Диакона, следует, что Иоанн Цимисхий вначале предпринял отвлекающий удар из Великой Армении – форсировал Евфрат в верхнем течении, атаковал Эмет (Амиду), взял Миефарким (Мартирополь), овладел Нисибисом. Затем Иоанн Цимисхий, очевидно, отошел от русла Тигра на северо-восток, в горы, после чего развернул конницу в южном направлении и начал движение вниз по течению Тигра по левому берегу, но на определенном удалении от русла реки и от арабских крепостей, стоявших по реке, дабы сбить противника с толку. Стратегический замысел императора мог заключаться в том, чтобы нанести по Багдаду «внезапный удар», о котором пишет Лев Диакон, с северо-востока, в то время как армии халифата ожидали наступления ромеев из Евфратисии через Осроену по правому берегу Тигра и, вероятно, были сосредоточены в районе Самосаты и Эдессы. Замысел был гениален, но его выполнение не было достаточно хорошо подготовлено. Византийская армия была вынуждена перемещаться на протяжении сотен километров по вражеской территории, оторванная от своих баз, запасов фуража и провианта. Поэтому, очевидно, Иоанн Цимисхий где-то на половине маршрута повернул обратно, удовлетворившись проведением разведки и разграблением арабских городов в долине Тигра, где ромеи захватили богатую добычу «на триста мириад серебра и золота». Несмотря на то, что поход Иоанна Цимисхия не достиг конечной цели, общественный резонанс был чрезвычайно сильным. Преемник Иоанна Цимисхия Василий II не был столь амбициозен и ограничился в своей восточной политике завоеванием некоторых грузинских княжеств. При Василии II Византийская империя прочно утвердилась в Закавказье. Алексей Комнин, с точки зрения Анны Комниной, продолжил дело Иоанна Цимисхия и Василия II, вновь перейдя в наступление в Азии после десяти лет поражений и отступлений, которые претерпевала империя с 1071 года.

В связи с этим примечательно, что Анна воспринимает Иоанна Цимисхия и Василия II вместе как достойных предшественников своего отца, в то время как Никифора Фоку – императора, освободившего от арабов Антиохию в октябре 968 года, не менее талантливого полководца и успешного правителя, чем Иоанн Цимисхий – наша принцесса даже не упоминает. Вероятно, подобное ее молчание было обусловлено отмеченными выше лестными историческими аналогиями между Иоанном Цимисхием и Алексеем Комнином, которые проводились при византийском дворе в связи с усыновлением Алексея императрицей Марией Аланской и весенним переворотом 1081 года. Для Анны Комниной Никифор II Фока был таким же узурпатором и «тираном», каким был Никифор III Вотаниат, свергнутый с престола ее отцом. Данное предположение обретает дополнительные основания в связи с тем, что историк Михаил Атталиат, панегирист Никифора Вотаниата, открыто заявлял о том, что его герой является родственником Никифора Фоки и ни больше ни меньше как потомком Константина Великого. Михаил Атталиат даже посвятил восторженные строки Никифору Фоке и проводил параллель между обоими Никифорами[360].

Очевидно, политическая ориентация двух императоров – Иоанна Цимисхия и Алексея Комнина – была различна, что, в общем, объясняется спецификой времени, на которое приходилось царствование каждого из них. Иоанн Цимисхий продолжал внешнюю политику в духе «Drang nach Osten», экспансии на Восток, которую начали Иоанн Куркуас и Никифор Фока[361]. Разгром армии египетских Фатимидов в битве при Александретте, который учинил Иоанн Цимисхий весной 971 года, позволил ромеям вскоре начать масштабное вторжение в Евфратисию и Сирию. Примечательно, что в битве при Александретте Иоанн Цимисхий применил тот же маневр, который спустя век применит Алексей Комнин против Никифора Василаки в битве на реке Вардар и против Боэмунда Тарентского в битве у Кастории. Ромеи покинули лагерь, наполненный вином, жареным мясом, фуражом для коней, сундуками, которые были доверху набиты золотыми номисмами, и оступили, а когда алчные арабы бросились грабить лагерь, утратив всякую дисциплину, византийские катафракты атаковали рассеявшихся по лагерю воинов халифата и устроили настоящее «избиение младенцев»[362]. В 975 году конница Иоанна Цимисхия захватила Мемпеце, Эмесу (Хомс), Гелиополь (Баальбек), Апамею, Дамаск, Тивериаду, Назарет, Кесарию Палестинскую, Акру, Сидон, Бейрут, Библ, Триполи, Гаваон; очистила от мусульманских войск всю Сирию, Финикию и значительную часть Палестины[363]. Как писал сам император Иоанн Цимисхий армянскому царю Ашоту III Багратуни (952–977), византийская армия прошла у подножья горы Фавор – места Преображения Спасителя, и подошла к Иерусалиму, но император отказался от штурма города и атаковал приморские замки, в которых укрылись египетские войска. В Гелиополе византийцы захватили множество арабских девушек и детей, которые были угнаны в Византию, а также несметное количество золота, серебра, скота, великолепных арабских коней в роскошной сбруе и т. д. В Ливане ромеи также захватили большое число местных арабов, которые были обращены в рабство и розданы солдатам Иоанна Цимисхия. Конница императора наносила египетским войскам поражение за поражением, очищая от неприятеля огромные территории[364]. Могущество Фатимидов было сломлено, и Византийская империя на много десятилетий укрепила свое положение на Ближнем Востоке.

Известное письмо Иоанна Цимисхия Ашоту III Багратуни сохранилось до наших дней благодаря армянскому переводу в составе хроники Матфея Эдесского. Как полагал русский издатель письма, греческий оригинал, хранившийся в царском архиве города Ани, бесследно сгинул, что могло произойти либо в 1045 году во время занятия столицы Багратидской Армении византийской армией, либо в 1064 году во время разгрома города сельджуками Алп-Арслана. К. Н. Юзбашян отмечал, что армянский перевод письма императора Иоанна Цимисхия, сохранившийся в хронике Матфея Эдесского, испорчен. Исследователь предложил новый перевод этого документа на русский язык с учетом исправлений, предложенных Н. Г. Адонцем при помощи хроники Смбата Спарапета[365]. Греческий оригинал письма не сохранился. Однако мы вполне имеем право предполагать, что чиновники императорской канцелярии в Константинополе сняли копию с письма василевса еще до его отправки Ашоту III. Нельзя исключать также, что царский архив Багратидов (или его часть) был вывезен из Ани в Константинополь после аннексии государства Багратидов Византийской империей в 1045 году, и в этом случае греческий оригинал письма мог вернуться в императорский архив. В таком случае, ценнейший документ, содержащий описание похода Иоанна Цимисхия против арабов, написанный этим выдающимся императором X века, мог быть доступен Анне Комниной в середине XII века, в период, когда наша принцесса собирала материалы для истории отца, и, следовательно, этот документ мог повлиять на восприятие Анной Комниной личности Иоанна Цимисхия.

Стремясь надежно обезопасить северную границу империи от нападения болгар и русов князя Святослава после победы при Аркадиополе в 970 году, Иоанн Цимисхий опирался на восточные элементы в армии, на армянскую знать, и, в том числе, на тех самых павликиан из Армениака, о которых так подробно пишет Анна Комнина и которые были переселены императором Иоанном Цимисхием в окрестности Филиппополя. Армянская аристократия в целом сохраняла свои заметные позиции в византийской военной элите не только до царствования Романа Диогена и катастрофы при Манцикерте, но и позднее[366].

В политической стратегии Алексея Комнина, напротив, преобладало западное направление, по той простой причине, что к 1081 году Армения и Анатолия были Византийской империей потеряны. Угроза со стороны Роберта Гвискара в 1081 году вызвала союз Алексея с германским королем Генрихом IV. В период войны с печенегами Алексей активно привлекал в армию солдат из Западной Европы, в первую очередь англосаксов, данов, рыцарей, набранных графом Робертом Фландрским, и даже франкских и норманнских рыцарей. Первый крестовый поход лишь укрепил Алексея в его попытках использовать франков в качестве вассалов для проведения византийской реконкисты в Малой Азии и для выхода Византийской империи на линию старой границы, существовавшей до 1071 года. С этой точки зрения далеко неслучайно, что Анна Комнина рассматривает пакликиан, предки которых были переброшены Иоанном Цимисхием из Армениака во Фракию, как враждебный и опасный для империи элемент. Манихеи из Армении, с которыми Иоанн Цимисхий легко находил общий язык, для Алексея Комнина и Анны были совершенно чужими варварами, которые за целый век неплохо обжились на Балканах, породнились с местными славянами и заезжими печенегами, и повернули оружие против Византийской империи во имя сохранения своего религиозного и национального уклада жизни.

Специфика происхождения манихейства в III веке во многом объясняет устойчивость этого религиозного явления в Армении на протяжении многих столетий. Как известно, основатель манихейства пророк Мани (216–274) принадлежал к высшей парфянской аристократии и родился в Ктесифоне, столице Парфянского царства. Отцом Мани был знатный парфянский азат Патик, принадлежавший к царскому роду Аршакидов, а мать по имени Мариам была отпрыском парфянского аристократического рода Карен-Пехлевидов. В связи с этим неслучайно, что после падения Парфянского царства и утверждения ортодоксального зороастризма в Сасанидском Иране парфяне на протяжении многих веков придерживались манихейства на периферии Сасанидской империи, как в самой Парфии, так в Закавказье и Согдиане. Парфянский язык с течением времени превратился в литургический язык манихейских общин Хорасана, которые создали серьезную литературу на этом языке тогда, когда он уже перестал быть разговорным, а сами парфяне растворились в местной персидской и согдийской среде. Об этом свидетельствуют манихейские рукописи на парфянском языке, обнаруженные в Турфанском оазисе (Восточный Туркестан) и датированные периодом VIII–X веков[367]. После того, как последний парфянский царь Артабан V пал 28 апреля 224 года в битве с Арташиром Папаканом, основателем сасанидской династии, Аршакиды еще сохраняли власть в Иберии до 284 года, в Армении – до 428 года, в Кавказской Албании – примерно до 510 года, и, возможно, в Систане – на протяжении нескольких десятилетий. Армяно-парфянская знать, связанная с царской династией Аршакидов, из поколения в поколение передавала учение Мани, которое подвергалось преследованиям в Сасанидском Иране до принятия христианства в начале IV века. Нет ничего удивительного в том, что по прошествии нескольких веков в этой среде, связанной происхождением и культурной традицией с парфянской царской династией, распространились новые варианты манихейства, одним из которых, вероятно, было павликианство, возникшее в 650–680-х годах в Малой Азии, а также тондракитство, появившееся в 830-е годы в Армении. Возможно, болгарские павликиане серьезно повлияли на знаменитое движение богомилов. В лице манихейства в его павликианской версии Анна Комнина и ее отец столкнулись с серьезным культурно-религиозным реликтом, доставшимся армянам в наследство от эпохи парфянского владычества, когда религиозные убеждения были тесно связаны у парфянских азатов с этикой военной службы. Эти убеждения впоследствии побуждали потомков парфянской аристократии к политическому обособлению от Византийской империи. После того как печенеги и половцы дестабилизировали балканскую границу Византийской империи в XI веке, павликиане вновь обрели политические амбиции и из союзников империи превратились в ее непримиримых врагов.

Анна Комнина никоим образом не ставит в вину Иоанну Цимисхию призвание манихеев, и, по-видимому, даже одобряет находчивость василевса, а ответственность за измену павликиан возлагает на них самих. Очевидно, что слава Иоанна Цимисхия, воскресшая благодаря императору Алексею Комнину, представлялась Анне Комниной своего рода золотым веком в истории Византийской империи, в то время как старший соратник ее отца Катакалон Кекавмен, писавший в 1070-е годы, был склонен искать такой золотой век в эпохе императора Константина Великого, а также его преемников Констанция, Юлиана, Иовиана и императора Феодосия I[368]. Весьма показательно то, что византийский полководец XI века считал золотым веком в истории империи ромеев именно период позднеримской империи, когда империя еще обладала западными провинциями и одновременно в лице императора Юлиана грозила Сасанидскому Ирану. Подобная характеристика, данная Катакалоном Кекавменом периоду позднеримской империи, свидетельствует о том, что имперское мировозрение и представления о римской ойкумене были столь же живы в миросозерцании византийской военной аристократии накануне прихода к власти императора Алексея Комнина и рождения его порфирородной дочери Анны, как и в предыдущие века. С этой точки зрения нельзя не вспомнить известное замечание А. П. Каждана о том, что римский историк Аммиан Марцеллин – офицер римской армии, а по происхождению своему грек из Антиохии, описавший правление императоров Констанция, Юлиана и Иовиниана, – может считаться своего рода предтечей византийской исторической литературы[369].

Эпилог

Анна Комнина безусловно стала своеобразным символом своей эпохи – эпохи правления императора Алексея I и всей династии, к которой она имела честь принадлежать. «Алексиада» Анны Комниной до сих пор вызывает бурные споры в научном мире, ибо нет однозначного ответа на вопрос, чем же стало главное произведение порфирородной принцессы – панегириком, императорской биографией, литературной обработкой «записок» Никифора Вриенния или первыми в своем роде мемуарами, написанными представительницей императорской фамилии? Очевидно одно: Анна Комнина создала яркую и всеобъемлющую панораму кризисной эпохи, которая была во многом ключевой для развития византийского государства и общества. Миросозерцание Анны Комниной – это трагическое миросозерцание, носительница которого сравнивает себя с Ниобой, идеализирует прошлое, связанное с отцом, время ушедшей юности, и противопоставляет себя унылой современности – атмосфере первых лет царствования императора Мануила Комнина. Как отмечал выдающийся византинист и историк искусства Ганс Белтинг, Анна изобразила своих родителей, императора Алексея и императрицу Ирину, как «живые иконы» (als lebende Ikonen)[370]. При этом Анна Комнина не была пассивным зрителем событий своего времени, но она была важным действующем лицом византийской трагедии – трагедии великой империи, которая пережила в период царствования императора Алексея последний взлет надежд на спасение римской ойкумены в византийском ее понимании. Поскольку Анна Комнина писала «Алексиаду» много лет спустя после смерти отца, в начале правления своего племянника императора Мануила I Комнина, многие события изображены августейшей принцессой под влиянием тех почти тридцати лет, которые она провела в монастыре Богородицы Благодатной. По-видимому, латинофильские тенденции царствования императора Мануила Комнина повлияли на Анну Комнину в противоположном смысле и предопределили в целом антилатинский характер «Алексиады», весьма странный, учитывая политику императора Алексея, ориентированную на Запад. Очевидно, ненависть к брату императору Иоанну II Комнину предопределила известную долю презрения Анны Комниной по отношению к ее племяннику, молодому императору Мануилу, вступление которого на престол в 1143 году сопровождалось определенной династической борьбой, правда, не столь явной, как вступление на престол его отца.

В настоящей книге мы оставили без внимания некоторые сюжеты, связанные с отражением царствования императора Алексея Комнина в творчестве его дочери. В частности, мы не затронули войны императора Алексея с печенегами, сельджуками и сербами, его взаимоотношения с крестоносцами, его борьбу с еретиками внутри страны, так как некоторые из этих тем уже были нами подробно рассмотрены в предыдущем исследовании «Император Алексей I Комнин и его стратегия».

Эпоха императора Алексея Комнина стала не только временем напряженной борьбы за выживание Византийской империи, но также временем открытия византийцами романо-германского мира, обусловленного как наплывом в Византию норманнских и англосаксонских наемников, так и Первым крестовым походом. Общественные отношения внутри правящей военной элиты развивались при императоре Алексее по пути активной феодализации и культурной вестернизации. Анна Комнина подробно описывает то, как братья императора получили новые ключевые титулы в имперской иерархии после переворота 1081 года, а успех комниновского переворота был во многом обусловлен переходом на сторону братьев Комнинов Гилпракта – командира немецких наемников, охранявших стены Константинополя. Анна свидетельствует о том, как ее отец попытался превратить Византийскую империю в ключевого игрока европейской политики, разбив норманнов, и, в то же время, привлекая норманнов и франкских крестоносцев на службу империи. С этой точки зрения император Алексей предопределил, если можно так выразиться, западнический характер царствования своего внука императора Мануила, который долгие годы пытался стать по-настоящему великим императором. Император Мануил Комнин воевал в Анатолии и Сирии, в Венгрии и северном Причерноморье, в южной Италии и Египте. Он мечтал об унии с Римом и о собственной коронации в качестве императора Западной Римской империи, дабы, наконец, восстановить Византийскую империю времен императора Юстиниана Великого[371].

Однако этот же император Мануил последовательно проигрывал большинство войн, в которые ввязывался, пренебрегал своей женой императрицей Ириной (Бертой Зульцбахской) и открыто сожительствовал с собственной племянницей, подрывая авторитет императорской семьи. С этой точки зрения было бы справедливо рассматривать труд Анны Комниной в контексте ее аскетического миросозерцания как своего рода политическое завещание молодому племяннику. Образ императора Алексея, написанный Анной Комниной, представляет собой словно бы оживший образ героев Поликлета, как писала об отце сама принцесса. Этот образ своей доблестью, мудростью и выдержкой недвусмысленно порицает тщеславную и чувственную натуру сластолюбивого племянника Анны, облаченного в порфиру по прихоти ее умирающего брата.

Анна Комнина отошла в мир иной в 1153/1154 годах – практически накануне итальянской кампании императора Мануила против норманнов, которая столь блистательно началась и столь бесславно закончилась. Быть может, в этом совпадении заключается своеобразный символический смысл. Анна Комнина – свидетельница триумфов своего отца над норманнским рыцарством – не смогла бы пережить позорное поражение, которое потерпело от норманнского короля Вильгельма I Злого (1154–1166) ромейское воинство в южной Италии.

Как было отмечено на страницах этой книги, Анна Комнина после автора гипотетической «Истории Льва и Константина» и Феофана Исповедника была одним из первых византийских историков, которые серьезно описали проблему самозванчества. Как справедливо отмечал в своих работах А. П. Каждан, византийская политическая культура была целиком основана на римском праве и на римских традициях наследования верховной власти. Исходя из принципов римско-византийского права, император был не столько коронованным помазанником, сколько первым магистратом «римского народа». Поэтому императорская порфира не могла наследоваться в Византии автоматически, а император должен был утверждаться сенатом и «римским народом», от имени которого еще во времена позднеримской империи действовали солдаты. Подобная система обеспечивала известный социальный лифт – византийским императором мог стать выходец из любого общественного класса, представитель любого социального слоя[372]. Например, такие выдающиеся императоры как Юстин I, Юстиниан I, Василий I Македонянин не могли похвастаться знатным происхождением.

Эта же система нередко становилась серьезным фактором дестабилизации в обществе, что и проявилось в полной мере в период гражданских войн, бушевавших в Византийской империи на протяжении всего XI века. Предводители провинциальной военной аристократии Георгий Маниак, Лев Торник, Исаак Комнин, Роман Диоген, норманнский наемник Руссель де Байоль, Никифор Вриенний старший, Никифор Мелиссин, Никифор Василаки, Никифор Вотаниат, а затем и сам Алексей Комнин вели вооруженную борьбу за императорский престол, и их представления о собственной легитимности проистекали не столько из кровного или духовного родства с тем или иным прежде царствовавшим императором – хотя для Алексея Комнина этот фактор имел большое значение, – сколько из старинных римских представлений о власти императора как о власти по природе своей выборной. И когда начиная с августа 1118 года Анна Комнина пыталась не допустить превращения Византийской империи в наследственную монархию посредством заговора против родного брата, она безусловно выступала как защитница римского права и старинных традиций ромейской государственности. При этом Анна Комнина в действительности боролась против политики своего отца, который сделал все для того, чтобы обеспечить престол за своим сыном.

Однако парадокс эпохи императора Алексея Комнина заключается в том, что стремление императора Алексея установить в Византийской империи западноевропейский принцип престолонаследия как автоматической передачи трона от отца к сыну – стремление, которое выразилось в отрешении от престола Константина Дуки, жениха Анны Комниной, в удалении из дворца его матери императрицы Марии Аланской и, наконец, в объявлении наследником собственного сына Иоанна Комнина – на практике привело к возрождению феномена византийского самозванчества. Если в прежние десятилетия византийские «тираны», как называла восставших лидеров военной знати Анна Комнина, претендовали на императорскую порфиру, опираясь на свой авторитет, харизму, военную мощь, как это и было Древнем Риме, то теперь претендент должен был доказать свое право на престол принадлежностью к императорской фамилии. Самозванцы, описанные Анной Комниной – норманнский ставленник Лже-Михаил, половецкий ставленник Лже-Константин Диоген, а также русский ставленник Лже-Лев Диоген – «Девгеневич», известный из других источников, – поднимали вооруженные мятежи на протяжении всего царствования императора Алексея Комнина, причем последний самозванец и его сын Лжецаревич Василько Леонович были официально признаны Киевским великим князем Владимиром Мономахом. Феномен византийского самозванчества существовал с хронологической точки зрения не очень долго – вспомним эпизод, связанный с Лже-Тиберием Пергаменом в VIII веке, а затем самозванцев со времени царствования императора Алексея Комнина и вплоть до царствования императора Михаила VIII Палеолога. Однако есть все основания предполагать, что данный феномен не был предан забвению в политической традиции средневековых государств, так или иначе связанных с «византийским содружеством наций»[373]. Много веков спустя этот феномен самозванчества проявился в России после того, как русские цари громогласно заявили о себе именно как о преемниках византийских императоров. История Гришки Отрепьева, Тушинского вора и других самозванцев Смутного времени в следующем столетии нашла свое зловещее продолжение в историях Емельяна Пугачева и княжны Таракановой.

В XX веке феномен самозванчества был возрожден в науко-образном идеологическом обличье и приобрел характер политической узурпации. Если прежние самозванцы боролись за власть от имени того или иного почившего представителя династии, выдавая себя за тех, кем они не являлись, то в октябре 1917 года большевистские лидеры узурпировали власть от имени т. н. «пролетариата», который в России еще только формировался как класс. При этом большевистская узурпация сопровождалась физическим истреблением представителей русской императорской династии и национальной элиты – в первую очередь военной, интеллектуальной и хозяйственной, – что свидетельствовало о победе в России преступной государственности, которую воплощал режим советской партийной номенклатуры.

В конце 1917 года замечательный русский офицер, генерального штаба полковник Михаил Гордеевич Дроздовский (1882–1919), написал о природе большевима следующие строки: «Это иго – горше татарского». Интуиция не подвела автора этих строк – одного из основателей Белого Движения на Юге России. Новое иго было действительно намного страшнее монголо-татарского, ибо влекло за собой физическое уничтожение русской династии и десятков тысяч русских служилых людей, среди которых были, в частности, лучшие представители русского офицерства. Созданная большевиками советская политическая система узурпировала себе право на протяжении десятилетий выступать от имени русского народа, который эту систему не выбирал, в отличие от династии Романовых, избранной Земским Собором 1613 года и уничтоженной большевиками.

А. П. Каждан высказал некогда мнение о том, что советский коммунизм и феномен советского тоталитарного общества были обусловлены многовековой рецепцией византийского культурного наследия в России. Эта мысль может показаться парадоксальной. Действительно, в наши дни аппеляция к истории византийской и русской монархии наследниками тех, кто уничтожал семью последнего российского императора, приобретает характер саркастического фарса и как будто подтверждает предположение выдающегося византиниста. С. А. Иванов, ученик А. П. Каждана, в одном из популярных интервью на тему византийской истории отмечал, как в 2007 году на праздновании девяностолетия ЧК участники торжеств заявляли: «Кто занимается историей, знает, что безопасность была и раньше. Софья Палеолог вышла замуж за Ивана III и, будучи племянницей последнего византийского императора, очень серьезно занималась вопросами безопасности»[374].

В связи с этим вспоминается другой красноречивый пример из византийской истории. В 1453 году османский султан Мехмед Фатих объявил себя потомком императора Алексея Комнина и назвал завоевание Константинополя «возвращением» империи, якобы принадлежавшей ему по праву происхождения, тем самым унаследовав, в буквальном смысле слова, политические амбиции прежних византийских самозванцев. Продолжая рассуждения С. А. Иванова о наследовании византийских традиций в России, мы должны признать, что в начале XX века единственным адекватным ответом русского общества на возрождение большевистскими вождями традиций византийских тиранов и самозванцев могла быть только апелляция к историческому опыту Древнего Рима и создание контрреволюционной диктатуры.

Как писал генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин (1872–1947), «по личному твердому и искреннему убеждению и под влиянием общественного мнения Корнилов видел в диктатуре единственный выход из положения, созданного духовной и политической прострацией власти. Формы диктатуры определялись весьма разнообразно не в силу личного честолюбия или двуличия, в чем тщится обвинить Корнилова Керенский, а исключительно как мучительное искание наилучшего и наиболее безболезненного разрешения кризиса власти»[375]. По мнению генерала Деникина, только военная диктатура Корнилова могла спасти страну и ее правовую систему от надвигавшейся большевистской узурпации и массового террора. Дореволюционное русское офицерство, в отличие от офицерства советского, неоднократно принимало на себя политическую ответственность за судьбу страны: так было в 1741 году, в 1762 году, в 1801 году, и, неудачно, в 1825 году. С нашей точки зрения, неудивительно, что носителем подобной романтической идеи стал генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918) – блестящий офицер и востоковед, который задолго до революции писал об одном из выдающихся современников Анны Комниной: «Благодаря талантам своего предводителя Елюй-даши, провозглашенного гур-ханом (т. е. императором), Кара-кидани основали в XII веке могущественное государство, включавшее всю территорию Чжунгарии, обоих нынешних Туркестанов и Бухары»[376]. Л. Г. Корнилов, как известно, заплатил за попытку спасения своей страны собственной жизнью.

Диктатура была, однако, не только явлением, характерным для истории Древнего Рима. Понятие «диктатор», рожденное в недрах древнеримской правовой системы, было хорошо известно Анне Комниной и каждому образованному византийцу XII века благодаря сравнительным жизнеописаниям Плутарха и хронографии Иоанна Зонары. Диктатор Фабий Максим, который спас Рим от Ганнибала, Луций Корнелий Сулла, наконец, Гай Юлий Цезарь были действующими лицами повествования Иоанна Зонары, однако Анна Комнина претендовала на большее. Она сравнивала своего отца не с древнеримскими диктаторами, а со скульптурным каноном Поликлета, т. е. с древнегреческими богами и героями. Древнеримская идея военной диктатуры как спасительного средства от самозванчества и тирании была хорошо известна византийской политической традиции и приобрела особую актуальность во второй половине XI века в связи с переворотами Исаака Комнина, Никифора Вотаниата и Алексея Комнина.

Анна видела в своем отце законного императора, потому что он подобно древнеримским диктаторам был избран солдатами, а затем признан сенатом ради спасения империи. При этом Анна Комнина описывала современное ей византийской самозванчество как продолжение гражданских войн 1070-х годов, в которых победил ее отец. Как уже было отмечено, последующая попытка Алексея Комнина после рождения в 1087 году его сына Иоанна превратить византийскую монархию в монархию наследственную вызвала не только личную ненависть Анны к брату, но и пробудила в сердце августейшей принцессы стремление защитить древнеримские правовые принципы, исходя из которых императорская порфира должна достаться достойнейшему точно также, как она досталась ее отцу. Кроме того, сам Алексей Комнин в 1081 году гарантировал дальнейшую передачу власти Константину Дуке, сыну императрицы Марии Аланской и жениху Анны Комниной. Сочетание этих обстоятельств подтолкнуло Анну в 1118 году к попыте переворота. Поэтому, как отмечал переводчик «Алексиады» на испанский язык Эмилио Диас Роландо, главным жизненным разочарованием Анны Комниной стала именно неудача в борьбе за престол своего отца[377]. И хотя Никита Хониат, подробно излагавший историю ее неудачного переворота, ни словом не обмолвился об аналогичных примерах из более ранней византийской истории, мы уже отмечали, что действия Анны Комниной в 1118 году могли вдохновляться примером другой принцессы Анны – дочери императора Льва III Исавра.

Примерно в 716 году дочь Льва Исавра по имени Анна вышла замуж за стратига фемы Армениак Артавазда, что укрепило военно-политическое положение ее отца, в то время стратига фемы Анатолик, в борьбе против бездарного императора Феодосия III[378]. Много лет спустя, после смерти отца, императора Льва III, принцесса предъявила счет. В 742 году Артавазд начал восстание против молодого наследника Льва III Константина V Копронима и захватил Константинополь. Сыновья Анны и Артавазда Никита и Никифор были коронованы как соправители отца.

Спустя четыре столетия Анна Комнина попыталась повторить деяние своей царственной тезки. Не исключено, что неудача этой попытки в итоге и привела к появлению исторического труда, который обессмертил имя дочери императора Алексея Комнина.

Приложение. Анна Комнина и Михаил Атталиат: полемика на исторических примерах

Принцесса Анна Комнина на страницах своего прославленного сочинения, посвященного царствованию императора Алексея Комнина (1081–1118), сравнивает своего отца с императорами Иоанном Цимисхием (969–976) и Василием II (976–1025), которые, подобно ее отцу, вторгались в пределы Азии[379]. Анна писала «Алексиаду» в конце 1140-х годов, в самом начале драматического правления своего племянника – императора Мануила Комнина (1143–1180). Однако время, отделявшее принцессу от счастливых дней блистательной юности, не изгладило из ее памяти ни воспоминаний об отце, ни тех идей, которые вдохновляли в далеком 1081 году ее бабушку Анну Далассину и связанную с ней придворную пропаганду. В 1081 году сторонникам молодого узурпатора, доместика схол Алексея Комнина было жизненно важно подчеркнуть, что у него уже был великий предшественник. Императрица Мария Аланская, жена Михаила VII Дуки (1071–1078) и Никифора III Вотаниата (1078–1081), которая была приемной матерью и, вероятно, дамой сердца Алексея Комнина, удостоилась в придворных кругах сравнения со знаменитой femme fatale X века – прекрасной и коварной императрицей Феофано[380]. Сам же император Алексей Комнин вызывал у придворных воспоминания о дерзком любовнике Феофано – императоре Иоанне Цимисхии.

Подобные сравнения, украдкой возникавшие в кулуарах Большого Императорского дворца, имели для партии Алексея Комнина важное значение в качестве средства нейтрализации официальной пропаганды свергнутого императора Никифора Вотаниата. Как уже отмечалось, Михаил Атталиат, написавший свою историю в период кратковременного царствования Никифора Вотаниата, рассказывал, что семья Никифора, принадлежавшего к военной аристократии армянского происхождения, была связана определенными узами с Фоками, и таким образом Никифор Вотаниат приходился родственником императору Никифору II Фоке (963–969)[381]. Вполне возможно, что Михаил Атталиат, прославлявший Никифора Вотаниата, просто выдумал это обстоятельство для придания легитимности своему патрону, пришедшему к власти в 1078 году так же, как впоследствии пришел к ней Алексей Комнин, – в результате военного мятежа. Очевидно, что родство с таким прославленным военачальником, каким был Никифор Фока, должно было укрепить авторитет Никифора Вотаниата в столице, ибо современники мятежа 1077–1078 годов, вспоминая прошлые победы Вотаниата, невольно сопоставляли их с победами его царственного тезки. Рассказ Атталиата о том, что император Никифор II Фока был якобы потомком Константина Великого и древнеримского семейства Фабиев, еще более подрывает у современного читателя доверие к его сообщению о родственных связях между Фоками и Вотаниатами[382]. Однако Михаил Пселл, другой современник, принадлежавший к партии сторонников свергнутого Никифором Вотаниатом императора Михаила VII Дуки Парапинака, вроде бы подтвердил факт родства Вотаниатов с Фоками, поместив в свою «Хронографию» письмо императора Михаила VII Дуки, адресованное некоему мятежнику по имени Фока.

Эмиль Рено, переводчик «Хронографии» Михаила Пселла на французский язык, утверждал вслед за некоторыми византинистами, что в приведенном Пселлом письме под Фокой подразумевался не кто иной, как Никифор Вотаниат, поднявший восстание в феме Анатолик в конце 1077 года[383]. В то же время Я. Н. Любарский полагал, что приведенный Михаилом Пселлом текст в действительности представляет собой старое письмо императора Василия II, адресованное Варде Фоке и интерполированное кем-то в повествование Пселла[384]. Следовательно, родство Никифора Вотаниата с Никифором Фокой Михаилом Пселлом не подтверждается.

Как бы там ни было, сообщение Михаила Атталиата о родственных узах, существовавших между Фоками и Вотаниатами, нужно рассматривать в контексте общественно-политической ситуации, сложившийся в Византийской империи к 1078 году. В условиях полного краха империи под ударами сельджуков, норманнов и печенегов растерявшиеся современники пытались найти опору в великом прошлом – причем относительно недавнем – и чаяли обрести нового Никифора Фоку, громившего непобедимых арабов и сделавшего Византию не номинальным, а действительным преемником великого Рима. На эту роль с известной убедительностью претендовал тогда Никифор Вотаниат – человек уже, мягко говоря, немолодой, однако известный к тому времени в столице как талантливый военачальник. Настроение общества очень точно уловил Михаил Атталиат, поместивший в своей «истории» подробный очерк о происхождении Никифора Вотаниата от императора Никифора II Фоки.

О Вевдене, первой жене Никифора Вотаниата, практически ничего не известно. На основании сведений Продолжателя Скилицы Бернард Лейб утверждал, что Никифор Вотаниат имел племянника по имени Синадин, который был сыном сестры Никифора и Феодула Синадина[385]. Анна Комнина упоминает этого Синадина в «Алексиаде» как человека знатного происхождения, уроженца восточных фем, близкого императору Никифору Вотаниату, которого Никифор собирался сделать наследником престола в обход прав своего юного пасынка кесаря Константина Дуки. Я. Н. Любарский приводит имена других членов семьи Синадинов, также ссылаясь на Продолжателя Скилицы. В частности, он упоминает Александра и Константина Синадинов, принимавших участие в провозглашении Никифора Вотаниата императором в октябре 1077 года, а также Синадину – дочь Феодула, которая была выдана замуж за венгерского короля Гезу I (1074–1077) еще до того, как Никифор Вотаниат захватил престол[386].

Весенний переворот 1081 года и приход к власти Алексея Комнина первоначально оправдывался тем, что Алексей Комнин становился гарантом прав законного наследника – сына Михаила VII и Марии Аланской кесаря Константина, который был вскоре обручен с Анной Комниной. В ту эпоху церковное обручение рассматривалось с точки зрения византийского канонического права как состояние, равносильное браку, поэтому детский кортеж Анны Комниной и ее юного жениха проезжал по улицам Константинополя под аккомпанемент специальных аккламаций, приличествующих императорской чете. В отличие от Михаила Атталиата принцесса Анна сопоставляла своего героя – отца – со статуями Поликлета, а также с политическим противником Никифора Фоки доблестным императором Иоанном I Цимисхием (969–976)[387], явным образом противопоставляя своего отца Никифору Вотаниату. При этом свою будущую свекровь Марию Аланскую Анна уподобляла статуям Фидия – возможно, Афине Лемнии, – в то время как родная мать Анны императрица Ирина удостоилась в сочинении дочери сравнения с Афиной Палладой.

Но кем же был герой Михаила Атталиата? Герой, которого этот историк считал предком императора Никифора Вотаниата, и которого Анна Комнина обходила гордым молчанием? Этот император безусловно заслуживает отдельного упоминания, но не потому, что он был реальным предком Никифора Вотаниата, а потому что он, вероятно, стал его жизненным примером. Никифор Вотаниат происходил из среды, близкой к той, из которой происходил Никифор Фока. Оба будущих императора провели молодость в битвах, выдвинулись благодаря военной службе. Оба были провозглашены императорами своими солдатами в восточных фемах, и без особого труда овладели Константинополем. Как отмечал А. П. Каждан, Никифор Фока стал первым византийским императором, который был прославлен в источниках именно как военный деятель[388]. Никифор Вотаниат мог выбрать для себя Никифора Фоку в качестве примера во многом благодаря этому обстоятельству. По-видимому, именно подражанием Никифору Фоке объясняется необычный брак Никифора Вотаниата с императрицей Марией Аланской, который, помимо целей, связанных с легитимизацией узурпатора, как бы имитировал брак Никифора Фоки с императрицей Феофано. Перед тем, как вступить в брак с Марией Аланской, Никифор Вотаниат – по тем же самым причинам – пытался заключить брак с вдовствующей императрицей Евдокией Макремволитиссой (1021–1096), супругой почивших Константина X (1059–1067) и Романа IV Диогена (1067–1071). Вполне вероятно, что заметка Анны Комниной о том, что Никифор Вотаниат планировал сделать своим преемником племянника Синадина – в обход прав Константина Дуки, – была в действительности не более, чем отражением комниновской пропаганды времен переворота 1081 года. В таком случае комниновская пропаганда напоминала пропаганду времен Василия II, направленную против Варды Фоки и утверждавшую, что Никифор Фока будто бы намеревался оскопить сыновей Феофано от брака с Романом II. Как доказал в свое время С. А. Иванов, следы подобной пропаганды сохранились в арабских и латинских источниках[389].

Современник Михаила Атталиата и Анны Комниной историк и правовед Иоанн Скилица в своем историческом синопсисе – в котором описывается византийская история с 811 года (окончание хронографии Феофана) до 1057 года (захват власти Исааком Комнином) – оставил наиболее подробное описание событий, происходивших в Византии с 945 года (падение Лакапинов) по 976 год (смерть Иоанна Цимисхия). Иоанн Скилица опирался в своем изложении на некие утраченные источники второй половины X века. По мнению А. П. Каждана, рассказ Иоанна Скилицы представляет собой более подробное и объективное повествование, чем тенденциозная история Льва Диакона, который, хотя и был современником Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, не всегда был точен в пересказе своих источников. Сам по себе этот факт заслуживает внимания, ибо подчеркивает высокий интерес образованной византийской публики к эпохе императора Никифора Фоки, не ослабевший и после свержения Никифора Вотаниата Алексеем Комнином. Вскоре после написания Иоанном Скилицей исторического синопсиса – но еще при Алексее Комнине – это произведение было в значительной степени скопировано и включено в хронографию Георгия Кедрина.

По мнению А. П. Каждана и М. Я. Сюзюмова, как Лев Диакон, так и Иоанн Скилица опирались на несохранившуюся «*Историю Фок» (источник Б) – историческое сочинение, написанное, согласно А. П. Каждану, в правление императора Никифора Фоки (до 969 года) и посвященное истории аристократического малоазийского клана Фок[390]. Как отмечал исследователь, именно «*История Фок» могла быть источником сведений Михаила Атталиата о происхождении Никифора Фоки от Константина Великого и древнеримского семейства Фабиев, а также интерполяции в трактат «о церемониях» Константина Багрянородного, в которой рассказывалось о перевороте 963 года. По мнению упомянутых византинистов, существовал также и альтернативный источник А, общий для Иоанна Скилицы и Льва Диакона, который был написан противником Никифора Фоки, возможно, каким-то представителем церковной иерархии. Следы использования этого источника встречаются также в хронографии Иоанна Зонары. М. В. Грацианский ставит под сомнение существование двух источников Иоанна Скилицы и Льва Диакона, полагая, что оба историка опирались на один текст[391]. Однако с нашей точки зрения аргументы А. П. Каждана более убедительны, так как основаны на тщательном смысловом анализе фрагментов произведений Льва Диакона и Иоанна Скилицы, в то время как М. В. Грацианский в конечном итоге опирается на простой математический подсчет лексических и композиционных совпадений в текстах Иоанна Скилицы и Льва Диакона. По нашему мнению, смысл и содержание различных фрагментов текста способны рассказать об их происхождении несравненно больше, чем формальное количество лексических или композиционных совпадений в этих фрагментах.

Выдающийся византинист и нумизмат Густав Шлюмбергер писал: «Именно к 960 году имя Никифора Фоки, популярное с некоторого времени в Византии и в императорской армии, вдруг стало греметь по всему Востоку. Слабый Лотарь, сын Людовика Заморского, правил тогда франками. Иоанн XII, сын патриция Альберика, внук Марозии, был папой в Риме. Оттон I, великий германский король, собирался короноваться папой как император и окончательно лишить Беренгария II итальянской короны. Аббасид Мотхи был лишь тенью Багдадского халифа, а буидский султан, шиит Муизз Эддаулех был его майордомом. Было два других халифа, один из которых – фатимидский – в Кайруане, а второй – великий Абд ар-Рахман III – в Кордове, который умрет спустя полвека царствования. Могущественные хамданиды правили в Алеппо и Мосуле. Ихшидиды еще царствовали в Фостате египетском, который вскоре сменит Каир под властью африканских фатимидов. Княгиня Ольга, которая только что обратилась в христианство, из своего деревянного киевского замка управляла росами и русскими в период малолетства своего сына Святослава. Петр был царем Болгарии. Пьетро Кандиано был двадцать четвертым дожем Венеции»[392]. Такова была международная обстановка в Европе, северной Африке и на Ближнем Востоке в тот момент, когда византийский император Роман II (959–962), только что оплакавший своего мудрого отца императора Константина Багрянородного (945–959), назначил Никифора Фоку командующим экспедиционным корпусом, предназначенным для завоевания Крита. Уже почти столетие Византией управляла Македонская династия, основанная Василием Македонянином, армянином из незнатного рода, происхождение которого официальная пропаганда X века связывала с древней парфянской династией Аршакидов[393]. И хотя история парфянских царей была неплохо известна византийским интеллектуалам благодаря Георгию Синкеллу, использовавшему утраченные сочинения по парфянской истории Аполлодора Артемитского или Арриана[394], однако легенда о парфянском происхождении Василия Македонянина должна была облагородить темную личность основателя династии. Как известно, Василий Македонянин был узурпатором, а его официальный сын и наследник Лев VI Философ (886–912) в действительности, скорее всего, был сыном свергнутого императора Михаила III Пьяницы (856–867) от норманнской наложницы, ставшей впоследствии женой Василия и известной под именем Евдокии Ингерины (ок. 840–882).

Никифор Фока родился около 912 года, в последние месяцы царствования императора Льва VI Философа или в начале кратковременного правления императора Александра (912–913). Он принадлежал к знатной военной семье армянского происхождения, прославившейся службой империи еще во второй половине IX века. Основные владения семейства Фок располагались на территории фемы Анатолик, стратигом которой некогда, в 715–717 годах, был знаменитый Лев Исавр – будущий император (717–741) и основатель Исаврийской династии. Отец Никифора Варда Фока (с. 878–968) и его дядя Лев Фока были известными военачальниками, хотя Лев – в силу неблагоприятного стечения обстоятельств – потерпел в 917 году поражение от болгар в битве при Ахелое. Матерью Никифора была знатная женщина из знаменитой каппадокийской семьи Малеиных, а ее братом, дядей Никифора по матери, был один из наиболее известных представителей этой семьи – преподобный Михаил Малеин (с. 894–961). Дедом Никифора по отцу был Никифор Фока старший (+895/96 или с. 900), сделавший прекрасную военную карьеру в царствование императора Василия I Македонянина и его сына Льва VI Философа. В период с 885 по 887 годы Никифор Фока старший, будучи в чине моностратига, отвоевал у арабов южную Италию, а затем принимал участие в войнах с болгарами. У него было двое внуков – Никифор и Лев (c. 915–920 – после 971). Лев Фока одержал знаменитую победу над хамданидским эмиром Алеппо Сайфом аль-Даула, (945–967) в битве при Андрассосе 8 ноября 960 года, затем, после убийства брата, поднял восстание против узурпатора – нового императора Иоанна Цимисхия (969–976), однако был схвачен и, возможно, ослеплен. Лев Фока был отцом известного мятежника Варды Фоки младшего (с. 940–989), прославившегося в начале правления императора Василия II (976–1025). Первой женой Никифора Фоки была прекрасная аристократка Стефано, после ранней смерти которой Никифор дал обет безбрачия.

В царствование императора Романа I Лакапина (919–944) Византия вела тяжелую войну с арабами, которая с переменным успехом продолжалась с конца 920-х годов. В конце правления Романа византийские войска под командованием доместика схол востока Иоанна Куркуаса добились выдающихся успехов в борьбе с арабами, в первую очередь в борьбе с сильной арабской династией хамданидов, правившей в Алеппо и Мосуле, в Аль-Джазире (северной Месопотамии) и Сирии. Эта династия вела свое происхождение от арабского племени Таглиб, населявшего в древности Аравию. В конце 904 года Аббасидский халиф Аль-Муктафи (902–908) передал власть над Мосулом Абу-л-Хайдже, сыну мятежника Хамдан-ибн-Хамдуна, поднявшего восстание против халифа Аль-Мутадида (892–902) в 894–895 годах. После гибели Абу-л-Хайджи в 928 году в ходе мятежа против халифа Аль-Муктадира (908–929), халиф передал управление над Мосулом сыну Абу-л-Хайджи Насир-ад-Дауле. Последний утвердился в 934 году в Мосуле, а его брат Сайф аль-Даула в 936 году в Дияр-Бекре[395]. С этого времени хамданиды вели непрерывные войны с Византией, периодически совершая опустошительные походы вглубь малоазийских фем империи и в Армению. Основные события, связанные с византийско-арабским противостоянием в середине X века, были изложены в знаменитой работе А. А. Васильева, поэтому нам нет необходимости останавливаться на них подробно[396].

Отметим только, что Иоанн Куркуас, названный современником вторым Траяном и Веспасианом[397], одерживал крупные победы. Его войска взяли Феодосиополь, Самосаты, Мелитену, форсировали Евфрат. Византийские войска не ступали на эти территории со времен Ираклия (610–641) и Константина V Копронима (741–775). В 944 году Иоанн Куркуас осадил Эдессу и выкупил у арабов Мандилион – образ Нерукотворного Спаса, торжественно отправленный в Константинополь. Год спустя Никифор Фока младший – вероятно, уже имевший боевой опыт – был назначен на должность стратига фемы Анатолик императором Константином VII Багрянородным, вступившим в непосредственное управление империей после свержения Стефана и Константина – сыновей императора Романа I Лакапина (919–944). После 946 года имя Иоанна Куркуаса пропадает из источников. Возможно, этот талантливый полководец, близкий к Роману Лакапину, попал в опалу при новом императоре Константине Багрянородном или погиб в бою с арабами.

В 942 году византийский флот участвовал в экспедиции против провансальских арабов Фраксинета (Фрежюс), утвердившихся на Лазурном берегу еще в далеком 888 году. В обмен король Италии Гуго Арльский (926–945) обещал Роману Лакапину выдать замуж за сына Константина Багрянородного, будущего императора Романа II, франкскую принцессу удивительной красоты по имени Берта (927–949), дочь Гуго Арльского от лангобардской наложницы Пецолы. Как отмечал Лиутпранд, при выяснении генеалогии невесты будущего императора византийцы интересовались происхождением отца, в то время как происхождение матери оставляли без внимания. Поэтому брачный контракт был заключен без всяких затруднений[398]. Нравы при дворе Гуго Арльского в целом были достаточно свободными и ориентировались на примеры его жены красавицы Марозии (892 – c. 936) и ее матери Феодоры (ок. 870–916), вызывавших ханжескую ярость Лиутпранда, который всякий раз заходился в «праведном» гневе, обличая так называемую римскую порнократию. Свобода нравов, царившая в Риме во времена Марозии, действительно была очень далека от того ханжеского духа, который в следующем столетии воцарится в Вечном Городе благодаря кощунникам из партии Гильдебранта, отвергавшим литургии женатых священников. Византийский двор времен Романа Лакапина также отличался свободой и куртуазными обычаями. После кончины Берты будущий император Роман II женился на очаровавшей его ослепительной красавице – дочери трактирщика по имени Феофано (ок. 941 – после 976). Драматическая роль, которую сыграет императрица Феофано при византийском дворе в последующие годы, хорошо известна.

За год до похода византийского флота против арабов Фраксинета ромеи успешно отразили нападение на Вифинию русского князя Игоря. В 947–949 годах Константин Багрянородный провел серию переговоров с Кордовским халифом Абд-аль-Рахманом III (912–961). Стороны дважды обменивались посольствами. Целью этих переговоров было дипломатическое обеспечение готовящейся Критской экспедиции, направленной на завоевание острова. Византийское правительство стремилось предотвратить оказание помощи критским арабам их испанскими соплеменниками и единоверцами, ибо в 942 году испанские арабы уже присылали подкрепления во Фраксинет. Между императором Константином и Абд-аль-Рахманом был заключен договор о дружбе; император подарил халифу дорогие книги: медицинский трактат Педания Диоскорида «О лекарственных веществах» на греческом языке и «Историю против язычников» Павла Орозия на латинском. Позднее, в 951 году император прислал в Кордову монаха Николая, который должен был учить рабов халифа греческому и латинскому языкам. Несмотря на успешное завершение переговоров, перед началом похода на Крит Византия для предотвращения возможных эксцессов направила к побережью Испании эскадру под командованием Стефана. Но попытка византийцев овладеть Критом в 949 году закончилась провалом и разгромом экспедиционного корпуса, отправленного на остров под командованием Константина Гонгила.

Тем временем, борьба с Сайфом аль-Даулой, хамданидским эмиром Алеппо, шла с переменным успехом. Арабы вторглись в Каппадокию, но были в 950 году разгромлены Вардой Фокой старшим в горных ущельях Тавра. Спустя три года сам Варда был разбит Сайфом аль-Даулой, причем в плен к арабам попал его сын, брат Никифора Фоки Константин, умерший в плену в Алеппо. В 954–955 годах Никифор Фока получил пост доместика схол Востока вместо отца, Варды Фоки старшего, потерпевшего новое поражение от Сайфа аль-Даулы в битве у горы аль-Ухайдиб 30 октября 954 года. Как отмечал А. А. Васильев, сам Никифор также принимал участие в этом сражении, скрываясь после разгрома в каком-то подземелье в Хадасе[399]. В сентябре 955 года Никифор во главе армии, состоявшей из византийцев, армян и росов, безуспешно осаждал Хадас. (Полтора столетия спустя Анна Комнина напишет стихотворение о руке Иоанна Предтечи, которая была тайно вывезена из Антиохии в 956 году и доставлена в Константинополь.) В июне 957 года Никифор вынудил Хадас к сдаче[400]. Три года спустя по приказу нового императора Романа II Никифор возглавил армию, которой предстояло завоевать Крит.

Критский эмират, основанный в 825–828 годах андалузскими арабами, изгнанными из Испании, представлял собой пиратское гнездо, ликвидировать которое византийское правительство безуспешно пыталось со времен императора Михаила II Травла (820–829). Провал экспедиции Константина Гонгила внушил критским арабам еще больше дерзости и самоуверенности. Пираты продолжали терроризировать все побережье Эгейского моря. Существование критского эмирата становилось тем более опасным в свете активной экспансии африканских арабов – подданных фатимидских халифов. В правление Константина Багрянородного фатимиды сумели нанести ряд поражений ромеям в южной Италии. В конце 950-х годов они готовились к захвату Египта, и в случае перехода под контроль фатимидов Крит становился важным плацдармом для нападения арабов и берберов на Константинополь. Угроза, создаваемая арабами на море, сочеталась с продолжающейся борьбой с хамданидами. Вероятно, именно с этим обстоятельством была связана форсированная подготовка к новому походу на Крит, предпринятая императором Романом II и доместиком схол востока Никифором Фокой. Как известно, этот поход увенчался победой и вошел в анналы византийской военной истории – Михаил Атталиат упоминает его в качестве примера доблести Никифора Фоки. В декабре 962 года Никифор Фока взял Алеппо. Вскоре под ударами ромеев пали Тарс, а затем и великая Антиохия.

История Льва Диакона, как источник, наиболее близкий по времени к эпохе Никифора Фоки и повествующий о событиях, непосредственно предшествовавших захвату власти Никифором, а также о его царствовании, вызывает традиционный интерес византинистов. Этот интерес не исчезает даже несмотря на то, что царствование Никифора Фоки изложено более структурированно в синопсисе историй Иоанна Скилицы, жившего в эпоху императора Алексея Комнина и опиравшегося на те же источники, которые использовал в эпоху императора Василия II Лев Диакон. Прежнее шельмование Льва Диакона в научной литературе конца XIX века как историка заурядного, официозного и неоригинального сменилось в конце XX века попытками исследовать его литературный метод и поставить вопрос о полемическом характере его произведения[401]. Выше уже было сказано о дискуссии относительно источников Льва Диакона, на фоне которой наиболее убедительной выглядит прежняя гипотеза А. П. Каждана и М. Я. Сюзюмова. Исходя из этой гипотезы, существовало два источника, общих для Льва Диакона и для Скилицы: источник А – церковное сочинение, направленное против Никифора Фоки и его семьи, источник Б – «*История Фок», комплементарно рассказывающая об истории клана.

Традиционно в историографии сложилось представление о том, что синопсис Иоанна Скилицы предпочтительнее истории Льва Диакона, поскольку Иоанн выписывал сведения из своих несохранившихся источников подробнее и точнее, чем это делал Лев. Однако история Льва Диакона была написана современником царствования Никифора Фоки, пусть даже Лев застал это царствование ребенком и подростком. Если мы не будем a priori отбрасывать заявление Льва о том, что он писал свое сочинение, опираясь на личные воспоминания и впечатления от общения с участниками событий, если мы, наконец, примем во внимание, что сочинение Льва Диакона было вызвано к жизни общественной ситуацией, сложившейся в Византии в первые годы самостоятельного правления Василия II и во многом определявшейся последствиями царствования Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия – в таком случае нам не следует недооценивать историю Льва Диакона. Впрочем, Анна Комнина вряд ли была знакома с сочинением Льва Диакона, хотя вполне вероятно, что порфирородная принцесса знала т. н. источник А – один из источников Льва Диакона и Иоанна Скилицы, – вероятно, сочинение того или иного церковного иерарха, близкого патриарху Полиевкту, относившегося крайне негативно к Никифору Фоке и, напротив, положительно описывавшего правление Иоанна Цимисхия. Этим обстоятельством и объясняются положительные характеристики Иоанна Цимисхия, данные Анной Комниной в «Алексиаде», а также ряд подробностей его царствования – например, рассказ о переселении павликиан во Фракию.

Если в эпоху Никифора Фоки главным врагом Византии были арабы, то в следующем столетии таковыми врагами стали печенеги, а затем сельджуки. Имя Никифора Вотаниата впервые появляется в повествовании Михаила Атталиата при описании событий большой войны с печенегами 1047–1053 годов, а затем Никифор становится главным героем Атталиата[402]. В 1053 году Никифор Вотаниат отличился в сражении у перевала Зигос, которое было проиграно ромеями, однако Никифор организовал оборону переправы через реку и удерживал позицию в течении одиннадцати суток, благодаря чему спас значительную часть армии от уничтожения. Позднее, уже в царствование Константина X Дуки, Никифор Вотаниат отличился в период войны с венграми и даже спас отряд будущего императора Романа Диогена, а в 1064 году Никифор принимал участие в войне с узами, однако потерпел поражение и попал в плен. С этой точки зрения нарочитое молчание Анны Комниной о военных подвигах Никифора Фоки и Никифора Вотаниата, ее похвалы в адрес Иоанна Цимисхия и Василия II, сравнение Алексея Комнина с этими императорами, следует рассматривать как результат полемики, которую вела порфирородная принцесса с Михаилом Атталиатом. История Атталиата была написана за два-три года до рождения Анны. С историей этой принцесса была несомненно знакома, что подтверждается приведенными примерами вышеупомянутой полемики.

Источники и библиография

Источники

Абулькасим Фирдоуси. Шахнаме / Пер. Ц. Б. Бану-Лахти. М., 1960. T. II.

Абу-л-Фазл Бейхаки. История Масуда / Пер. А. К. Арендса. Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1962. 748 с.

Аммиан Марцеллин. Римская история. / Пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни под ред. Л. Ю. Лукомского. (Серия «Античная библиотека». Раздел «Античная история»). СПб.: Алетейя. 2000, 576 с.

Анна Комнина. Алексиада / Пер. и комм. Я. Н. Любарского. СПб.: Алетейя, 1996. 772 с.

Дигенис Акрит / Пер. и комм. А. Я. Сыркина. М.: Ладомир-Наука, 1994. 224 с.

Е Лун-ли. История государства киданей (Цидань Го Чжи) / Пер. и комм. В. С. Таскина. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1979. 607 с.

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы: Поучение византийского полководца XI века / Пер. с греч. и комм. Г. Г. Литаврина. СПб.: Алетейя, 2003. 711 с.

Клейст Г., фон. Драмы, Новеллы. М., 1969.

Лев Диакон. История / Пер. М. М. Копыленко, комм. М. Я. Сюзюмова, С. А. Иванова. М.: Наука, 1988. 240 с.

Материалы по истории туркмен и Туркмении. Т. I: VII–XV вв. Арабские и персидские источники / Под ред. С. Л. Волина, А. А. Ромаскевича, А. Ю. Якубовского. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1939. 612 с.

Михаил Пселл. Хронография / Пер. и комм. Я. Н. Любарского. М.: Наука, 1978. 320 с.

Никифор II Фока. Стратегика / Пер. и комм. А. К. Нефедкина. СПб.: Алетейя, 2005. 288 с.

Никодим Святогорец, прп. Пидалион. Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима Святогорца: в 4 т. / Пер. с греч. Екатеринбург: Изд-во Александро-Невского Ново-Тихвинского женского монастыря, 2019. Т. II: Правила Вселенских соборов. 424 с.; Т. III: Правила Поместных соборов. 430 с.

Песни о Гильоме Оранжском / Ред. Ю. Б. Корнеев, А. Д. Михайлов, М.: Наука, 1985. 575 с.

Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци / Пер. с древнеарм., вступ. ст., коммент. и прил. К. Н. Юзбашяна. М., 1968.

Повесть временных лет / Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева. М.: Наука, 1997. Т. I: XI–XII вв. С. 62–315.

Полиэн. Стратегемы / Пер. с греч., под общ. ред. А. К. Нефедкина. СПб.: Евразия, 2002. 608 с.

Публий Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том I: Анналы. Малые произведения / Ред. А. С. Бобович, Я. М. Боровский, М. Е. Сергеенко. М.: Науч. – изд. центр «Ладомир». 1993.

Сага об Одде Стреле / Пер. Г. В. Глазыриной // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия / Под ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коноваловой, А. В. Подосинова. М., 2009. Т. V. С. 258–266.

Сага об оркнейцах. Гл. 89 / Пер. Г. Урусова // Norrœn Dýrð. URL: https://norroen.info/src/konung/orkney/ru2.html (дата обращения: 08.03.2021).

Садр ад-Дин Али ал-Хусайни. Ахбар ад-даулат ас-Сельджукийа (Сообщения о сельджукском государстве, сливки летописей, сообщающих о сельджукских эмирах и государях) / Пер. З. М. Буниятова. М.: Восточная литература, 1980.

Саксон Грамматик. Деяния данов / Пер. А. С. Досаев, И. А. Настенко. М.: Русская Панорама, 2017. Т. I.

Свод древнейших письменных известий о славянах / Под ред. Л. А. Гиндина, Г. Г. Литаврина, С. А. Иванова. М., 1994. Т. I.

Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI столетия Низам ал-Мулька / Пер. и примеч. Б. Н. Заходера. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. 379 с.

Снорри Стурлусон. Круг Земной / Под ред. М. И. Стеблин-Каменского. М.: Наука, 1980. 688 с.

Сокровенное сказание монголов. Великая Яса / Пер. А. Мелехин; Г. Ярославцев. М., 2016. 480 с.

Фахраддин Гургани. Вис и Рамин / Пер. С. И. Липкина. М., 1963.

Эклога. Византийский законодательный свод VIII века / Пер. и комм. Е. Э. Липшиц. М., 1965.

Adam Bremensis Gesta Hammaburgensis Ecclesiae Pontificum / Hrsg. von B. Schmeidler. (MGH. Bd. 2). Hannover; Leipzig, 1917. LXVIII, 354 s.

Ammiani Macellini Rerum Gestarum Libri qui supersunt / Hrsg. von V. Gardthausen. Leipzig, 1874. Vol. I, II.

Annae Comnenae Alexias / Hrsg. von D. R. Reinsch, A. Kambylis. (CFHB 40). Berlin, New York, 2001. B. I, II.

Anne Comnène. Alexiade / Éd. par Bernard Leib. Paris, 1967–1989. Vol. I–III.

Ana Comneno. La Alexiada / Ed. por Emilio Diaz Rolando // Clásicos Universales 3. Sevilla: Editorial Universidad de Sevilla, 1990.

Basilicorum Libri LX / Hrsg. von G. E. Heimbach, K. W. E. Heimbach. Vol. 5. Leipzig, 1850.

Chretiens de Troyes. Cligès / Ed. by C. Luttrell, S. Gregory. Cambridge, 1993.

Chronique de Michel le Syrien / Éd. par J.-B. Chabot T. II. Paris, 1901.

Dante Alighieri. La Divina Commedia / A cura di Giuseppe Villaroel, Guido Davico Bonino, Carla Poma, Eugenio Montale. Milano, 2008.

Das Register Gregors VII / Hrsg. von E. Caspar. Berlin, 1955. Bd. I, II.

Die Chronik von Montecassino / Hrsg. von Hartmut Hoffmann. Hannover, 1980.

Digenis Akritis: The Grottaferrata and Escorial Versions / Ed. by E. Jeffreys. Cambridge, 1998. 464 p.

Digesta seu Pandectae Iustiniani Augusti / Hrsg. von Th. Mommsen. Berlin, 1870. Vol. I.

Ecloga Leonis et Constantini. Collectio librorum juris graeco-romani ineditorum / Hrsg. von Karl Eduard Zachariae von Lingenthal. Leipzig, 1852.

Ekkehardi Chronicon Universale / Hrsg. von G. Pertz. (MGH. Bd. VI). Hannover, 1844. P. 8–265.

Epanagoge legis Basilii et Leonis et Alexandri. Collectio librorum juris graeco-romani ineditorum / Hrsg. von Karl Eduard Zachariae von Lingenthal. Leipzig, 1852.

Fontes litem de investitura illustrantes. Pars prior: Gregorii Papae VII. Epistolae selectae // Ausgewählte Quellen zur Deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt, 1978. Bd. XIIa.

Gai Institutionum commentarii quattuor…, hrsg. v. E. Seckel & B. Kuebler Leipzig, 1938.

Georges Chastellain. Chronique de Jacques de Lalain / Éd. par J. A. Buchon. Paris, 1825.

Georges Pachymérès. Relations historiques / Éd. par Albert Failler. Paris, 1984. Vol. I.

Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope suppletus et emendatus / Hrsg. von I. Bekker. Bonn, 1839. Bd. II.

Georgii Syncelli Chronographia / Hrsg. von G. Dindorf. Bonn, 1829. Bd. I.

Giovanni Boccaccio. De casibus virorum illustrium. Augsburg, 1544.

Guillaume de Tyr. Chronique / Éd. par R. B.C. Huygens, H. E. Meyer, G. Rösch / Corpus Christianorum Continuatio Medievalis 63. Turnhout: Brepols, 1986. Vol. I, II.

Guilelmus Gemeticensis. Gesta Normannorum Ducum / Éd. par Jean Marx. Paris; Rouen, 1914.

Heinrich von Veldeke. Eneasroman / Hrsg. von Hans Fromm, Dorothea und Peter Diemer // Bibliothek des Mittelalters. Frankfurt am Main, 1992. B. 4.

Ioannis Cantacuzeni Historia / Hrsg. von L. Schopen. Bonn, 1828. Bd. I.

Ioannis Cinnami Historia / Ed. by A. Meineke. (CSHB. 13). Bonn, 1836.

Ioannis Scylitzae Continuator / Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope suppletus et emendatus / Hrsg. von I. Bekker. Bonn, 1839. Bd. II.

Ioannis Zonarae Annales / Hrsg. von M. Pinder. Bonn, 1897. Vol. III.

Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Hsrg. von Ludwig Dindorf, Leipzig, 1871. Vol. IV. P. 17.

Leonis Diaconis Historia / Hrsg. von K. B. Haase. Bonnae, 1828.

Liutprandus Cremonensis Opera / Antapodosis // MGH in usum scholarum. Hannover, 1877.

Matthieu d’ Édesse. Chronique / Éd. par Edouard Delaurier. Paris, 1858.

Michaelis Attaliotae Historia / Hrsg. von W. Brunet de Presle, I. Bekker. Bonn: Weber, 1853. XII, 336 s.

Michel Psellos. Chronographie ou Histoire d’un siècle de Byzance (976-1077) / Éd. par Emile Renauld. Paris, 1926. T. I; 1928. T. II.

Mirchondi Historia Seldschukidarum / Hrsg. von. M. K. M. Khvand, J. A. Vullers. Giessen, 1838.

Nicéphore Bryennios. Histoire / Éd. par Paul Gautier. (CFHB Vol. 9). Bruxelles, 1975.

Nicetae Choniatae Historia / Hrsg. von J. L. Dieten. (CFHB. Vol. 11). Berlin; New York, 1975. Bd. I.

Olivier de la Marche. Mémoires / Éd. par Henri Beaune et J. D’Arbaumont. Paris, 1883. T. I.

Orderici Vitalis Historiae Ecclesiasticae Libri tredecim / Éd. par Auguste Le Prevost. Vol. 3. Paris, 1845; Vol. 4. Paris, 1852.

Prisci Panitae Fragmenta // Fragmenta Historicorum Graecorum / Hrsg. v. Karl Muller. Paris, 1851. Vol. IV.

Ramon Muntaner. Cronica Catalana / Ed. por Antonio de Bofarull. Barcelona, 1860.

P. Cornelius Tacitus / erklärt von K. Nipperdey. Berlin, 1904.

Regesta Pontificum Romanorum / Hrsg. von P. Jaffe, W. Wattenbach, S. Loewenfeld. Vol. I. Leipzig, 1885.

Sigeberti Gemblacensis Chronica / Hrsg. von G. Pertz. (MGH. Bd. VI). Hannover, 1844.

Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων / Γ.Α. Ράλλη καὶ Μ. Ποτλῆ. Ἀθήνῃσιν, 1852–59. T. I–VI.

Theophanis Chronographia / Hrsg. von Karl De Boor. Leipzig, 1883. Vol. I.

Thietmari Merseburgensis Chronicon / Hrsg. von R. Holtzmann. (MGH. Bd. IX). Berlin, 1935.

Wolfram von Eschenbach. Parzival / Nach der Ausgabe K. Lachmanns übertragen von D. Kühn. 5. Aufl. Bd. I, II. Frankfurt am Main, 2017.

Библиография

Агаджанов С. Г. Государство сельджукидов и Средняя Азия в XI–XII вв. М.: Наука, 1991. 302 с.

Агаджанов С. Г. Некоторые проблемы истории огузских племен Средней Азии // Тюркологический сборник. М.: Наука, 1970. С. 192–207.

Агаджанов С. Г. Сельджукиды и Туркмения в XI–XII вв. Ашхабад: Ылым, 1973. 165 с.

Агаджанов С. Г., Юзбашян К. Н. К истории тюркских набегов на Армению в XI веке // Палестинский сборник. Вып. 13 (76): Памятники письменности и литературы Ближнего Востока. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1976. С. 144–158.

Алексашин С. С. Современные геногеографические исследования родословной Рюриковичей посредством генетического маркера Y-хромосомы // Скандинавские чтения 2008 года. СПб.: МАЭ РАН, 2010. С. 72–88.

Арабаев Е. И., Ильясов С. И. Материалы по истории и экономике Киргизии. [Б. м.] Изд-во АН Киргизской ССР, 1963. 148 с.

Артамонов М. И. История хазар / Под ред. и с прим. Л. Н. Гумилёва. Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1962.

Афиногенов Д. Е. Император Феодосий III и мифологизация византийского иконоборчества // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2007. № 11. C. 11–14.

Афиногенов Д. Е. Источник рассказа о крымских событиях 705 и 711 годов в «Хронографии» Феофана Исповедника // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2006. № 12. С. 602–614.

Афиногенов Д. Е. Рассказ об осаде Константинополя в 717–718 годах в Хронике Феофана Исповедника: следы редакторской работы // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2018. № 22-1. C. 60–67.

Банников А. В. В. И. Холмогоров и начало изучения позднеримской военной организации в отечественной историографии // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 7. / Под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 2008. С. 529–540.

Банников А. В. К вопросу об изменениях в римской военной тактике и вооружении в эпоху поздней империи // Античный мир и археология. 2009. № 13. С. 271–289.

Бартикян Р. М. Заметки о византийском эпосе о Дигенисе Акрите // Византийский временник. 1964. Т. 25 (50). С. 148–166.

Бартольд В. В. Сочинения. Т. 5: Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. М.: Наука, 1968. 750 с.

Бенешевич В. Н. Грузинский великий номоканон по спискам Тифлисского церковного музея // Христианский восток. 1913. Т. 2. Вып. 3. С. 349–377; 1917. Т. 5 (1916). Вып. 2. С. 112–127.

Беручашвили Н., Бичикашвили И. Новая атрибуция креста квирике Хахульского складня // Византийский временник. 2002. Т. 61 (86). С. 172–186.

Бибиков М. В. Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. СПб.: Алетейя, 2001. 314 с.

Бибиков М. В. Византийский историк Иоанн Киннам о Руси и народах Восточной Европы: тексты, пер., коммент. / Под ред. В. Т. Пашуто. М.: Ладомир, 1997. 184 с.

Блэр К. Рыцарские доспехи Европы. Универсальный обзор музейных коллекций. М.: Центрполиграф, 2008, 255 c.

Бобров Л. А. Киданьский шлем из Забайкальского краеведческого музея // Военное дело средневековых народов Южной Сибири и Центральной Азии. Новосибирск: Изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 2013. С. 75–79.

Бобров Л. А., Худяков Ю. С. Развитие защитного вооружения у чжурчженей и маньчжуров в периоды развитого и позднего средневековья и раннего нового времени // Археология Южной Сибири и Центральной Азии позднего средневековья: Сб. научных трудов. Новосибирск, 2003. С. 66–212.

Боровкова Л. А. Кушанское царство по древним китайским источникам. М., 2005.

Боровкова Л. А. Народы Средней Азии III–VI веков (по древним китайским и западным источникам). М., 2008.

Боталов С. Г. Гунны и тюрки (историко-археологическая реконструкция). Челябинск, 2009. 672 c.

Брюн С. Власть и положение франкской женщины на латинском Востоке / Диалог со временем. 2013. Вып. 43. С. 199–208.

Васильев А. А. Византия и арабы. Политические отношения Византии и арабов за время Македонской династии. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1902. Т. II. XII, 320 с.

Васильев А. А. История Византийской империи. От начала крестовых походов до падения Константинополя / Под ред. А. Г. Грушевого. СПб.: Алетейя, 1998. T. I. 512 с.; Т. II. 592 с.

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI–XII веков // Журнал Министерства народного просвещения. 1874. Ч. 176. С. 105–144; 1875. Ч. 177. С. 394–451; Ч. 178. С. 76–152.

Васильевский В. Г. Византия и печенеги (1048–1094) // Журнал Министерства народного просвещения. 1872. Ч. 164. Отд. II. С. 116–165, 243–332.

Васин П., Лемешко А. Личины // Китаб Хона. URL: http://www.kitabhona.org.ua/libwar_armor/lichina.html (дата обращения: 08.03.2021).

Вернадский Г. В. Монголы и Русь. Тверь; М., 2000. 477 с.

Веселовский А. Н. Боккаччьо, его среда и сверстники. СПб., 1893. Т. I, II.

Волков С. В. Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. СПб., 2003.

Володихин Д. М. Алексей I Комнин – спаситель Империи ромеев // Христианское чтение. СПб.: Изд-во СПбДА, 2021. № 1. С. 243–247.

Глазырина Г. В. Сага об Ингваре Путешественнике. М.: Восточная литература, 2002. 464 с.

Головин Н. Н. О социологическом изучении войны // Осведомитель: Издание Русского военно-научного института в Белграде. 1937. № 4. С. 1–13.

Гордлевский В. А. Государство Сельджукидов Малой Азии. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. 200 с.

Горелик М. В. Армии монголо-татар X–XIV вв. Воинское искусство, оружие, снаряжение. М.: Восточный горизонт, 2002. 84 с.

Горелик М. В. Вооружение и военная организация войск Монгольской империи (первая половина XIII века) // Золотоордынская цивилизация. 2015. № 8. С. 38–52.

Горелик М. В. Защитное вооружение степной зоны Евразии и примыкающих к ней территорий в I тыс. н. э. // Военное дело населения юга Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск: Наука, 1993. С. 149–179.

Горелик М. В. Половецкая знать на золотоордынской военной службе // Роль номадов евразийских степей в развитии мирового военного искусства. Научные чтения памяти Н. Э. Масанова. Алматы, 2010. С. 127–186.

Горелик М. В. Ранний монгольский доспех (IX – первая половина XIV в.) // Археология, этнография и антропология Монголии: Сб. статей / Отв. ред. А. П. Деревянко. Новосибирск: Наука, 1987. С. 163–208.

Горелик М. В. Сакский доспех // Центральная Азия. Новые памятники письменности и искусства: Сб. статей / Под ред. Г. М. Бонгард-Левина. М.: Наука, 1987. С. 110–133, 367–373.

Граветт К., Николь Д. Норманны. Рыцари и завоеватели. М.: Эксмо, 2007. 256 с.

Граков В. Я. Каменское городище на Днепре // МИА. М., 1954. № 36. 238 с.

Грацианский М. В. Еще раз об источниках «истории» Льва Диакона // Византийский временник. 2013. Т. 72 (97), С. 68–83.

Гумилев Л. Н. Биография тюркского хана в «Истории» Феофилакта Симокатты и в действительности // Византийский временник. М., 1965. Т. XXVI. С. 67–76.

Гумилев Л. Н. Эфталиты – горцы или степняки // Вестник древней истории. 1967. (№ 3). С. 91–98.

Гумилев Л. Н. Эфталиты и их соседи в IV в. до н. э. // Вестник древней истории. 1959. (№ 1). С. 129–140.

Гусейнов Р. А. Из истории отношений Византии с сельджуками (по сирийским источникам) // Палестинский сборник. Л., 1971. Т. 23 (86): Византия и Восток. С. 156–166.

Гусейнов Р. А. Сельджукская военная организация // Палестинский сборник. Вып. 17 (80): История и филология стран Ближнего Востока в древности и в средневековье. Л., 1967. С. 131–147.

Гусейнов Р. А. Уджи – военно-феодальный институт в Малой Азии в XI–XII вв. // Тюркологический сборник 1974. М., 1978. С. 219–229.

Гусейн-Заде Р. А. Кавказ и Сельджуки. Баку: Кавказ, 2010. 269 с.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. II: Борьба генерала Корнилова. Минск, 2002. 396 с.

Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: Из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М.: Языки русской культуры, 2000. 192 с.

Дибвойз Н. К. Политическая история Парфии / Пер. с англ., науч. ред. и библиографич. прил. В. П. Никонорова. СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2008. 816 с.

Дмитриев В. А. «Всадники в сверкающей броне». Военное дело Сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб., 2008.

Доманский Я. В., Фролов Э. Д. Основные этапы развития межполисных отношений в Средиземноморье в дорийскую эпоху (VIII–I вв. до н. э.) // Античное общество. Проблемы политической истории. Межвузовский сборник под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 1997.

Донец И. Битва при Хаттине. 1187 год // Новый солдат. 2002. № 12. 64 с.

Евстигнеев Ю. А. Исчезнувшие этносы (краткий этно-исторический справочник). СПб.: Астерион, 2005. 80 с.

Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Проблемы рождения и формирования принципата. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985. 223 с.

Жуков К. А., Коровкин Д. С. Западноевропейский доспех Раннего Ренессанса, СПб.: СПГУТД, 2005. 99 c.

Жуков К. А. К истории шатровидных шлемов на Руси XIII–XV вв. // Куликово поле и Юго-Восточная Русь в XII–XIV вв. / Отв. ред. А. Н. Наумов. Тула, 2005. С. 216–234.

Зайцев Ю. П., Мордвинцева В. И. К исторической интерпретации захоронения в Ногайчинском кургане // Археология. 2004. № 4. С. 17–25.

Иванов С. А. Второй Рим глазами Третьего: эволюция образа Византии в российском общественном сознании. URL: https://polit.ru/article/2009/04/14/vizant/ (дата обращения 09.03.2021).

Иванов С. А. Полемическая направленность «Истории» Льва Диакона // Византийский временник. 1982. Т. 43. С. 74–80.

Каждан А. П. Аммиан Марцеллин в современной зарубежной литературе // Вестник древней истории. 1972. № 1 (11). С. 223–232.

Каждан А. П. Армяне в составе господствующего класса Византийской империи в XI–XII вв. Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1975. 190 с.

Каждан А. П. Византийская культура X–XII вв. СПб: Алетейя, 2006. 279 с.

Каждан А. П. Из истории византийской хронографии X в. 1. О составе так называемой «Хроники Продолжателя Феофана» // Византийский временник. 1961. Т. 19. С. 78–96.

Каждан А. П. Из истории византийской хронографии X в. 2: Источники Льва Диакона и Скилицы для истории третьей четверти X столетия // Византийский временник. 1961. Т. 20. С. 106–128.

Каждан А. П. Социальные воззрения Михаила Атталиата // Зборник Радова византолошког института. XVII. Београд, 1976. С. 1–54.

Каждан А. П. Социальный состав господствующего класса Византии XI–XII вв. М.: Наука, 1974. 292 с.

Каждан А. П. Никита Хониат и его время / Под ред. Я. Н. Любарского. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. 546 с.

Калинин И. Я. Он грань хотел стереть меж тем, чем был и чем казался»: Рабы, самодержцы и самозванцы (диалектика власти). Статья первая // Новое Литературное Обозрение. 2016. № 5. С. 442–464.

Калинин И. Я. Он грань хотел стереть меж тем, чем был и чем казался»: Рабы, самодержцы и самозванцы (диалектика власти). Статья вторая // Новое Литературное Обозрение. 2020. № 6. С. 534–561.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 3: Доспех, комплекс боевых средств IX–XIII вв. Л.: Наука, 1972. 124 с.

Клейн Л. С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб.: Евразия, 2009. 400 с.

Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. Степные империи древней передней Азии. СПб., 2005. С. 44–48.

Ключевский В. О. Сочинения: в 9 т. Т. I: Курс русской истории. Ч. I / Послесл. и комм. сост. В. А. Александров, В. Г. Зимина. М.: Мысль, 1987. 432 с.

Козлов С. А. Византийская традиция о последней византино-печенежской войне // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2011. Вып. X. С. 7–22.

Корнилов Л. Г. Кашгария или восточный Туркестан. Опыт военно-статистического описания. Ташкент, 1903. 426 с.

Крашенинников М. И. К критике текста второй тетрады De Bellis Прокопия Кесарийского // Византийский временник. 1898. (Т. 5). С. 439–483.

Кулаковский Ю. А. Избранные труды по истории аланов и Сарматии / Комм. С. М. Перевалова. СПб., 2000. 315 c.

Кулаковский Ю. А. История Византии. СПб.: Алетейя, 1996. Т. III. 454 с.

Кучма В. В. Военная организация Византийской империи. СПб.: Алетейя, 2017. 425 с.

Кучук-Иоаннесов Х. И. Письмо императора Иоанна Цимисхия к армянскому царю Ашоту III // Византийский временник. 1903. Т. X. Вып. 1–2. С. 91–101.

Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб., 2000.

Литаврин Г. Г. Русь и Византия в XII веке // Его же. Византия и славяне: сб. статей. СПб.: Алетейя, 1999. С. 496–517.

Лопарев Х. М. Брак Мстиславны (1122 г.) // Византийский временник. 1902. Т. IX. Вып. 3–4. С. 418–445.

Лопарев Х. М. Византийская печать с именем русской княгини // Византийский временник. 1894. Т. I. С. 159–166.

Лопарев Х. М. Об униатстве императора Мануила Комнина // Византийский временник. 1907. Т. XIV. Вып. 2–3. С. 334–357.

Любарский Я. Н. «Алексиада» Анны Комниной – шедевр византийской литературы? // Его же. Византийские историки и писатели. СПб., 2012. С. 262–278.

Любарский Я. Н. Замечания об образах и художественной природе «Истории» Льва Диакона // Византийские очерки. Труды советских ученых к XVIII международному конгрессу византинистов (8–15 августа 1991 г.) / Под ред. Г. Г. Литаврина, М.: Наука, 1991.

Любарский Я. Н. Михаил Атталиат и Михаил Пселл (опыт короткого сопоставления) // Античная древность и средние века. Вып. 26: Византия и средневековый Крым. Барнаул: День, 1992. С. 92–102.

Любарский Я. Н. Об источниках «Алексиады» Анны Комниной // Византийский временник. 1964. Т. 25 (50). С. 99–120.

Любарский Я. Н., Фрейденберг М. М. Девольский договор 1108 г. между Алексеем Комнином и Боэмундом // Византийский временник. 1962. Т. 21 (46). С. 260–274.

Машкин Н. А. Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1949.

Месснер Е. Э. Хочешь мира, победи мятежевойну! М., 2005. 476 с.

Мехамадиев Е. А. Между Востоком и Западом: внешняя политика и военная доктрина византийского императора Алексея I Комнина в трактовке новейшей российской историографии (о монографии Андрея Юрьевича Митрофанова «Император Алексей I Комнин и его стратегия») // Христианское чтение. 2020. № 5. С. 258–263.

Митрофанов А. Ю. Очерки из истории канонического права XI–XII вв.: Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон, Нерсес Лампронский. СПб.: Изд-во СПбДА, 2018. 189 с.

Митрофанов А. Ю. Проблема происхождения правовой процедуры римско-византийского обряда коронования императора // Христианское чтение. 2018. № 5. С. 156–163.

Митрофанов А. Ю. С благодарностью и сожалением. Очередной спор на руинах российской византинистики. Ответ на статью В. П. Степаненко «Рецензия на: Митрофанов А. Ю. Император Алексей I Комнин и его стратегия. – СПб.: Изд-во СПбДА, 2020. – 280 с.» // Христианское чтение. 2021. № 2. (В печати.)

Мохов А. С. Византийская армия в середине VIII – середине XI в.: развитие военно-административных структур. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2013. 275 с.

Мохов А. С. Византийская армия в правление Романа IV Диогена (1068–1071 гг.) // Античная древность и средние века. Вып. 34: Материалы XI Международных научных Сюзюмовских чтений. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2003. С. 275–295.

Мохов А. С. Военная политика императоров – Пафлагонцев (1034–1042) // Античная древность и средние века. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2005. Вып. 36. С. 145–170.

Мохов А. С. Военная политика Исаака I Комнина // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Сер.: История. Экономика. Политология. Информатика. Белгород, 2012. № 1 (120). С. 52–60.

Мохов А. С. Военная политика Константина X Дуки // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Сер.: История. Экономика. Политология. Информатика. Белгород, 2011. № 1 (96). С. 58–66.

Мохов А. С. Доместики схол Запада второй половины X – начала XII в. по данным сфрагистики // Античная древность и сред-ние века. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2008. Вып. 38. С. 164–184.

Мохов А. С. К административной структуре Византийской империи на Дунае в период войны с узами (1064–1065 гг.) // Античная древность и средние века. 1999. Вып. 30. С. 158–168.

Мохов А. С. К вопросу о византийской военной организации в период войны с печенегами 1046–1053 гг. // Известия Уральского государственного университета. 2005. № 39. С. 15–26.

Мохов А. С. Мятеж Артавазда и начальный этап военной реформы Константина V (40-е гг. VIII в.) // Античная древность и средние века. Екатеринбург: [Изд-во Уральского ун-та], 2015. Вып. 43. С. 134–151.

Мохов А. С., Шаманаев А. В., Капсалыкова К. Р. «Их имена отныне будут неразрывно связаны с историей херсонесского музея»: эвакуация культурных ценностей в Свердловск (1941 г.) // Великая победа в реалиях современной эпохи: историческая память и национальная безопасность: Сб. научных статей. Екатеринбург: Сократ, 2020. С. 248–252.

Мусин А. Е. Corpus fratrum или «союз архонтов»? Историко-археологический комментарий к моделям власти в Восточной Европе конца XI века // Stratum plus. 2018. № 5. С. 183–206.

Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси. Воинская культура русского средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб.: Петербургское востоковедение, 2005. 368 с.

Мусин А. Е. Скандинавское язычество на Востоке по данным археологии: частное и особенное // Российский археологический ежегодник. 2012. № 2. С. 555–602.

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М.: Языки русской культуры, 2001. 784 с.

Негин А. Е. Римское церемониальное и турнирное вооружение. СПб.: Нестор-История, 2010. 232 с.

Никоноров В. П. Вооружение и военное дело в Парфии. Дис. … канд. ист. наук. Л., 1987. 274 с.

Никоноров В. П., Худяков Ю. С. «Свистящие стрелы» Маодуня и «Марсов меч» Аттилы. Военное дело азиатских хунну и европейских гуннов. СПб.: Петербургское востоковедение, 2004. 320 с.

Норвич Дж. Нормандцы в Сицилии. Второе нормандское завоевание 1016–1130 / Пер. с англ. А. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 367 с.

Окшотт Э. Рыцарь и его замок. Средневековые крепости и осадные сооружения. М.: Центрполиграф, 2007.

Олейников А. В. Варяжская гвардия Византии. М., 2015.

Пальцева Л. А. Херсонес Таврический в V–I вв. до н. э. Л.: ЛГУ, 1988. 86 с.

Плетнева С. А. Половцы. М.: Ломоносов, 2010. 211 с.

Плетнева С. А. Хан Боняк и его время // Проблемы археологии. 1978. Вып. 2. С. 174–180.

Прудников В. В. Deus adiuva. Норманнские рыцари в Анатолии XI–XII вв. М., 2019.

Прудников В. В. Норманны в Малой Азии в XI–XII вв. Дис. … канд. ист. наук. М., 2016.

Пьянков И. В. Общественный строй ранних кочевников Средней Азии по данным античных авторов // Ранние кочевники Средней Азии и Казахстана. Л., 1975. С. 84–91.

Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия / Авт. предисл. Л. Л. Тайван. М.: Наука; Восточная литература, 1998. 238 с.

Ростовцев М. И. Амага и Тиргатао. Одесса, 1914. С. 3–22 (Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1915. № 32. C. 58–77).

Саладин и сарацины. 1071–1291 // Новый солдат. 2002. № 70. 36 с.

Симоненко А. В. Сарматские всадники северного Причерноморья. Изд. 2-е, испр. и доп. Киев: Издатель Олег Филюк, 2015. 466 с.

Симоненко А. В. Стеклянные и фаянсовые изделия из Ногайчинского кургана (к дискуссии о дате памятника) // Археология, этнография и антропология Евразии. 2007. № 1 (29). С. 57–66.

Симоненко А. В. Сарматы Таврии. Киев: Наукова думка, 1993. 144 с.

Скабаланович Н. А. Византийское государство и Церковь в XI веке: От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина: в 2 т. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2004. Т. I. 448 с.; Т. II. 416 с.

Слядзь А. Н. Византия и Русь СПб.; М.: Евразия, Клио, 2014. 288 c.

Слядзь А. Н. Ответ неофициальным оппонентам // Proslogion: Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего Нового времени. 2017. № 3 (2). С. 193–215.

Смирнов К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М.: Наука, 1984. 184 с.

Степаненко В. П. Византия в международных отношениях на Ближнем Востоке (1071–1176). Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1988. 240 с.

Степаненко В. П. Мараш и графство Эдесское в Девольском договоре 1108 г. // Византийский временник. 1987. Т. 48 (73). С. 53–63.

Степаненко В. П. Некоторые вопросы истории Северного Причерноморья конца X–XI вв. (по поводу книги А. Н. Слядзь «Византия и Русь. Опыт военно-политического взаимодействия в Крыму и Приазовье (XI – начало XII вв.)») // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2015. № 20. С. 567–580.

Степаненко В. П. Рецензия на: Митрофанов А. Ю. Император Алексей I Комнин и его стратегия. СПб.: Издательство СПбДА, 2020. – 280 с. // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2020. Вып. XXV. С. 755–773.

Степаненко В. П., Шандровская В. С. Татул и Пакурианы // Античная древность и средние века. 2006. Т. 36. С. 171–193.

Сюзюмов М. Я. Об источниках Льва Диакона и Скилицы // Византийское обозрение. 1916. Т. 2. С. 106–166.

Толстов С. П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1948. 328 с.

Франкопан П. Первый крестовый поход. Зов с Востока. М., 2018.

Хазанов А. М. Избранные научные труды: Очерки военного дела сарматов (изд. 2-е, испр. и доп.). СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008. 294 с.

Хазанов А. М. Очерки военного дела сарматов. М.: Наука, 1971. 172 с.

Халифаты. 862–1098 гг. н. э. // Новый солдат. 2002. № 79. 34 с.

Хейвуд Д. Люди Севера. История викингов, 793–1241. М.: Альпина, 2017. 452 с.

Худяков Ю. С. Эрдэнэ-Очир Н. Военное дело древних кочевников Монголии (III тысячелетие – III век до н. э.) / Под ред. В. П. Никонорова. СПб.: Нестор-История, 2011. 172 с.

Черненко Е. В. Длинные копья скифов // Древности Евразии в скифо-сарматское время. М., 1984. С. 230–232.

Черненко Е. В. О времени и месте появления тяжелой конницы в степях Евразии // Проблемы скифской археологии. (МИА. № 177). М., 1971. С. 35–38.

Чунакова О. М. Манихейские рукописи из Восточного Туркестана: среднеперсидские и парфянские фрагменты / Введ., транслитерация, пер., коммент., прил. О. М. Чунаковой. М.: Восточная литература, 2011. 158 с.

Чунакова О. М. Новый парфянский манихейский фрагмент // Письменные памятники Востока. 2015. № 2 (23). С. 59–64.

Чхеидзе В. Н. Тмутаракань. Печальный опыт историографии начала XXI века. М.: Препринт, 2017. 60 с.

Шагинян А. К. Армения и страны Южного Кавказа в условиях византийско-иранской и арабской власти. СПб.: Алетейя, 2011. 511 с.

Шандровская В. С. Некоторые исторические деятели «Алексиады» и их печати // Палестинский сборник. Вып. 23 (86): Византия и Восток. Л.: Наука, 1970. С. 28–45.

Шандровская В. С. Сведения об армянских деятелях по данным византийских печатей из коллекции Эрмитажа // Античная древность и средние века. 2015. Т. 43. С. 170–177.

Шестаков С. П. Заметки к стихотворениям codicis Marciani gr. 524 // Византийский временник. СПб., 1926. Т. XXIV. С. 45–56.

Шувалов П. В. Два железных стремени // ΚΟΙΝΟΝ ΔΩΡΟΝ: Исследования и эссе в честь 60-летнего юбилея В. П. Никонорова от друзей и коллег. СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2014. С. 568–576.

Шувалов П. В. Секрет армии Юстиниана. Восточноримская армия в 491–641 гг. СПб.: Петербургское востоковедение, 2006. 306 с.

Шувалов П. В. У истоков средневековья: двор Аттилы // Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего нового времени / Под ред. Г. Е. Лебедевой. СПб., 2001. Вып. 3. С. 130–145.

Щепинский А. А. Сокровища сарматской знати // Вестник АН УССР. 1977. № 10. С. 75–76.

Щукин М. Б. Готский путь (готы, Рим и черняховская культура). СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2005. 576 с.

Эткинд А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое Литературное Обозрение, 2013. 442 c.

Юзбашян К. Н. Армянские государства эпохи Багратидов и Византия в IX–XI вв. М.: Наука, 1988. 299 с.

Юзбашян К. Н. Скилица о захвате Анийского царства в 1045 году // Византийский временник. М., 1979. Т. XL (65). С. 76–91.

Юзбашян К. Н. «Эскуриальский Тактикон» – новый византийский источник по истории Армении //, 1975. С. 91–98.

Якубовский А. Ю. Ибн-Мискавейх о походе Русов в Бердаа в 332 г. = 943/4 г. // Византийский временник. 1923–26. Т. XXIV. С. 63–92.

Βαρσου Κ. Η Γενεαλογία των Κωμνηνών. Θεσσαλονίκη, 1984. Τ. Ι.

Altheim F. Geschichte der Hunnen. Berlin, 1962–1969. B. I–V.

Asim N. Türk Tarihi. Istanbul, 1898.

Ayalon D. The Mamluks of the Seljuks: Islam’s Military Might at the Crossroads // Journal of the Royal Asiatic Society. 1996. Vol. 6. № 3. Р. 305–333.

Belting H. Bild und Kult. München, 1990. 700 s.

Bivar A. D. Hephtalites // Encyclopedia Iranica, 2003. URL: https://iranicaonline.org/articles/hephthalites (дата обращения 12.03.2021)

Birkenmeier J. W. The Development of the Komnenian Army: 1081–1180. Leiden; Boston; Köln: E. J. Brill, 2002. XXII, 263 p.

Blochet E. Introduction à l’histoire des Mongols de Fadl Allah Rashid ed-Din. Leyden; London, 1910. 398 p.

Brodersen K. Polyainos. Neue Studien. Berlin: Verlag Antike, 2010. 176 s.

Brodka D. Die Geschichtsphilosophie in der spätantiken Historiographie. Studien zu Prokopios von Kaisareia, Agathias von Myrina und Theophylaktos Simokattes. Frankfurt am Main, 2004. Р. 14–150.

Buckley P. The Alexiad of Anna Komnene. Artistic Strategy in the Making of a Myth. Cambridge, 2014. 334 p.

Cahen C. La Turquie pre-ottomane, Istanbul, 1988. 407 p.

Canby S. R., Beyazit D., Rugiadi M., Peacock A. C. S. Court and Cosmos. The Great Age of the Seljuqs. New York, 2016. 380 p.

Chalandon F. Histoire de la Domination normande en Italie et en Sicilie. Paris, 1907. Vol. I.

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles. Vol. I: Essai sur le règne d’Alexis Ier Comnène (1081–1118). Paris, 1900; Vol. II: Jean II Comnène (1118–1143) et Manuel I Comnène (1143–1180). Paris, 1912.

Chibnall M. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis. Vol. 1–6. Oxford, 1968–1980.

Chibnall M. The World of Orderic Vitalis. Oxford, 1987.

Classen P. Die Komnenen und die Kaiserkrone des Westens. Helmut Beuman zum 65, Geburstag // Vorträge und Forschungen: Ausgewählte Aufsätze von Peter Classen. Sigmaringen, 1983. Bd. 28. S. 172–185.

Cowdrey H. E. Pope Gregory VII, 1073–1085. New York: Clarendon Press of Oxford University, 1998. XVI, 743 p.

D’Amato R. A Prôtospatharios, Magistros, and Strategos Autokrator of 11th century: the equipment of Georgios Maniakes and his army according to the Skylitzes Matritensis miniatures and other artistic sources of the middle Byzantine period // Porphyra. 2005. № 4. P. 2–75.

D’Amato R., Rava G. The Varangian Guard 988–1453. Oxford, 2010. 48 p.

Davidson O. M. Persian/Iranian Epic // A Companion to Ancient Epic / Ed. by J. M. Foley. London, 2005. Р. 264–276.

Davidson O. M. The Poet Heritage of farr in the Shâhnâma // The Shâhnâma and the Continuity of the Iranian Tradition. Harvard University, 25–26 March 1999. Р. 1–21.

Davis D. Vis o Rāmin // Encyclopaedia Iranica Online Edition, 2005. URL: http://www.iranicaonline.org/articles/vis-o-ramin (дата обращения: 08.03.2021).

Debevoise N. C. A Political History of Parthia. Chicago, 1938. XLIII, 303 р.

Diehl C. Figures Byzantines. Paris, 1906. Vol. I; Paris, 1908. Vol. II.

Doudet E. Le Miroir de Jason: la Grèce ambiguë des écrivains bourguignons au XVe siècle // La Grèce antique sous le regard du Moyen Age occidental. Paris, 2005. P. 175–193.

Dyck A. R. Iliad and Alexiad: Anna Comnena’s Homeric Reminiscens // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1986. Vol. 27. P. 113–120.

Frankopan P. Perception and Projections of Prejudice: Anna Comnena the Alexiad and the First Crusade // Gendering the Crusades / Ed. by B. S. Edgington, S. Lambert. New York: Columbia University Press, 2002. P. 59–76.

Frankopan P. The First Crusade: The Call from the East. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2012. XXIII, 262 p.

Garland L. Byzantine Empresses, Women and Power in Byzantium ad 527–1204. London, 2002. 343 p.

Garland L., Rapp S. Mary “of Alania”: Woman and Empress between two Worlds // Byzantine Women, Varieties of Experience, AD 800–1200. Aldershot, 2006. Р. 119–121.

Geanakoplos D. J. Emperor Michael Palaeologus and the West, 1258–1282: а Study in Byzantine-Latin Relations. Cambridge, Mass.: Harvard University Press; London: Oxford University Press, 1959. XIV, 434 р.

Gibbon E. The Decline and Fall of the Roman Empire. London, 1994. Vol. III.

Golden P. Some notes on the Avars and Rouran // The Steppe Lands and the World beyond them. Studies in honor of Victor Spinei on his 70th birthday. Iasi, 2013. P. 43–66.

Golden P. Some Thoughts on the Origins of the Turks and the Shaping of the Turkic Peoples // Contact and Exchange in the Ancient World / Ed. by H. Mair. Honolulu, 2006. P. 136–157.

Greatrex G. Perceptions of Procopius in Recent Scholarship // Histos. 2014. Vol. 8, 2014. Р. 76–121.

Griffith S. H. Bashîr/Bēsḗr: Boon Companion of the byzantine Emperor Leo III. The Islamic Recension of his Story in Leiden Oriental MS 951(2) // Le Muséon. 1990. № 3–4. P. 293–327.

Grosse R. Е. Römische Militärgeschichte von Gallienus bis zum Beginn der byzantinischen Themenverfassung. Berlin: Arno Press, 1920. 346 s.

Haldon J. The Byzantine Wars: Battles and Campaigns of the Byzantine Era. Stroud, 2001. 208 p.

Harris J. Byzantium and Crusades. London, 2003. 260 p.

Hedeager L. Scandinavia and the Huns: an Intersdisciplinary Approcach to the Migration Era // Norwegian Archaeological Review. 2007. Vol. 40. P. 42–57.

Helbling R. E. The Major Works of Heinrich von Kleist. New York, 1975.

History of Civilizations of Central Asia. Vol. II: The Development of sedentary and nomadic civilizations: 700 B. C. to A. D. 250 / Ed. by J. Harmatta, B. N. Puri, G. F. Etemadi. Paris: Unesco Publishing, 1994. 573 p.

Hoyland R. G. Theophilus of Edessa’s Chronicle and the Circulation of Historical Knowledge in Late Antiquity and Early Islam. Liverpool, 2001. 368 p.

Howard-Johnston J. Anna Komnene and the Alexiad // Alexios I Komnenos. Papers of the Second Belfast Byzantine International Colloquium, 14–16 April 1989. Belfast, 1996. P. 260–302.

Hyun Jin Kim. The Huns. London; New York, 2016.

Kaegi W. E. Heraclius Emperor of Byzantium. Cambridge, 2003. 359 p.

Kaliff A., Sundkvist O. Odin and Mithras. Religious acculturation during the Roman Iron Age and the Migration Period // Old Norse Religion in long-term perspectives. Origins, changes, and interactions. An International Conference in Lund, Sweden, June 3–7, 2004. Lund: Nordic Academic Press, 2006. P. 212–217.

Kaliff A., Sundqvist O. Oden och Mithraskulten: religiös ackulturation under romersk järnålder och folkvandringstid. Uppsala: Institutionen för arkeologi och antik historia, 2004. 126 p.

Kazhdan A., Constable G. People and Power in Byzantium. Washington, 1982.

Koschorreck W. Minnesinger in Bildern der Mannessischen Liederhandschrift. Frankfurt am Main, 1977.

Krumbacher K. Geschichte der Byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches (527–1453). Muenchen, 1891.

Kunitzsch P. Der Orient bei Wolfram von Eschenbach – Phantasie und Wirklichkeit // Orientalische Kultur und Europäisches Mittelalter / Hrsg. von A. Zimmermann und I. Craemer-Ruegenberg. (Miscellanea Medievalia. Bd. 17). Berlin, New York, 1985. S. 112–122.

Kunitzsch P. Erneut: Der Orient in Wolframs Parzifal // Zeitschrift für deutsches Altertum und deutsche Literatur. 1984. Vol. 113. S. 79–111.

Ljubarskij J. Why is the Alexiad a Masterpiece of Byzantine Literature? // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 169–186.

Lubarskii Y. N. Sobre la composicion de la obra de Miguel Ataliates // Erytheia. 1990–1991. Vol. 11–12. Р. 49–54.

Macrides R. The Pen and the Sword: Who wrote the Alexiad? // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 63–81.

Magdalino P. The Empire of the Manuel I Komnenos, 1143–1180. Cambridge, 1993. XIX, 557 p.

Magdalino P. The Pen of the Aunt: Echoes of the Mid – twelfth Century in the Alexiad // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 15–44.

Martin H. Histoire de France, depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. Vol. III. Paris, 1855.

Meško M. Anna Komnene’s Narrative of the War against the Scythians // Graeco-Latina Brunensia. 2014. Vol. 19. № 2. P. 53–70.

Minorsky V. Vis u Ramin: A Parthian Romance // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1943–1946. Vol. XI. P. 741–763; 1947–1948. Vol. XII. P. 20–35; 1954. Vol. XVI. P. 91–92.

Mitrofanov A. Anselme de Lucques et la Collection Quesnelliana // Cristianesimo nella storia. 2012. Vol. 33. P. 759–773.

Mitrofanov A. Anselme de Lucques, la liturgie et le droit canonique de l’Église ancienne // Proslogion: Studies in Medieval and Early Modern Social History and Culture. 2018. Vol. 4 (2). P. 50–70.

Mitrofanov A. Anselm von Lucca. Die Römisch-Byzantinische Welt. Eine Quellenstudie / Im Wirkfeld des Geistes. Perspektiven christozentrischer Spiritualität. Festschrift für Paul Imhof / Hrsg. von Antje Rüttgardt und Peter Maria Bajorat. Landshut, 2019. S. 180–191.

Mitrofanov A. L’Ecclésiologie d’Anselme de Lucques (1036–1086) au service de Grégoire VII: Genèse, contenu et impact de sa «Collection canonique». (IPM 69). Turnhout: Brepols Publishers, 2015. 339 p.

Mitrofanov A. Pompey and Mithridates Eupator in the Work of Livy // Archaeology of Historical Period of Iran. Tehran, (2017). P. 223–232.

Musin A. La formation de la politique matrimoniale et la «diaspora normande» en Europe au XIe siècle: l’exemple d’Anne de Kiev, dans 911–2011. Penser les mondes normands medievaux / Ed. par D. Bates et P. Baudouin. Caen: PUC, 2016. P. 177–205.

Neville L. Anna Komnene. The Life and Work of a Medieval Historian. Oxford University Press, 2016. 256 р.

Neville L. Lamentation, History and Female Authorship in Anna Komnene’s Alexiad // Greek, Roman and Byzantine Studies. 2013. Vol. 53. P. 192–218.

Nicolle D. Arms and Armour of the Crusading Era 1050–1350. Vol. I: Western Europe and the Crusader States. London, 1999. 640 p.

Nicolle D. Crusader Warfare Volume II: Muslims, Mongols and the Struggle against the Crusades. London, 2007. 384 p.

Nicolle D. The Normans / Illustrator A. McBride. London, 1987. 64 p.

Norman T. The Tactics and Strategy of Alexius Comnenus at Calavrytae, 1078 // Byzantine Studies/Études Byzantines. 1979. № 6 (1–2). P. 193–211.

Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. Eastern Europe 500–1453. London: Phoenix Press, 2000. 445 p.

Ortega y Gasset J. Una Interpretacion de la historia universal (en torno a Toynbee). Madrid, 1984.

Pappas N., Alvarez S. English Refugees in the Byzantine Armed Forces: The Varangian Guard and Anglo-Saxon Ethnic Consciousness. Sam Houston State University, Texas, 2004.

Peacock A. C. S. The Great Seljuk Empire. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2015. 378 p.

Peacock A. C. S. Early Seljūq History: A New Interpretation. London; New York: Routledge, 2010. XI, 208 p.

Pernot M. Ferdinand Chalandon. Necrologie // Mélanges d’acrhéolo-gie et d’histoire. 1921. Vol. 39. P. 333–337.

Reinsch D. Women’s Literature in Byzantium? The Case of Anna Komnene // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 83–105.

Runciman S. A History of the Crusades. Volume II: The Kingdom of Jerusalem and the Frankish East, 1100–1187. Cambridge, 1952. xii, 523 p.

Schlumberger G. L. Deux chefs normands des armées byzantines au XI siècle // Revue historique. Paris, 1881. Т. 16. Fasc. 2. P. 289–303.

Schlumberger G. L. L’Épopée byzantine à la fin du dixième siècle: guerres contre les Russes, les Arabes, les Allemands, les Bulgares; luttes civiles contre les deux Bardas. Paris, 1925.

Schlumberger G. L’Épopée byzantine à la fin du dixième siècle, Zoe et Theodora. Paris, 1905. Vol. III.

Schlumberger G. L. Un Empereur Byzantin au dixième siècle. Nicéphore Phocas. Ouvrage Illustré. Paris, 1890.

Shchukin M., Shuvalov P. The Alano-Gothic cavalry charge in the battle of Adrianopole // Geografia e viaggi nel mondo antico. Ancona, 2007. № 12. P. 233–253.

Sinclair K. Anna Komnene and Her Sources for Military Affairs in the Alexiad // Estudios Bizantinos. 2014. № 2. P. 143–185.

Speck P. Artabasdos, der rechtgläubige Vorkämpfer der göttlichen Lehren, Ποικίλα Βυζαντίνα 2. Bonn, 1981. 423 p.

Speck P. Das geteilte Dossier. Beobachtungen zu den Nachrichten über die Regierung des Kaisers Herakleios und die seiner Söhne bei Theophanes und Nikephoros, Ποικίλα Βυζαντίνα 9. Bonn, 1988. 548 p.

Speck P. Ich bin’s nicht, Kaiser Konstantin ist es gewesen. Die Legenden vom Einfluss des Teufels, des Juden und des Moslems auf den Ikonoklasmus, Ποικίλα Βυζαντίνα 10. Bonn, 1990. 719 p.

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I., Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19. Bonn, 2002. 448 p.

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. II., Eine Neue Erkenntnis Kaiser Leons III, T. III., Die Aπόστασις ῾Ρώμης και Ἰταλίας und der Liber Pontificalis, Ποικίλα Βυζαντίνα 20. Bonn, 2003. 235 p.

The Oxford Encyclopedia of Medieval Warfare and Military Technology / Ed. by C. J. Rogers. Oxford, 2010. Vol. I, II, III. 1792 р.

Toynbee A. Constantine Porphyrogenitus and his World. London: Oxford University Press, 1973. 768 p.

Toynbee A. Study of History. London; Oxford, 1939. Vol. VI.

Vasiliev A. A. Il Viaggio dell’imperatore bizantino Giovanni V Paleologo in Italia (1369–1371) e l’Unione di Roma del 1369 // Studi bizantini e neoellenici / A cura di Silvio Giuseppe Mercati. Roma, 1931. Vol. III. P. 153–193.

Vasiliev A. А. Manuel Comnenus and Henry Plantagenet // Byzantinsche Zeitschrift. 1929–30. № 29. S. 233–244.

Vasiliev A. А. The Opening Stages of the Anglo-Saxon Immigration to Byzantium in the Eleventh Century // Seminarium Kondakovianum. 1937. № 9. P. 39–70.

Walker P. E. A Byzantine victory over the Fatimids at Alexandretta (971) // Byzantion. 1972. Vol. 42. P. 431–440.

Примечания

1

Belting H. Bild und Kult. München, 1990. S. 572.

2

Krumbacher K. Geschichte der Byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches (527–1453). München, 1891. S. 78–81.

3

Minorsky V. Vis u Ramin: A Parthian Romance // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1943–1946. Vol. XI. P. 741–763; 1947–1948. Vol. XII. P. 20–35; 1954. Vol. XVI. P. 91–92.

4

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis. T. I., Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19. Bonn, 2002. S. 115–187.

5

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis. T. II., Eine Neue Erkenntnis Kaiser Leons III; T. III., Die Aπόστασις ῾Ρώμης και Ἰταλίας und der Liber Pontificalis, Ποικίλα Βυζαντίνα 20. Bonn, 2003. S. 513–514.

6

Belting H. Bild und Kult, München, 1990, S. 572.

7

Krumbacher K. Geschichte der Byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches (527–1453). München, 1891. S. 78–81.

8

Minorsky V. Vis u Ramin: A Parthian Romance // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1943–1946. Vol. XI. P. 741–763; 1947–1948. Vol. XII. P. 20–35; 1954. Vol. XVI. P. 91–92; “New Developments”. 1962. Vol. XXV. P. 275–286.

9

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I., Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19, Bonn, 2002, S. 115–187.

10

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. II., Eine neue Erkenntnis Kaiser Leons III, T. III., Die Aπόστασις ῾Ρώμης και Ἰταλίας und der Liber Pontificalis, Ποικίλα Βυζαντίνα 20, Bonn 2003, S. 513–514.

11

Belting H., Bild und Kult, München, 1990, S. 572.

12

Krumbacher K., Geschichte der Byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches (527–1453). München, 1891. S. 78–81.

13

Minorsky V., Vis u Ramin: A Parthian Romance // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1943–1946. Vol. XI. P. 741–763; 1947–1948. Vol. XII. P. 20–35; 1954. Vol. XVI. P. 91–92; “New Developments”. 1962. Vol. XXV. P. 275–286.

14

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I., Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19, Bonn, 2002, S. 115–187.

15

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. II., Eine neue Erkenntnis Kaiser Leons III., T. III., Die Aπόστασις ῾Ρώμης και Ἰταλίας und der Liber Pontificalis, Ποικίλα Βυζαντίνα 20, Bonn 2003, S. 513–514.

16

Belting H. Bild und Kult, München, 1990, S. 572: In seinem Kapitel „Die Kaiser als lebende Ikonen“ zitiert Belting die ‚Beschreibung des Aussehens des Kaisers Alexios (1081–1118) und der Kaiserin Irene [sc. der Mutter von Anna Komnene] durch die Tochter Anna, die Komnenin“.

17

Krumbacher K. Geschichte der Byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches (527–1453). München, 1891. S. 78–81.

18

Minorsky V. Vis u Ramin: A Parthian Romance // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1943–1946. Vol. XI. P. 741–763; 1947–1948. Vol. XII. P. 20–35; 1954. Vol. XVI. P. 91–92; “New Developments”. 1962. Vol. XXV. P. 275–286.

19

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I., Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19, Bonn, 2002, S. 115–187.

20

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. II., Eine Neue Erkenntnis Kaiser Leons III, T. III., Die Aπόστασις ῾Ρώμης και Ἰταλίας und der Liber Pontificalis, Ποικίλα Βυζαντίνα 20, Bonn 2003, S. 513–514.

21

Каждан А. П. Армяне в составе господствующего класса Византийской империи в XI–XII вв. Ереван, 1975. С. 28–33, 60–63 и др.; Шандровская В. С. Сведения об армянских деятелях по данным византийских печатей из коллекции Эрмитажа // Античная древность и средние века. 2015. Т. 43. С. 170–177.

22

Nicolle D., McBridge A. The Normans. London, 1987. P. 3–63.

23

Брюн С. Власть и положение франкской женщины на латинском Востоке // Диалог со временем. 2013. Вып. 43. С. 199–208.

24

Classen P. Die Komnenen und die Kaiserkrone des Westens. Helmut Beuman zum 65, Geburstag / Vorträge und Forschungen: Ausgewählte Aufsätze von Peter Classen. Sigmaringen, 1983. Bd. 28. S. 172–185; Die Chronik von Montecassino / Hrsg. von Hartmut Hoffmann. Hannover, 1980. S. 514.

25

Каждан А. П. Византийская культура X–XII вв. СПб.: Алетейя, 2006. С. 102–124.

26

Kaegi W. E. Heraclius Emperor of Byzantium. Cambridge, 2003. P. 58–299; Speck P. Das geteilte Dossier. Beobachtungen zu den Nachrichten über die Regierung des Kaisers Herakleios und die seiner Söhne bei Theophanes und Nikephoros, Ποικίλα Βυζαντίνα 9. Bonn, 1988. P. 364–366; Кулаковский Ю. А. История Византии. СПб.: Алетейя, 1996. Т. III. С. 27–160.

27

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis. T. I.: Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19. Bonn, 2002. S. 115–180.

28

Анна Комнина. Алексиада / Пер. и комм. Я. Н. Любарского, СПб., 1996. С. 5.

29

Diehl Ch. Figures Byzantines. Paris, 1908. T. II. P. 26–27. Шарль Диль вслед за своим источником утверждал, что накануне родов имел место диалог между Ириной Дукеной и ее матерью Марией Болгарской, однако гораздо более правдоподобно допустить присутствие в порфировой палате в первую очередь Анны Далассины – матери и соправительницы императора.

30

Annae Comnenae Alexias / Hrsg. von D. R. Reinsch, A. Kambylis. Berlin; New York, 2001. B. I, S. 102–104; Анна Комнина. Алексиада / Пер. и комм. Я. Н. Любарского… С. 128–129.

31

Anne Comnène. Alexiade / Éd. par Bernard Leib. Paris, 1967. Vol. I. P. 124.

32

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы. Поучение византийского полководца XI века / Пер., комм. Г. Г. Литаврина. СПб.: Алетейя, 2003. С. 304–305.

33

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 574.

34

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 94; Анна Комнина. Алексиада… С. 121–122.

35

Ioannis Cantacuzeni Historia. Bonn, 1828. Bd. I. P. 508–509; Βαρσου Κ. Η Γενεαλογία των Κωμνηνών. Θεσσαλονίκη, 1984. Τ. Ι. Σ. 25.

36

Βαρσου Κ. Η Γενεαλογία των Κωμνηνών… Τ. Ι. Σ. 37–38; Nicéphore Bryennios. Histoire / Ed. par Paul Gautier // Corpus Fontium Historiae Byzantinae. Bruxelles, 1975. Vol. IX. P. 75–77; Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope suppletus et emendatus. Bonn, 1839. Vol. II. S. 428–429.

37

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 106–108.

38

Мохов А. С. Военная политика Исаака I Комнина // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Сер.: История. Экономика. Политология. Информатика. Белгород, 2012. № 1 (120). С. 52–60.

39

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 128–131.

40

Diehl C. Figures Byzantines… Vol. I. P. 326.

41

Ibid. Vol. I. P. 317–342.

42

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 89.

43

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles. Vol. I: Essai sur le règne d’Alexis Ier Comnène (1081–1118). Paris, 1900. P. 42; Diehl C. Figures Byzantines… Vol. I. P. 335–336.

44

Ростовцев М. И. Амага и Тиргатао. Одесса, 1914. С. 3–22 (Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1915. № 32. C. 58–77).

45

Nicetae Choniatae Historia / Hrsg. von J. L. Dieten. (CFHB. Vol. 11). Berlin; New York, 1975. Vol. I. S. 4–12; Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. II. P. 1–8.

46

Speck P. Artabasdos, der rechtgläubige Vorkämpfer der göttlichen Lehren, Ποικίλα Βυζαντίνα 2. Bonn, 1981. S. 19–295; Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I.: Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III… S. 81–104.

47

Speck P. Ich bin’s nicht, Kaiser Konstantin ist es gewesen. Die Legenden vom Einfluss des Teufels, des Juden und des Moslems auf den Ikonoklasmus, Ποικίλα Βυζαντίνα 10. Bonn, 1990. S. 176–179.

48

Speck P. Artabasdos … S. 245–281.

49

Каждан А. П. Никита Хониат и его время / Под ред. Я. Н. Любарского. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 283–326.

50

Krumbacher K. Geschichte der Byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches (527–1453). Muenchen, 1891. S. 78–81.

51

Gibbon E. The Decline and Fall of the Roman Empire. London, 1994. Vol. III. P. 436.

52

Володихин Д. М. Алексей I Комнин – спаситель Империи ромеев // Христианское чтение. СПб.: Изд-во СПбДА, 2021. № 1. 2020. С. 243–247.

53

Diehl C. Figures Byzantines… Vol. II. P. 52.

54

Neville L. Anna Komnene. The Life and Work of a Medieval Historian. Oxford, 2016. P. 15–29; Buckley P. The Alexiad of Anna Komnene. Artistic Strategy in the Making of a Myth. Cambridge, 2014. P. 44–167; Neville L. Lamentation, History and Female Authorship in Anna Komnene’s Alexiad // Greek, Roman and Byzantine Studies. 2013. Vol. 53. P. 192–218; Macrides R. The Pen and the Sword: Who wrote the Alexiad? // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 63–81; Reinsch D. Women’s Literature in Byzantium? The Case of Anna Komnene // Anna Komnene and Her Times. New York; London, 2000. P. 83–105; Sinclair K. Anna Komnene and Her Sources for Military Affairs in the Alexiad // Estudios Bizantinos. 2014. № 2. P. 143–185; Howard-Johnston J. Anna Komnene and the Alexiad // Alexios I Komnenos. Papers of the Second Belfast Byzantine International Colloquium, 14–16 April 1989 / Ed. by M. Mullett and D. Smythe. Belfast, 1996. P. 260–302.

55

Frankopan P. Perception and Projections of Prejudice: Anna Comnena the Alexiad and the First Crusade // Gendering the Crusades. New York, 2002. P. 69; Magdalino P. The Pen of the Aunt: Echoes of the Mid-twelfth Century in the Alexiad // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 15–44.

56

Любарский Я. Н. «Алексиада» Анны Комниной – шедевр византийской литературы? // Его же. Византийские историки и писатели. СПб., 2012. С. 262–278; Ljubarskij J. Why is the Alexiad a Masterpiece of Byzantine Literature? // Anna Komnene and Her Times / Ed. by T. Gouma-Peterson. New York; London, 2000. P. 169–186.

57

Francopan P. The First Crusade. The Call from the East. Cambridge, Massachussets, 2012. P. 87–88; Франкопан П. Первый крестовый поход. Зов с Востока. М., 2018. С. 132.

58

Francopan P. The First Crusade… Р. 71; Франкопан П. Первый крестовый поход… С. 111.

59

Francopan P. The First Crusade… Р. 88–89; Франкопан П. Первый крестовый поход… С. 133.

60

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. I. P. 324–336.

61

Франкопан П. Первый крестовый поход… С. 280.

62

Мохов А. С. К вопросу о византийской военной организации в период войны с печенегами 1046–1053 гг. // Известия Уральского государственного университета. 2005. № 39. С. 15–26; Мохов А. С. К административной структуре Византийской империи на Дунае в период войны с узами (1064–1065 гг.) // Античная древность и средние века. 1999. Вып. 30. С. 158–168.

63

Васильевский В. Г. Византия и печенеги (1048–1094) // ЖМНП. 1872. Ч. 164. Отд. II. С. 116–165, 243–332.

64

Musin A. La formation de la politique matrimoniale et la «diaspora normande» en Europe au XIe siècle: l’exemple d’Anne de Kiev, dans 911–2011 // Penser les mondes normands medievaux / Éd. par D. Bates et P. Baudouin. Caen: PUC, 2016. P. 177–205.

65

Annae Comnenae Alexias… B. I., S. 243.

66

Васильев А. А. История Византийской империи. От начала крестовых походов до падения Константинополя. СПб., 1998. Т. II. С. 39–40; Ключевский В. О. Сочинения: в 9 т. Т. I: Курс русской истории. Ч. I. М., 1987. С. 284–285.

67

Плетнева С. А. Хан Боняк и его время // Проблемы археологии. 1978. Вып. 2. С. 174–180; Плетнева С. А. Половцы. М., 2010. С. 52–77.

68

Annae Comnenae Alexias… B. I, S. 289–290.

69

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. I. P. 23–24; Ioannis Zonarae Annales. Bonn, 1897. Vol. III. S. 764.

70

Annae Comnenae Alexias… B. I, S. 11; Анна Комнина. Алексиада… С. 56–57.

71

Мехамадиев Е. А. Между Востоком и Западом: внешняя политика и военная доктрина византийского императора Алексея I Комнина в трактовке новейшей российской историографии (о монографии Андрея Юрьевича Митрофанова «Император Алексей I Комнин и его стратегия») // Христианское чтение. 2020. № 5. С. 258–263.

72

Бартольд В. В. Сочинения. Т. 5: Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. М., 1968. С. 90–96.

73

Агаджанов С. Г. Государство сельджукидов и Средняя Азия в XI–XII вв. М., 1991. С. 19–28.

74

Толстов С. П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.; Л., 1948. С. 213–219.

75

Боталов С. Г. Гунны и тюрки (историко-археологическая реконструкция). Челябинск, 2009. С. 171–308.

76

History of Civilizations of Central Asia. Vol. II: The Development of sedentary and nomadic civilizations: 700 B. C. to A. D. 250. Paris, 1994. P. 485–493; Golden P. Some Thoughts on the Origins of the Turks and the Shaping of the Turkic Peoples // Contact and Exchange in the Ancient World. Honolulu, 2006. P. 142.

77

Altheim F. Geschichte der Hunnen. Berlin, 1962. B. V. S. 193–242; Шувалов П. В. У истоков средневековья: двор Аттилы // Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего нового времени / Под ред. Г. Е. Лебедевой. СПб., 2001. Вып. 3. С. 130–145.

78

Prisci Panitae Fragmenta // Fragmenta Historicorum Graecorum / Hrsg. von Karl Muller. Paris, 1851. Vol. IV. P. 104.

79

Горелик М. В. Вооружение и военная организация войск Монгольской империи (первая половина XIII в.) // Золотоордынская цивилизация. Казань, 2015. № 8. С. 38–52; Горелик М. В. Половецкая знать на золотоордынской военной службе // Роль номадов евразийских степей в развитии мирового военного искусства. Научные чтения памяти Н. Э. Масанова. Алматы, 2010. С. 127–186.

80

Гумилев Л. Н. Биография тюркского хана в «Истории» Феофилакта Симокатты и в действительности // Византийский временник. М., 1965. Т. XXVI. С. 67–76.

81

Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. Степные империи древней передней Азии. СПб., 2005. С. 44–48; Golden P. Some notes on the Avars and Rouran // The Steppe Lands and the World beyond them. Studies in honor of Victor Spinei on his 70th birthday. Iasi, 2013. P. 43–66.

82

Бибиков М. В. Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. СПб., 2001. С. 199–264; Арабаев Е. И., Ильясов С. И. Материалы по истории и экономике Киргизии. Изд-во АН Киргизской ССР, 1963. С. 78; Евстигнеев Ю. А. Исчезнувшие этносы (краткий этно-исторический справочник). СПб., 2005. С. 23.

83

Blochet E. Introduction à l’histoire des Mongols de Fadl Allah Rashid ed-Din. Leyden; London, 1910. P. 303.

84

Сокровенное сказание монголов. Великая Яса. М., 2016. С. 13–15; Вернадский Г. В. Монголы и Русь. Тверь; М., 2000. С. 46–53.

85

Asim N. Türk Tarihi. Istanbul, 1898. P. 244–245; Агаджанов С. Г. Некоторые проблемы истории огузских племен Средней Азии // Тюркологический сборник. М., 1970. С. 192–207.

86

Canby S. R., Beyazit D., Rugiadi M., Peacock A. C. S. Court and Cosmos. The Great Age of the Seljuqs. New York, 2016. P. 2–15.

87

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 373.

88

Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI столетия Низам ал-Мулька / Пер. и прим. Б. Н. Заходера. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

89

Peacock A. C. S. Early Seljūq History: A New Interpretation. London; New York, 2010. Р. 16–46.

90

Е Лун-ли. История государства киданей (Цидань Го Чжи) / Пер. и комм. В. С. Таскина. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1979. С. 41–54.

91

Бобров Л. А., Худяков Ю. С. Развитие защитного вооружения у чжурчженей и маньчжуров в периоды развитого и позднего средневековья и раннего нового времени // Археология Южной Сибири и Центральной Азии позднего средневековья: Сборник научных трудов. Новосибирск, 2003. С. 66–212; Бобров Л. А. Киданьский шлем из Забайкальского краеведческого музея // Военное дело средневековых народов Южной Сибири и Центральной Азии. Новосибирск: Изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 2013. С. 75–79; Горелик М. В. Ранний монгольский доспех (IX – первая половина XIV в.) // Археология, этнография и антропология Монголии. Новосибирск: Наука, 1987. С. 163–208.

92

Mirchondi Historia Seldschukidarum / Hrsg. von M. K. M. Khvand, J. A. Vullers. Giessen, 1838. P. 1–5; Материалы по истории туркмен и Туркмении. Т. I: VII–XV вв. Арабские и персидские источники. М.; Л., 1939. C. 450–454.

93

Бартольд В. В. Сочинения. Т. 5: Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов… С. 90–96.

94

Абулькасим Фирдоуси. Шахнаме. М., 1960. T. II. С. 118–174.

95

Агаджанов С. Г., Юзбашян К. Н. К истории тюркских набегов на Армению в XI веке // Палестинский сборник. М.; Л., 1976. Вып. 13 (76). С. 144–158.

96

Абу-л-Фазл Бейхаки. История Масуда / Пер. А. К. Арендса. Ташкент, 1962. С. 446.

97

Бартольд В. В. Сочинения. Т. 5: Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов… С. 95–96.

98

Cahen C. La Turquie pre-ottomane. Istanbul, 1988. P. 3–26.

99

Гусейн-Заде Р. А. Кавказ и Сельджуки. Баку, 2010. С. 62–82.

100

Там же. С. 16.

101

Гусейнов Р. А. Из истории отношений Византии с сельджуками (по сирийским источникам) // Палестинский сборник. Л., 1971. Т. 23 (86): Византия и Восток. С. 156–166.

102

Гусейн-Заде Р. А. Кавказ и Сельджуки… С. 188.

103

Агаджанов С. Г. Государство сельджукидов и Средняя Азия в XI–XII вв… С. 28–70.

104

Там же. С. 87.

105

Там же. С. 96.

106

Степаненко В. П. Рецензия на: Митрофанов А. Ю. Император Алексей I Комнин и его стратегия. – СПб., Изд-во СПбДА, 2020. – 280 с. // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2020. Вып. XXV. С. 755–773.

107

Агаджанов С. Г. Государство сельджукидов и Средняя Азия в XI–XII вв… С. 90–91.

108

Митрофанов А. Ю. С благодарностью и сожалением. Очередной спор на руинах российской византинистики. Ответ на статью В. П. Степаненко «Рецензия на: Митрофанов А. Ю. Император Алексей I Комнин и его стратегия. – СПб.: Изд-во СПбДА, 2020. – 280 с.» // Христианское чтение. 2021. № 2. (В печати.)

109

Агаджанов С. Г. Сельджукиды и Туркмения в XI–XII вв. Ашхабад, 1973. С. 5–7. Cahen C. La première pénétration turque en Asie Mineure, seconde moitié du XIe siècle // Byzantion, t. XVIII, 1948. P. 5–67.

110

Michel Psellos. Chronographie ou Histoire d’un siècle de Byzance (976–1077) / Ed. par Emile Renauld. Paris, 1928. T. II. Р. 146; Мохов А. С. Военная политика Константина X Дуки // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Сер.: История. Экономика. Политология. Информатика. Белгород, 2011. №. 1 (96). С. 58–66.

111

Шагинян А. К. Армения и страны Южного Кавказа в условиях византийско-иранской и арабской власти. СПб., 2011. С. 456–457; Юзбашян К. Н. Армянские государства эпохи Багратидов и Византия в IX–XI вв. М., 1988. С. 10–298; Юзбашян К. Н. Скилица о захвате Анийского царства в 1045 году // Византийский временник. 1979. Т. 40 (65). С. 76–91.

112

Агаджанов С. Г. Государство сельджукидов и Средняя Азия в XI–XII вв… С. 56–96.

113

Гусейнов Р. А. Сельджукская военная организация // Палестинский сборник. Вып. 17 (80): История и филология стран Ближнего Востока в древности и в средневековье. Л., 1967. С. 131–147; Гусейнов Р. А. Уджи – военно-феодальный институт в Малой Азии в XI–XII вв. // Тюркологический сборник 1974. М., 1978. С. 219–229.

114

Мохов А. С. Византийская армия в правление Романа IV Диогена (1068–1071) // Античная древность и средние века. Вып. 34. Екатеринбург, 2003. С. 275–295.

115

Matthieu d’Édesse. Chronique / Ed. par Edouard Delaurier. Paris, 1858. Р. 166–167.

116

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 96–98.

117

Michaelis Attaliotae Historia / Hrsg. von W. Brunet de Presle. Bonn, 1853. P. 148–167; Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 114–118; Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци / Пер. К. Н. Юзбашяна. М., 1968. С. 137; Садр ад-Дин Али ал-Хусайни. Ахбар ад-даулат ас-Сельджукийа. Сливки летописей о сельджукских эмирах и государях / Пер. З. М. Буниятова. М.: Восточная литература, 1980. Cahen C. La campagne de Mantzikert d’après les sources musulmanes // Byzantion, t. IX, fasc. 2, 1934. P. 628–642.

118

Guillaume de Tyr. Chronique / Éd. par R. B.C. Huygens, H. E. Meyer, G. Rösch // Corpus Christianorum Continuatio Medievalis 63. Turnhout: Brepols, 1986. Vol. I. P. 120; Boccaccio G. De casibus virorum illustrium. Augsburg, 1544. P. 249–250.

119

Das Register Gregors VII / Hrsg. von E. Caspar. Berlin, 1955. Vol. I. P. 29–30.

120

Das Register Gregors VII… Vol. I. P. 75; Fontes litem de investitura illustrantes. Pars prior Gregorii Papae VII Epistolae selectae / Cura et studio F. J. Schmale // Ausgewählte Quellen zur Deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt, 1978. B. XII a. P. 70; Cowdrey H. E. Pope Gregory VII, 1073–1085. Oxford, 1998. P. 481–487; P. 192; Mitrofanov A. L’Еcclésiologie d’Anselme de Lucques (1036–1086) au service de Grégoire VII: Genèse, contenu et impact de sa Collection canonique // Instrumenta Patristica et Mediaevalia. Turnhout: Brepols Publishers, 2015. Vol. 69. Р. 192–193.

121

Cahen C. La Turquie pre-ottomane… P. 13.

122

Cahen C. La Turquie pre-ottomane… P. 13–16. Cahen C. Qutlumush et ses fils avant l’Asie Mineure // Der Islam 39, 1964. P. 14–27.

123

Das Register Gregors VII… Vol. II. P. 400.

124

Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων / Γ. Α. Ράλλη καὶ Μ. Ποτλῆ. Ἀθήνῃσιν, 1853. T. III. Σ. 233–240; Никодим Святогорец, прп. Пидалион. Правила Православной церкви с толкованиями: в 4 т. Екатеринбург, 2019. Т. III. С. 203–205.

125

Ростовцев М. И. Амага и Тиргатао… С. 3–22 (ЗООИД. XXXII. Одесса (1915). C. 58–77). В дискуссиях высказывались предположения о связи между Амагой и женским царским погребением сарматского времени, найденным в Ногайчинском кургане (Крым) Аскольдом Щепинским в 1974 году. Однако погребение было датировано I веком до Р. Х., тогда как эпоха Амаги, скорее всего, представляет собой II век до Р. Х., на столетие раньше; см.: Симоненко А. В. Стеклянные и фаянсовые изделия из Ногайчинского кургана (к дискуссии о дате памятника) // Археология, этнография и антропология Евразии. 2007. № 1 (29). С. 57–66; Зайцев Ю. П., Мордвинцева В. И. К исторической интерпретации захоронения в Ногайчинском кургане // Археология. 2004. № 4. С. 19–23; Щепинский А. А. Сокровища сарматской знати // Вестник АН УССР. 1977. № 10. С. 75–76; Симоненко А. В. Сарматы Таврии. К., 1993. С. 71; Смирнов К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М., 1984. С. 120; Граков В. Я. Каменское городище на Днепре // МИА. 1954. № 36. С. 28. По мнению А. Б. Егорова, М. М. Холода, А. К. Нефедкина и других авторов комментария к Полиэну, события, излагаемые Полиэном в связи с преданием об Амаге (от древнеиранского amäkä (ж. р.) – «сильная», «могущая»), вероятно, датируются временем около 179 года до Р. Х.; см.: Полиэн. Стратагемы / Под общ. ред. А. К. Нефедкина. СПб., 2002. С. 560; Brodersen К. Polyanos, Neue Studien. Berlin, 2010. S. 2–42; Доманский Я. В., Фролов Э. Д. Основные этапы развития межполисных отношений в Средиземноморье в дорийскую эпоху (VIII–I вв. до н. э.) // Античное общество. Проблемы политической истории. СПб., 1997. С. 184–186; Пальцева Л. А. Херсонес Таврический в V–I вв. до н. э. Л., 1988. С. 29.

126

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 91; русский пер. Я. Н. Любарского см.: Анна Комнина. Алексиада… СПб., 1996. С. 119.

127

Minorsky V. Vis u Ramin: A Parthian Romance // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1943–1946. Vol. XI. P. 741–763; 1947–1948. Vol. XII. P. 20–35; 1954. Vol. XVI. P. 91–92; Davis D. Vis o Rāmin // Encyclopaedia Iranica Online Edition, 2005. URL: http://www.iranicaonline.org/articles/vis-o-ramin (дата обращения: 08.03.2021); Фахраддин Гургани. Вис и Рамин / Пер. С. И. Липкина. М., 1963. С. 452.

128

Diehl Ch. Figures Byzantines… Vol. I. P. 335–336; Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. I. P. 42.

129

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 143.

130

Кулаковский Ю. А. Избранные труды по истории аланов и Сарматии / Комм. С. М. Перевалова. СПб., 2000. С. 137–138.

131

Бенешевич В. Н. Грузинский великий номоканон по спискам Тифлисского церковного музея // Христианский восток. 1913. Т. 2. Вып. 3. С. 349–377; Т. 5 (1916). Вып. 2. 1917. С. 112–127.

132

Nicéphore Bryennios. Histoire… Р. 269; Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 227.

133

Эклога. Византийский законодательный свод VIII века / Пер. и комм. Е. Э. Липшиц. М., 1965. С. 68, 73.

134

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 43; Анна Комнина. Алексиада… С. 81.

135

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 44; Анна Комнина. Алексиада… С. 82.

136

Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… Τ. ΙΙ. Σ. 280–281; Никодим Святогорец, прп. Пидалион. Правила Православной Церкви с толкованиями: в 4 т… Т. II. С. 171–178.

137

Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… Τ. ΙΙ. Σ. 282.

138

Mitrofanov A. Anselm von Lucca. Die Römisch-Byzantinische Welt. Eine Quellenstudie // Im Wirkfeld des Geistes. Perspektiven christozentrischer Spiritualität. Festschrift für Paul Imhof / Hrsg. von Antje Rüttgardt und Peter Maria Bajorat. Landshut, 2019. S. 180–191.

139

Anne Comnène. Alexiade… Vol. I. P. XXXVIII.

140

Tacitus Hist. II, 9; Cassius Dio LXVI, 19, 3b; Ioannis Zonarae Epitome. Vol. III. Leipzig, 1870. P. 55; Suetonius VI, 57.

141

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. II.; Eine Neue Erkenntnis Kaiser Leons III, T. III.; Die Aπόστασις ῾Ρώμης και Ἰταλίας und der Liber Pontificalis, Ποικίλα Βυζαντίνα 20. Bonn, 2003. S. 514.

142

Афиногенов Д. Е. Рассказ об осаде Константинополя в 717–718 годах в Хронике Феофана Исповедника: следы редакторской работы // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2018. № 22–1. C. 60–67; Афиногенов Д. Е. Император Феодосий III и мифологизация византийского иконоборчества // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2007. № 11. C. 11–14.

143

Theophanis Chronographia / Hrsg. von Karl De Boor. Leipzig, 1883. Vol. I. P. 411.

144

Афиногенов Д. Е. Источник рассказа о крымских событиях 705 и 711 годов в «Хронографии» Феофана Исповедника // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2006. № 12. С. 602–614.

145

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I.; Die Anfänge der Regierung Kaiser Leons III, Ποικίλα Βυζαντίνα 19. Bonn, 2002. S. 115–137.

146

Афиногенов Д. Е. Источник рассказа о крымских событиях… С. 602–614.

147

Speck P. Artabasdos… S. 19–295.

148

Chronique de Michel le Syrien / Éd. par J.-B. Chabot. Paris, 1901. T. II. P. 503–504; Hoyland R. G. Theophilus of Edessa’s Chronicle and the Circulation of Historical Knowledge in Late Antiquity and Early Islam. Liverpool, 2001. P. 233–234; Griffith S. H. Bashîr/Bēsḗr: Boon Companion of the byzantine Emperor Leo III. The Islamic Recension of his Story in Leiden Oriental MS 951(2) // Le Muséon. 1990. Vol. 3–4. P. 293–327.

149

Theophanis Chronographia… Vol. I. P. 414.

150

Chronique de Michel le Syrien… T. II. P. 503, n. 6.

151

Speck P. Artabasdos… S. 45, 75–76; Speck P. Ich bin’s nicht, Kaiser Konstantin ist es gewesen… S. 127–133.

152

Theophanis Chronographia… Vol. I. P. 405.

153

Литаврин Г. Г. Русь и Византия в XII веке // Его же. Византия и славяне: Сб. статей. СПб., 1999. С. 496–517; Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб., 2000. С. 277–299; Слядзь А. Н. Византия и Русь СПб.: Евразия; М.: Клио, 2014. 288 c.; Слядзь А. Н. Ответ неофициальным оппонентам // Proslogion: Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. 2017. № 3 (2). С. 193–215; Степаненко В. П. Некоторые вопросы истории Северного Причерноморья конца X–XI вв. (по поводу книги А. Н. Слядзь «Византия и Русь. Опыт военно-политического взаимодействия в Крыму и Приазовье (XI – начало XII вв.)») // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2015. № 20. С. 567–580; Чхеидзе В. Н. Тмутаракань. Печальный опыт историографии начала XXI века. М., 2017. С. 28–30.

154

Лопарев Х. М. Византийская печать с именем русской княгини // Византийский временник. 1894. Т. I. С. 159–166. Печать Феофано Музалониссы – архонтиссы Росии см.: Bulgakova V. Byzantinische Bleisiegel in Osteuropa. Die Funde auf dem Territorium Altrußlands. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2004. S. 241–244.

155

Мусин А. Е. Corpus fratrum или «союз архонтов»? Историко-археологический комментарий к моделям власти в Восточной Европе конца XI века // Stratum plus. 2018. № 5. С. 183–206.

156

Там же. С. 196.

157

Литаврин Г. Г. Русь и Византия в XII веке… С. 496–517.

158

Лопарев Х. М. Брак Мстиславны (1122 г.) // Византийский временник. 1902. Т. IX. Вып. 3–4. С. 418–445.

159

Бибиков М. В. Византийский историк Иоанн Киннам о Руси и народах Восточной Европы. М., 1997. С. 38–48; Любарский Я. Н. И вновь о Хониате и Киннаме // Античная древность и средние века, 2002. Вып. 33. С. 123–127; Каждан А. П. Еще раз о Киннаме и Никите Хониате//BS. 1963. Vol. 24. С. 4–31; Grecu V. Nicétas Choniatès a-t-il connu l’Histoire de Jean Cinnamos? // Révue des études byzantines 7, 1949. P. 194–204.

160

Nicetae Choniatae Historia… Vol. I. P. 420–423.

161

Nicetae Choniatae Historia… Vol. I. P. 461–463.

162

Geanakoplos D. J. Emperor Michael Palaeologus and the West, 1258–1282: а Study in Byzantine-Latin Relations. Cambridge, Mass.: Harvard University Press; London: Oxford University Press, 1959. P. 145, 181, 195.

163

Georges Pachymérès. Relations historiques / Éd. par Albert Failler. Paris, 1984. Vol. I. P. 259–267.

164

Калинин И. А. Он грань хотел стереть меж тем, чем был и чем казался»: Рабы, самодержцы и самозванцы (диалектика власти). Статья первая // Новое Литературное Обозрение. 2016. № 5, С. 442–464; Калинин И. А. Он грань хотел стереть меж тем, чем был и чем казался»: Рабы, самодержцы и самозванцы (диалектика власти). Статья вторая // Новое Литературное Обозрение. 2020. № 6. С. 534–561; Эткинд А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое Литературное Обозрение, 2013. С. 378–380.

165

Mitrofanov A. Pompey and Mithridates Eupator in the Work of Livy // Archaeology of Historical Period of Iran. Tehran, (2017). P. 223–232.

166

«nec umquam dubitatum est, quin id legis vicem optineat, cum ipse imperator per legem imperium accipiat». Пер. Ф. М. Дыдынского в редакции В. А. Савельева, Л. Л. Кофанова.

167

«Quod principi placuit, legis habet vigorem: utpote cum lege regia, quae de imperio eius lata est, populus ei et in eum omne suum imperium et potestatem conferat». Пер. Л. Л. Кофанова, И. С. Перетерского.

168

«Quodcumque igitur imperator per epistulam et subscriptionem statuit vel cognoscens decrevit vel de plano interlocutus est vel edicto praecepit, legem esse constat. haec sunt quas volgo constitutiones appellamus». Пер. Л. Л. Кофанова, И. С. Перетерского.

169

Машкин Н. А. Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1949. С. 535–549; Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Проблемы рождения и формирования принципата. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985. С. 204–222.

170

Пер. А. С. Бобович, Я. М. Боровского, М. Е. Сергеенко.

171

Митрофанов А. Ю. Проблема происхождения правовой процедуры римско-византийского обряда коронования императора // Христианское чтение. 2018. № 5. С. 156–163.

172

Пер. Ю. А. Кулаковского, А. И. Сонни.

173

Digesta seu Pandectae Iustiniani Augusti / Hrsg. von Th. Mommsen. Berlin, 1870. Vol. I. P. 14.

174

Эклога. Византийский законодательный свод VIII века, пер. комм. Е. Э. Липшиц, М., Наука, 1965, С. 41; Ecloga Leonis et Constantini. Collectio librorum juris graeco-romani ineditorum / Hrsg. von Karl Eduard Zachariae von Lingenthal. Leipzig, 1852. P. 10.

175

Epanagoge legis Basilii et Leonis et Alexandri. Collectio librorum juris graeco-romani ineditorum / Hrsg. von Karl Eduard Zachariae von Lingenthal. Leipzig, 1852. P. 65–66.

176

Анна Комнина. Алексиада… С. 57.

177

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 147–148.

178

Ibid. Р. 146–147.

179

Ibid. Р. 146–185.

180

Nicéphore Bryennios. Histoire… Р. 269; Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 227.

181

Прудников В. В. Deus adiuva. Норманнские рыцари в Анатолии XI–XII вв. М., 2019. С. 79–146; Прудников В. В. Норманны в Малой Азии в XI–XII вв. Дис. … канд. ист. наук. М., 2016. С. 88–141.

182

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 44.

183

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 306–308.

184

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. II. P. 195–382, 384–608; Magdalino P. The Empire of the Manuel I Komnenos, 1143–1180. Cambridge, 1993. P. 27–108.

185

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 210–297.

186

Шандровская В. С. Некоторые исторические деятели «Алексиады» и их печати // Палестинский сборник. Вып. 23 (86). Л., 1970. С. 28–45.

187

Michaelis Attaliotae Historia… S. 242–244. Существует новое критическое издание «Истории» Михаила Атталиата: Michaelis Attaliatae Historia, hrsg. v. E. TH. Tsolakis (CFHB 50), Athenis, 2011. Мы, однако, предпочитаем цитировать старое издание Владимира Бруне де Прель как по причине более удобного грамматического и исторического индексов в этом издании, так и благодаря его лучшей текстологической подготовке.

188

Norman T. The Tactics and Strategy of Alexius Comnenus at Calavrytae, 1078 // Byzantine Studies/Études Byzantines. 1979. № 6 (1–2). P. 193–211.

189

Каждан А. П. Армяне в составе господствующего класса Византийской империи в XI–XII вв.… С. 103.

190

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 170–171.

191

Любарский Я. Н. Об источниках «Алексиады» Анны Комниной // Византийский временник. 1964. Т. 25 (50). С. 113.

192

Шестаков С. П. Заметки к стихотворениям codicis Marciani gr. 524 // Византийский временник. Т. XXIV. СПб., 1926. С. 56.

193

Анна Комнина. Алексиада… С. 75.

194

Анна Комнина. Алексиада… С. 187.

195

Chalandon F. Histoire de la Domination normande en Italie et en Sicilie. Paris, 1907. Vol. I. P. 247.

196

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 202–203, 438.

197

Chalandon F. Histoire de la domination normande… Vol. I. P. 247, 260–262; Norwich J. J. The Normans in Sicily. The magnificent story of the other Norman Conquest. Harlow: Longman,, 1967. P. 11, 267, 274; Норвич Дж. Нормандцы в Сицилии. Второе нормандское завоевание 1016–1130. Второе нормандское завоевание 1016–1130. М., 2005. C. 8, 230–231, 238.

198

«¡Diablo! – nos decimos –, ¿cómo sabe Toynbee que era este personaje un militarista cuando apenas se tiene noticia de su persona, y gracias a las gracias que se conozca su existencia?» (Ortega y Gasset J. Una Interpretacion de la historia universal (en torno a Toynbee). Madrid, 1984. P. 247).

199

Прудников В. В. Норманны в Малой Азии в XI–XI вв… С. 168–191.

200

Ioannis Cinnami Historia / Ed. by A. Meineke. (CSHB. 13). Bonn, 1836. P. 84.

201

Nicolle D. Arms and Armour of the Crusading Era 1050–1350. Vol. I: Western Europe and the Crusader States. London, 1999. P. 16–538.

202

Digenis Akritis: The Grottaferrata and Escorial Versions. Cambridge, 1998. P. 194; Дигенис Акрит / Пер. и комм. А. Я. Сыркина. М., 1994. С. 104.

203

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 311.

204

Симоненко А. В. Сарматские всадники северного Причерноморья. Изд. 2-е. К., 2015. С. 334; Щукин М. Б. Готский путь (готы, Рим и черняховская культура). СПб., 2005. С. 25–89.

205

The Oxford Encyclopedia of Medieval Warfare and Military Technology / Ed. by C. J. Rogers. Oxford, 2010. Vol. I, II, III; Донец И. Битва при Хаттине. 1187 год // Новый солдат. 2002. № 12. 64 с.

206

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 405–406; Анна Комнина. Алексиада… С. 357.

207

Жуков К. А., Коровкин Д. С. Западноевропейский доспех Раннего Ренессанса. СПб., 2005. С. 4; Блэр К. Рыцарские доспехи Европы. Универсальный обзор музейных коллекций. М., 2008. С. 8–28.

208

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 405–406. Русский пер. Я. Н. Любарского см.: Анна Комнина. Алексиада… С. 357. Как уже было отмечено выше, перевод «θώραξ» как «панцирь», предложенный Я. Н. Любарским, неудовлетворителен.

209

Блэр К. Рыцарские доспехи Европы… С. 16.

210

Блэр К. Рыцарские доспехи Европы… С. 23.

211

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 3: Доспех, комплекс боевых средств IX–XIII вв. Л.: Наука, 1971. С. 24.

212

Heinrich von Veldeke. Eneasroman / Hrsg. von Hans Fromm, Dorothea und Peter Diemer // Bibliothek des Mittelalters. Frankfurt am Main, 1992. B. 4. S. 128–641.

213

Koschorreck W. Minnesinger // Bildern der Mannessischen Liederhandschrift. Frankfurt am Main, 1977. S. 31.

214

См.: Анна Комнина. Алексиада… С. 508.

215

Toynbee A. Constantine Porphyrogenitus and his World. London: Oxford University Press, 1973. P. 224–274.

216

Birkenmeier J. W. The Development of the Komnenian Army: 1081–1180. Leiden; Boston; Köln, 2002. P. 56–84.

217

Мохов А. С. Византийская армия в середине VIII – середине XI в.: развитие военно-административных структур. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2013. С. 12–149.

218

Мохов А. С. Мятеж Артавазда и начальный этап военной реформы Константина V (40-е гг. VIII в.) // Античная древность и средние века. Екатеринбург: [Изд-во Урал. ун-та], (2015). Т. 43. С. 134–151.

219

Мохов А. С. Византийская армия… С. 182–183; Волков С. В. Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. СПб., 2003.

220

Мохов А. С. Византийская армия… С. 12–24.

221

Головин Н. Н. О социологическом изучении войны // Осведомитель: Издание Русского военно-научного института в Белграде. 1937. Вып. 4. С. 1–13.

222

Месснер Е. Э. Хочешь мира, победи мятежевойну! М., 2005. С. 223.

223

Мохов А. С. Византийская армия… С. 130.

224

Там же. С. 136.

225

Мохов А. С. Доместики схол Запада второй половины X – начала XII в. по данным сфрагистики // Античная древность и средние века. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, (2008). Вып. 38. С. 164–184.

226

Мохов А. С., Шаманаев А. В., Капсалыкова К. Р. «Их имена отныне будут неразрывно связаны с историей херсонесского музея»: эвакуация культурных ценностей в Свердловск (1941 г.) // Великая победа в реалиях современной эпохи: историческая память и национальная безопасность: Сб. научных статей. Екатеринбург: Сократ, 2020. С. 248–252.

227

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 110.

228

D’Amato R., Rava G. The Varangian Guard 988–1453. Oxford, 2010. P. 3–42; Олейников А. В. Варяжская гвардия Византии. М., 2015. С. 3–4.

229

Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope… Vol. II. S. 508–509.

230

Клейн Л. С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб., 2009. С. 143–236.

231

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI–XII веков // Журнал Министерства народного просвещения. 1874. Ч. 176. С. 105–144; 1875. Ч. 177. С. 394–451; Ч. 178. С. 76–152.

232

Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope… Vol. II. S. 444; Ioannis Zonarae Annales… Vol. III. S. 552–553; Michel Psellos. Chronographie… T. I. P. 9; Михаил Пселл. Хронография / Пер. и комм. Я. Н. Любарского. М., 1978. С. 10. Кедрин переписывал «синопсис» Скилицы: Ioannis Scylitzae Synopsis Historiarum, hrsg. v. Iohann Thurn, (CFHB 5), Berlin, New York, 1973. S. 336.

233

Schlumberger G. L. L’Épopée byzantine à la fin du dixième siècle: guerres contre les Russes, les Arabes, les Allemands, les Bulgares; luttes civiles contre les deux Bardas. Paris, 1925. P. 644.

234

Schlumberger G. L’Épopée byzantine à la fin du dixième siècle, Zoe et Theodora. Paris, 1905. Vol. III. P. 200–201; Matthieu d’Édesse. Chronique… P. 62, 67–68.

235

Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope… Vol. II. S. 508–509; Скабаланович Н. А. Византийское государство и Церковь в XI веке: От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. СПб., 2004. Т. II. C. 41.

236

Хейвуд Д. Люди Севера. История викингов, 793–1241. М., 2017. С. 259–260.

237

Алексашин С. С. Современные геногеографические исследования родословной Рюриковичей посредством генетического маркера Y-хромосомы // Скандинавские чтения 2008 года. СПб., 2010. С. 72–88.

238

Мусин А. Е. Скандинавское язычество на Востоке по данным археологии: частное и особенное // Российский археологический ежегодник. 2012. № 2. С. 557; Kaliff A., Sundkvist O. Odin and Mithras. Religious acculturation during the Roman Iron Age and the Migration Period // Old Norse Religion in long-term perspectives. Origins, changes, and interactions. An International Conference in Lund, Sweden, June 3–7, 2004. Lund, 2006. P. 212–217; Kaliff A., Sundqvist O. Oden och Mithraskulten: religiös ackulturation under romersk järnålder och folkvandringstid. Uppsala, 2004; Hedeager L., Scandinavia and the Huns: an Intersdisciplinary Approcach to the Migration Era // Norwegian Archaeological Review. 2007. Vol. 40. P. 42–57.

239

Щукин М. Б. Готский путь (готы, Рим и черняховская культура)… С. 72–89.

240

Снорри Стурлусон. Круг Земной. Сага о Харальде Суровом. М., 1980. С. 402.

241

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 298–301.

242

Саксон Грамматик. Деяния данов / Пер. А. С. Досаев, И. А. Настенко. М.: Русская Панорама, 2017. Т. I. С. 371.

243

Там же. С. 555.

244

Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: Из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М., 2000. C. 128–135.

245

Мохов А. С. Военная политика императоров-Пафлагонцев (1034–1042) // Античная древность и средние века. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2005. Вып. 36. С. 145–170.

246

Adam Bremensis Gesta Hammaburgensis Ecclesiae Pontificum. (MGH. Bd. 2). Hannover; Leipzig, 1917. S. 153–154.

247

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 300–301.

248

Adam Bremensis Gesta Hammaburgensis Ecclesiae Pontificum… S. 153.

249

Глазырина Г. В. Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 201–249.

250

Якубовский А. Ю. Ибн-Мискавейх о походе Русов в Бердаа в 332 г. = 943/4 г. // Византийский временник. 1923–26. Т. XXIV. С. 65–67.

251

Garland L., Rapp S. Mary “of Alania”: Woman and Empress between two Worlds // Byzantine Women, Varieties of Experience, AD 800–1200. Aldershot, 2006. Р. 119–121.

252

Беручашвили Н., Бичикашвили И. Новая атрибуция креста квирике Хахульского складня // Византийский временник. 2002. Т. 61 (86). С. 172–186.

253

Garland L. Byzantine Empresses, Women and Power in Byzantium ad 527–1204. London, 2002. P. 180–198.

254

Скабаланович Н. А. Византийское государство и Церковь в XI веке… Т. II. C. 40–48.

255

Vasiliev A. А. Manuel Comnenus and Henry Plantagenet // Byzantinsche Zeitschrift. 1929–30. № 29. S. 239–240; Vasiliev A. А. The Opening Stages of the Anglo-Saxon Immigration to Byzantium in the Eleventh Century // Seminarium Kondakovianum. 1937. № 9. P. 39–70; Pappas N., Alvarez S. English Refugees in the Byzantine Armed Forces: The Varangian Guard and Anglo-Saxon Ethnic Consciousness. Sam Houston State University, Texas, 2004; Cartellieri A. Philipp II. August König von Frankreich, B. I. 1165–1189, Hamburg: Scientia Verlag Aalen, 1984, S. 240, Anm. 3.

256

Vasiliev A. А. The Opening Stages of the Anglo-Saxon Immigration to Byzantium in the Eleventh Century… P. 67; Basilicorum Libri LX / Hrsg. von G. E. Heimbach, K. W. E. Heimbach. Leipzig, 1850. Vol. 5. S. 764–765.

257

Снорри Стурлусон. Круг Земной. Сага о Хаконе Широкоплечем… С. 551–552; Козлов С. А. Византийская традиция о последней византино-печенежской войне // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2011. Вып. X. С. 7–22.

258

Сага об оркнейцах. Гл. 89 / Пер. Г. Урусова // Norrœn Dýrð. URL: https://norroen.info/src/konung/orkney/ru2.html (дата обращения: 08.03.2021).

259

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 162–164; Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 464.

260

Annae Comnenae Alexias… B. I.S. 400.

261

Крашенинников М. И. К критике текста второй тетрады De Bellis Прокопия Кесарийского // Византийский временник. 1898. (Т. 5). С. 439–483; Свод древнейших письменных известий о славянах / Под ред. Л. А. Гиндина, Г. Г. Литаврина, С. А. Иванова. М., 1994. Т. I. С. 170–174; Greatrex G. Perceptions of Procopius in Recent Scholarship // Histos. 2014. Vol. 8. 2014. Р. 76–121; Brodka D. Die Geschichtsphilosophie in der spätantiken Historiographie. Studien zu Prokopios von Kaisareia, Agathias von Myrina und Theophylaktos Simokattes. Frankfurt am Main, 2004. Р. 14–150.

262

Toynbee A. Study of History. London; Oxford, 1939. Vol. VI. Р. 74.

263

Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 69–78.

264

Bivar A. D. Ephtalites // Encyclopedia Iranica, 2003; Гумилев Л. Н. Эфталиты и их соседи в IV в. до н. э. // Вестник древней истории. 1959. (№ 1). С. 129–140; Гумилев Л. Н. Эфталиты – горцы или степняки // Вестник древней истории. 1967. (№ 3). С. 91–98.

265

Боровкова Л. А. Кушанское царство по древним китайским источникам. М., 2005. С. 13–272; Боровкова Л. А. Народы Средней Азии III–VI веков (по древним китайским и западным источникам). М., 2008. С. 109–323.

266

Hyun Jin Kim. The Huns. London; New York, 2016. P. 50–68.

267

History of Civilizations of Central Asia. Vol. II… P. 485–493; Golden P. Some Thoughts on the Origins of the Turks and the Shaping of the Turkic Peoples… P. 142.

268

Шувалов П. В. Секрет армии Юстиниана. Восточноримская армия в 491–641 гг. СПб., 2006. С. 227–229.

269

Дмитриев В. А. «Всадники в сверкающей броне». Военное дело Сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб., 2008. С. 9–158.

270

Шувалов П. В. Секрет армии Юстиниана… С. 174–176.

271

Ramon Muntaner. Cronica Catalana / Ed. por Antonio de Bofarull. Barcelona, 1860. P. 420–423.

272

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 79.

273

Nicolle D. The Normans… P. 3–62.

274

Schlumberger G. L. Deux chefs normands des armées byzantines au XI siècle // Revue historique. Paris, 1881. Т. 16. Fasc. 2. P. 289–303.

275

Граветт К., Николь Д. Норманны. Рыцари и завоеватели. М., 2007. C. 61–63.

276

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 64.

277

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 296–297.

278

Там же. С. 549–550.

279

Thietmari Merseburgensis Chronicon. (MGH. Bd. IX). Berlin, 1935. S. 124–126.

280

Скабаланович Н. А. Византийское государство и Церковь в XI веке… Т. II. С. 51–52.

281

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 80.

282

Скабаланович Н. А. Византийское государство и Церковь в XI веке… Т. I. С. 254. «Sed per Raimundum Flandrensem qui praecipuus custos et ianitor Urbis erat consulto civium patefacta est» (Orderici Vitalis Historiae Ecclesiasticae Libri tredecim / Éd. par A. Le Prevost. Paris, 1845. Vol. 3. P. 167).

283

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 79.

284

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 220–221.

285

Digenis Akritis: The Grottaferrata and Escorial Versions… P. 4, 224; Дигенис Акрит… С. 10, 119.

286

Бартикян Р. М. Заметки о византийском эпосе о Дигенисе Акрите // Византийский временник. 1964. Т. 25 (50). С. 148–166; Каждан А. П. Никита Хониат и его время… С. 118–121.

287

Digenis Akritis: The Grottaferrata and Escorial Versions… P. 4; Дигенис Акрит… С. 10.

288

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 221.

289

Martin H. Histoire de France, depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. Paris, 1855. Vol. III. P. 131–132.

290

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 20; Анна Комнина. Алексиада… С. 447.

291

Никоноров В. П. Вооружение и военное дело в Парфии. Дис. … канд. ист. наук. Л., 1987. C. 21–236; Хазанов А. М. Очерки военного дела сарматов. М., 1971. C. 64–90; Хазанов А. М. Избранные научные труды: Очерки военного дела сарматов (изд. 2-е, испр. и доп.). СПб., 2008. C. 20–185; Черненко Е. В. О времени и месте появления тяжелой конницы в степях Евразии // Проблемы скифской археологии. (МИА. № 177). М., 1971. С. 35–38; Черненко Е. В. Длинные копья скифов // Древности Евразии в скифо-сарматское время. М., 1984. С. 230–232.

292

Grosse R. Е. Römische Militärgeschichte von Gallienus bis zum Beginn der byzantinischen Themenverfassung. Berlin, 1920. S. 321; Банников А. В. В. И. Холмогоров и начало изучения позднеримской военной организации в отечественной историографии // Мнемон. 2008. Вып. 7. С. 529–540.

293

Банников А. В. К вопросу об изменениях в римской военной тактике и вооружении в эпоху поздней империи // Античный мир и археология. 2009. № 13. С. 271–289.

294

Негин А. Е. Римское церемониальное и турнирное вооружение. СПб., 2010. С. 207–209.

295

Shchukin M., Shuvalov P. The Alano-Gothic cavalry charge in the battle of Adrianopole // Geografia e viaggi nel mondo antico. Ancona, 2007. № 12. P. 233–253.

296

Шувалов П. В. Секрет армии Юстиниана… С. 139–272.

297

Шувалов П. В. Два железных стремени // ΚΟΙΝΟΝ ΔΩΡΟΝ. СПб., 2014. С. 568–576.

298

Кучма В. В. Военная организация Византийской империи. СПб., 2017. С. 340–408.

299

D’Amato R. A Prôtospatharios, Magistros, and Strategos Autokrator of 11th century: the equipment of Georgios Maniakes and his army according to the Skylitzes Matritensis miniatures and other artistic sources of the middle Byzantine period // Porphyra. 2005. № 4. P. 2–75.

300

Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси. Воинская культура русского средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб., 2005. C. 236–239.

301

Leonis Diaconis Historia / Hrsg. von K. B. Haase. Bonnae, 1828. S. 144; Лев Диакон. История. М., 1988. С. 76.

302

Никифор II Фока. Стратегика. СПб., 2005. С. 22, 28–29.

303

Там же. С. 74–75.

304

Там же. С. 75.

305

Васин П., Лемешко А. Личины // Китаб Хона. URL: http://www.kitabhona.org.ua/libwar_armor/lichina.html (дата обращения: 08.03.2021).

306

Горелик М. В. Половецкая знать на золотоордынской военной службе…; Горелик М. В. Ранний монгольский доспех (IX – первая половина XIV в.)…; Горелик М. В. Сакский доспех // Центральная Азия. Новые памятники письменности и искусства: Сб. статей / Под ред. Г. М. Бонгард-Левина. М.: Наука, 1987. С. 110–133, 367–373.

307

Никифор II Фока. Стратегика… С. 76–77.

308

Olivier de la Marche. Mémoires / Éd. par Henri Beaune et J. D’Arbaumont. Paris, 1883. T. I. P. 287–288.

309

Georges Chastellain. Chronique de J. de Lalain / Éd. par J. A. Buchon. Paris, 1825. P. 40; Doudet E. Le Miroir de Jason: la Grèce ambiguë des écrivains bourguignons au XVe siècle // La Grèce antique sous le regard du Moyen Age occidental. Paris, 2005. P. 175–193.

310

Nicetae Choniatae Historia… Vol. I. P. 108–109.

311

Chretiens de Troyes. Cligès / Ed. by C. Luttrell, S. Gregory. Cambridge, 1993. P. 28–33.

312

Симоненко А. В. Сарматские всадники северного Причерноморья… С. 334.

313

Nicéphore Bryennios. Histoire… P. 162–164.

314

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 50–51; Анна Комнина. Алексиада… С. 84.

315

Orderici Vitalis Historiae Ecclesiasticae Libri tredecim… Vol. 3. P. 170.

316

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. I. P. 65.

317

Ibid. S. 47.

318

Ibid. Vol. I. P. 75–77.

319

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М., 2001. С. 584–608.

320

Nicetae Choniatae Historia… Vol. I. P. 60.

321

Digenis Akritis: The Grottaferrata and Escorial Versions… P. 194; Дигенис Акрит… С. 104.

322

Dyck A. R. Iliad and Alexiad: Anna Comnena’s Homeric Reminiscens // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1986. № 27. P. 113–120.

323

Harris J. Byzantium and Crusades. London, 2003. P. 41.

324

Haldon J. The Byzantine Wars: Battles and Campaigns of the Byzantine Era. Stroud, 2001. 208 p.

325

Mitrofanov A. L’Ecclésiologie d’Anselme de Lucques (1036–1086) au service de Grégoire VII… Р. 47–152.

326

Mitrofanov A. Anselme de Lucques et la Collection Quesnelliana // Cristianesimo nella storia. 2012. Vol. 33. P. 759–773; Mitrofanov A. Anselme de Lucques, la liturgie et le droit canonique de l’Église ancienne // Proslogion: Studies in Medieval and Early Modern Social History and Culture. 2018. Vol. 4 (2). P. 50–70; Митрофанов А. Ю. Очерки из истории канонического права XI–XII вв.: Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон, Нерсес Лампронский. CПб.: Изд-во СПбДА, 2018.

327

Анна Комнина. Алексиада… С. 503.

328

Ioannis Zonarae Annales… Vol. III. S. 735.

329

Анна Комнина. Алексиада… С. 517.

330

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 96.

331

Анна Комнина. Алексиада… С. 519.

332

Анна Комнина. Алексиада… С. 471, 597.

333

См.: Песни о Гильоме Оранжском / Ред. Ю. Б. Корнеев, А. Д. Михайлов. М.: Наука, 1985. 575 с.

334

Потом Вильгельм и Реноард свой свет

Перед моими пронесли глазами,

Руберт Гвискар и герцог Готофред. (Пер. М. Л. Лозинского.)

335

Dante Alighieri. La Divina Commedia / A cura di Giuseppe Villaroel, Guido Davico Bonino, Carla Poma, Eugenio Montale. Milano, 2008. P. 730.

336

Vasiliev A. A. Il Viaggio dell’imperatore bizantino Giovanni V Paleologo in Italia (1369–1371) e l’Unione di Roma del 1369 // Studi bizantini e neoellenici / A cura di Silvio Giuseppe Mercati. Vol. III. Roma, 1931. P. 153–193.

337

Веселовский А. Н. Боккаччьо, его среда и сверстники. СПб., 1893. Т. I. С. 81–99.

338

Helbling R. E. The Major Works of Heinrich von Kleist. New York, 1975. Р. 79.

339

Генрих фон Клейст. Драмы, Новеллы. М., 1969. С. 29–45, 599.

340

Orderici Vitalis Historiae Ecclesiasticae Libri tredecim… P. 181–182.

341

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. II. P. 362–367.

342

Ekkehardi Chronicon Universale / Hrsg. von G. Pertz. (MGH. Bd. VI). Hannover, 1844. P. 221.

343

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 356–357.

344

Guilelmus Gemeticensis. Gesta Normannorum Ducum / Éd. par Jean Marx. Paris; Rouen, 1914. Р. 16.

345

Повесть временных лет // Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева. М.: Наука, 1997. Т. I: XI–XII вв. С. 90.

346

Сага об Одде Стреле / Пер. Г. В. Глазыриной // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия / Под ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коноваловой, А. В. Подосинова. М., 2009. Т. V. С. 258–266.

347

Окшотт Э. Рыцарь и его замок. Средневековые крепости и осадные сооружения. М.: Центрполиграф, 2007. С. 64–65.

348

Мы сердечно благодарим уважаемого Юрия Алексеевича Соколова за лекции по истории Древней Руси, в которых он любезно поделился с нами своими выводами в форме устной консультации.

349

Каждан А. П. Армяне в составе господствующего класса Византийской империи в XI–XII вв… С. 43–46, 131; Каждан А. П. Социальный состав господствующего класса Византии XI–XII вв. М.: Наука, 1974. С. 39.

350

Georgii Syncelli Chronographia / Hrsg. von G. Dindorf. Bonn, 1829. Vol. I. S. 539–540; Debevoise N. C. A Political History of Parthia. Chicago, 1938. P. 9–11; Дибвойз Н. К. Политическая история Парфии. СПб., 2008. С. 33–35.

351

Степаненко В. П., Шандровская В. С. Татул и Пакурианы // Античная древность и средние века. 2006. Вып. 36. С. 174.

352

Schlumberger G. L. Un Empereur Byzantin au dixième siècle. Nicéphore Phocas. Ouvrage Illustré. Paris, 1890. P. 115–251.

353

Пьянков И. В. Общественный строй ранних кочевников Средней Азии по данным античных авторов // Ранние кочевники Средней Азии и Казахстана. Л., 1975. С. 84–91.

354

Anna Comnenae Alexias… B. I. S. 401; Анна Комнина. Алексиада… С. 354.

355

Степаненко В. П. Мараш и графство Эдесское в Девольском договоре 1108 г. // Византийский временник. 1987. Т. 48 (73). С. 53–63; Любарский Я. Н., Фрейденберг М. М. Девольский договор 1108 г. между Алексеем Комнином и Боэмундом // Византийский временник. 1962. Т. 21 (46). С. 260–274.

356

Анна Комнина. Алексиада… С. 362–363.

357

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 455–456; Анна Комнина. Алексиада… С. 395–396.

358

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 493; Анна Комнина. Алексиада… С. 425–426.

359

Leonis Diaconis Historia… S. 162–163; Лев Диакон. История… С. 85.

360

Michaelis Attaliotae Historia… S. 217, 228; Lubarskii Y. N. Sobre la composicion de la obra de Miguel Ataliates // Erytheia. 1990–1991. Vol. 11–12. Р. 49–54; Любарский Я. Н. Михаил Атталиат и Михаил Пселл (опыт короткого сопоставления) // Античная древность и средние века. Вып. 26: Византия и средневековый Крым. Барнаул, 1992. С. 92–102; Как отмечал А. П. Каждан, Михаил Атталиат мог почерпнуть сведения о происхождении Никифора Фоки от Константина Великого и даже от древнеримских Фабиев из утраченной «*Истории Фок» – предполагаемого источника Льва Диакона и Иоанна Скилицы: см.: Каждан А. П. Из истории византийской хронографии X в. 2: Источники Льва Диакона и Скилицы для истории третьей четверти X столетия // Византийский Временник. 1961. Т. 20, С. 106–128.

361

Васильев А. А. Византия и арабы. Политические отношения Византии и арабов за время Македонской династии. СПб., 1902. Т. II. C. 286–310; Анна Комнина написала стихотворение, посвященное руке Иоанна Предтечи, которая была в 956 году тайно вывезена из окуппированной арабами Антиохии и доставлена в Константинополь: Васильев А. А. Указ. соч., С. 299.

362

Walker P. E. A Byzantine victory over the Fatimids at Alexandretta (971) // Byzantion. 1972. Vol. 42. P. 431–440.

363

Leonis Diaconis Historia… S. 165–167; Лев Диакон. История… С. 86–87.

364

Кучук-Иоаннесов Х. И. Письмо императора Иоанна Цимисхия к армянскому царю Ашоту III // Византийский временник. 1903. Т. X. Вып. 1–2. С. 91–101.

365

Юзбашян К. Н. «Эскуриальский Тактикон» – новый византийский источник по истории Армении //, 1975. С. 91–98.

366

Каждан А. П. Армяне в составе господствующего класса Византийской империи в XI–XII вв… С. 165–167.

367

Чунакова О. М. Новый парфянский манихейский фрагмент // Письменные памятники Востока. 2015. № 2 (23). С. 59–64; Чунакова О. М. Манихейские рукописи из Восточного Туркестана: среднеперсидские и парфянские фрагменты. М., 2011. 158 с.

368

Катакалон Кекавмен. Советы и рассказы… С. 314–315.

369

Каждан А. П. Аммиан Марцеллин в современной зарубежной литературе // Вестник древней истории. 1972. № 1 (11). С. 223–232.

370

Belting H. Bild und Kult. München, 1990. S. 572–573.

371

Лопарев Х. М. Об униатстве императора Мануила Комнина // Византийский временник. 1907. Т. XIV. Вып. 2–3. С. 334–357; Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. II. P. 195–382; 384–608; Magdalino P. The Empire of the Manuel I Komnenos, 1143–1180… P. 27–108.

372

Каждан А. П. Социальный состав господствующего класса Византии XI–XII вв… С. 37–39; Каждан А. П. Византийская культура X–XII вв… С. 104.

373

Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. Eastern Europe 500–1453, London: Phoenix Press, 2000. P. 202–236.

374

Иванов С. А. Второй Рим глазами Третьего: эволюция образа Византии в российском общественном сознании. URL: https://polit.ru/article/2009/04/14/vizant/ (дата обращения 09.03.2021).

375

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. II: Борьба генерала Корнилова. Минск, 2002. С. 39.

376

Корнилов Л. Г. Кашгария или восточный Туркестан. Опыт военно-статистического описания. Ташкент, 1903. С. 6.

377

Ana Comneno. La Alexiada / Ed. por Emilio Diaz Rolando // Clásicos Universales 3. Sevilla: Editorial Universidad de Sevilla, 1990. P. 11.

378

Speck P. Kaiser Leon III., Die Geschichtswerke des Nikephoros und des Theophanes und der Liber Pontificalis, T. I… S. 81–104; Speck P. Ich bin’s nicht, Kaiser Konstantin ist es gewesen… S. 176–179.

379

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 493. //

380

Chalandon F. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantin au XIe et au XIIe siècles… Vol. I. P. 42; Diehl C. Figures Byzantines… Vol. I. P. 335–336. //

381

Michaelis Attaliotae Historia… S. 220–230. //

382

Ibid. Р. 217–220. //

383

Michel Psellos. Chronographie… T. II. Р. 182–185. //

384

Михаил Пселл. Хронография… С. 300. //

385

Anne Comnène. Alexiade… T. I. P. 66, n. 1; Ioannis Scylitzae Continuator / Georgii Cedreni Ioannis Scylitzae ope suppletus et emendatus / Hrsg. von I. Bekker. Bonn, 1839. Bd. II. P. 743. //

386

Анна Комнина. Алексиада… С. 464; Ioannis Scylitzae Continuator… P. 726. //

387

Annae Comnenae Alexias… B. I. S. 493. //

388

Любарский Я. Н. Замечания об образах и художественной природе «Истории» Льва Диакона // Византийские очерки. Труды советских ученых к XVIII международному конгрессу византинистов (8–15 августа 1991 г.) / Под ред. Г. Г. Литаврина, М.: Наука, 1991. С. 153; Kazhdan A., Constable G. People and Power in Byzantium.Washington, 1982. P. 111. //

389

Иванов С. А. Полемическая направленность «Истории» Льва Диакона // Византийский временник. 1982. Т. 43. С. 74–80. //

390

Каждан А. П. Из истории византийской хронографии X в. 2: Источники Льва Диакона и Скилицы для истории третьей четверти X столетия // Византийский временник. 1961. Т. 20. С. 106–128; Сюзюмов М. Я. Об источниках Льва Диакона и Скилицы // Византийское обозрение. 1916. Т. 2. С. 106–166. //

391

Грацианский М. В. Еще раз об источниках «истории» Льва Диакона // Византийский временник. 2013. Т. 72 (97), С. 68–83. //

392

Schlumberger G. L. Un Empereur Byzantin au dixième siècle. Nicéphore Phocas. Ouvrage Illustré. Paris, 1890. P. 1–2. //

393

Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Hsrg. von Ludwig Dindorf, Leipzig, 1871. Vol. IV. P. 17. //

394

Georgii Syncelli Chronographia… Vol. I. S. 539–540; Debevoise N. C. A Political History of Parthia… P. 9–11; Дибвойз Н. К. Политическая история Парфии… С. 33–35. //

395

Васильев А. А. Византия и арабы… Т. II. С. 238–239. //

396

Тамже. Passim. //

397

Возможно, автором подобного сравнения был некий Мануил, автор утраченного исторического сочинения, посвященного военным походам Иоанна Куркуаса. Это сочинение использовал «Продолжатель Феофана» и, вероятно, упоминал Иоанн Скилица. См.: Каждан А. П. Из истории византийской хронографии X в. 1. О составе так называемой «Хроники Продолжателя Феофана» // Византийский Временник, 1961. Т. 19. С. 78–96. //

398

Liutprandus Cremonensis Opera / Antapodosis // MGH in usum scholarum, Hannover, 1877. P. 106–107. //

399

Васильев А. А. Византия и арабы… Т. II. C. 295. //

400

Там же. С. 296–300. //

401

Любарский Я. Н. Замечания об образах и художественной природе «Истории» Льва Диакона… С. 150–162; Иванов С. А. Полемическая направленность «Истории» Льва Диакона… С. 74–80. //

402

Каждан А. П. Социальные воззрения Михаила Атталиата // Зборник Радова византолошког института. XVII. Београд, 1976. С. 1–54. //

Content

Андрей Юрьевич Митрофанов
Время Анны Комниной

О книге

Summary

Résumé

Conspectus

Предисловие

Сердце Комнены, или Судьба византийской принцессы

Анна Комнина и некоторые аспекты современной историографии

Сельджукская проблема

Трагедия Романа Диогена

Императрица Мария Аланская

Папа Григорий VII

Анна Комнина и феномен самозванчества

Руссель де Байоль

Алексей Комнин в гражданских войнах 1073–1081 гг.

Роберт Гвискар

Армия норманнов

Византийская армия и ее отражение в современной историографии

История варяжской гвардии

Приключения Харальда

Судьбы варяжских гвардейцев

Аланская конница

«Массагеты» Прокопия

Норманнские и немецкие наемники

«Архонтопулы» и «Отроки»

Византийские катафракты

Первая норманнская война

Вторая норманнская война

Анна Комнина и образ императора Иоанна Цимисхия

Эпилог

Приложение. Анна Комнина и Михаил Атталиат: полемика на исторических примерах

Источники и библиография

Источники

Библиография

Примечания