Эллисон Сафт

Особо дикая магия

© У. Сапцина, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается тем, кто мечтает о невозможном, и тем, кто считает невозможным мечтать.

В скором времени вам так много всего предстоит.

1

Маргарет не должна была выходить сегодня вечером.

Подморозило слишком резко для середины осени, холодом проняло даже деревья. Еще вчера утром листья за ее окном вспыхивали на солнце, золотисто-медовые и алые, как кровь. А теперь больше половины стали ломкими и камнем падают с веток, и она видит только одно: что ей предстоит много-много часов работы. И целое море мертвечины.

Мысли как раз из тех, за которые миссис Рефорд непременно упрекнула бы ее. В ушах Маргарет, как наяву, звучат ее слова: «Семнадцать лет бывает всего раз в жизни, Мэгги. Уж поверь мне, провести это время можно гораздо лучше, чем тратить его впустую, присматривая за домом, чтоб ему провалиться».

Но в том-то и дело, что не каждый может позволить себе разбазаривать время в семнадцать лет. И не всем охота, уподобляясь Джейме Харрингтону и его дружкам, прыгать со скал и наливаться дешевой самогонкой после работы. Для того чтобы заниматься подобными глупостями, на Маргарет лежит слишком много обязанностей, и, что еще важнее, у нее дома не осталось дров. С тех пор как два дня назад они кончились, холод с удобством расположился в доме усадьбы Уэлти-Мэнор. Этим вечером он поджидает ее не только снаружи, но и внутри, злорадно ухмыляясь из камина, полного остывшей золы. Как ни страшно ей колоть дерево в такой поздний час, ничего другого ей все равно не остается. Морозно уже сейчас или станет немного погодя.

Остатки дня сочатся из-за горных вершин, по каплям вливают во двор свет – багровый, оттенка потрохов. Как только солнце скроется полностью, станет еще холоднее. Прошлую ночь Маргарет провела без сна, дрожа в ознобе, и теперь у нее все ноет так, будто ее надолго засунули в обувную коробку. Возможность помедлить еще хоть немного, откладывая наименее любимое из домашних дел, не стоит завтрашнего повторения тех же мучений.

Морозно уже сейчас.

Натянув на уши старый материнский клош, Маргарет сходит с крыльца и бредет по опавшей листве во двор за домом, где возле ржавой тачки сгорбилась поленница. Скопившаяся в тачке дождевая вода серебрится от ранних заморозков и отражает тусклый свет неба, которому сумерки придали оттенок синяка. Потянувшись, чтобы взять чурбак, Маргарет мельком видит в воде собственное осунувшееся лицо. Выглядит она такой же усталой, какой чувствует себя.

Маргарет ставит чурбак на колоду и берется за колун. Когда она была маленькой и тонкой, ей приходилось каждый раз бросаться на чурбак всем весом, обрушивая на него колун. А сейчас опускать его так же легко, как дышать. Просвистев в воздухе, колун вонзается в дерево с громким «крак», вспугнув с ветки двух ворон. Маргарет перехватывает рукоятку поудобнее и шипит сквозь зубы от боли, загнав себе в руку занозу.

Она разглядывает кровь, проступившую в складках ладони, потом слизывает ее. Холод пробирается в ранку, слабый привкус меди обволакивает язык. Надо бы ошкурить рукоятку, пока та не выгрызла из нее еще частичку плоти, но времени нет. Времени не хватает ни на что.

Обычно она готовится к зиме заранее, но с тех пор как три месяца назад ушла ее мать дела только накапливались. Окна требуется законопатить, черепицу заменить, шкуры вытрясти и осмотреть. Справиться было бы гораздо проще, если бы она изучала алхимию, как всегда хотела ее мать, но этого не будет ни за что, как бы она ни голодала и ни отчаивалась.

Какой только смысл не вкладывают в алхимию люди. Для наиболее практично настроенных ученых это процесс извлечения из материи ее сущности и способ познания мира. Богобоязненные приверженцы катаризма утверждают, что алхимия способна очищать что угодно, даже людей. Но Маргарет знает правду. Алхимия – и не прогресс, и не спасение. Это смрад серы, который невозможно смыть с волос. Это уложенные чемоданы и запертые двери. Кровь и чернила на половицах.

Маргарет и без алхимии проживет до тех пор, пока мать не вернется – если вернется. Она сразу же пресекает эту мысль, давит ее в зародыше. В связи с исследованиями Ивлин постоянно путешествует, и до сих пор она всегда возвращалась. В этот раз немного задержалась, только и всего.

Где же ты сейчас?

Много лет назад, когда у Маргарет еще хватало на это духу, она забиралась на крышу и воображала, что способна увидеть за тысячу миль все те удивительные места, которые сманили Ивлин, увели от нее. Но как она ни силилась, так ничего и не увидела – кроме утоптанной проселочной дороги, сбегающей по склону горы, слабого, как у светляка на брюшке, свечения сонного городка вдалеке, а еще дальше, за золотистыми полями ржи и полевицы, – мерцающую черноту Полулунного моря, подобную звездной ночи. Дар фантазии обошел ее стороной, а кроме Уикдона, она ничего в округе не знает. И не может представить раскинувшийся за ним большой мир.

В такой вечер все в округе будут ежиться от холода, доводя до кипения густую похлебку и отрывая от буханок темного хлеба большие куски. Этот образ жалит, пусть и чуть-чуть. Одиночество Маргарет вполне устраивает – и даже более чем устраивает. Вот только мрачная перспектива вареной картошки на ужин вызывает легкую зависть. Желудок урчит, ветер вздыхает ей в затылок. Еще живые листья колышутся над головой, шумят, как набегающие на берег волны.

Ш-ш, словно говорят они. Слушай.

Воздух становится жутко, пугающе недвижимым. По рукам Маргарет пробегают мурашки. За семнадцать лет, проведенных в этих лесах, они ни разу прежде не внушали ей страха, но теперь тьма усаживается ей на кожу, толстая и уродливая, растекается по ней, словно холодный пот.

Среди деревьев, обступивших дом, ломается ветка – гулко, будто стреляет. Маргарет резко оборачивается на звук, вскинув колун и оскалив зубы.

Но поодаль стоит только ее кунхаунд Бедокур. И выглядит величественно и вместе с тем потешно с огромными навостренными ушами и блестящей шерстью медного оттенка. Маргарет опускает свое оружие, оно глухо ударяется о мерзлую землю. Должно быть, пес выскользнул за дверь, пока она не видела.

– Что ты там делаешь? – спрашивает она, чувствуя себя глупо. – Напугал ты меня.

Бедокур рассеянно виляет хвостом, но по-прежнему напряженно вглядывается в лес, подрагивая от сосредоточенности. Должно быть, и он чувствует, как потрескивает воздух, словно перед грозой. Внушает Маргарет острое сожаление, что тяжесть у нее в руках – колун, а не ружье.

– Фу, Бедокур.

Он даже взглядом ее не удостаивает. Маргарет раздраженно вздыхает, пар ее дыхания отчетливо виден в воздухе. Похоже, неизвестному запаху она не соперница. Стоит Бедокуру учуять что-нибудь, и он забывает обо всем остальном. Но на охоте цены ему нет, хоть порой на него и накатывает ослиное упрямство.

Тут до нее доходит, как давно они не бывали на охоте – и как она стосковалась по ни с чем не сравнимому охотничьему азарту. По-своему миссис Рефорд права. Жизнь – это не только попытки сохранить обветшалую усадьбу, не только растрата своего семнадцатого года на выживание. Чего миссис Рефорд никогда не поймет, так это того, что дом она старается сберечь не для себя. Для Ивлин.

Прежде чем отправиться в поездку, мать всегда говорит одно и то же: «Как только я раздобуду все необходимое для моих исследований, мы опять заживем одной семьей». Слаще этого обещания нет на свете. На самом деле их семье уже никогда не стать прежней, но Маргарет пуще всего дорожит воспоминаниями о том, как все было раньше. Раньше – то есть до того, как ее брат умер, отец ушел, а алхимия выжгла всю нежность из сердца матери. Маргарет держит эти воспоминания при себе, как «тревожные камушки», бесконечно вертит в памяти, пока они не становятся гладкими, теплыми и привычными.

Каждую неделю они ходили в Уикдон за покупками, и на обратном пути Маргарет обязательно просила мать понести ее. И даже когда она уже слишком повзрослела, чтобы проситься на ручки, Ивлин подхватывала ее, ахала: «Кто же тебе разрешил так вырасти, мисс Мэгги!», и целовала, а Маргарет заливалась смехом. Мир перед ее глазами становился нечетким и пятнистым от солнечного света, она дремала в материнских объятиях, и, хотя идти до дома было добрых пять миль, Ивлин никогда не жаловалась и не спускала ее с рук.

Как только Ивлин закончит исследования, все пойдет по-другому. Они будут вместе, они снова будут счастливы. Вот ради чего стоит повременить с собственной жизнью. Подумав об этом, она вскидывает колун и снова бьет по чурбаку. А когда наклоняется, чтобы собрать щепки, холодок прокрадывается ей под одежду.

Смотри вон туда, шепчет ветер. Смотри.

Маргарет медленно поднимает глаза и глядит в сторону леса. За спутанной ветром завесой ее волос нет ничего, кроме темноты. Ничего, кроме шепота листьев над головой, шепота, который становится все громче и громче.

А потом она видит.

Поначалу – почти ничего. Дымок, подобно лодке, проплывающий в подлеске. Обман ее помутившегося рассудка. Затем в темноте вспыхивает пара круглых немигающих глаз. За ними появляется острый нос, с которого тени соскальзывают, как вода. Словно туман над морем, белый лис величиной с Бедокура крадется в лунном свете. Маргарет никогда прежде не видела лисов вроде этого, однако она точно знает, кто это такой. Древняя сущность, древнее даже, чем секвойи, возвышающиеся над ней.

Тот самый хала.

Каждый ребенок в Уикдоне взращен на легендах о хала, а Маргарет впервые услышала одну из них за пределами дома, в тот момент, когда осознала, что их семья не такая, как все. Церковь катаристов изображает хала и им подобных, то есть демиургов, демонами. А отец говорил ей: то, что сотворено Богом, не может быть злом. Для ю’адир хала священны, они носители божественного знания.

Не повредит, если окажешь ему уважение. Маргарет стоит неподвижно.

Глаза хала сплошь белые, без зрачков, тяжесть его взгляда она ощущает как лезвие, прижатое сзади к шее. Он слегка открывает пасть, и от этого предостерегающего движения вскрикивает маленький зверек внутри у Маргарет. Шерсть на загривке Бедокура встает дыбом, у него вырывается рык.

Если Бедокур нападет, хала перегрызет ему горло.

– Бедокур, нет! – От отчаяния ее голос хрипнет достаточно, чтобы рассеять чары. Пес оборачивается к ней, явно озадаченно взмахнув ушами.

Она не успевает ни осмыслить это, ни даже моргнуть глазом, а лис уже исчез.

У нее вырывается прерывистый вздох. Ветер вторит ей, прочесывая листья с ломким, угасающим звуком. Пошатываясь, Маргарет подходит к Бедокуру, падает рядом с ним на колени и порывисто обнимает его за шею обеими руками. Пахнет от него противно, дрожжевой вонью мокрой псины, но он цел и невредим, а остальное не важно. Их сердца бьются в унисон, и прекраснее этого она ничего не слышала.

– Хороший мальчик, – шепчет она, ненавидя себя за сбивчивый голос. – Прости, что накричала. Прости, пожалуйста.

Что же произошло только что? Ее мысли проясняются, облегчение уступает место единственному пугающему осознанию. Если это существо здесь, в Уикдоне, скоро последует Полулунная Охота.

Каждую осень тот самый хала появляется где-нибудь в приморских лесах. И проводит в них пять недель, наводя ужас на выбранную территорию, пока не исчезнет вновь наутро после Холодной Луны. Никто не знает, почему он задерживается где-либо или куда уходит, или же почему его сила растет с прибыванием луны, но богатейшие жители Нового Альбиона сделали из его появления национальный вид спорта.

На время нескольких недель шумихи, предшествующей охоте, в местах ее проведения прибавляется приезжих. Охотники и алхимики вносят свои имена в списки участников охоты, и каждый надеется стать героем, который сразит последнего живого демиурга. В ночь Холодной Луны они выезжают верхом в погоню за добычей. В этих кругах властвуют алхимики, легенда гласит, что демиурга можно убить только при свете полной луны. От предвкушения охота слаще. И участники, и зрители жаждут заплатить кровью за честь добыть того самого хала в расцвете его силы. Чем больше разрушений он творит, тем острее азарт погони.

В Уикдоне охота не проводилась почти двадцать лет, но Маргарет слышала обрывки рассказов о ней, которыми обменивались на пристани. Захлебывающиеся лаем собаки, доведенные до бешенства магией, грохот выстрелов, неистовое ржание коней, разорванных, но еще живых. С самого детства Маргарет эта охота была для нее не чем иным, как кровавым вымыслом. Делом истинных новоальбионских героев, а не деревенской девчонки, отец которой – ю’адир. Реальной охота не была никогда. И вот теперь явилась сюда.

Так близко, что можно внести в список свое имя. Достаточно близко, чтобы победить.

Мысль о том, как она разочарует отца, наносит ей болезненный укол, но разве она в долгу перед ним теперь? Будучи ю’адир лишь наполовину, она не вправе претендовать на родство с тем самым хала. И потом, возможно, убив его ради благой цели, она выразит ему особое уважение. Маргарет не стремится к тому, чтобы ее имя прославляли в кабаках, она никогда не желала признания ни от кого, кроме матери.

Она закрывает глаза, и силуэт Ивлин возникает на фоне солнца, вытесняющего мрак. Она повернулась спиной к усадьбе, в руках у нее чемоданы, волосы золотистой лентой вьются на ветру. Уходит. Вечно уходит.

Но если Маргарет победит, может, этого хватит, чтобы убедить ее остаться.

Большой приз – это деньги, слава и тушка того самого хала. Большинство охотников сочло бы ее трофеем, достойным, чтобы набить чучело и выставить на видное место. Но Ивлин она нужна для исследований, чтобы завершить труд всей ее жизни алхимика. По словам матери Маргарет, давно почившие мистики выдвинули гипотезу, согласно которой первовещество, основу всего, что существует в мире, можно выделить, если сжечь в алхимическом пламени кости демиурга. Из этого божественного эфира алхимик способен создать философский камень, дарующий бессмертие и способность создавать материю из ничего.

В катаризме любые попытки выделить первовещество считаются ересью, поэтому, кроме Ивлин, никто из новоальбионских алхимиков таких исследований не ведет. Создать философский камень – ее единственное исключительное стремление. Долгие годы она охотилась за немногочисленными манускриптами, в которых объясняется суть процесса, и три месяца назад покинула страну, чтобы проверить, не приведет ли к цели новая ниточка. А теперь тот самый хала, последняя составляющая ее поисков, наконец здесь.

Бедокур высвобождается из объятий Маргарет, выводит ее из раздумий.

– Нет, не уйдешь, – она хватает его за уши, звонко чмокает в макушку. Пес смущается, Маргарет не может сдержать улыбку. Дразнить Бедокура – одна из считаных радостей ее жизни.

Когда она наконец отпускает пса, тот негодующе встряхивает ушами и отскакивает подальше. И застывает, вскинув величественную голову и свесив язык, одно ухо вывернулось розовой изнанкой наружу. Впервые за много дней Маргарет смеется. На самом деле он любит ее, просто старательно скрывает это – гордое, полное достоинства существо. А Маргарет любит его бесхитростно, открыто и гораздо сильнее, чем что-либо еще в этом мире.

Эти мысли отрезвляют ее. Бедокур – прекрасный охотничий пес, но он уже немолод. Рисковать его жизнью ради глупой затеи вроде участия в охоте она не готова. У нее нет времени на подготовку, ей едва хватит денег заплатить за участие, у нее нет связи с алхимиками, которым она может довериться, как нет и знакомых алхимиков, заслуживающих доверия. Участвовать в охоте разрешается лишь командам из двух человек – меткого стрелка и алхимика.

И кроме того, существует только один верный способ убить демиурга, известный ей. Для него нужна алхимия… Но она скорее умрет, чем увидит, как кто-то вновь пробует применить ее.

Даже если есть другой способ, не важно. Если кто-нибудь узнает, что девчонка-ю’адир участвует в охоте, ее жизнь превратится в кошмар. До сих пор она выживала лишь потому, что держала язык за зубами. Лучше уж так, думает она. Лучше сразу перерезать горло слабой надежде, чем дать ей зачахнуть, как волку в капкане. В самой глубине души Маргарет уже знает, чем кончится подобная история. И что случается с людьми, которые стремятся к недосягаемому. Может, в другой жизни она и осуществит мечту. Но не в этой.

Погоня за этим лисом не принесет ей ничего, кроме погибели.

2

Уэса будит резкая боль во лбу, которым он ударяется об холодное стекло.

Такси рывком преодолевает ухаб на дороге, сбой в работе двигателя подозрительно напоминает смешок. Уэс шепотом чертыхается, потирает лоб, словно устраняя расцветающую в голове боль, а потом краем рукава осторожно промокает скопившуюся в углу рта слюну.

Улицы Пятого Околотка тоже испещрены выбоинами и содержатся отнюдь не в лучшем порядке, но это уже ни в какие ворота не лезет. Ему говорили, что от железнодорожной станции до Уикдона полтора часа езды, а при таких условиях можно считать, что ему повезло, если он не заработает сотрясение мозга к тому времени, как прибудет к порогу Ивлин Уэлти.

– Ты там проснулся? – Таксист Хон, везущий Уэса, ухмыляется, взглянув на него в зеркало заднего вида.

У Хона, мужчины средних лет, добродушное обветренное лицо и светлые усы с аккуратно загнутыми кончиками. На то, чтобы заплатить ему за поездку, у Уэса ушли почти все сбережения. Если все пойдет как было задумано, возвращаться в большой город ему еще не скоро.

– Ага, – с натужной бодростью отзывается Уэс. – Пасторально здесь все, да?

Хон смеется.

– За пределами Уикдона ни машин, ни мощеных дорог почти нет. Надеюсь, верхом ты ездить умеешь.

Уэс не умеет. Из лошадей он видел только громадных медлительных зверюг, которые возят по парку экипажи, полные богачей. И потом, он почти уверен, что за уроки верховой езды, если бы кто-нибудь узнал о них, ему полагалась бы взбучка. Ребята из Пятого Околотка не ездят верхом.

Это ученичество уже подвергает его испытаниям, еще не успев даже начаться.

Не жалуйся, напоминает он себе. В этой глухомани он очутился по собственной вине. Преимущественно. Отчасти. Слегка.

За последние два года Уэс сменил столько учителей алхимии, что сбился со счета. Когда его выгнали в первый раз, мама разгневалась и обиделась за него. Во второй раз – разгневалась на него. В третий потрясенно молчала. Так и продолжалось: гнев сменялся замешательством вплоть до минувшей недели. Когда он объявил ей, что уезжает в Уикдон, она усадила его за обеденный стол и сжала его ладони так нежно, что он не сразу вспомнил, что должен всем видом выражать недовольство.

– Я люблю тебя, a thaisce[1]. Ты ведь знаешь. Но ты не думал, что, возможно, не создан быть алхимиком?

Разумеется, к тому времени об этом он уже думал. Мир твердо вознамерился как можно чаще напоминать ему, что настоящим алхимиком сыну банвитянских эмигрантов никогда не стать. Но думал он об этом не дольше минуты и лишь когда в очередной раз замечал седой волос в материнской прическе.

Порой ему кажется, что было бы легче получить работу где угодно, заниматься чем угодно, чтобы его родным больше не пришлось страдать. С тех пор как с его отцом произошел несчастный случай, Уэс каждый вечер видел, как мама возвращается домой после дополнительной проработанной смены и парит руки в горячем парафине. Видел, как худеет самая младшая из сестер, Эди, и ожесточается самая старшая, Мад. Чуть ли не каждую ночь он лежит без сна, гадая, что с ним не так: почему он не в силах удержать в памяти больше половины прочитанного, почему не в состоянии догадаться о значении незнакомых слов, почему никакой талант, доставшийся от природы, и увлеченность не искупают его «пределы» в глазах наставников. При этом его тошнит от возмущения, тревоги и отвращения к себе.

Уэсу известно, что он наделен природной магией, умением творить чары более тривиальные, нежели алхимия. Когда он говорит, люди слушают. И хотя этот дар уже не раз обеспечивал ему ученичество, он ничем не помог сохранить его. Стоит ему провалить единственный письменный экзамен, и он видит в глазах наставников понимание, будто они только и ждали, когда он подтвердит их подозрения. Они всегда заявляют одно и то же: поделом мне, не надо было давать такому шанс. Ясно, что они имеют в виду, цедя сквозь зубы «такому», хоть напрямую этого и не говорят. Банвитянину.

В Дануэе и его окрестностях уже не осталось влиятельных алхимиков со связями, которые еще не выгнали бы его из учеников – или не уведомили заранее, что «кандидатам из Банвы не утруждаться». Ни единого, кроме Ивлин Уэлти, обосновавшейся в городке настолько крохотном, что его даже не указали на карте.

От нервов и тряски в машине его мутит. Он опускает стекло и подставляет лицо ветру. Небо над головой раскинулось такое обширное и синее, что ему кажется, он утонет в нем, если сделает вдох поглубже. В городе все единообразно серое: и смог, и бетон, и гладь залива. А здесь ландшафт меняется так быстро, что не уследишь. Зубчатые утесы у побережья одеты в колючий кустарник и какие-то голубые цветы. Чуть дальше вечнозеленая растительность плавно сменяется устремленными ввысь секвойями. Уэс невольно думает, что вздернутые ветки елей похожи на средние пальцы.

Узнав, куда он едет, соседи разразились потоком дежурных фраз: «Городишка! Там же мало что происходит» или «Ну, зато воздух чистый». Из всех откликов, высказанных ему явно с благими намерениями, обещание чистого воздуха оказалось самым лживым. Да, загрязнения воздуха здесь нет, но у него привкус соли – и не только: со стороны берега, лежбища сотен тюленей, несет высушенными солнцем водорослями и гниющей рыбой.

Это к слову об очаровании провинции.

Он вдруг спохватывается, что ветер растреплет ему волосы, которые сегодня утром он так старательно зачесывал назад под терпеливым руководством сестер. Закрыв окно, он смотрит на себя в зеркало. К счастью, прическа не пострадала. Кристина и Коллин буквально приклеили ее к голове, неизвестно, сколько геля извели. Ничто, ни единый выбившийся волосок не лишит его шанса произвести безупречное первое впечатление.

– Так что, Хон, – говорит Уэс, – часто вы бываете в этих краях?

– Когда помоложе был, бывал часто. Здесь же лучшая лисья охота в графстве. И если слухи не соврали, в следующие несколько недель Уикдон ждет та самая охота. Впервые с тех пор, как я был в твоих годах.

Почти все графство словно с цепи сорвалось из-за той самой охоты, как выразился Хон. Уэс не считает себя особо преданным приверженцем сумизма, но даже ему с его свободной моралью сама идея Полулунной Охоты кажется кощунством.

Согласно сумистской традиции, Бог вырезал демиургов из своей плоти. Они представляют собой воплощение его божественности и как таковые заслуживают и благоговейного страха, и почтения. Мама зарывает их статуэтки в горшки с цветами и с любовью вешает их иконы на стены. Порой она бормочет им молитвы, если потеряла что-нибудь, или просит их замолвить за нее словечко перед Богом, ведь сам он слишком занят, чтобы откликаться на просьбы. Катаристы сочли бы почитание такого рода в лучшем случае идолопоклонством, а в худшем – ересью. То же презрение привлекает их в эмигрантские районы и побуждает швырять камнями в витражные окна сумистских храмов.

Уэс не знает точно, о чем думает Хон или какому богу поклоняется, если поклоняется вообще. Но он не хочет, чтобы его выкинули из машины, поэтому он переспрашивает:

– Правда?

– Сказать по чести, других причин приезжать сюда, почитай, и нету. – Уэс ловит оценивающий взгляд Хона в зеркале. – Не хочу тебя обидеть, сынок, но не похож ты на охотника. Что привело тебя сюда?

– Никаких обид. Я алхимик, – Хон издает одобрительный возглас. – Вообще-то, ученик Ивлин Уэлти, – добавляет Уэс.

Всего-навсего ложь упущения. Магистр Уэлти так и не ответила на его письмо, но ведь ему известно, как она занята. Всякий раз, когда он добивался ученичества, ему удавалось сделать это при личной встрече. И хотя ему страшно, что его обаяние почти иссякло, он полагает, что этого обаяния хватит, чтобы в последний раз добиться своего.

– Ивлин Уэлти, да? Тогда удачи тебе.

По разумению Уэса, удача ему понадобится.

– Спасибо.

Он уже успел наслушаться всякого. Никто из ее учеников не задерживается у нее дольше двух недель. По ночам в коридорах Уэлти-Мэнора бродят призраки. Ивлин жива одним только фотосинтезом. И так далее и тому подобное. На собственном опыте он убедился, что все алхимики не без странностей. Строго говоря, алхимией способен заниматься каждый, однако нужно быть одержимым, чтобы этого хотеть. Алхимики годами анализируют мистические тексты и до отказа набивают головы химическим строением тысяч вещей. Для того чтобы разъять что-либо на части, надо в точности знать, как оно устроено. А может, все они в конце концов сходят с ума от серных паров.

Так или иначе, здесь нет ничего такого, с чем бы он не справился. В случае необходимости будет война на истощение. В противостоянии воли Уэс никогда не проигрывал.

Наконец-то они прибывают в лоно цивилизации. Угнездившийся в изгибе долины Уикдон выглядит именно таким очаровательно-старомодным, как ожидалось. Свет от фигурных уличных фонарей заливает булыжную мостовую, живописные яркие коттеджи и лавки выстроились вдоль улиц. Гирлянды в витринах мягко поблескивают в дымке, освещая соблазнительно выставленные напоказ выпечку, овощи и фрукты, и больше чучел и оружия, чем найдется в ином военном музее. Что особенно поражает Уэса, так это полное отсутствие лабораторий алхимиков. В Дануэе их не меньше двух в каждом квартале: ювелиры торгуют вразнос заговоренными кольцами, в ресторанах подают еду, обещающую многообразие воздействий на психику, заводы полны мастеров, производящих прочную и легкую сталь, благодаря которой новоальбионская армия считается настолько грозной.

Пока машина с тарахтением тащится через центр города, местные приоткрывают входные двери и раздвигают занавески, чтобы посмотреть, как она проезжает мимо. Миловидная молодая женщина, подметающая улицу перед своей лавкой, встречается с Уэсом взглядом. Он невольно расплывается в широкой непринужденной усмешке. Женщина отворачивается, будто вообще не желает его видеть. Уэс с несчастным видом прижимается лицом к стеклу, холод которого ранит так же больно, как отказ. Он расстроен сильнее, чем готов признаться. Дома его знают. Там его любят. Его любят все.

Или любили до нынешней череды неудач.

Он ждет, что они остановятся возле одного из этих симпатичных, крашенных в яркие цвета домов вдоль главной улицы, но машина все едет и едет по ней к окраине города. Все реже попадаются фонари, распространяющие теплый свет, машину резко подбрасывает при выезде на проселочную дорогу. Уэс смотрит в заднее окно, где слабо светится сквозь выхлопы Уикдон.

– Послушайте, куда мы едем?

– В Уэлти-Мэнор. Ивлин живет чуть поодаль.

По дороге с крутыми подъемами и спусками они едут в горы, на подъемах двигатель протестующе взвывает. Уэс находит в себе смелость снова оглянуться на городок вдалеке и безбрежную ширь океана за ним. Вода потемнела до стального оттенка, ее пронизывают солнечные лучи цвета ржавчины. Секвойи скоро заслоняют обзор, и машина, проехав несколько тошнотворно извилистых миль под их устремленными ввысь стволами, со скрежетом останавливается перед одиноко стоящим домом из красного кирпича.

Густые плети плюща карабкаются по стенам, цветущие дикие растения выплескиваются из садовых клумб, как пиво из крана. Щепастая дощатая калитка обвисает на петлях жестом не столько радушия, сколько мольбы о помощи. Уэлти-Мэнор выглядит как место, не предназначенное для людей – его явно намерена отвоевать себе природа.

Уэс выбирается из машины и вглядывается в окно второго этажа, за которым горит лампа. Холод ощущается здесь гораздо сильнее, чем в Дануэе, когда он уезжал этим утром, – неестественный холод, даже с учетом морского воздуха и высоты. И так тихо, слишком тихо. Ему уже недостает дануэйского шума. Постоянного гула транспорта, негромких шагов соседей сверху. Дома всегда слышно, как копошится на кухне мать, как препираются у себя в комнате сестры. А здесь единственный звук – далекие вскрики неведомой ему птицы.

Прежде чем новый дом успевает вселить в него подавленность, Уэс помогает Хону выгрузить вещи из багажника. Все его пожитки уместились в три обшарпанных чемодана и наплечную сумку с потертым ремнем.

– Помочь занести в дом? – спрашивает Хон.

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я справлюсь сам.

Хон отвечает ему скептическим взглядом, выуживает из нагрудного кармана визитку и вручает ему. Имя и телефонный номер Хона, напечатанные на карточке, выцвели, словно она пролежала в кармане пиджака несколько лет.

– Если тебе опять понадобится машина…

– Я знаю, кому звонить. Благодарю, сэр.

Хон хлопает его по плечу, слегка пожимает. Так по-отцовски. Уэс судорожно сглатывает от внезапного укола горя.

– Ну, ладно тогда. Удачи.

Пригнув голову, Хон садится обратно в машину и задним ходом выезжает с дорожки. Тьма соскальзывает в пустоту, оставшуюся после света фар, и пока она окутывает Уэса, ему кажется, будто за ним наблюдают. Он с беспокойством поднимает глаза к окну второго этажа, где в свете камина, кажется, мелькает призрачный силуэт.

«Возьми себя в руки, Уинтерс».

Он поднимается по стонущим ступеням веранды и останавливается лицом к лицу с красной входной дверью. Еще никогда в жизни он не нервничал так, как сейчас, – впрочем, на этот раз он впервые может так много потерять в случае неудачи. На всякий случай он приглаживает волосы и улыбается собственному отражению в оконном стекле до тех пор, пока не сгоняет с лица выражение отчаяния, от которого бросает в пот. Все в порядке. Он тысячу раз репетировал свою речь. Он готов. Выпятив грудь, он стучит в дверь и ждет.

И ждет.

И ждет.

Порывы ветра проносятся по веранде, пробираются под его вытертое пальто, не встречая сопротивления. Здесь чертовски холодно, и чем дольше он стоит у двери и дрожит, тем больше убеждается, что у самой опушки леса кто-то притаился. Шорох сухих листьев во дворе слишком уж похож на шепот, по его мнению. Он слышит, как в этом шепоте вновь и вновь повторяется его имя.

«Уэстон, Уэстон, Уэстон».

– Пожалуйста, открой, – бормочет он. – Ну пожалуйста.

Но никто не выходит. Может, Ивлин нет дома. Да нет, не может быть. Наверху же горит свет. Может, она его не слышит. Да, наверняка. Она его не слышит.

Он стучит еще раз, и еще, и секунды тянутся вечно. А если она вообще не откроет? Если она переехала? Или умерла и теперь гниет рядом с тускло горящей лампой? Он был исполнен такой целеустремленной решимости, что ему и в голову не приходила мысль о неудаче. А затея с самого начала была рискованной – теперь-то он понял, что из-за нее он мог очутиться брошенным на произвол судьбы. Эта мысль настолько тревожна и унизительна, что он настойчиво колотит в дверь. И на этот раз слышит шаги на лестнице.

«Наконец-то».

Дверь открывается, он невольно ахает. На пороге стоит девушка. В тусклом свете на веранде она похожа на героиню поэм, которые он читал в школе, прежде чем бросил ее, или на aos sí – сидов из материнских рассказов. Его глаза приспосабливаются к свету, лицо незнакомки мало-помалу обозначается яснее. Ее волосы распущенные и золотистые. Ее кожа белая, как сливки. Уэс собирается с силами, готовясь к неизбежным мукам любви.

Но на этот раз их удается избежать. При ближайшем рассмотрении девушка оказывается не настолько прекрасной и гораздо более простой и строгой, чем он ожидал. Не говоря уже о том, что она, если верить журналам его сестер, вопиюще старомодна со своими длинными волосами и длинным подолом. Поджав тонкие, с опущенными вниз уголками губы, она смотрит на него из-под тяжелых век, как на самую гадкую, невзрачную тварь, какая когда-либо заползала на ее крыльцо.

– Чем могу помочь? – Голос у нее такой же невыразительный и ледяной, как и взгляд.

– Вы… это вы Ивлин Уэлти?

– Нет, – это слово камнем падает между ними.

Само собой, никакая она не Ивлин Уэлти. Она же с виду не старше его. Он поспешно продолжает:

– Она дома? Меня зовут Уэстон Уинтерс, и…

– Я знаю, зачем вы здесь, мистер Уинтерс. – Судя по ее тону, она, должно быть, приняла его за торговца чудодейственными снадобьями. – Моя мать уехала на исследования. Сожалею, что вы зря потратили время.

Эти слова звучат так категорично, так сурово, что он едва успевает оправиться к тому времени, когда она начинает закрывать дверь.

– Подождите!

Она оставляет в двери щель шириной не больше дюйма, и даже сквозь нее Уэс видит, как нарастает напряжение в ее плечах. Панику он еще не преодолел, но уже видит, как извлечь из положения выгоду. Такой заминки, как отсутствие Ивлин, он не предвидел, но с этим можно разобраться, как только он водворится здесь. Успех его самой распоследней попытки ученичества находится в руках дочери Ивлин, и, судя по ее виду, ей совершенно безразлично, чего он хочет или что с ним будет. Никаких зацепок она ему не дает – ни улыбки, ни тепла. Только безучастно таращит на него глаза цвета виски. Под этим взглядом у него из головы улетучиваются все связные мысли.

– Итак… – Он готов схватиться за что угодно, лишь бы не дать ей оборвать разговор. – И зачем же, по-вашему, я здесь?

– Вы здесь, чтобы просить взять вас в ученики.

– Ну-у… Вообще-то да. Я писал ей несколько недель назад, но она не ответила.

– В таком случае вам следует научиться читать между строк.

– Если вы только позволите мне объяснить…

– Мне уже все понятно. Вы настолько высокого мнения о себе, что даже собственную неорганизованность не считаете препятствием на пути к тому, чего хотите.

– А вот и нет!.. – Уэс набирает побольше воздуха. Потеря самообладания не сулит ему ничего хорошего. – По-моему, у вас сложилось обо мне совершенно превратное впечатление. Позвольте начать заново.

Она молчит, но и не уходит, и он решает принять это за поощрение.

– Я хочу стать сенатором, – он делает паузу, пытаясь оценить ее реакцию. Однако она по-прежнему удручающе бесстрастна. – Больше всего шансов у меня добиться этого с помощью ученичества. Моя семья бедна, мне пришлось бросить школу, так что в университет мне никак не попасть, разве что с рекомендательным письмом.

Политиками могут становиться только алхимики. Это закон, пусть и неписаный. Несмотря на то что Новый Альбион отстоял свою независимость как демократическое государство почти сто пятьдесят лет назад, аристократия все еще жива, только под маской. Уэс не может припомнить ни единого избранного за последние десять лет политика, который не был бы выпускником университета, не имел бы сплошь приверженцев катаризма в родословной и связей в кругах других богатых и высокообразованных людей. Ему, как уроженцу Банвы, достойная родословная не светит, даже если он сменит веру, но выкарабкаться и стать приемлемым для избирателей он может другим способом.

– В столице полно алхимиков, – говорит девчонка. – Вам незачем было ехать в такую даль.

Спрашивать, как она узнала, что он из столицы, не имеет смысла. Его выдает выговор.

– Все столичные алхимики мне отказали. – Признаваться в этом больно, но он признается. – Ваша мать – мой последний шанс. Мне больше некуда идти.

– Если вы уже потерпели неудачу в ученичестве, здесь вы тоже не удержитесь. Моя мать не выносит бездарностей.

– Я буду стараться усерднее, чем любой ее ученик. Клянусь.

– Господин Уинтерс.

Ее голос – закрывающаяся дверь.

«Думай, Уинтерс. Думай, будь ты проклят». Это его шанс. Его единственный шанс. Сострадания в этой девчонке ни на грош, так что вряд ли он разжалобит ее душещипательной речью о желании бороться с несправедливостью и коррупцией в правительстве. Значит, остается лишь то, что ему особенно удается. Даже такой, как она, не устоять перед обаянием.

Он прислоняется к дверному косяку и самым своим обольстительным голосом произносит:

– А может, поговорим в доме? Должно быть, тоскливо вам здесь совсем одной, а я проделал такой долгий путь…

Дверь захлопывается у него перед носом.

– Какого черта?! Нельзя же просто взять и!..

А она смогла. Уэс запускает обе пятерни в волосы, лохматит склеенные гелем пряди. Какая теперь разница, как он выглядит? Все его пожитки разбросаны на подъездной дорожке у дома. От сбережений почти ничего не осталось, и хотя мама на прощание сунула ему немного денег, у него рука не поднимется потратить их. Она и так слишком многим уже пожертвовала – и все ради того, чтобы он узнал, что Ивлин Уэлти даже нет дома.

Нет, домой ему нельзя. Он сгорит со стыда.

Собравшись с жалкими остатками достоинства, Уэс спускается с веранды, чтобы взять вещи. Три чемодана. Одна сумка. Две руки. Пять миль обратного пути до городка. Сколько ни считай, ничего не складывается. Слыша, как вдалеке рокочет гром, Уэс ищет в себе тот самый оптимизм, за который так часто высмеивает его самая старшая из сестер, Мад.

Баловень, называет она его. Идеалист. Как будто это что-то плохое.

Всего на один миг он переносится из глуши, где трясется от холода и досады, обратно в Дануэй. Сидит вместе с Мад на пожарной лестнице, где она смолит уже третью сигарету.

Прошлой ночью они хмуро попрощались. Он помнит, как подумал, что больше вообще не узнает ее. Несколько недель назад она подстриглась, изо всех сил стараясь походить на модных девчонок с короткими стрижками и в платьях с заниженной талией. После поздней смены в баре от нее пахло табаком и спиртным, она явно опять злилась на него, хоть и не признавалась. Подсказками ему служили детали: по-боксерски ссутуленные плечи, курение одной сигареты за другой, злой блеск в глазах, когда она наконец удостоила его взглядом.

Вот что ему ненавистно – ненавистно, что родная сестра считает его эгоистом, думает, что нынешнее его ученичество кончится так же, как все предыдущие, и что все это он делает лишь для того, чтобы уклониться от своих обязанностей. Так продолжается с тех пор, как умер отец. Они раздражают друг друга сильнее, чем любят. И он понятия не имеет, как это у них выходит. Знает только, что еще минуту назад они разговаривали, и вдруг уже орут – во всяком случае, насколько это возможно, орать шепотом. За стеной спит Эди, и никому из них не хочется вновь проходить через весь ритуал укладывания в постель.

«Какой же ты урод, Уэс, – наконец огрызается она. – Если тебе чего-то хочется, это еще не значит, что ты имеешь полное право это что-то получить».

Пусть Мад превратно толкует его намерения сколько ее душе угодно, но алхимия никогда не была для него мечтой, за которой он гнался ценой семьи. Все это он делал ради того, чтобы у них появился выход, – ради лучшей жизни каждой такой семьи, как у него. И теперь больше, чем когда-либо, Уэсу хочется доказать, как не права Мад. Он пешком пройдет все пять миль до города, сдохнет, но пройдет. И если понадобится, будет возвращаться сюда каждый день, пока не заставит дрогнуть дочь Ивлин Уэлти.

3

К утру Уэс успевает приучить себя к жгучей боли отказа и приготовиться опять неприкаянно брести все пять миль по холоду. Он слишком далеко зашел, чтобы его остановила какая-то девчонка вроде дочери Ивлин Уэлти. Только бы ему позволили рассказать о положении его семьи более чем в трех словах, и она ему уже не откажет. Вот единственная разновидность алхимии, которой он владеет в совершенстве: прясть слова, превращая их в чистое золото. Смягчать девичьи сердца.

Он вновь расчесывает волосы, усмиряя их, прилизывает гелем, чтобы не падали на лицо, застегивает пуговицы рубашки, которую отутюжила для него Кристина. Если не считать укрощенных волос, в зеркале он похож на себя. А он не желает быть похожим на себя. Он хочет выглядеть как алхимик, как тот, кого принимают всерьез.

Он распускает узел галстука и завязывает его вновь – туже, элегантнее. Облаченный в подходящие доспехи, встречается с собственным взглядом в зеркале.

– Ты можешь сделать это. Ты должен. Если тебе придется сказать маме, что тебя снова отправили домой…

Он не в силах даже договорить. Если он еще раз увидит на милом мамином лице разочарование, он умрет. Уэс поскорее старается вообразить себя любимым учеником Ивлин, демонстрирует матери свое мастерство и видит, как ее лицо озаряет свет восхищения. Он представляет, как читает ей хвалебное рекомендательное письмо – то самое, с которого начнется его долгая и многоступенчатая карьера политика. Представляет самого себя в дорогом, сшитом на заказ костюме – не каком-нибудь там готовом из тех, что заказывает ему по каталогам Мад, – и синем атласном галстуке; он стоит на трибуне, задрапированной флагом Нового Альбиона. С этой трибуны он произнесет проникновенную речь, и пресса будет щелкать затворами фотоаппаратов, пока вспышки не сольются в ослепительное сияние. Он будет улыбаться смущенно розовеющим прекрасным женщинам, и все, кто сомневался в нем, все, кто когда-то звал его лоботрясом, выпивохой или неотесанным банвитянином, выстроятся в ряд, чтобы пожать ему руку. А потом он приложит все старания, чтобы разогнать националистическое правительство, действуя изнутри.

Когда он позволяет себе помечтать, будущее видится розовым.

Однако холодная реальность настоящего обрушивается на него, едва он успевает выйти из гостиницы «Уоллес-Инн». Здоровенная капля срывается с карниза и плюхается ему на макушку. Передернувшись, он надвигает поглубже плоскую шерстяную кепку и плетется по улице, волоча свои чемоданы.

Ночью шел дождь, булыжники, словно торт глазурью, облиты льдом, который сверкает и переливается при свете раннего утра. В воздухе клубится пар, негустой и мельтешащий, как сетчатая основа кринолина, вуалью скрадывает пестро и весело раскрашенные дома вокруг площади. В спину Уэса ударяет студеный ветер, налетевший с океана и принесший с собой запах соли. Уэс пробирается в сгущающихся толпах и уворачивается от медленно движущихся машин, колеса которых взбивают лужи в грязь. Люди с чемоданами выходят из такси, потоком выливаются с пристани вместе с повозками, полными блестящей серебристой рыбы.

Значит, Хон сказал правду. Охота прибывает.

Сумистское чувство вины не дает ему даже всерьез задуматься об участии в охоте, но избежать мыслей о ней полностью невозможно – столько вокруг статей в журналах и радиопередач, вызванных ею. Это же почти общенациональное времяпрепровождение, по крайней мере, для людей достаточно шикарных, чтобы интересоваться лисьей охотой, – или настолько патриотически настроенных, чтобы гордиться историей колонизации Нового Альбиона поселенцами. Ближайшие пять недель богачи со всей страны тысячами будут прибывать сюда ради участия во всех этих выставках собак, скачках и празднествах, предшествующих охоте. К концу этого срока зрители выбьются из сил, опустошая собственные кошельки и грозя смертью тому самому хала. Лишь самые упорные из них будут следовать верхом за гончими, вместо того чтобы лечиться от похмелья. И как минимум несколько погибнут, потому что слишком приблизились к добыче.

Насколько слышал Уэс, то еще зрелище. Возбуждение, от которого уже гудит воздух, опьяняет, а слава, которую сулит победа, – особенно, но он не намерен поступаться своими нравственными принципами и участвовать в охоте: не для того он сюда приехал.

Продолжая идти быстрым шагом, Уэс сворачивает на сонную боковую улочку. Возле своих домов местные жители в теплых куртках сгребают граблями листья, сорванные бурей. Уэса провожают взглядами – по его мнению, лишь потому, что он выглядит по-дурацки, навьюченный чемоданами, как мул. В конце квартала какой-то мужчина, стоящий в окружении дерюжных мешков, набитых растительным мусором, взмахом руки останавливает его.

Он опирается на ручку граблей.

– Заплутал? В этой стороне гостиниц не найдешь.

– Нет, сэр. Не заплутал, сэр, – вернее, не совсем. – Уэс мысленно молится, чтобы ему не начали объяснять, куда идти. Все указания неизбежно выветрятся из его памяти, просочатся, как вода сквозь сито. Вдобавок он часто путает «лево» и «право». – Просто иду к дому моего учителя.

– В Уэлти-Мэнор путь держишь, стало быть? Долго же тебе еще идти.

Уэс поднимает лицо к грозящему дождем небу.

– Денек в самый раз для прогулки.

Его собеседник добродушно улыбается, но Уэс отчетливо различает под этой улыбкой жалость.

– Вот что я тебе скажу. Я сюда только на одно утро пришел, помочь миссис Эддли управиться с граблями, а домой мне в ту же сторону, что и тебе. Погоди здесь минутку.

Так Уэс и оказывается сидящим сзади в повозке Марка Халанана, пристроившимся на сиденье из багажа и пустых мешков из-под зерна. Курица восседает у него на коленях и довольно квохчет, а Халанан ведет своего пони по дороге к Уэлти-Мэнору. Уэс всеми силами старается не подавать виду, как его мутит от сильной тряски по проселочной дороге.

– Давненько в городе не видали учеников Ивлин, – говорит Халанан. – Как появляются, так и пропадают.

– Вот и я слышал. – Отклик звучит мрачнее, чем ему хотелось бы. Непрочная уверенность в себе, которую он недавно сумел призвать на помощь, кажется, уже дает трещину.

Халанан, должно быть, замечает, как приуныл его пассажир, потому что меняет тему:

– Вовремя ты прибыл. Скоро начнется запись на охоту. Участвовать-то будешь?

– Я?.. Даже не знаю.

– Церемония открытия через два дня. А потом у тебя будет еще две недели, чтобы решить.

– Честно говоря, по-моему, я для этого не гожусь.

– Мыслишь здраво. Это хорошо.

Уэсу, кажется, еще ни разу не говорили, что он мыслит здраво. Ему нравится.

– Спасибо. Стараюсь.

– Как бы там ни было, а я рад, что есть люди, которые готовы на это ради Бога, страны и так далее. Кто-то же должен его убить. Эта тварь опасна.

Уэс готовится выслушать назидательную речь.

– Что вы имеете в виду?

– А ты сам погляди.

Они как раз переваливают через гребень холма, Халанан указывает в сторону поля. Высокая золотая рожь на нем проросла ядовито-зеленой, почти как абсент, травой. На высоком скалистом берегу высятся бок о бок церковь в простом стиле катаристов и особняк, и Уэсу требуется все самообладание, чтобы не прищелкнуть языком. Такой сумасбродной роскоши он еще никогда не видел.

На ухоженном земельном участке разбит впечатляющих размеров яблоневый сад, но кажется, будто даже воздух свисает с веток деревьев в нем как-то не так. Почерневшие, скукоженные листья трепещут на них, как рваные флаги. Пока повозка едет мимо, Уэс улавливает запах гниющих плодов и серы. Почти все яблоки попадали с деревьев, раздутые, истекающие гноем, словно чирьи. От этого зрелища Уэс холодеет. Он всегда знал, что хала страшен, но раньше он был для него лишь персонажем сказок на сон грядущий, которые мама рассказывала им, пребывая в мрачном настроении, – главным образом, чтобы запугать их и заставить читать молитвы.

«Он здесь для того, чтобы напоминать нам: Бог всегда с нами. – Для пущего эффекта она выдерживала паузу и многозначительно добавляла: – И всегда начеку».

Согласно сумистским верованиям, демиурги научили людей алхимии. Уэс в это так и не поверил. Но характерная вонь серы в воздухе и черный порошок, покрывающий траву, – побочные продукты алхимической реакции. Он по-прежнему сомневается в том, что хала – плоть, сотворенная Богом, но теперь твердо знает: всякий, кто записался на Полулунную Охоту, как минимум наполовину спятил.

– Хотите сказать, лис сделал вот это?

– Необычный лис, как и охота на него. – Халанан, помолчав, продолжает: – Молодежь в нетерпении. Наверное, за всю их жизнь в Уикдоне не было так оживленно. Думают, всего-то и надо, что скакать охотничьим аллюром да стрелять, но они не видели того, что повидал я. Сегодня было погублено одно поле, а как только охота приблизится, станет еще хуже.

– Проще было бы застрелить его прямо сейчас, – бормочет Уэс. Но даже если бы хала можно было убить до Холодной Луны, победа ничего не значит, если она не добыта в ожесточенном бою. Чем опаснее чудовище, тем блистательнее герой, сразивший его.

– Ну и что в этом хорошего? – морщится Халанан. – Негодование оправдывает их действия в их собственных глазах. Устроители охоты возмещают нам ущерб, нанесенный в минуты безумия, но некоторые потери деньгами не восполнишь. Когда я был в твоих годах, одного младенца похитили прямо из колыбели. В тот год никто не желал победы над хала больше, чем отец похищенного, но тот в конце концов всегда ускользает.

– А-а. – Наслушавшись ужасов, Уэс только это и может сказать.

– Вообще-то, на мой взгляд, Харрингтоны вполне могут позволить себе в этом году неурожай. Маленькая трагедия на пользу фигуре.

Уэс не спешит согласиться с ним, хотя о Харрингтонах не знает ничего, кроме их очевидного богатства. Однако на своем веку он выслушал столько нотаций, что научился держать язык за зубами, когда надо.

В непринужденном молчании они продолжают путь, пока впереди не появляется усадьба с ее низкой деревянной изгородью. При дневном свете она выглядит еще мрачнее и уединеннее, окутанная серебристым туманом, спускающимся по склону горы. Халанан щелкает языком, и пони послушно останавливается перед воротами.

Уэс соскакивает с повозки и начинает выгружать свои вещи. Убедившись, что ничего не забыл, он протягивает Халанану руку, которую тот принимает, серьезно кивнув.

– Спасибо, что подвезли.

– Удачи вам, мистер Уинтерс. Передайте привет от меня Мэгги, ладно? Скажите, пусть обращается в случае чего.

Мэгги. Должно быть, та самая девчонка, которую он видел прошлым вечером, дочь Ивлин. Страх скручивается в нем тугой пружиной.

– Обязательно передам, сэр.

– И знаешь что, сынок? О шалостях даже думать забудь. У этой девчонки и без того полно забот.

Странное, жутковатое предостережение. А Марк Халанан, несмотря на добродушное лицо, крупный и рослый, и он смотрит на Уэса так, словно ждет ответа.

– Д-да, сэр.

Явно удовлетворившись, Халанан хмыкает и цокает языком, понукая пони. Лошадка вздыхает и, хлюпая по грязи копытами, безропотной трусцой удаляется в обратную сторону, к Уикдону.

Уэс опять остается один.

Усадебный дом словно глумится над ним, но Уэс пасовать не намерен. В холодном свете дня вокруг нет ничего такого, чего ему стоило бы испугаться. К преимуществу времени, которое у него есть, добавляется возобновившееся отчаяние.

Уэс открывает засов на калитке и бредет через заросший двор, от опавшей листвы под ногами поднимается сладковатый запах увядания. Ему остается каких-нибудь десять шагов до веранды, опоясывающей дом со всех сторон, как вдруг тишину разрывает гортанный вой. Уэс замирает, и тут же рыжий пес вылетает из-за дома и мчит прямо на него. Под пеленой страха вспыхивает проблеск облегчения и смирения. Лучше уж умереть от ран, думает Уэс, чем от стыда.

Чисто инстинктивно он бросает чемоданы и вскидывает руки вверх. И не успевает опомниться, как его опрокидывают навзничь с такой силой, что воздух разом вылетает из легких. Холодная грязь мгновенно пропитывает рубашку. Пес, придавив его к земле лапами, роняет нитки густой слюны ему на лицо. Воняет нестерпимо, но прежде чем Уэс успевает утереться, пес, наклонившись, ухитряется лизнуть его прямо в рот.

– Все, все, – огрызается Уэс. – Сойди с меня.

Он отпихивает пса, и тот даже не пытается ему помешать. Обходит вокруг него, виляет хвостом, принюхивается к его волосам с дотошным азартом детектива из радиопередачи. Уэс медленно садится и оглядывает свою рубашку. Ее грудь украсилась двумя отпечатками грязных лап. Он стонет. Вот тебе и благоприятное второе впечатление.

– Бедокур! – На голос девчонки пес реагирует незамедлительно. Они оба поворачивают головы.

Всего в нескольких шагах от Уэса стоит дочь Ивлин, Мэгги, с охотничьим ружьем в руках. Под ее ледяным взглядом кровь стынет у него в жилах, внезапно он теряет уверенность в том, что умереть от рук Мэгги Уэлти будет легче, чем вынести разочарование его матери.

Проходит мучительная минута, Мэгги перекидывает предохранитель и приставляет ружье к стене дома. На ней комбинезон с широкими штанинами, заправленными в рабочие ботинки, и плотная джинсовая куртка с засученными до локтей рукавами. Она сдирает с рук садовые перчатки, и Уэс замечает полосы грязи на коже, словно браслеты из черненого золота. В животе вдруг екает, озадачивая его. Даже с солнечными бликами на волосах и в глазах она определенно не красавица.

Мэгги протягивает ему руку. Ему не хочется испачкать ее грязью, но, судя по нетерпению на ее лице, она не возражает. Он хватается за ее запястье, она тянет его вверх, помогая подняться на ноги. Они одинакового роста, носы почти на одном уровне. По разумению Уэса, это значит, что она скорее дылда, чем коротышка. Их дыхание облачком смешивается в воздухе между ними.

– Вернулись, значит, – говорит она.

– Да, вернулся. Я… Ну, кто я такой, вы знаете. А вы, должно быть…

– Как я уже сказала вчера вечером, моей матери дома нет. Извините за рубашку. – И она поворачивается, чтобы уйти.

– Эй, постойте! – Он рысью спешит за ней и хватает за локоть. Она оборачивается так круто и с таким упреком в глазах, что он, споткнувшись, отступает на шаг. – Извините…

Ее молчание – довольно красноречивый ответ. Мэгги хватается за руку так, словно он ее обжег. Грязь размазалась по ней от локтя до запястья, задела прядь волос, избежавшую суровой хватки черепаховой заколки. Вся ее недавняя сдержанность воина вдруг улетучилась. Теперь она выглядит опустошенной и пугливой.

– Прошу вас, мисс Уэлти. Мне необходимо это ученичество.

– Правда? – Он различает в ее отклике то же презрение, с каким Мад произнесла: «Если тебе чего-то хочется, это еще не значит, что ты имеешь полное право это что-то получить».

В нем вскипает досада. С чего вдруг все вознамерились думать о нем самое плохое?

– Послушайте, я выйду и встану с другой стороны ограды, если так вам будет лучше. Но нельзя ли нам поговорить минутку?

Мэгги поджимает губы, словно взвешивает ценность каждого дюйма пространства, которое разделит их при соблюдении названного условия.

– Хорошо.

Слава богу. Уэс облегченно выдыхает.

– Я понимаю, вы ничего мне не должны и у вас есть все основания сомневаться во мне, но клянусь: я справлюсь. Я не оплошаю. Пожалуйста, позвольте мне остаться здесь до возвращения вашей матери. Если она откажет мне, я должен услышать это от нее сам. – Молчание тянется так долго, что он не выдерживает: – Платить за жилье я вам не смогу, но буду помогать во всем. Работать по дому, бегать по поручениям – что угодно. Я все сделаю. Пожалуйста.

– Поезжайте домой, мистер Уинтерс.

Но ему же нельзя. Как бы ему сделать так, чтобы она поняла?

Ладно. Если ей нужны причины помимо его амбиций, он откроет ей душу. У него, перепачканного грязью и собачьими слюнями, уже не осталось достоинства, чтобы его ронять. Уэс вытаскивает из кармана бумажник. Внутри жалкая кучка денег и снимок его семьи, еще тех времен, когда был жив папа. Даже сейчас ему больно видеть, как они все вместе строят смешные гримасы. В центре папа с мамой смотрят друг на друга влюбленно, как на свадебных фото. Уэс с широкой улыбкой, похожей на оскал, держит Эди, усадив ее к себе на бедро. Кристина чмокает его в щеку, Коллин между ними что-то вопит, а Мад – ну, это же Мад. С намеренно несчастным видом держится чуть в стороне, но ласковый блеск в глазах выдает ее.

Все они выглядят такими счастливыми.

Уэс судорожно сглатывает, борясь с внезапным приливом горя, и показывает фотографию Мэгги.

– Это моя семья. Мой папа умер, и… – И что? Никаких слов не хватит, чтобы закончить фразу. «Теперь у нас вообще нет денег. Теперь мы еле держимся. Теперь весь мир потускнел, и мне кажется, я никогда не стану таким же настоящим мужчиной, каким был он». – Те из моих сестер, которые уже подросли, работают. И наша мама тоже. Но сейчас у меня нет ни образования, ни связей, чтобы получить работу, которая прокормила бы их всех, поэтому мне нужен только шанс. Настоящий. Я просто пытаюсь дать им то, чего они заслуживают.

Мэгги долго смотрит на снимок, насупив брови. А когда поднимает глаза на него, ее взгляд жесткий, оценивающий, будто она пытается заглянуть ему в самую глубину души. От этого Уэс чувствует себя диковиной из бродячего зверинца. Он впервые замечает, насколько у нее большие глаза. Она похожа на очень серьезную сову.

– Ладно, – она отдает ему фото. – Заходите.

– Правда? – Он не может удержаться. Ухмыляется, как дурачок. Даже унизительные сборы вещей не портят ему настроение. – Вы даже представить себе не можете, как много это значит!

Мэгги выхватывает у него один из чемоданов, и Уэс понимает, что ни на какой другой отклик на его воодушевление он может не рассчитывать.

Он входит следом за ней в дом и чуть не ахает, увидев, насколько он велик. Его встречает двойная лестница, с элегантным изгибом взбегающая к центральной площадке. Над ней висит люстра, сверкающих хрусталиков на которой больше, чем на какой-нибудь богачке, отправляющейся в оперу. По одну сторону прихожей – устланная ковром комната с бархатными креслами и книжными шкафами от пола до потолка. По другую – кухня, где старинные медные кастрюли и сковородки висят над кухонным столом, расположенным посередине помещения.

Уэлти-Мэнор роскошнее, чем любой виденный Уэсом дом, однако и внутри он выглядит так же печально, как снаружи. Запыленные эркерные окна пропускают достаточно света, чтобы были видны вьющиеся в его лучах пылинки. Деревянные перила тусклые и поцарапанные, на темной обивке мебели скопилась собачья шерсть, на кухонном столе неустойчивыми стопками составлена посуда. Лишь несколько уголков дома выскоблены дочиста. Полы, похоже, подмели совсем недавно, течь в раковине законопатили. Если здесь и царит беспорядок, то отнюдь не оттого, что его не пытаются устранить.

Мэгги уже волочет один из его чемоданов вверх по ступенькам. Он следует за ней так близко, как осмеливается – сначала по лестнице, затем по узкому коридору с оплетенными паутиной светильниками на стенах. Она открывает последнюю дверь справа и пропускает его вперед.

Уэс еле сдерживается, чтобы не опозорить себя воплем восторга. Спальня громадная. Ему одному еще никогда не доставалось столько места, ведь он всегда делил комнату с кем-нибудь из сестер. Попахивает плесенью, но уж с плесенью он как-нибудь справится. Он бросает чемоданы у изножья кровати, половицы выкашливают облако пыли. Уэс чихает так громко, что Мэгги морщится.

– Прошу прощения, – шмыгнув носом, исправляется он.

Она подходит к окну и воюет со щеколдой. Окно поддается, открывается на несколько дюймов, осыпая подоконник чешуйками облупившейся краски. Свежий воздух вливается в щель со вздохом. Кажется, что здесь много лет никто не бывал, но Уэс видит, что комната пустовала не всегда. Несколько учебников по алхимии валяются, забытые, на полке над письменным столом. В открытом шкафу висит юбка в складку. Внутренности Уэса скручиваются узлом. Сколько других побывало здесь до него?

И сколько добилось своего?

– Можете остаться здесь до ее возвращения, – говорит Мэгги, – но на вашем месте я бы не трудилась распаковывать вещи, если не хотите забыть что-нибудь впопыхах, когда она выставит вас вон.

– «О, маловерные…» Я умею быть весьма убедительным. – В ее скептическом взгляде есть что-то настолько милое, что он решается попытать удачу: – Вы ведь, как-никак, пустили меня сюда, верно?

– Пустила. – Она хмурится. И он не может понять, что беспокоит ее сильнее – то, что он очутился в ее доме, или что его еще недавно белая рубашка теперь выглядит как облитая кофе. Она липнет к спине и неприятно холодит ее. – Давайте сюда вашу рубашку. Я ее постираю.

Жар бросается ему в лицо.

– Что?.. Прямо сейчас?

Отчасти он ничуть не смущен. Трудно остаться застенчивым, когда растешь с четырьмя сестрами. Он был еще совсем маленьким и впечатлительным, когда засыпал под голоса Кристины и Мад, сплетничающих о своих очередных победах. Но его другая часть, та, которая ощупью раздевалась до пояса лишь для нескольких девчонок, да еще в темноте, готова провалиться на месте. Мэгги Уэлти, судя по всему, скорее убьет мужчину, чем станет восхищаться им.

В его унизительные фантазии она врывается с сухим откликом:

– Конечно, нет. Я подожду в коридоре.

– Ясно. Конечно, нет.

Господи, какой же он кретин.

Как только она выходит в коридор, он поспешно развязывает галстук и сдирает с себя мокрую рубашку. Дверь приоткрывается, в щель мельком виден профиль Мэгги. Уэс поражен тревожным и почти виноватым выражением ее лица. Словно почувствовав на себе его взгляд, она решается посмотреть в его сторону. Ее губы приоткрываются, розовый румянец расплывается по переносице. Переводит взгляд с его голой груди на лицо, потом мучительно долгую секунду смотрит ему в глаза. Кончики его ушей вспыхивают от смущения. В обычный день он был бы скорее доволен собой, но ее совиные глаза словно снимают с него всю оставшуюся одежду. Мэгги не выдерживает первой, отворачивается, будто решает взглядом просверлить не Уэса, а стену коридора. Он испытывает больше облегчения, чем следовало бы.

Прокашлявшись, Уэс просовывает рубашку в приоткрытую дверь.

– Спасибо.

Мэгги выхватывает у него рубашку и вешает на руку.

– Ванна прямо напротив.

Пока она удаляется по коридору, Уэс с упавшим сердцем подозревает, что этой рубашки ему больше не видать. Кристина взбесится, когда узнает, что он ее потерял.

* * *

Бытовые условия в Уэлти-Мэноре совсем не те, каких он ожидал. В доме прославленного алхимика на удивление мало алхимических переделок. Уэс не находит в душевой ни одной кафельной плитки, заряженной магией, а на постельном белье – ни единого стежка алхимически преобразованными нитками. Видимо, ни Ивлин, ни Мэгги не ценят домашние удобства.

Позволить себе алхимически преобразованные товары могут лишь самые богатые люди, если сами они не алхимики. Благодаря знаниям, кое-как накопленным за время ученичества, Уэс выполняет превращения, облегчающие жизнь его близким, – простейшие, конечно, вроде насыщения маминого любимого ножа квинтэссенцией кварца, чтобы он не тупился, или воздействия на одеяло Эди маковым семенем, чтобы оно всегда было теплым. Может, ему удастся убедить Мэгги в том, что от него есть польза, если он поколдует над некоторыми предметами в доме.

Смыв с себя позор и надев чистую рубашку, Уэс отправляется искать Мэгги. Воздух в коридоре – точно мед, густой и золотистый в полуденном свете. Уэс останавливается перед стеной, увешанной фотографиями в рамках; все до единой они покрыты слоем пыли. Первой бросается в глаза одна из старых, раскрашенных. На этом снимке белокурая женщина сидит рядом с деревянной лодкой на берегу, усмехаясь фотографу. Ивлин, догадывается он. С ее тонкими губами и широко расставленными карими глазами она так похожа на Мэгги, что даже жутко становится. Но если Мэгги угрюма, то Ивлин буквально светится.

Через несколько снимков снова попадается Ивлин, лучезарно улыбающаяся рослому бородатому мужчине. Оба они держат на руках по светловолосому малышу, пристроив их на бедро. Больше всех ему нравится фото Мэгги: с виду семилетняя, она пристально смотрит в камеру, игрушечное ружье висит у нее через плечо, щенок с несоразмерно большими ушами свернулся у ее ног. Очевидно, она всегда выглядела как взрослая, даже в детстве.

Чувство вины отзывается кислятиной в желудке. Хоть эти снимки и выставлены напоказ, разглядывать их – все равно что без спроса вторгаться в чужой дом. Эти счастливые моменты не вяжутся в представлении Уэса с тем, что ему известно об Уэлти-Мэноре и его обитателях. Этому дому присуща та же мрачноватая торжественность, как закрытой ярмарке. С точки зрения Уэса, дом – это место, где громко, тесно, тепло от целой толпы народу, жара кухонной плиты и любви. А в Уэлти-Мэноре ничего этого и в помине нет.

Здесь живут призраки, а не люди.

Спустившись по лестнице, он видит в кухне Мэгги, стоящую к нему спиной. Ее длинные золотистые волосы зачесаны на макушку и скреплены черепаховой заколкой. Серебряная цепочка поблескивает на бледной шее, ниже короткой поросли младенчески мягких волос на затылке видна полоса грязи, воротником окружающая шею. Как ни странно, это зрелище приковывает его взгляд. Мэгги втягивает голову в плечи, и Уэс отводит глаза как раз в тот момент, когда она оборачивается к нему.

В одной руке у нее нож, в другой – целая курица. Пушистые белые перья разбросаны по кухонному столу, как снежные хлопья. Уэс внутренне содрогается, но продолжает непринужденно улыбаться. В глубинке Нового Альбиона живут иначе, и он твердо решил на этот раз ничего не испортить. Третья встреча – пора пустить в ход обаяние.

Уэс выдвигает стул и садится к столу. Как и все прочее в этом доме, стул протестующе скрипит.

– Спасибо, что разрешили мне остаться.

– Не за что, – смотрит она не ему в лицо, а на концы его волос, с которых срываются капли, звонко плюхаясь на кухонный стол. Смутившись, он отодвигается, убирает волосы со лба. Струйка сбегает по его шее, в этом зябком доме она холодна как лед.

Он прокашливается.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет.

Довольно быстро выясняется, что Мэгги настроена неприязненно. Несправедливо: ведь это ему полагалось бы говорить с ней нехотя после нападения пса. Но именно она ведет себя так, будто он для нее обуза. Он с трудом подавляет в себе порыв напомнить ей, что это она его пригласила.

– В таком случае составлю вам компанию, – весело отзывается он и, не дождавшись ответа, спрашивает: – Вы знаете, когда вернется ваша мама?

На миг она вспыхивает. Потом резким движением ножа отсекает курице голову, и ему уже кажется, что перемена в ее лице ему только почудилась.

– Через две недели.

Две недели. Не лучший вариант из возможных, но еще терпимо. Просто надо найти способ скоротать время до тех пор и сделать так, чтобы его близкие не узнали, что на самом деле его еще не взяли в ученики, как он их уверял.

– А где она?

– В исследовательской поездке.

Этот ответ звучит так отрывисто, что сразу ясно: ничего добавлять она не собирается. Уэс подыскивает другую тему.

– Я посмотрел фото на стенах наверху. Там на них ваш брат?

– Да.

– А где он? С вашей мамой?

Мэгги застывает. Солнце бликует на лезвии ее ножа. Встретившись с ней взглядом, Уэс видит, что ее глаза пусты.

– Он умер.

– О, соболезную.

Да что это с ним? Неужели он так и не сумеет сказать ей что-нибудь подходящее случаю? На несколько мгновений он теряется, чувствует себя беспомощным, а она говорит:

– У вас есть еще какие-нибудь бесцеремонные вопросы, которые вы хотели бы задать, мистер Уинтерс?

– Нет, – тихо отвечает он.

– В таком случае ужин будет в шесть.

Уэс способен по тону понять, что его выпроваживают. Равномерное «тук-тук-тук» ножа сопровождает его весь путь наверх по скрипучей лестнице.

Закрывшись в отведенной ему спальне, он ищет хоть что-нибудь, чтобы помешать мыслям стремительно нестись вниз по спирали в бездну унизительного отчаяния. Всего минута требуется ему, чтобы обнаружить на полке учебник алхимии – тот самый, уроки из которого ему задавали столько раз, что первые главы он заучил наизусть. В конце второй главы есть упражнение, так и оставшееся невыполненным, что многое говорит о том, сколько продержался здесь предыдущий владелец учебника. Упражнение на разложение бумаги средствами алхимии.

«Вырвите следующую страницу и выполните эти простые действия!»

Рядом со снисходительными указаниями – цикл трансмутации со скрупулезными примечаниями. Это основная формула нигредо, процесса разложения, – первый из трех типов заклинаний, подвластных алхимикам наряду с очищением и восстановлением. Циклы трансмутации удерживают в своих пределах энергию, задействованную в алхимической реакции, и хотя начертанные на них руны весьма специфичны, в широком смысле они позволяют алхимику подчинить эту энергию своей воле.

То ли от скуки, то ли от ностальгии, но Уэс опомниться не успевает, как вырывает по перфорации страницу и роется в ящике письменного стола в поисках мела. В первый раз, когда он пробовал это заклинание, ему потребовалось целых двадцать минут, чтобы воспроизвести весь цикл трансмутации. Но с тех пор он проделывал то же самое столько раз, что набросал на полу все построение минут за пять. Бумагу он кладет в центр и сосредотачивается, направляя все внимание в себя.

Любой алхимик, который чего-нибудь да стоит, считает себя ученым, однако в алхимии есть и нечто необъяснимое. Нечто магическое. «В самой сердцевине каждого из нас, – говаривал один из его учителей, – сокрыта искра божественного огня».

Когда Уэс представляет это пламя в своих сложенных ковшиком ладонях, они теплеют, в мыслях воцаряется полный покой. Он прижимает ладони к полу, его энергия вливается в начертанный мелом круг, бумагу охватывает белый огонь. Она темнеет, скручивается, и вскоре от нее остается лишь стойкий запах серы и кучка черного пепла. Алхимики называют ее caput mortuum, дословно – «мертвая голова», никчемные остатки предмета. Но квинтэссенция этой бумаги лежит погребенная в пепле и ждет, когда он выделит ее и использует в заклинаниях.

Обычно при удачной трансмутации он вспыхивает от благоговейного трепета, но сейчас, глядя на «мертвую голову», чувствует лишь горечь. И видит перед собой распаляющее в нем гнев своей бесстрастностью лицо Мэгги, когда она произносит: «Моя мать не выносит бездарностей».

Уэс захлопывает учебник, его лицо горит от стыда. Что вообще знает о нем Мэгги Уэлти? И вовсе он не бездарность, просто недостаточно образованный алхимик. Если кому-нибудь придет в голову оценивать его прогресс не только по тому, насколько успешно он сдает письменные экзамены или читает наизусть алхимические теоремы, он развернется вовсю. Ему нужно лишь, чтобы кто-нибудь поверил в него.

Несколько часов спустя он лежит без сна, дрожащий и беспокойный. В Дануэе ночи жаркие, иногда почти невыносимо, а здесь в оконные щели задувает пронзительно холодный сквозняк. На потолке обозначаются резкие тени, голые ветки скребут оконное стекло, словно когти. Дома он преспокойно засыпал под похрапывание матери. Под шум ссоры соседей снизу. Под голос Коллин, подпевающей гнусавому старенькому радиоприемнику в кухне. Но здесь тишина звучит слишком громко, ничто не приглушает ее, и клочок неба за окном нависает слишком низко, не заслоняемый небоскребами. Наступило новолуние, ночь темна и полна звезд, которых он раньше никогда не видел.

Его уже одолевает тоска по дому, а прошел всего один день. Это же надо быть настолько жалким!

Уэс, кажется, не плакал уже много лет. С самых папиных похорон. С тех пор как Мад велела ему подобрать сопли и терпеть ради младших. А теперь, к его досаде, он соблазнительно близок к слезам. Но, смаргивая подступающее к глазам жжение, он гадает, не разучился ли плакать навсегда. Может, ему наконец-то удалось полностью исчерпать свои запасы слез.

Если ему нельзя горевать ни об отце, ни о своих несбыточных мечтах, не раня при этом родных или самого себя, какой у него еще есть выбор, кроме как делать вид, будто все в порядке? Ослеплять окружающих, чтобы им и в голову не пришло искать его болевые точки? До сих пор он выживал, не мешая людям верить, что он пуст и эгоистичен. Так лучше. Когда прикидываешься недоумком, никто не знает, чем тебя задеть. И никто всерьез не разочаруется в тебе, потому что ничего лучшего от тебя и не ждет.

4

Ей понадобилось меньше сорока восьми часов, чтобы раскаяться в своем решении.

Уэстон Уинтерс – сущий кошмар. Он повсюду, даже если не мозолит ей глаза. Маргарет видит его в грязных башмаках в прихожей, в разбросанных по кухонному столу материнских учебниках, в странных, неразборчивых записях, которые он оставляет самому себе по всему дому. Как же это бесит. Маргарет следит, чтобы ее мирок оставался простым, маленьким, упорядоченным. Ей нравится уединение и бездумный, умиротворяющий ритм домашних хлопот. Нравится молчаливое и непринужденное соседство Бедокура. Нравится идти по жизни так, чтобы ее не изводили расспросами. А Уэстона, по всей видимости, ничто не радует сильнее шума и хаоса. А может, он злорадствует, видя, как она расстроена. Утверждать она не берется. Что ей известно наверняка, так это одно: насколько ошибочным было проявленное ею сочувствие.

Достаточно ошибочным, чтобы солгать ему.

Хотя, в сущности, это была не ложь – только предположение. На самом деле она понятия не имеет, когда вернется ее мать – через две недели или через два года. Но вскоре до Ивлин дойдут вести о том, что в Уикдон пришла охота, и она вернется. Маргарет хочется в это верить. Она обязана верить, пусть даже в прошлом эта вера не приносила ей ничего хорошего.

А теперь она расплачивается за то, что втянула Уэстона в свои фантазии и приковала его к этому дому вместе с собой. Время отчасти размыло воспоминания о прежних учениках матери. Теперь же она все вспомнила, и даже слишком хорошо. Как сбритая щетина портила девственную чистоту раковины в ее ванной, как ей для душа доставалась одна холодная вода, как эхо разносило по дому возмущенный крик матери. «Как можно быть таким безмозглым, – твердила она, – таким никчемным, таким…»

Нет, по таким соседям Маргарет не скучала. И хотя до приезда Уэстона она жила одна, по крайней мере, ей был обеспечен комфорт. И безопасность. А в нем нет ничего безопасного. Лишь одна его черта искупает недостатки: ему хватает любезности спать до полудня. Ей достается несколько бесценных часов уединения, пока он не выползет из комнаты для гостей, как медведь после зимней спячки; иными словами, завтрак можно приготовить без помех. Закутавшись в вязаную шаль, Маргарет стоит на кухне, ожидая, когда закипят овсянка и кофе.

– Доброе утро, мисс Уэлти.

Маргарет вздрагивает, ложка вылетает из ее пальцев. Негромко хлюпнув, она плюхается в кастрюлю, забрызгав овсянкой не только Маргарет, но и, что особенно досадно, плиту, которую она не далее как вчера вечером оттерла дочиста. Хлопая липкими ресницами, она слабо вздыхает сквозь зубы.

– Доброе утро.

– О, простите! Я не хотел напугать вас.

Маргарет оборачивается: вот и он, томный и сияющий, как летний полдень. Он направляет на нее кинжал своей улыбки, его черные, встрепанные после сна волосы торчат во все стороны, прямо пожар в лесу. За всю свою жизнь Маргарет не встречала человека, который ухитрялся бы так же упорно путаться под ногами. Бедокур часто прибегает к схожей тактике, но если уж начистоту, только когда изголодался по вниманию или когда она на несколько минут опаздывает дать ему ужин. Поселить в доме Уэстона Уинтерса – все равно, что завести второго, менее благовоспитанного пса.

Решив не замечать его, она сосредотачивает все внимание на вспухающей пузырями и булькающей овсянке. Уэстон висит у нее над душой, его присутствие бьет ей в спину, как прилив, и приносит запах лосьона после бритья. От него разит цитрусом, лавровым листом и ромом. «Ему, наверное, и брить-то еще нечего», – хмуро думает она, надеясь отогнать всплывшее в памяти видение – полуголый Уэстон в дверном проеме – и странное ощущение родственных уз, которые его сопровождают. Несмотря на почти детскую округлость его лица, поджарое тело явно свидетельствует о том, что голод знаком ему так же хорошо, как и ей. След его пальцев на ее руке до сих пор горит, как ожог.

Он выглядывает из-за ее плеча.

– Пахнет вкусно.

Перспектива завтракать в его компании, вновь терпеть, пока он будет приставать с вопросами, где мать и кто еще из ее родственников трагически погиб, ужасает ее вплоть до мурашек по коже.

– Вы думаете? – Она выливает овсянку в щербатую белую миску и сует ему в руки. – Это все вам.

– О, спасибо… минутку! А вы разве не хотите?

– Я не голодна. – Она проскальзывает мимо него, хватает с кухонного стола ружье.

Он следует за ней до входной двери.

– Поздно вернетесь? Я слышал, сегодня церемония открытия.

У Маргарет холодеет кровь.

– Церемония?..

– Ага, мне Халанан на днях рассказал. Кажется, церемония открытия Полулунной Охоты?

Она знала, что так и будет: первое появление того самого хала возвещает начало охотничьего сезона. Но надеялась, что пройдет больше времени, прежде чем его заметит еще кто-нибудь, а может, по глупости рассчитывала, что хала уйдет, сделав ее решение избегать охоты менее мучительным. Но, узнав о приближении официального начала, она чувствует, как усиливается тревога, от которой она так и не смогла отделаться с тех пор, как заглянула в жуткие глаза чудовища. Такой же ужас она испытывала лишь однажды, но воспоминания об этом рассыпаны по полу осколками, слишком острыми, чтобы собрать их. Серный запах алхимии, светлые волосы матери в крови, всхлип, который вырывается у нее при попытке Маргарет вытащить ее из лаборатории, и…

– Мисс Уэлти? – Голос Уэстона кажется искаженным. – Вам плохо?

Ее глаза застилает туман, она смотрит на него словно со дна замерзшего пруда. «Господи, – думает она, – прошу, не дай этому случиться сейчас».

Она сжимает пальцы на плаще, висящем на вешалке, сосредотачивается на переплетении хлопковых нитей, чтобы удержаться на ногах. Она здесь, здесь, и Уэстон таращится на нее, словно уверен, что она сейчас взлетит. Отражение своего бледного лица она видит в его глазах и замечает, что ее глаза мечутся, как у загнанного зверя. Вынести такое унижение почти невозможно.

Маргарет хватает плащ и набрасывает его на плечи.

– Я в полном порядке. Мне пора.

Уэс в недоумении и вместе с тем немного успокаивается.

– На церемонию?

– Куда же еще – Ей нужен воздух, а не толпы и шумиха, но согласиться проще. Со своим страхом она прожила настолько долго, что знает, как справляться с напоминаниями о нем. Научилась забываться, давать оцепенению проскальзывать внутрь и завладевать ею, подобно призраку. «Пустяки, – сказала она миссис Рефорд, когда та впервые увидела ее такой. – Просто ничего не значащий эпизод».

Немало времени прошло с тех пор, как ее застали в этот момент.

– Можно мне с вами? – спрашивает Уэс.

– Поступайте как знаете, а я вас ждать не буду.

– Ладно, – он угрюмо забрасывает овсянку в рот полными ложками. – Я потом вас догоню.

Как только она выходит за дверь, бодрящий воздух осени овевает ее, туго скрученная в груди паника отпускает. Одной ей легче дышать. Порой с трудом верится, что в этом доме когда-то был не один обитатель, а несколько.

После ухода отца, но еще до того как стены стали гнить вокруг них, мать начала брать учеников. Маргарет не питала приязни ни к ним, ни к их умоляющим, выжидательным взглядам. Было почти смешно вспоминать, как они увивались вокруг нее в надежде на какие-нибудь сведения. Секрета, как заслужить благоволение матери, она не знала. Ничто уже не властвовало над Ивлин Уэлти, кроме алхимии. Что чужак, что родная дочь – все они занимали равное по значимости положение в сузившемся материнском мире.

Ученики появлялись. Изводили ее. Но никогда не задерживались надолго.

Уэстону с его пижонистой стрижкой и расчетливой улыбкой не продержаться против ее матери и двух минут. Повезло ему, что ее нет дома. Пусть лучше его надежды тихо угаснут, чем будут безжалостно выпотрошены. Она вспоминает, как он медлил в дверях, точно настороженная гончая, все еще держа во рту ложку. Когда он разочарован, выглядит так, будто огреб пинка.

Маргарет вздыхает. Пожалуй, она обошлась с ним чересчур невежливо. Не то чтобы он не нравится ей. Просто раздражает его уверенность в том, что для порчи, которую наносит алхимия, он неуязвим. Пока что он кажется добрым, но едва изведает вкус власти, почувствует, что значит воздействовать на саму ткань вселенной, он изменится. Все они в итоге меняются.

Растопырив пальцы, Маргарет ведет ими по траве высотой до пояса, растущей вдоль обочины дороги на Уикдон. На дороге еще сохранились глубокие мокрые колеи от повозки, на которой приехал Уэстон. Она шагает вдоль колеи осторожно, словно по краю утеса, жидкая грязь жадно присасывается к ее ботинкам на каждом шагу. Когда густой лес сменяется открытой холмистой местностью, Маргарет видит машины, несущиеся по приморскому шоссе, и лодки у пристани. Вскоре их захлестнет поток приезжих со всей страны.

– Мэгги.

Она вздрагивает, стремительно хватается за ремень ружья. Но это всего лишь Марк Халанан прислонился к своей повозке, наполовину заставленной банками и ящиками с абрикосами. Маргарет так погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как дошла до фермы Халананов. Рафинадка, его белая пони, уже запряжена и выглядит немыслимо оскорбленной этим обстоятельством. Работать она терпеть не может. Это роднит ее с Отблеском, серым мерином Маргарет.

– Доброе утро, – говорит Маргарет, ненавидя себя за легкую дрожь в голосе.

Она все еще на нервах, но если Халанан и замечает это, то не подает виду. Только спрашивает:

– Помочь мне не хочешь? Мне надо подвезти товар к своему лотку в городе. Хорошо заплачу тебе джемами.

Халананы всегда слишком щедры к ней, но перенести эту благотворительность легче, когда они творят добро под видом платы за работу. Даже теперь, спустя долгое время, ее все еще ранит мысль, что Марк по-прежнему считает ее нуждающейся в заботах. «Если и есть в жизни то, чему ты должна научиться, – говорила ей мать, – так это как позаботиться о себе». И она старательно училась. Уикдон – опытный наставник. Если не считать миссис Рефорд, Халананы – единственные люди в городе, на чью доброту она может неизменно рассчитывать. Они никогда не питали ненависти ни к ней, ни к ее отцу за их кровь ю’адир.

Маргарет выдавливает из себя улыбку.

– Хорошо.

Они работают в дружеском молчании, а Рафинадка нетерпеливо бьет хвостом. Когда Маргарет взваливает на повозку последний ящик, Халанан пригвождает ее к месту строгим взглядом.

– Ну что, прилично себя ведет Уинтерс?

– Вполне. Он говорил, что вы познакомились.

– Так и есть, и я велел ему следить за собой. Если вздумает развлечься, если хотя бы попробует пальцем тебя тронуть, только скажи. Я примчусь в мгновение ока.

На этот раз улыбка дается ей легко.

– Если вздумает, я сама его пристрелю.

Халанан ласково качает головой, помогая ей сесть сзади в повозку. Маргарет прислоняется к тряскому борту, щурится от ветра и смотрит, как Уикдон становится виден все отчетливее. К тому времени, как они доезжают до центра, на улицах уже бурлят толпы – так много людей, сколько она не видела за всю свою жизнь. Воздух гудит от избытка энергии, как в ту ночь, когда перед ней появился хала.

От предвкушения.

Впервые она чувствует себя потерянной в собственном доме, и это лишь начало. Ближе ко дню охоты узкие улочки Уикдона заполонят еще тысячи приезжих. Вдоль главной улицы все веранды домов преобразились в витрины магазинов. Мистер Лоуренс привез с пристани дневной улов и разложил ряды сверкающих серебристой чешуей рыб и блестящих черных мидий на ложе из льда. Миссис Эллинг в окружении деревянных тележек, полных яблок, разливает дымящийся сидр с пряностями в бумажные стаканчики.

Люди ходят, задевая друг друга плечами, носят плетеные корзины, полные винограда и зелени. Торгуются и сплетничают, покупая букетики полевых цветов и свечи – гладкие и блестящие, как полированный камень. Никакого баловства Маргарет не позволяла себе уже много лет, но сладкий и сливочный аромат карамели пробуждает в ней воспоминания. В праздничные дни вроде нынешнего мама давала ее брату Дэвиду пригоршню мелких монет и отпускала побродить на свободе. А Маргарет она разрешала водить ее за руку по лабиринту рыночных палаток и прилавков и наклонялась, чтобы дочь могла прошептать ей на ухо, чего бы ей хотелось. Это тихое счастье сейчас кажется немыслимым, невозможным. Даже будь Ивлин здесь, вряд ли Маргарет удалось бы уговорить ее покинуть усадьбу.

Они уже заканчивают раскладывать товар на лотке Халанана, и Маргарет тянет шею, чтобы увидеть, куда движется людской поток. Он образует водоворот у дверей паба «Слепой лис». Кремовый транспарант над вывеской крупными черными буквами объявляет: «Записываться здесь». От острого укола желания у нее перехватывает дух, она чуть было не смеется над собой. Вопреки всем доводам рассудка, ей все равно хочется записаться в участники охоты. Но именно в этом «хочется» и заключается беда. Оно не принесет ей ничего, кроме боли.

Халанан прослеживает направление ее взгляда.

– А ты уверена, что стоит?

– Я просто смотрю.

– Молодежи молодость не впрок, – бормочет он. – Иди посмотри, если надо. Джемы привезу потом.

Не успев пробормотать «спасибо», она плечом вперед ввинчивается в толпу. Ныряет в паб, вдыхает знакомый запах хлеба, который скоро допечется, и булькающей густой похлебки. В обычные дни в «Слепом лисе» уютно, дремотно-тепло от горящего огня и полно местных, которые заходят выпить после работы. Но сегодня здесь собрались более изысканные посетители. Женщины в жемчугах и широких брюках. Мужчины в костюмах из ткани «в елочку» и двухцветных туфлях-оксфордах.

Пожалуй, ей не следовало бы удивляться им. Страстные охотники разводят дорогих гончих, покупают дорогие ружья и держат полные конюшни дорогих коней. Лисья охота – демонстрация и богатства, и мастерства, поэтому она считается излюбленным национальным времяпрепровождением новоальбионской элиты. И только лучшие из лучших отправляются в такую даль, чтобы поставить на карту свою жизнь в главной лисьей охоте года. Маргарет не раз доводилось слышать, как Джейме Харрингтон, сын мэра, похвалялся долгими, напряженными днями скачки на кобыле по открытым полям и распитием хереса в девять часов утра.

Маргарет пробирается в уголок бара и находит свободное место. С этого наблюдательного пункта ей хорошо видно все заведение. И хотя от этого она самой себе кажется маленькой и глупой, но с надеждой высматривает в толпе золотистые волосы матери.

– Будешь заказывать что-нибудь или просто посидеть пришла? – спрашивает бармен Реджинальд, пристально глядя на нее и вытирая кружку, вмещающую пинту.

– Смотря сколько тебе сегодня вздумается с меня запросить.

Для нее он вечно задирает цены. Но прежде чем он успевает рявкнуть в ответ, гул толпы прорезает громкий голос:

– В начале был Единый.

Женщина стоит в глубине зала, ее серые кудри разметались вокруг лица, словно дым. Маргарет не сразу узнает хозяйку бара миссис Рефорд: при свете рассыпающейся искры камина она сама выглядит бесплотной и древней сущностью.

– Единый был Всем, и Все было Единым, и Все было в Едином, – продолжает она. – В его бесконечном свете и любви из него проистекло первовещество. Это был хаос. Было все и ничего, совершенство и квинтэссенция, и обширное небытие, подобное темным водам. Но когда Бог вдохнул в него дыхание, он сотворил жизнь.

Первосущностями, возникшими из хаоса, были демиурги. Первого, кто пробудился, звали Яль. Он ничего не знал ни о Боге, ни о том, откуда взялась его сила. Знал только, что, когда он поднимает руку, первовещество откликается на его зов. Как только начали пробуждаться его братья и сестры, он сказал им: «Здесь есть одни лишь мы, боги этого хаоса. Придадим ему форму так, как пожелаем?»

Маргарет не перестает удивлять сходство и вместе с тем отличие этого варианта мифа о сотворении от того, который она слышала от отца. Демиурги, гласит предание катаристов, создали материальный мир и стали править им как тираны. Они заточили божественное начало, искру, дарованную Богом, внутри материи и сотворили людей – его жалкое подобие, отражение его несовершенств. Когда Бог понял, что они наделали, он покарал их, заключив их души в зверином обличии. Однако в Священном писании ю’адир говорится, что это Бог создавал материальный мир с пристальным вниманием и любовью скульптора. А когда закончил, захотел поделиться божественным знанием – тайной сотворения вселенной – с избранными им людьми. И он зачерпнул пригоршню первовещества, влил его в сердца десяти белоснежных зверей и отпустил их на свободу.

Кем бы они ни были, даром или карой, демиурги сеяли разрушения, а люди убивали их на протяжении всей письменной истории. До настоящего времени дожил только один, самый хитрый из них, – лис, по-прежнему рыщущий по западному побережью Нового Альбиона.

– Тебе нравится эта сказка, правда?

Маргарет замирает, услышав голос Джейме Харрингтона. Оборачивается и видит, что он возвышается над ней, опираясь локтем на спинку ее стула. Как всегда, выглядит он блистательно в отлично сшитом синем костюме и шляпе-котелке. Купленная на отцовские деньги одежда ему идет. Его рыжевато-светлые волосы приглажены гелем и похожи на блестящий шлем, глаза имеют прозрачный голубой оттенок волны, просвеченной солнцем. Ангельскую красоту розовощекого лица, однако, портит жестокая усмешка.

– С чего ты взял? – спрашивает она.

– Не прикидывайся, – знакомая праведная ненависть вспыхивает в его глазах. – Я знаю, ваш извращенный бог гордится сотворением мира. Во всяком случае, понятно, почему ты и тебе подобные настолько меркантильны.

В ней пробуждается гнев, но в искусстве безразличия она упражнялась слишком долго, чтобы раздражаться на слова Джейме. Он ненавидит ее уже много лет. Когда-то она верила, что эта ненависть вызвана какой-то конкретной и мелкой причиной. То ли дело в том, что она укусила его за то, что он наступил Бедокуру на хвост, когда они были детьми, то ли в том, что ее периоды молчания кажутся ему странными. Но теперь ей ясно, в чем дело. Она виновна, и преступление ее заключается в том, что ее отец – ю’адир.

Порывшись в самой глубине памяти, она может вызвать оттуда примерный рисунок напевной мелодии, привкус горьких трав и яблочного чатни, простые объяснения священных текстов, написанных языком, читать на котором она никогда не сможет. Трудно понять, достаточную ли долю ее существа составляют эти фрагменты, чтобы дать ей право оскорбляться в ответ на колкости Джейме. Но почти полная неосведомленность об отцовской вере ничего не значит для таких людей как Джейме; значение имеет лишь то, что ее кровь «опоганена». Новый Альбион не изгоняет своих ю’адир и не стремится вырезать их, как делают за морем, однако Уикдон осложняет их жизнь худшим способом из возможных в рамках закона.

– Знаешь, а ведь я увидел его первым, – продолжает Джейме. – Две ночи назад я видел, как он губил наши поля.

Если это и вправду было две ночи назад, тогда первой его увидела она – и осталась целой и невредимой. Джейме никак не может знать об этом, но она все равно спешит сделать безучастное выражение лица. Три года назад в Бардовере, городке милях в пятидесяти к северу отсюда, охота выдалась особенно кровопролитной. За пять недель пребывания в его окрестностях хала уничтожил чуть ли не все, что вырастили местные фермеры, пощадив лишь один сад, принадлежащий семье ю’адир. Последнее, что она о них слышала, – что теперь усадьба пустует.

– Чего тебе надо, Джейме?

– Да я-то просто поддерживаю разговор. Вопрос в другом: чего надо тебе? Если ты выбралась из своей норы.

– Послушать речи перед открытием, как и всем остальным.

– Привет, мисс Уэлти… я не помешал?

Нарочито беспечно Уэстон прислоняется к стойке. Он опять в этом своем старом тренчкоте. Ткань выцвела и обтрепалась, старательная штопка продлила ему жизнь, хотя милосерднее было бы прекратить ее. Мало того, Уэстон носит его, накинув на плечи, как плащ. Раздражение, которое он вызывает у нее, не поддается разумному объяснению. Выглядит он нелепо.

К открытому окну он стоит так близко, что легкий ветерок ерошит его буйную шевелюру, с волос срываются золотистые от солнца капли. Его серьезное лицо для Маргарет непроницаемо, но пока он смотрит на нее из-под ресниц, она впервые замечает редкий оттенок его карих глаз, такой же темный и насыщенный, как земля после дождей. Сердце откликается на эти мысли, пропуская положенный удар.

– Мистер Уинтерс, – говорит она, – вижу, вы здесь прекрасно освоились.

– А как же. Народ здесь душевный, – он поднимает бутылку вина в ее сторону, словно собираясь чокнуться с ней. Маргарет даже гадать не намерена, откуда у него эта бутылка. – Вы не представите меня своему другу?

Вопрос звучит довольно любезно, но холодный блеск глаз явно указывает на его невысказанный смысл: этот тип вас беспокоит? Ну разумеется, у него ведь комплекс героя. Маргарет раздумывает, не промолчать ли, просто в отместку за его непрошеное вмешательство, но прямо-таки чувствует исходящее от Джейме злорадное ликование. Кто она такая, чтобы мешать им вцепиться друг другу в глотки? Она нехотя роняет:

– Это Джейме Харрингтон.

Уэстон протягивает ему руку.

– Уэстон Уинтерс.

Джейме надменно и свысока взирает на Уэстона, с напряженной улыбкой прячет руку в карман.

– Минутку, – говорит Джейме. – Кажется, я понял, что здесь происходит. Вы, случаем, не участвуете в охоте вдвоем?

– Что?..

– А если и да, то что? – перебивает Маргарет.

Уэстон уставился на нее, разинув рот. Маргарет понимает, что терять самообладание вот так по меньшей мере неразумно, но резким взглядом велит ему молчать.

Лицо Джейме становится пятнистым от гнева.

– Тогда я бы сказал, что не тебе соваться в такие дела, и вдобавок это опасно. А у тебя только старое ружье да старая гончая. Тебя разорвут на куски.

Ее так и подмывает бросить ему вызов, но, несмотря на соблазн, Маргарет заставляет себя сдержаться. Что толку препираться с ним сейчас? Зачем становиться мишенью для насмешек?

– Спасибо за заботу.

Наградой ей становится разочарование на лице Джейме. В этой игре ему никогда не победить ее.

Но тут Уэстон подавляет смешок. Однако ему не удается согнать с лица высокомерную усмешку и смягчить снисходительные нотки в голосе.

– Как будто у тебя больше шансов. Что, так боишься, что готов запугивать ее, лишь бы она отказалась от участия?

Маргарет готова его убить. Неужели промолчать не мог?

Опасный блеск в глазах Джейме становится ярче, но прежде чем он успевает огрызнуться, тишину рассекает голос миссис Рефорд:

– На протяжении жизни целых поколений тот самый хала губил наши поля. Резал наш скот. Убивал наших супругов и детей. Со смертью хала завершится целая эпоха. Один из вас может стать последним героем человечества – и первым в Новом Альбионе, – кто убьет мифическое чудовище.

Последнее слово зловеще повисает в воздухе, а потом ее лицо озаряет улыбка.

– И конечно, он до конца своих дней будет почетным гостем здесь, в Уикдоне. Не говоря уже о денежном призе – в этом году, благодаря нашим щедрым спонсорам, он составит семьдесят пять долларов, – а также о самом хала. Нам выпала честь принимать у себя сто сорок седьмую Полулунную Охоту. Через две недели, считая от сегодняшнего дня, открывается запись участников, а потом начнется главное веселье. Благодарю всех. Приятного вам пребывания!

Под возобновившийся гул голосов и журчание пива из кранов Джейме наклоняется так, что Маргарет ощущает ухом его горячее дыхание.

– Слышишь? Героем.

Она прекрасно понимает скрытый смысл его слов – не тебе с твоей наследственностью претендовать на этот титул. Истинные новоальбионские герои – приверженцы катаризма, обладатели идеальных родословных, ведущие свой род от первых колонистов и отделенные от них всего несколькими поколениями. Эта охота – не для девчонки, которая к тому же наполовину ю’адир. А для него, Джейме.

Он выпрямляется во весь свой внушительный рост.

– А что до тебя, Уинтерс, в этом городе мы обращаемся к людям уважительно, так что, если не хочешь неприятностей, следи за языком.

С этими словами он круто поворачивается и исчезает в толпе. Маргарет испускает прерывистый вздох. Больше всего ей хочется выковырнуть этот гнев, засевший внутри у нее горящим угольком, и восстановить самообладание, стремительно утекающее прочь. А Джейме не прав. Ей не нужно ничего, кроме старого ружья и старого пса, чтобы обставить его. Она видела, как в тире его неряшливая техника стрельбы раз за разом становится все неряшливее из-за спиртного. Слишком уж он самодоволен, себе же во вред, и пора бы уже кому-нибудь сбить с него спесь. Ей следовало бы взять эту задачу на себя.

Но ей нельзя.

Она жаждет определенности, надежности. А теперь, когда охотники разъезжают по всей округе и времени, денег и снаряжения у них больше, чем она когда-либо мечтала иметь, никакой определенности в этой игре нет. Даже с безупречной собакой и таким же оружием она не вправе поставить все, что у нее есть, на какую-то сумасбродную мечту. Особенно если ей придется зависеть от алхимика. Как бы она ни скучала по Ивлин, идти на такие шаги она не вправе.

– «А что до тебя, Уинтерс, в этом городе мы обращаемся к людям уважительно», – гнусаво передразнивает Уэстон. На Джейме не очень похоже, но не будь она так раздосадована, может, это ее позабавило бы. – Ну и ну, чего это он так взъелся?

– Он всегда такой, хотя обычно ведет себя любезнее, если его не злить.

Уэстон фыркает.

– А я и не злил. Если уж на то пошло, это он разозлил меня.

– Я в вашей галантности не нуждаюсь.

– А дело вовсе не в галантности, – возражает он. – А в силе воли. Вы что, в самом деле были готовы простить ему такое обращение?

– Да, готова. Можете жить сами, как считаете нужным, а в мою жизнь не лезьте.

– Ладно. Виноват, – ему хватает ума изобразить, что он пристыжен. Он медленно присаживается на высокий табурет рядом с ней. – И вообще, что он имел в виду, когда сказал: «Не тебе соваться в такие дела»?

Само собой, он прицепился к той подробности, которую лучше бы забыл.

– Именно то, что сказал. А что? Вы интересуетесь лисьей охотой?

– «Интересуетесь» – о чем вы? – откликается он.

– О том, интересуетесь вы или нет, – она вздыхает, увидев, как мучительно исказилось его лицо. – Вы ведь пришли послушать вступительные речи, так?

– Я пришел туда, где есть люди, – он делает паузу. – Участвовать я не смог бы, даже если бы хотел. Мама убила бы меня.

– Почему?

Он сдержанно объясняет:

– Она считает, что это варварство.

– А как считаете вы?

– Не знаю. Может, и варварство. Но явно шикарное. И мне, конечно, хотелось бы позволить себе одеваться как Харрингтон. И побездельничать недель пять, пообщаться со всеми знаменитыми алхимиками и покрасоваться на виду у всей страны. Но, видимо, мне тоже не стоит соваться в такие дела.

Горечь и тоска в голосе Уэстона не проходят незамеченными для Маргарет. Он говорит так потому, что беден, или потому, что чужак здесь, как и она сама? На миг она забывает о том, что старалась держать его на расстоянии.

– Что вы поняли из услышанного, мистер Уинтерс?

– А?.. Из слов старушки? А что там понимать? Все рассказывают одно и то же. Впрочем, я видел, что хала сделал с садом Харрингтонов, и, как мне кажется, поступил правильно. Обидно наказывать его за такое.

Хотя ответ он дает более уклончивый, чем она рассчитывала услышать, она невольно улыбается.

– Возможно, наши мысли сходятся.

– Да? А-а… – Уэстон робко отводит взгляд. – Так вы все-таки собираетесь записаться?

– Вы же слышали Джейме.

Волчья ухмылка скользит по его лицу.

– Это же еще веселее – делать что-то вопреки чужим желаниям, разве нет?

– Пожалуй.

– Пожалуй… – скептически повторяет он.

– Но это невозможно. У меня нет напарника, я не могу позволить себе заплатить за участие. Будь мама сейчас дома, у меня было бы больше свободного времени, чтобы подзаработать денег, но…

Он издает сочувственный возглас.

– А иначе так бы и поступили, да?

Вопроса глупее она никогда не слышала. Мира, в котором дело обстоит иначе, просто не существует. Но отрицать, что думать о таком мире соблазнительно, она не может. Маргарет позволяет себе погрузиться в эти мысли. А если бы ее победа убедила мать остаться? А если бы она разозлила Джейме? А если бы ее не парализовал страх? Да. Если бы она могла, она записалась бы сейчас же.

Возможно, вопрос, в сущности, не так уж глуп.

– Да, именно так. А вы?

Уэстон присвистывает.

– Я вот о чем: вы хотя бы представляете себе, что можно сделать, имея целых семьдесят пять долларов? Я бы убил за такие деньжищи. Проклятье, а уж за славу убил бы наверняка. Но дел у меня будет невпроворот, как только вернется ваша мама, и, как я уже говорил, участие в этой охоте – не для таких, как я… – Он осекается и хмурится. – А что?

До сих пор Маргарет не сознавала, что подразумевает ее вопрос. Как правило, алхимикам она не доверяет, но если речь об алхимике, над которым она обладает властью… Может быть, всего лишь может быть, Уэстон – решение ее затруднений. Он защитил ее от Джейме. В отчаянии он пообещал ей что угодно в обмен на позволение остаться в Уэлти-Мэноре. И если снимок, который он показывал ей, хоть что-нибудь да значит, у него есть сердце – по крайней мере, сейчас.

«Спроси у него». Если она спросит напрямую, возможно, его решимость пошатнется. Хоть он и юлил, он чуть ли не открыто заявил, что одержим мечтой о победе. «И правда, почему люди вроде Джейме решают, что для нас, а что нет?»

Но ее язык лежит во рту, неподвижный и бесполезный. Она едва знакома с Уэстоном, понятия не имеет, есть ли у него дар алхимика, и нет никаких гарантий, что он не отнимет у нее лиса, как только ему представится шанс. Несмотря на то что из алхимиков одна Ивлин верит, будто польза от хала не только в том, что его можно убить, проверив свои навыки, от такого трофея мало кто откажется. И потом, до сих пор Маргарет выжила лишь потому, что старалась стать как можно незаметнее, ни в чем и ни в ком не нуждаться. Желать чего-либо для себя – уже плохо, а при мысли о том, что придется признаться в своих потребностях Уэстону, ей кажется, что она готова перерезать себе глотку. Его отказ станет для нее сокрушительным ударом.

– Да просто так, – отвечает она.

– Ясно, – он запрокидывает голову, словно в поисках помех где-нибудь на потолке. – Ну, я нисколько не сомневаюсь, что от алхимиков, которые захотят записаться вместе с вами, у вас отбоя не будет. Так что, если вас останавливает только взнос за право участия, почему бы вам не поручить мне домашние дела, чтобы высвободить время? Я же обещал отрабатывать жилье и стол.

У нее скручивается желудок, ею овладевает тысяча разных чувств. В основном вина за то, что она поддерживает в Уэстоне надежду, и страх, что он предлагает ей способ принять участие в охоте. Сможет ли она в самом деле пойти до конца? Думать об охоте – одно дело. А участвовать в ней – совсем другое. В случае проигрыша она потеряет все. Тот самый хала может прикончить ее вместе с Бедокуром. Она может лишиться всех сбережений напрасно, не получив взамен ничего, кроме разочарования. Но если она так ничего и не предпримет, вряд ли она сможет уважать себя впредь. Больше она не в силах просто сидеть и ждать, словно брошенный пес, когда наконец вернется Ивлин. Не в силах сжигать напрасно свой гнев и терпеть.

Девушкам вроде нее не до мечтаний. Они заняты выживанием. Обычно этого достаточно. Но не сегодня.

– Ладно, – говорит она.

– Ладно?

– Я разрешу вам помогать по дому.

– Отлично, – он медлит, его улыбка становится настороженной, словно он заранее готовится к отказу. – А если я буду стараться, вы перестанете избегать меня?

Она морщится – и, должно быть, заливается ярким румянцем, потому что он хохочет. Как ни странно, это приятный смех, дружеский и беспечный, хотя большинство его улыбок выглядят проказливыми и рассчитанными. Когда же в последний раз ей удавалось кого-нибудь рассмешить?

– Я подумаю, – после этих слов натянутость между ними отчасти тает.

Где-то в глубине под пронырливостью Уэстона скрывается его доброе сердце. Но этого слишком мало, чтобы она почувствовала себя уверенно. Слишком уж часто она обжигалась о «добрых» людей, поэтому знает, насколько сильнодействующим ядом оказывается ненависть к ю’адир. Однако запись открывается только через две недели. Значит, у нее есть две недели, чтобы определить, можно ли доверять Уэстону, и собраться с духом, чтобы высказать ему просьбу. Две недели, чтобы заработать деньги на взнос. Две недели, а потом на нее будут устремлены взгляды всего Уикдона. По мере того как цель обретает в ней форму, она чувствует себя устойчивее и основательнее, чем когда-либо за последние годы.

Может, она и вправду слишком долго не жила, а откладывала жизнь на потом.

5

Уэс шипит, ободрав руку о занозистую рукоять колуна. Опять.

Он уже начинает жалеть, что не обсудил конкретные условия этой сделки. Четыре дня назад он сглупил, предложив Мэгги что угодно в обмен на жилье и кормежку. А теперь, под стук и шорох ветвей секвойи, похожие на звуки ветряных колокольчиков, понимает, что следовало поступить иначе. Все в этом лесу вселяет в него жуть, от силуэтов веток, похожих на сломанные руки, до настойчиво повторяющих его имя опавших листьев.

Кроны деревьев настолько густы, что едва просматривается раскрасневшийся лик неба, а стволы секвой, прямые и высокие, – как прутья клетки, пленником которой он стал. Тьма, которая клубится между ними, густа, как туман, и – в этом он убежден – полна бдительных глаз. Ему никак не удается отделаться от мысли, что тот самый хала где-то там, только и ждет случая, чтобы вонзить в него зубы. Мама сказала бы, что глупо бояться, ведь душой он принял Бога, но теперь он в этом уже не так уверен.

Когда Мэгги спросила, интересуется ли он охотой, побороть искушение он не сумел. Дело не только в деньгах. Может, если он победит, люди будут не так косо смотреть на его банвитянско-сумистскую предысторию, когда начнет баллотироваться на государственные посты; в глазах общественности победитель охоты – все равно что герой войны. Но это так же маловероятно, как и другие его мечты. Никто в здравом уме не запишет на охоту алхимика без лицензии, который не прошел даже этап ученичества. И если уж на то пошло, не запишут и уроженца Банвы.

У Мэгги положение получше, чем у него – и репутация почище, и шансов на победу побольше. Это даже к лучшему, если ему откажут. Если под лапами хала гибнут целые сады, что же будет с таким слабым существом, как он?

Уэс откладывает колун, чтобы осмотреть рану. Там, где кожа не содрана, она натерта, вспучилась холмами водяных волдырей. В середине ладони зияет кровавая рана – он сорвал клок кожи, неудачно взмахнув колуном. Кровь сочится из раны и заполняет линии на его ладони.

– Проклятье, – дыхание вырывается у него изо рта, словно дым.

Как бы ненавистно ни было признавать это, вид крови взвинчивает его. Мать нарассказывала ему достаточно старинных преданий, чтобы привить здоровый страх перед Богом и сидами. Достаточно, чтобы знать: пораниться до крови, находясь в одиночестве среди густого леса, – все равно что попросить неупокоенного короля Авартаха или какую-нибудь коварную эльфийку унести его к себе или даже хуже. Даже если это просто суеверие, он не намерен искушать судьбу, тем более что речь идет о злокозненной и непредсказуемой магии эльфов.

Уэс бросает взгляд в сторону дома. В окне с треснувшим стеклом он видит Мэгги, которая стоит у кухонного стола и режет морковь так серьезно, словно совершает обряд поклонения некоему овощному божеству. Заходящее солнце заглядывает в дом, над плитой бликуют медные кастрюли, кухня словно купается в сияющей золотистой пыльце. В этом сиянии Мэгги почти миловидна. Почти. Уэс с трудом отводит взгляд от нее.

С невольной грустью он вспоминает холодную точность, с которой она разделывала курицу, и полосы грязи, как браслеты, на ее мускулистых руках. Наверное, она бы наколола целую гору дров вдвое быстрее, чем он. В столице ему не приходилось так позориться – главным образом потому, что в своей квартире они круглый год изнемогали от жары. Но даже будь в ней холодно, современная техника и алхимия…

Его вдруг осеняет. Ведь ему же надо практиковаться в алхимии до возвращения Ивлин. Без оборудования его возможности ограниченны, однако понадобятся лишь самые простейшие трансмутации, чтобы колоть дрова стало гораздо легче. А уж как обрадуется Мэгги.

Уэс садится на колоду, находит на земле камень и ветку. Как только он выделит coincidentia oppositorum – жидкую сущность камня, – с ее помощью он зачарует колун. По идее, он должен стать острее, прочнее и эффективнее.

На одной ладони он изображает алхимическую формулу нигредо, старательно надписывает по периметру символы химического состава камня. Кремнезем и кислород – довольно просто. Обоснованной догадки здесь больше, чем чего-либо еще, но, по прикидкам Уэса, он достаточно близок к истине, чтобы разложить основную массу камня на что-нибудь более полезное. Разрушение чего бы то ни было всегда давалось ему легко.

Закончив схему, он сжимает камень в кулаке и придает направление своему внутреннему потоку магии. Белое пламя ножом рассекает углубления между пальцами, серный дым ластится к его руке, словно кот. Когда Уэс разжимает кулак, на ладони он видит обугленную кучку caput mortuum. Она пузырится и вздыхает беспокойно, как болотная вода. Из-за неточности вычислений результат не так стабилен, как хотелось бы Уэсу, но для работы его хватит.

Затем – альбедо, очищение и вторая стадия процесса алхимических преобразований. Требуется изрядное мастерство – и опыт, приобретенный методом проб и ошибок, – чтобы выжечь все, что не относится к сущности объекта. Если нигредо – чистая химия, то альбедо – наитие. Владение им отличает просто сведущих алхимиков от выдающихся. Желудок Уэса сводит от ужаса.

Расслабься, велит он себе. Он бессчетное множество раз видел, как производили альбедо. Так много учителей пытались вдолбить в него эти знания.

«Никчемный. Необразованный. Ленивый». Когда-нибудь он докажет, как все они ошибались в нем.

Как только он заканчивает писать формулу и приводит ее в действие, над его ладонью взметается огонь. Уэс разжимает пальцы и смотрит, как caput mortuum белеет, словно кость, оставленная на солнце. Она медленно превращается в белую жидкость, сверкающую, как алмаз. Вот она, coincidentia oppositorum.

Часть жидкости утекает между его пальцами и впитывается в полузамерзшую землю. Пока не упустил все, Уэс выливает жидкость на обух колуна и рисует в грязи под ним формулу для рубедо – последней стадии, процесса растворения. Тем самым он заканчивает насыщать колун неотъемлемыми свойствами камня. Металл наливается алым светом, который и дал название «рубедо», потом тускнеет, становится серым, как остывающая сталь. Жизнь Уэса уже совсем скоро станет гораздо легче.

Но при попытке вскинуть колун он обнаруживает, что тот стал немыслимо тяжелым. Ему едва удается приподнять его на дюйм над землей, и ослабевшие руки роняют его.

– Вот дерьмо, – бормочет он.

Он совсем не этого хотел, хотя, пожалуй, способен понять, почему проведенная им трансмутация имела непредвиденные побочные эффекты. Из одних камней удается выделить только прочность, из других – остроту… Нет, сейчас не время анализировать ситуацию. Мэгги убьет его, узнав, что он натворил. Надо хотя бы спрятать улики или сделать вид, будто ничего не произошло, пока он не сообразит, как отменить воздействие чар.

– Что вы там делаете?

Панику Уэса рассекает голос Мэгги. Она стоит на веранде, одетая в толстую вязаную кофту и незашнурованные кожаные ботинки, но даже в таком виде как-то ухитряется выглядеть внушительно.

– Ничего! Как раз заканчиваю.

Должно быть, она уловила его страх или распознала его в том, как суетливо он бросается собирать щепки на растопку, потому что нахмурилась и направляется к нему. От каждого шороха листьев под ее ногами у него подскакивает давление.

Какой же он незадачливый.

Не дойдя пяти шагов до него, она застывает как вкопанная, ноздри раздуваются. В глазах возникает странный тусклый свет. Он узнает этот ее вид: тот же самый, как перед уходом на церемонию открытия. Она выглядит так, будто в нее вселился призрак, и словно вдруг уносится за тысячи миль отсюда.

– Эм-м, мисс Уэлти?..

Мэгги вздрагивает, ошеломленно хлопает глазами, уставившись на него. Голосом, который звучит как спросонья, она выговаривает:

– Пахнет алхимией.

– Что, правда?

– Да. – Она многозначительно устремляет взгляд на начертанные грязью символы на его ладонях. Он поспешно сует их в карманы, но выражение ее лица вдруг смягчает любопытство. – Так вы уже умеете пользоваться алхимией?

– Разумеется, умею, – вырывается у него более желчный ответ, чем он хотел бы дать.

– Вы говорили, что во всех прочих ученичествах потерпели неудачу.

– Никогда я такого не говорил. Вы сами пришли к такому выводу. И правильно сделали, но это к разговору не относится. – Обмякнув, он садится на колоду и стонет. – Клянусь, не такой уж я плохой алхимик. Просто… экзамены сдаю неважно.

– В таком случае, посмотрим.

– Ну-у… э-э…

Ей требуется всего секунда, чтобы выведать, что он хотел скрыть. Она наклоняется, чтобы поднять колун, и чертыхается сквозь зубы, не сумев даже сдвинуть его с места. Ее лицо кривится, на нем отражается причудливая смесь замешательства и досады.

– Он же тяжелый как наковальня. Что вы с ним сделали?

– Я пытался проявить находчивость! Просто вроде как что-то напутал с химией.

Она смотрит на него исподлобья.

– Нельзя совершать трансмутации, если не умеете. Это опасно.

– Кто сказал? У меня появилась гипотеза, я ее проверил. Это же наука.

– Нет, не наука. А порча имущества.

– Да я все исправлю, клянусь вам!

Мэгги встряхивает головой, словно разубеждает себя говорить то, что ей хочется. Потом с чопорным видом вытирает пыль с рук о юбку.

– Делайте что хотите. Желаете играть с огнем – ваше право.

В ее словах слышится такое разочарование, что Уэсу кажется, будто он провалил очередной экзамен, даже не подозревая, что сдает его. В отчаянной попытке спасти хотя бы частицу своей гордости он говорит:

– Я немного дров наколол – может, подойдет в качестве утешения.

Она переводит взгляд на жалкую кучку растопки у его ног.

– Слишком толстые щепки.

– Я могу наколоть их потоньше, – с несчастным видом предлагает он. Ладони протестующе пульсируют болью.

– Нет. Просто… оставьте, – роняет она в изнеможении, словно он – самый никчемный человек, с каким ей только выпало несчастье говорить. – Я сама разберусь с ними потом. Идите в дом, пока не простудились.

Уэс старается не думать о ее последних словах, шагая следом за ней. В доме едва ли теплее. Бедокур, свернувшийся клубком у двери, испускает протяжный, трагический вздох, когда они входят. Уэс дружески толкает его носком ботинка. Бедокур кряхтит, пытаясь перевернуться на бок, и поджимает хромую лапу. Встав рядом с ним на колени, Уэс услужливо чешет ему бок. Шорох кажется гулким в мрачном молчании из кухни. Немного погодя оттуда доносится «тук-тук-тук» ножа Мэгги.

Внезапно его поражает мысль о том, какую же тоску наводит происходящее. И это ее жизнь.

Ему невольно вспоминается, как Джейме обошелся с ней в пабе, а также слухи, которые долетали до него еще в Дануэе – что Ивлин Уэлти чудовище и отшельница. Хоть он ее и в глаза не видел, его не покидают мысли о том, есть ли хотя бы толика истины в этих слухах. Что же это за мать, если она бросила дочь одну на долгие месяцы?

Мэгги, вероятно, уже хватило общения с ним на сегодня, но он считает, что его компания наверняка лучше, чем никакой. Порой он ловит на себе ее взгляд – такой, будто она собирается о чем-то спросить его. И потом, ему нравится, как от раздражения меняется ее лицо. Когда она пытается удержаться от упреков, ее глаза блестят гораздо ярче.

– Пес говорит, что больше любит меня, – с хитрым видом заявляет Уэс.

– Это не пес, а кунхаунд.

– Ладно. Этот кунхаунд говорит, что меня любит больше.

Мэгги не удостаивает его ответом.

Уэс сникает. С несущественного замечания такого рода у него дома могла бы начаться целая война. При одной мысли о сестрах его сердце становится тяжелым, как его заряженный алхимией колун. Он вновь тоскует по дому. Хуже того, ему одиноко. Сюда никто и никогда не ходит в гости. Все уверяли его, что в глубинке Нового Альбиона уютно, как под вязаным пледом, что люди здесь душевнее, чем в большом городе, а узы между ними прочнее. Как было в Банве, до того как посевы поразила ржа, а голод выкосил селян. Никто из тех, от кого он это слышал, явно не бывал в Уикдоне.

На протяжении нескольких недель после смерти отца квартира их семьи постоянно принимала гостей. Сколько крепких объятий он вынес! Сколько обедов домашнего приготовления они с трудом втискивали в свой ледник! Сколько траурных песен сыграли! Порой от этого становилось душновато, но теперь он ничего не жаждал так, как этих проявлений любви. Знает ли Мэгги вообще, чего лишается?

Уэс старается не поддаваться сочувствию к ней. Она не проявила интереса ни к одному белому флагу дружбы, выброшенному им, и он вряд ли забудет, какими были ее глаза, когда она рявкнула «Мне пора» в ответ на его вопрос, не плохо ли ей. Хрупкое чувство товарищества, возникшее между ними вчера, разрушилось, и Уэсу опять так же одиноко, как в первый день, проведенный здесь.

– Слушайте, – говорит он неожиданно угрюмо, – а телефон у вас есть?

– Телефонная будка в городе.

Ну само собой, до ближайшего телефона пять миль. Он уже совсем не удивляется.

Не ответив, он встает и свистом зовет собаку. И не может не заметить, каким кислым становится лицо Мэгги, когда Бедокур потягивается, встряхивает ушами и послушно трусит за ним. Возможно, не только ему, Уэсу, захотелось глотнуть свежего воздуха.

– Возьмите его на поводок, – советует она ему вслед. – Иначе за границы усадьбы он не выйдет.

Он слышит в ее голосе невысказанное предостережение: «Я вам не доверяю. Вдруг вы его потеряете».

– Да-да, – Уэс хватает поводок с крючка на вешалке и пристегивает его к ошейнику Бедокура.

Пока они идут вниз по горной дороге, Уэс пытается убедить себя, что поступает правильно, оставаясь здесь. Всю его жизнь Мад и учителя называли его лентяем, бездельником, канительщиком. Из тех парней, которые выезжают за счет поверхностного обаяния. Все это больно ранит, но ведь он же не давал им оснований считать иначе. Он не виноват в том, что родился дружелюбным, однако именно он превратил это свойство в щит против собственного отчаяния. Какая разница, если бы Мад узнала, что груз неудач раздавил бы его, если бы он позволил? Относиться к нему лучше она бы не стала. И вот он здесь, прикидывается дровосеком и попусту растрачивает жизнь. Наверное, ее презрение он заслужил.

Господи, ему просто необходимо поговорить с мамой, пока угрызения совести не доконали его.

К тому времени, как он добредает до одинокой телефонной будки, стоящей на страже над городом, он весь дрожит и отдувается. Нипочем ему не привыкнуть к таким склонам. В будке царят промозглый холод и туман, стекло заиндевело, прожилки на узоре серебрятся от лунного света. Бедокур плюхается к его ногам, а Уэс скармливает аппарату монеты и набирает домашний номер.

После второго гудка кто-то берет трубку.

– Алло?

Вероятно, впервые в жизни голос Кристины наполняет его чем-то вроде счастья.

– Эй, это я, – в трубке тишина. – Кристина?

– «Я»? Какой такой «я»?

Уэс зажимает пальцами переносицу.

– Уэс.

– Уэс… Хм-м… Не знаю я никакого Уэса…

– Очень смешно. Можешь позвать к телефону маму?

– А-а, Уэс! – Он слышит, как она щелкает пальцами, и ее голос смягчается от притворного узнавания. – Мой милый единственный братик Уэстон! Ты так давно не звонил, что я уж забыла твой голос. Говоришь, позвать к телефону Мад?

Он морщится.

– Нет. Я просил позвать маму.

– А, значит, Коллин!

– Нет, – если она позовет Коллин, ему не вырваться от нее. Он слишком удручен, чтобы вести с ней разговоры. – Господи, да нет же. Я с платного телефона. Позови маму.

– Ладно, – он с ужасом слышит в ее голосе улыбку. – Коллин! Уэс хочет с тобой поговорить.

Ах ты ж.

Вслушиваясь в их слабые голоса, он представляет себя дома. Они собрались бы в гостиной, включили радио. Кристина пристроилась бы на диване, прижав телефонную трубку подбородком. Эди влезла бы к нему на колени и потребовала поиграть с ней. Коллин без умолку болтала бы о бейсболе, химии или еще о каком-нибудь увлечении, которым загорелась на этой неделе. А Мад прислонилась бы к раме открытого окна, зажав в пальцах лакированный мундштук.

Боже, как же ему хочется туда. Хочется так, что глазам становится горячо. Он стряхивает с себя эти ощущения как раз в тот момент, когда трубку берет Коллин, его четырнадцатилетняя сестра.

– Уэс!

– Привет, Фасолька. Слушай, у меня всего минут пять, потом разговор прервется. Можешь позвать маму?

– Ага! – Он слышит, как скребет по полу ножками придвинутый стул. И без труда представляет, как она садится на него и теребит пальцами телефонный шнур. – Я по тебе уже соскучилась. Как там Уикдон? Когда приедешь домой? Друзей нашел? А девушку? Как твое ученичество? Как…

– Прекрасно! Все просто замечательно.

– Еще не вылетел?

– Еще нет! – Если улыбаться пошире, наверное, и в голосе послышится улыбка. – Удивительно, правда?

– Ой, вот здорово. Да, миссис Коннор спрашивала о тебе сегодня утром. Ты же давно не заходил, вот она и забеспокоилась. И ее дочь тоже была там, и она прямо убита из-за того, что ты уехал. Убита.

– Которая? Джейн? Та, что с птицей?

Эту птицу он терпеть не может. У него до сих пор остался шрам – это она клюнула его в ухо.

– Она самая.

Уэса озадачивает услышанное. Они с Джейн разве что десятком слов перебросились, но он считает, что в ее привязанности виноват сам – не надо было при каждой встрече называть ее красоткой. Как бы ему ни хотелось посплетничать о старшей дочери мясника, часы тикают. Пустой бумажник жжет карман.

– Передай ей… что спросить обо мне – очень любезно с ее стороны. И позови все-таки маму.

Звук в трубке приглушен, словно Коллин зажала ее ладошкой. Уэс в тревоге выуживает из кармана еще монету, и она громко звякает, проглоченная прорезью. Препирательства, которые он слышит, уверенности ему не прибавляют, но наконец битва за телефон завершается.

На этот раз в трубке слышен мамин голос:

– Уэс, это ты?

Этот голос наполняет его теплым облегчением. От него исходит атмосфера дома.

– Привет, мам.

– О, leanbh![2] Как приятно слышать твой голос. Как ты? Очень там холодно? Ты пальто взял? Тебе тепло?

– Тепло, мама. Не беспокойся.

– Как это «не беспокойся»? Ты же восемнадцать лет меня знаешь. Не могу я не беспокоиться.

– Знаю. Извини. Да, я… – Уэс делает вдох, чтобы собраться с мыслями, и продолжает своим самым взрослым голосом: – Я не хочу, чтобы ты беспокоилась. Больше тебе незачем беспокоиться за меня, понимаешь?

– Так тебя взяли в ученики?

– Ага, – он морщится, произнося эту наглую ложь. – Взяли, само собой.

– Тебя взяли? Потрясающие новости! Я так тобой горжусь.

«Если бы ты видела меня сейчас, поняла бы, что гордиться нечем». В какой момент жизни вранье вошло у него в привычку? С другой стороны, разве у него есть выбор? Не может же он снова разбить ей сердце. Какой же он тогда сын, тем более после того, как пообещал отцу заботиться обо всей их семье?

– Спасибо.

– Ну, выкладывай! Рассказывай все по порядку.

– Да все отлично. Всего-то несколько дней прошло. Магистр Уэлти… э-м-м… предоставляет мне возможность много заниматься самостоятельно.

– Только не перетрудись. Не хватало еще тебе стать затворником. Друзей уже завел?

– У нее есть дочь моих лет. Она очень… – подходящее слово для Мэгги находится не сразу, – славная.

– С тобой там хорошо обращаются?

– Да. Все замечательно, честно. А ты как?

– Да вот говорят, опять плату за жилье повысят, что делать будем? А так все мы здоровы и счастливы. Это главное. Бог даст остальное.

В телефоне слышен гудок – предупреждение, что остались считаные секунды.

– Слушай, у меня истекает время, я с платного телефона. У Уэлти телефона нет, так что, если понадобится, звони в гостиницу «Уоллес-Инн». И я постараюсь сразу перезвонить, хорошо? Я тебя люблю.

– Ой, тогда все, отпускаю тебя. Люблю те…

В трубке становится тихо, Уэс испускает прерывистый вздох. Как можно быть таким эгоистом и возлагать все надежды на Мэгги, когда вокруг его семьи все туже затягивается петля? Но до возвращения Ивлин осталось всего полторы недели.

Он вешает трубку на рычаг и сует руки в карманы. Как же холодно, а ему еще тащиться пять миль до Уэлти-Мэнора. Но можно пойти в другую сторону – идти и идти, пока море не поглотит его. Вот и простое решение всех его проблем.

Но сдаться – это не выход. Положение его семьи не изменится, если он вернется и найдет работу в доках или где-нибудь на заводе – при условии, что его хоть куда-нибудь возьмут. Плату за жилье все так и будут повышать. Иммиграционные законы продолжат ужесточаться. От того, станет он учеником Ивлин Уэлти или нет, зависит все. В буквальном смысле все. Ему остается лишь надеяться, что он сумеет проявить достаточную убедительность, когда она наконец вернется.

6

По дороге домой из Уикдона Маргарет смотрит, как Уэстон и Бедокур рысцой бегут впереди нее, исчезая и вновь появляясь в тумане, медленно плывущем вниз по склону горы. Туман холодный и серый, зато листья под ногами горят яркими осенними красками, и Маргарет почему-то легко, как не бывало уже много недель. Проведя всю неделю на охоте, она выменяла пяток добытых шкур, и теперь ей хватает сбережений и на взнос, и еще на недельный запас еды. Странная штука эта свобода, купленная ценой страданий в компании Уэстона.

«Уэстон». Она пробует произнести его имя, ощущая его губами.

Смех, с которым он гоняется за Бедокуром, удивляет ее, пробуждая не что-нибудь, а нежность, хоть она и подумывает прикрикнуть, чтобы он ненароком не растряс покупки, которые несет. Но возможно, она слишком строга к нему. Благодаря Уэсу у нее появилось время потренироваться, ни на что не отвлекаясь. Уже много лет дремотное однообразие ее дней не отмеряло ничто, кроме домашних хлопот. Ленивые завершения дней вроде этого напоминали ей, как когда-то она только и делала, что носилась с Бедокуром по лесам. Впервые с тех пор, как она лишилась семьи, ей кажется, что она почти счастлива.

Запись участников Полулунной Охоты открывается через два дня, а Маргарет так и не набралась смелости попросить Уэса записаться вместе с ней. Каждый раз, представляя, как сообщает ему о том, что она ю’адир, леденеет. Но пожалуй, больше всего пугает ее отсутствие выбора, кроме как признаться, почему хочет участвовать в охоте и почему они обязаны победить. От этого зависит исполнение мечтаний их обоих. Маргарет еще не готова связать свою судьбу с его судьбой, но больше не может позволить страху сковывать ее.

– Идемте, мисс Уэлти, – зовет он ее, оглянувшись через плечо, – а то так день и пропадет впустую.

Вот в такие-то моменты она и убеждается, что ее сдержанность оправданна. Если они начнут работать вместе, месяц подготовки он не переживет. Она свернет ему шею задолго до того, как прозвучит стартовый выстрел.

Они углубляются в лес, ей становится зябко. Земляничные деревья уже наполовину облетели, кора отслаивается со стволов длинными, тонкими, как бумага, полосами, а секвойи высятся над путниками, надежные и неподвижные, как все предыдущие тысячелетия. Древность этого леса всегда придавала ей уверенности. Лес видел, как она росла, теперь увидит, как она умрет. Казалось бы, надо находить утешение в этой определенности, в этом близком знакомстве. Но сегодня в нем ощущается угроза. Тени скалятся на периферии ее зрения, шорох листьев звучит так похоже на ее имя.

«Маргарет, Маргарет, Маргарет».

Короткие волоски у нее на затылке встают дыбом. Бедокур обегает круг, возвращается к ней и склоняет голову набок, нерешительно повиливая хвостом. Она касается кончиками пальцев его головы, чтобы успокоиться.

– Вы слышали? – настораживается Уэстон.

– Только ветер.

Он бросает на нее скептический взгляд.

– Я…

Оглушительное «крак» прокатывается по лесу, его повторяет эхо, стаи ворон с карканьем взвиваются в небо, точно клубы дыма.

Ружейный выстрел.

Молчание, которое следует за ним, обрушивается на Маргарет всей тяжестью. Все вокруг замерло, словно целый мир затаил дыхание. Ей не следовало бы удивляться тому, что другие охотники оттачивают в лесу меткость или притравливают своих гончих, но слишком уж близко они делают это к ее дому. Любопытство одерживает над ней верх, и вскоре она уже углубляется в подлесок, сопровождаемая по пятам Бедокуром.

– Эй, мисс Уэлти! Вы куда?

Она не отвечает, но не проходит и минуты, как он с треском ломится за ней, волоча их покупки пристроенными на бедре.

– Стоит ли бежать на звук выстрела?

– Если вы так беспокоитесь, отправляйтесь домой и разложите пока припасы.

– Я же не знаю, где что лежит, а вы опять осерчаете на меня, если я что-нибудь напутаю.

– Тогда идите следом и не нойте.

Уэстон испускает страдальческий вздох и бредет за ней по оленьей тропе. Заросли сменяются рощицей, где стайки секвой стоят, прислонившись одна к другой, точно давние друзья. Едва Маргарет видит, кто стрелял, она раскаивается в том, что поспешила на звук.

Джейме Харрингтон и его закадычный приятель Зак Мэттис.

Рослый и нескладный Мэттис похож на медведя в жилетке. В руках у него все еще дымящееся ружье, и даже сквозь едкую пороховую вонь Маргарет чует запах смазки, которой он щедро умастил черепаховые щечки на прикладе. Оружие у него прекрасное, он его недостоин. С тех пор как Маргарет знает его, он не в состоянии попасть в стену с расстояния двух футов. И, судя по ехидному хихиканью Джейме, сегодняшний день не исключение.

Если бы не поднятый ею шум, она могла бы улизнуть незамеченной. Но пятясь, она натыкается на Уэстона, и тот отскакивает от нее как ужаленный.

Джейме оборачивается к ним, словно ветер принес их запах, а он его учуял. И медленно расплывается в улыбке, которая почти сразу становится кривой.

– По лесам рыскаешь, Мэгги?

– В воздух палишь?

Мэттис зло зыркает на нее.

– Рот закрой.

– Не обращай на нее внимания. – Джейме сплевывает на землю.

Мэттис следует его совету и принимается заряжать ружье, что полностью устраивает Маргарет. Однако Джейме крадущейся походкой направляется к ней и Уэстону, поблескивает светлыми глазами, как хищник.

– Ну чем не симпатичная парочка?

– Не понимаю, о чем ты, – отзывается Маргарет.

– Да ладно тебе. Никогда не видел, чтобы ты общалась с кем-нибудь по своей воле – по крайней мере, дважды. Нашла себе еще одну приблудную шавку?

Уэстон рядом с ней моментально ощетинивается.

– Кого это ты назвал?..

Маргарет взглядом заставляет его замолчать.

– Мы уже уходим. Извините, что помешали.

– Что? Нет, задержитесь ненадолго, – взгляд Джейме останавливается на ружье, висящем у нее за спиной. – Ты ведь потренироваться сюда пришла, да?

Маргарет не отвечает. Если Джейме не узнает о ее намерениях записаться на охоту, покой ей обеспечен хотя бы на несколько ближайших дней.

– А, ну как же, как же. Тебе не по карману, ведь эта ведьма, твоя мать, опять бросила тебя. Разве что ты пустила в ход свою деловую хватку.

От этой колкости лицо Маргарет вспыхивает. Мэттис гогочет, заслужив этим раздраженный взгляд Джейме.

Уэстон вклинивается между ними, словно пытаясь загородить ее.

– Тебе что, правда некуда девать время? Отстань от нее, понял?

– Так отчаялся, Уинтерс, что надеешься хоть таким способом чего-нибудь добиться? – Джейме делает паузу, и вдруг его лицо оживляется, будто его осенила блестящая мысль. – Или же дело в том, что ты не знаешь, кто она такая?

Маргарет делает резкий вдох.

– Джейме, не смей.

Его улыбка становится злорадной.

– Значит, он не знает.

Издалека слышен чей-то вопль.

В нем слились воедино горе и ужас. На миг Маргарет мерещится в этом вопле эхо голоса Ивлин. Прилив воспоминаний затуманивает глаза. В груди теснит, запах серы раздирает горло, будто когтями, и рвется наружу. Бедокур прижимается к ее ноге – якорь в нарастающем приливе страха.

«Ты здесь», – жестко напоминает она себе.

– Откуда это? – спрашивает Мэттис.

– Единственное, что есть с той стороны на ближайшие мили, – ферма Халананов. – Лицо Джейме обмякает, становится озабоченным. И это ранит Маргарет сильнее, чем она готова признать. Как свидетельство, что он не всегда ведет себя мерзко – и не со всеми. – Идем, Мэттис.

Парни срываются с места бегом, пересекая поляну. Едва они с Маргарет остаются вдвоем, Уэстон нерешительно кладет руку ей на плечо.

– Эй, с вами все хорошо?

Она вздрагивает, отшатывается от него и переполняется ненавистью к себе, увидев, каким виноватым становится его лицо и как безвольно повисает рука. Им обоим было бы легче, если бы он перестал замечать моменты, когда с ней хорошо далеко не все.

– Надо идти.

– Что?.. Зачем? Вы что, в самом деле пойдете за ними?

За долгие годы от Марка Халанана она не видела ничего, кроме хорошего, и часто загоняла за изгородь его кур и телят, когда он сам был не в силах собирать их. Как бы ее ни ужасала мысль о том, чтобы по своей воле провести хотя бы одну лишнюю секунду рядом с Джейме, ей надо идти.

– Я же говорила – если хотите, идите домой.

– Нет. Я не оставлю вас с ними одну. – Он медлит в нерешительности. – Слушайте, я не знаю, о чем он говорит, и вам незачем объяснять мне, если не хотите. Но что бы кто ни говорил, это не заставит меня обращаться хоть с кем-нибудь так, как он обращается с вами. Поверьте, я-то знаю, я сам достаточно натерпелся.

У Маргарет перехватывает дыхание. Больше недели она не могла подобрать слов, чтобы вытянуть из него необходимые ей сведения, а он вдруг сам выдал их. Она вглядывается в лицо Уэса, высматривает признаки обмана, но выражение на нем кажется предельно искренним. Это создает ощущение надежности – и что-то вроде родственных чувств. Если она поблагодарит его, если хотя бы признает, как это важно для нее, самообладание она может и не сохранить. И она говорит только:

– Хорошо. Только не задерживайте меня.

– Не буду.

Бок о бок они устремляются вслед за Джейме и Мэттисом. К ее изумлению, ни один не пытается протестовать, обнаружив, что за ними следуют по пятам. Ветки хрустят под их ногами, ежевика царапает голую щиколотку под краем штанины рабочего комбинезона. К тому времени, как они вваливаются во двор Халананов, небо уже покрыто гневными, мертвенно-багровыми пятнами. На его фоне отчетливо вырисовывается дом на ферме. Ветер ерошит густую рожь. Они пробираются через поле, пока рожь не редеет и не сменяется пастбищем.

Забор проломлен, отчасти обуглен, доски разбиты в щепки, в воздухе висит острая вонь серы. «Мертвые головы» усеивают землю, как почерневший снег, липнут к подошвам их обуви.

Алхимическая реакция.

Этот запах отделяет ее разум от тела, мир вокруг рябит, становится пульсирующим, как во сне. Маргарет кажется, будто она голодными глазами леса следит, как сама проскальзывает сквозь неровный пролом в заборе. Бедокур рядом с ней подрагивает, готовясь к погоне. У него в груди нарастает ворчание.

– Тихо, – велит она.

Пока они идут через пастбище, от нарастающей гнилостной вони желчь подкатывает к горлу. Сквозь звуки собственного дыхания она различает гудение множества мух. Джейме обходит ее, вдруг издает возглас отвращения. Он поднимает ногу, и Маргарет видит, что подошва испачкана чем-то красным. На свету оно блестит, как гранат.

– Что за?.. – бурчит он. – Это что, кровь?

Ею забрызгана трава, она образует жуткую тропу, ведущую к дому. Обойдя вокруг конюшни, они замирают. На поле лежит не меньше пяти коров, туши которых окутаны туманом. А справа возле их ног – белый пони Халанана. Маргарет со свистом втягивает воздух сквозь зубы.

Горло Рафинадки вспорото, шерсть свалялась от крови и пепла. Чернеющие полосы разложения и тлена змеятся вокруг ее шеи, истекая кожным салом и coincidentia oppositorum. Но Маргарет мутит не от этого, а от мух, кишащих на трупе. Ей вспоминаются мелкие, пронзительно-кислые яблочки, которые никто не собирает. К концу сезона они падают с веток, усеивают землю, лопаются и сплошь покрываются мухами.

Скрипит, распахнувшись, дверь фермерского дома, на веранду нетвердым шагом выходит Халанан с дробовиком в руке.

– Что вам здесь надо, ребята?

– Мы слышали, кто-то кричал, – говорит Джейме.

– Это мой муж, – Халанан проводит пятерней по волосам. – Спасибо, что зашли проведать, но теперь вам пора домой. Темнеет уже.

– Что, черт возьми, здесь случилось?

– Тот самый хала, – угрюмо говорит Халанан.

И двух недель не прошло, а скот уже начал гибнуть. Маргарет с ужасом думает о том, что же будет к началу полнолуния.

– Мы можем прогнать его от вас подальше, – предлагает Джейме.

– Ни в коем случае. Что скажет твой отец, если узнает, что я позволил тебе болтаться по лесам, когда эта тварь разгуливает на свободе?

Джейме шаркает ногой об землю.

– Да ему без разницы.

– Да неужели? А ты что скажешь, Закари? – хмурится Халанан. – Думаешь, твоя мать поблагодарит меня за известие, что тебе оторвали руку? Или случилось что-нибудь похуже?

– Нет, сэр, – бормочет Мэттис.

Прежде чем Халанан переводит внимание на Маргарет, воздух вокруг них густеет. Становится неподвижным и морозным, как за мгновение до начала первого снегопада. Потом ветер со свистом пролетает по траве. Он приносит смрад смерти – и звуки ломкого, раздраженного, неопределенного голоса.

«Маргарет».

Она круто оборачивается и видит, что у забора стоит тот самый хала. Ужасный миг предчувствия – и его немигающие белые глаза устремляют взгляд на нее. Это все равно что ухнуть в ледяную воду. Глаза хала горят, зловеще яркие в серой мгле.

– Почему он стоит? – тихо спрашивает Уэстон.

– Джейме… – скулит Мэттис. – Что нам делать?

Порой Маргарет ему сочувствует: Джейме превратил его в беспомощного спутника. Мэттис ничем не лучше щенка, который зависит от хозяйской похвалы и наставлений.

– Мы идем за ним, – ветер ерошит светлые волосы Джейме, совсем как рожь за его спиной. В такие моменты Маргарет кажется, что он мог быть почти великолепным, если бы захотел. Ей ненавистно то, что у него есть выбор, а у нее нет. Даже если в этом городке не находится для нее ни толики любви, это все-таки ее дом, и она так устала от стараний Джейме вызвать у нее совсем иные чувства. Будто она не имеет даже права постоять за себя.

Мэттис прижимает ружье покрепче к груди.

– Что-то я даже не знаю…

– Соберись, – рявкает Джейме, уже направляясь к забору. – Мы идем.

Маргарет следует за ним, отстав на несколько шагов.

– И я с вами.

– Черта с два.

Бедокур издает низкий нетерпеливый вой.

– Бедокур, след, – другого приглашения ему и не требуется. Бедокур с воем устремляется через поле как раз в тот момент, когда лис разворачивается и ускользает за ограду пастбища. – Кунхаунд мой. Хочешь пройти по следу без него – флаг в руки.

С раздраженным рыком Джейме отзывается:

– Ладно. Идем.

Маргарет переводит взгляд на Уэстона. И замечает в нем то, от чего у нее перехватывает дыхание. У него неистовый вид – от встрепанных ветром черных волос до блеска в глазах, в которых страх смешался с воодушевлением. В тусклом свете они приобрели оттенок сердцевины мокрой секвойи. Он и в самом деле неистовый и дикий, но при этом так же знаком и надежен, как местный лес. Облизнув губы, он говорит:

– Я все равно с вами.

– Тогда идем.

Халанан смиренно разводит руками.

– Только осторожнее, ладно?

Они следуют за Бедокуром за забор и обратно в лес, под низко нависающие, как ловушки, ветки, и вверх по откосам в густой папоротниковой бороде. Кровь шумит в ушах Маргарет, она уже много лет не чувствовала себя настолько живой. По мере того как садится солнце и его сменяет луна, сочащийся сквозь деревья свет становится кроваво-красным. Впереди улюлюкают и вопят парни, темными силуэтами рисуются на фоне неба оттенка пожара в лесу. Лает Бедокур, его лай кабаном ломится через подлесок.

Они бегут, пока не достигают поляны и видят его там – бледного, как луна, пристроившегося на ветке. Бедокур с торжествующим лаем обегает вокруг дерева. Есть что-то удивительно понимающее в том, как хала смотрит на нее. Но прежде чем она успевает об этом задуматься, Мэттис вскидывает ружье. Прицеливается и начисто сносит ветку. Содрогнувшись, она со стоном обрушивается на землю.

– Кретин! – срывается Джейме. – Да на тебя же толпой набросятся, если ты укокошишь его до начала охоты!

– Полную луну видишь? – огрызается Мэттис. – И ружье даже без алхимии! Я просто пытаюсь его вспугнуть.

– С дороги. – Маргарет расталкивает их локтями и снимает ружье с плеча. Кажется, ей представилась возможность. Она затаивает дыхание, поднимает ствол, оружие тяжело укладывается ей на ключицу. В перекрестья прицела она видит засохшую кровь на морде хала и его непрозрачные белые глаза. От ненависти начинает быстрее колотиться ее сердце.

Демиурги погубили ее.

Семь лет назад ее мать пыталась выделить первовещество из рога другого демиурга – из обломка реликвии, который она украла из сумистской церкви в Умбрии. Это была худшая ночь в жизни Маргарет. В памяти сохранилось немногое, но она навсегда запомнила, как укладывала мать в постель, как вычесывала засохшую кровь из ее волос, а мать непрестанно шептала: «Это еще не конец».

Если Маргарет победит, тогда он и наступит.

У нее дрожат руки. Хала ведет себя неестественно. Любой другой лис сражался бы не на жизнь, а на смерть, а хала просто сидит, аккуратно обернув хвост вокруг лап. Будто знает, что они просто ведут игру. Будто знает ее. Рядом с ней Уэстон глядит на хала во все глаза, словно узрел лик Божий. Его губы шевелятся в безмолвной молитве.

Маргарет стреляет, сквозь звон от выстрела у нее в ушах не слышны вопли Джейме. Ее окутывает дым. А когда он рассеивается, хала уже исчез, но там, где была его голова, кора дерева расщеплена, как перебитая кость. Из раны сочится смола, густая и темная, как венозная кровь.

– Видишь? – говорит Мэттис, явно чувствуя свою правоту. – Он исчез.

– Да только не благодаря тебе. – Джейме обрушивается на Маргарет: – Удачный выстрел!

– В таком случае надейся, что моя удача скоро иссякнет. Я записываюсь на охоту.

С таким же успехом она могла бы нарисовать мишень у себя на спине, но удовольствие увидеть, как челюсть Джейме отваливается, словно на шарнирах, того стоит. Маргарет круто поворачивается и подзывает Бедокура. О том, как он разочарован, говорит поникший хвост; он редко теряет цель.

Но вскоре у Бедокура появится свой шанс, а у нее – свой.

Уэстон рысцой следует за ней. Пока они ускользают в чащу леса, багряный свет заката смягчается, как процеженный через дуршлаг.

– Как вообще может в голову прийти убить такое существо? – Она ни разу еще не видела его таким взволнованным – даже в день знакомства. – Это же…

Ей вспоминается, как он молился при виде хала. Совсем не так, как если бы просил Бога о защите. Скорее, благоговейно.

– Божество?

– Если даже и так, какая разница? Он выглядел так, будто играл с нами, а месяц еще только начался. При попытке убить его он убьет вас первым.

– Вам страшно.

– Разумеется! А вам нет, что ли?

Маргарет поправляет ремень ружья на плече.

– По-моему, это разумно – бояться такое существо, как хала.

– Тогда почему? Слава не стоит жизни.

– А если это не ради славы?

– Ради чего же? Денег? Мертвой лисы?

Маргарет фыркает. Мертвой лисы. Можно подумать, он сам так считает. Теперь-то ей известно, что мыслит он гораздо сложнее.

«Что бы кто ни говорил, это не заставит меня обращаться хоть с кем-нибудь так, как он обращается с вами, – сказал он ей. – Поверьте, я-то знаю, я сам достаточно натерпелся».

Теперь она почти уверена, что Уэстон не катарист, что объясняет, почему на охоту он не рвется, как и его упрямое стремление оберегать ее от Джейме. Если только его интерес исследователя не распространяется на сокровенные и еретические материи, как у ее матери, вероятно, он даже не желает, чтобы хала убили, а уж тем более выварили до состояния первовещества.

А это значит, что напарником по охоте он будет для нее идеальным.

В ней пробуждается надежда.

– А по-вашему, лис этого не стоит?

– Да. – Он ошарашен вопросом. – Я не рвусь ни за трофеем, ни сделать одолжение Богу, или что там еще перечисляла та дама в пабе. Даже я не настолько честолюбив и, уж конечно, не настолько набожен. Какая вообще от него польза?

– Мне нужен не сам хала, не ради него самого. – Закрыв глаза, она пытается представить, как посмотрит на нее Ивлин, когда она положит хала ей в руки. Лицо Ивлин видится ей неясно, но при самой мысли о нем внутри все наполняется томлением. – Разве не вы говорили, что рисковать жизнью стоит ради тех, кого любишь?

– Конечно, – его лицо смягчается. – Ради этого стоит рисковать всем.

Если в Уэстоне Уинтерсе и есть что-либо достойное восхищения, то это его убежденность. Он уверял ее, что ради своих мечтаний готов сделать что угодно, и теперь она ему верит. В своей жизни она редко бывала в чем-нибудь уверена, но в этом уж наверняка. Ему ни за что не стать учеником ее матери, если он не выложит хала в качестве козыря. И как только Маргарет объяснит ему, что охота – его единственный шанс продвинуться вперед по намеченному пути, он не бросит ее и не заберет лиса себе.

К завтрашнему вечеру она подыщет слова, чтобы сообщить ему это известие. А потом попросит поохотиться вместе с ней.

7

Проведя в Уикдоне почти две недели, Уэс разобрался в местных закатах. Обычно они развиваются неторопливо, жеманничают, как женщина, сбрасывающая шаль. А сегодня темнота падает, как театральный занавес. Жирные дождевые тучи выливают содержимое на горы и клубятся над морем до тех пор, пока за окном не остается ничего, кроме серой пелены.

В камине библиотеки сыплет искрами огонь, древесный сок и влага трещат в знойном пламени. Уэс склонился над учебником алхимии, запустив пальцы в волосы. Он не знает точно, сколько провел здесь – десять минут или десять часов, – но к тому времени, как наконец моргает, дрова прогорели до золы, почти вся глава улетучилась из памяти, а рядом выросла горка изорванной бумаги из блокнота. Бормоча про себя, он сметает клочки в ладонь.

До того как он бросил школу – еще в те времена, когда приходские школы сумистов не подвергались нападкам за якобы подстрекательство к бунту, – ему постоянно влетало за возню и ерзанье. И это, и прилюдное унижение, которое он терпел всякий раз, когда учителя вызывали его читать вслух, привели к тому, что от уроков его тошнило. Во время ученичества у алхимиков он старался лучше скрывать вредные привычки, рвал или теребил что-нибудь, чтобы помочь себе сосредоточиться. Бумагу, шнурки на ботинках, пуговицы на куртке, которые Кристина всякий раз нехотя пришивала обратно.

Уэс закрывает книгу и падает на нее головой. Мэгги ушла из дома несколько часов назад и забрала с собой Бедокура. Он так и не привык толком к здешнему одиночеству. Каждый звук кажется слишком громким: треск половиц, стук дождя по крыше, стон оконной рамы, которая шатается и разбухает в грозу.

Как Мэгги терпит все это? Живет в пяти милях от цивилизации. Брат умер, отец отсутствует, мать неизвестно где. Однажды он мечтал о чем-то похожем – о матери, которой нет до него дела, о доме, где он мог бы творить что хотел. Тогда наступил бы конец тем временам, когда он шатался по улицам, как бродячий кот, целовался с девчонками на пожарных лестницах или в парке, жадно ловя каждый звук. Но теперь, когда он видит, каково это, его слегка подташнивает, что когда-то он додумался завидовать подобной жизни.

Ну вот, опять он сочувствует Мэгги Уэлти. Она, наверное, выпотрошила бы его живьем, если бы только догадалась, о чем он думает.

Кто-то стучит во входную дверь.

Уэс рывком выпрямляется как раз в тот момент, когда раскат грома сотрясает дом до основания, а вспышка белой молнии рассекает ночь. Наверное, не следовало бы ему открывать дверь, ведь это не его дом, но стук повторяется, резкий и настойчивый, и Уэс нехотя выползает в прихожую. В дверной глазок он видит на веранде Халанана – тот задыхается, с него ручьем льет дождевая вода.

Изумившись, Уэс распахивает дверь.

– Халанан! Зайдете?

– Времени нет. Я пришел передать, что тебе звонили в гостиницу. Говорят, твоя сестра. Как ее… Маделин?

Черт. Звонки Маделин никогда не сулят ничего хорошего.

– Зачем звонили?

– Жаль, что сообщать об этом тебе пришлось мне, но она сказала, что с твоей матерью произошел несчастный случай.

* * *

Вестибюль гостиницы «Уоллес-Инн» такой же, как запомнился ему тогда вечером, – очаровательное подобие какого-нибудь пафосного столичного отеля. Над головой сверкает люстра, яркая, искристая, как шампанское, сквозь приглушенный гул голосов в ресторане слышно, как кто-то наигрывает на рояле переливчатую мелодию с синкопами, которая как раз сейчас вошла в моду в Дануэе.

Ровесница Уэса прислонилась к стойке администратора, почти скрытой из виду ветками какого-то раскидистого растения. В любой другой день Уэс не упустил бы случая пофлиртовать с ней, но сейчас едва замечает ее. Все, на чем он способен сосредоточиться, – беспрестанно повторять про себя услышанные от Халанана слова «несчастный случай». Не может быть, чтобы мама умерла. Халанан сказал бы ему. Вдобавок он сам понял бы в глубине души, уверен Уэс. Потому что сместились бы земные полюса или лопнула в нем некая жизненно важная жилка.

Он стаскивает кепку и торопливо выпаливает:

– Добрый вечер, мисс. Меня зовут Уэстон Уинтерс. Я слышал, мне звонили?

– А-а, – ее губы складываются в тонкую сочувственную линию. – Вы можете перезвонить вон там, мистер Уинтерс. Принести вам кофе?

– Пожалуй, да. Было бы замечательно.

Она ведет его за стойку, в уютный своей теснотой кабинет с плюшевым ковром и массивным деревянным столом. Он падает в кресло и ждет, когда девушка вернется. Ей требуется всего минута, чтобы скрыться за дверью, а потом снова вернуться и вложить ему в руки кружку. Тепло, проникающее сквозь кожу, ласкает его закоченевшие от холода суставы.

Собравшись с духом, он набирает на аппарате с диском свой домашний номер. Поверхность кофе дрожит, покрывается рябью, его отражение разбивается в ней, а телефон звонит ему в ухо. Он успевает издать лишь один сигнал, и в трубке становится тихо. Никто ничего не говорит, но по напряженному молчанию ясно, что кто-то слушает.

– Мад?

– Уэстон, – резко отзывается она.

Он резко втягивает воздух, услышав в ее голосе едва замаскированную ярость.

– Что случилось?

– Маме нужна операция. Она уснула на работе и загнала себе в руку иглу.

Уэс вздрагивает.

– Как она?

– Ты слышал, что я сейчас сказала?

Он прикусывает язык, чтобы не сказать еще чего-нибудь, о чем пожалеет. Мад не всегда мыслит здраво и отстаивает свою правоту яростнее, чем он.

– Да, слышал.

Она тяжело вздыхает. Ему представляется, как дымок вьется над ее сигаретой, как она выглядывает из окна. И почти слышит шум транспорта вдалеке и стук дождя по пожарной лестнице.

– Строго говоря, да, она в порядке. Но больше работать не может – по крайней мере так, как раньше. А если ей не сделать операцию, вообще не сможет больше пользоваться рукой.

– Вот черт.

– Ага.

Оба тяжело молчат, в трубке потрескивают помехи.

– Удачная вышла попытка, – продолжает она, слегка смягчившись, – но тебе надо домой.

А вот это удар ниже пояса. Удачная попытка? Будто он ставил какую-нибудь малобюджетку? У него путаются мысли, вырывается единственное слово «нет».

– Нет? Нашей матери под пятьдесят! И если тебе этого до сих пор не видно невооруженным глазом, больше она так не может. Ты хоть замечал?

– Конечно, замечал! – Он изо всех сил старается говорить ровным голосом. Орать он пока не хочет. Как не хочет и обеспокоить людей за пределами этой комнаты – неизвестно еще, что они подумают. – Боже, Мад, за кого ты меня принимаешь?

– Тогда тебе известно, о чем речь. Мы с Кристиной даже вместе не получаем столько, чтобы хватило на операцию, да еще на одежду и кормежку. Мне нужна помощь, Уэс.

– Знаю. Знаю, что она больше так не может. Знаю, что ты в одиночку не вытянешь. Но если ты дашь мне немного времени, тебе больше никогда не придется работать, и…

– Это ты уже в который раз говоришь. Все обещаешь, просишь то время, то дать тебе второй шанс. И я спускала это тебе с рук годами, потому что думала, что ты сам должен усвоить этот урок. Пора повзрослеть.

– Так чего же ты от меня хочешь? Чтобы я вернулся и нашел какую-нибудь жуткую тупиковую работу, на которую берут всех подряд? Хочешь, чтобы мы до конца наших дней еле перебивались? Этого я не могу. Мне надоело выживать, я хочу жить.

– А мне плевать на то, чего хочешь ты.

– Я же стараюсь, Мад. Стараюсь найти для всех нас выход.

– Теперь одних стараний уже недостаточно.

У него вылетает прерывистый вздох. Он не говорит ни слова, потому что она права. Права, черт бы ее побрал.

– Скажи что-нибудь, Уэстон.

– Что ты хочешь от меня услышать? – хрипло выговаривает он.

– Что-нибудь. Что угодно, только не о тебе самом.

Спорить бессмысленно. Всю свою жизнь он ничего не желал так, как стать алхимиком вопреки всему. Поверить, будто парнишка-сумист с банвитянскими корнями, выросший в Пятом Околотке, способен сравняться с политиками-катаристами, семьи которых правили здесь на протяжении поколений. Поверить, что кто-то вроде него способен хоть что-нибудь изменить. Но как он может надеяться защитить угнетенных этой страны, если он не в состоянии уберечь даже своих самых близких?

Проклятье, да он даже Мэгги не может защитить от Джейме Харрингтона и ему подобных, хоть она этого от него и не ждет. Ни она, ни он в этом не признавались, но Уэс не может отделаться от мысли, что и Мэгги сталкивается с предубеждениями того же рода, что и он. И потому он стремится оберегать ее.

Все Едино, и Единое – Все: таков основной принцип алхимии. Для Уэса он всегда был нравственным кодексом. Помочь одному человеку – помочь стать лучше целому миру. Но на этот раз не все так просто и понятно. Если он останется, обидит родных. Если уедет – бросит Мэгги на растерзание волкам. Как бы он ни поступил, он проиграет. Но если уж он вынужден принимать решение, оно будет одинаковым каждый раз: он выбирает свою семью. Если погоня за мечтой означает, что семью придется бросить, значит, эта мечта недостойна того, чтобы за ней гнаться. Какой в этом смысл? Он не станет лучше, чем думает о нем Мад. Эгоистичный, беспочвенный оптимист, вдобавок инфантил.

Может, он и впрямь все это время был наивен, если его идеалы оказалось так легко разрушить. Эта мечта не для него. Алхимики – люди того сорта, которые растут в богатых семьях и всегда будут богатыми. И он говорит:

– Ладно.

– Что «ладно»?

– Я приеду домой. – Уэс крепко сжимает трубку. – Я серьезно. Приеду следующим поездом.

Мад поначалу молчит. Весь ее боевой настрой вдруг улетучился.

– Хорошо.

– Сувенир хочешь? Здесь в этом году охота.

– Нет. – Она не смеется, но голос звучит мягче. – Вечером увидимся.

В трубке становится тихо, потом ему в ухо звучит гудок.

Это правильное решение. Он сам понимает. Но легче от этого не становится.

Если он даст себе волю, то вспомнит, как это было раньше, когда они с Мад еще ладили и она была для него целым миром. Ничего ему не хотелось так, как быть рядом с ней и быть как она. Когда оба были еще детьми, он пробирался в ее комнату ночью и дергал одеяло, пока она, смягчившись, не пускала его к себе в постель. Подрастая, он полюбил болтать с ней, пока она собиралась на смену в бар. Она работала даже в то время, пока был жив папа, потому что с деньгами было всегда туговато, и даже тогда она, должно быть, уже выдыхалась.

Он говорил что-нибудь вроде: «Когда вернешься домой, хочешь посмотреть кино?»

Иногда она швырялась в него чем попало, пока он не убегал. Иногда продолжала подрисовывать карандашом свои выщипанные в ниточку брови и заявляла: «Сегодня у меня найдутся занятия получше, чем зависать с тобой».

– Завтра?

– Завтра.

А потом еще завтра, и завтра, и завтра, и так далее. Мили между ними и океаны раздражения, заполнившие их.

К тому времени, как он вешает трубку, кофе чуть теплый. Невежливо было бы не выпить его, ведь сам попросил, и он опрокидывает кружку одним махом, что оказывается ужасной ошибкой. Кофе горький, как грех Божий, пить его – будто глотать жидкую грязь, и от такой встряски он аж вскакивает. На обратном пути через вестибюль он невольно стонет при виде окон в дождевых каплях. Он как-то ухитрился забыть, насколько ненавидит его Бог, и значит, ему еще придется топать несколько миль до Уэлти-Мэнора под дождем. Он накидывает отцовский тренчкот на голову, как капюшон.

– Эй!

Уэс оборачивается, видит девушку из-за стойки и вынуждает себя улыбнуться. Он давно овладел искусством держать чувства в себе. Если он не выпустит их на волю, отчаяние не потопит его.

– Еще раз спасибо за кофе.

Она кладет руку ему на плечо.

– Идемте. Давайте я вас домой отвезу.

– Да ничего, необязательно.

– Нет, обязательно. Льет как из ведра.

Он смотрит на небо, наклонив голову набок.

– Да уж.

Она выводит его задним ходом, где у края поля, которое быстро заливает вода, припаркована ее машина. Новая модель, сплошь блестящая черная краска и хромированная отделка.

– Пришлось потесниться, освободить место для приезжих. Под ноги смотрите.

Он забирается на пассажирское сиденье и принюхивается к приятному запаху новой кожи в салоне. Она садится рядом, приносит с собой аромат роз и дождя. Уэс пристегивает ремень, двигатель оживает. Даже объяснять не надо, куда ехать. Девушка проезжает по главной улице и прочь из города, прямо к Уэлти-Мэнору.

Девушка ничего не говорит, не спрашивает, что случилось или как он, и Уэс готов расплакаться от облегчения. Она слегка прибавляет громкость радио, так что музыку можно различить сквозь стук капель по крыше. Он прислоняется головой к оконному стеклу и закрывает глаза, узнав мелодию, которую Коллин любит напевать за мытьем посуды. Сердце сжимается от тоски, но какой теперь смысл тосковать по дому. Скоро он снова будет вместе со всеми.

Машина останавливается на подъездной дорожке у дома Уэлти, и Уэсу мерещатся вдалеке два белых круга, похожие на немигающие глаза.

– Послушайте, – начинает девушка, – я понимаю, это не мое дело, но я очень сочувствую вам из-за мамы.

Ну разумеется, не могло ему повезти так, чтобы эта тема вообще не всплыла в разговоре.

– Спасибо. Это много для меня значит.

– Возвращаетесь домой?

– К сожалению.

Кажется, она озадачена.

– Вот как? Почему вы так говорите?

– В Дануэе мне делать нечего.

– А здесь – есть? Верится с трудом.

Он поворачивается, чтобы взглянуть на нее. В темноте черт лица не разглядеть, но, когда она улыбается, он видит ее губы в алой и блестящей губной помаде.

– Вы там бывали?

– Нет, – почти мечтательно отвечает она. – Но очень хотела бы. Столько огней, и музыки, и людей… какое-то волшебство. Кажется, будто можно стать кем захочешь, сбудется все, что только пожелаешь.

Как мило. Хотел бы он пожить в городе ее романтичных видений.

Но пока он здесь, в этой машине, почему бы не попробовать? Если эта девчонка хочет видеть его искушенным столичным парнем, он ей подыграет. Будет делать вид, что его жизнь легка, необременительна и очаровательна. Ему же всегда нравилось окружать себя людьми, которые не мешали ему притворяться и болтать, заглушая шум его подавленных чувств.

– И кем бы вы стали? – спрашивает он.

– Актрисой, – она почти смущена.

– Понимаю. Большой город – как раз то место, куда надо отправиться, если хочешь достичь высокой цели. Может, поедем со мной?

– О, мистер Уинтерс…

Он подмигивает.

– Я же просто шучу.

– Как это жестоко – играть девичьим сердцем, – лукаво говорит она. – Я как раз собиралась ответить, что подумаю.

– Правда? Ну что ж, последний поезд через несколько часов. Сейчас или никогда.

Может, она и вправду чего-то добьется в большом городе; вид у нее сейчас такой, будто она обдумывает его предложение. Сбросив маску, смеется.

– Если бы я только могла!.. Но если вам перед отъездом что-нибудь понадобится, обращайтесь.

– Вы уже сделали более чем достаточно. Еще раз спасибо, что подвезли.

– Не за что. Берегите себя, мистер Уинтерс.

Он выбирается из машины и идет к входной двери в свете фар, лучи которых пронизаны иголочками дождя. Едва он оказывается за дверью, от недавнего веселья не остается и следа. Изнеможение – вот что его сменяет, и он даже не замечает Бедокура, сбежавшего по лестнице навстречу ему. Закрыв за собой дверь, он снимает тренчкот и сразу же спешит наверх, укладывать вещи.

8

Сквозь кружево занавесок огонь кажется не таким ярким. Здесь ее, надежно укутанную пледами и устроившуюся на подоконнике эркерного окна, ничто не потревожит. Ни холод, жадно жмущийся к мокрому от дождя стеклу. Ни хала, рыщущий по лесам вокруг ее дома. Ни Джейме и его колкости. Сейчас важно лишь то, что она пропитана теплом и светом и наконец-то совсем одна.

Последнее утешает и радует меньше, чем должно было. А Уэстон куда-то ушел в такую грозу.

Каждый раз, стоит ей представить, как он заходит в дверь, желудок у нее скручивается тугим узлом. Но ее время истекает. Завтра день записи, и она не позволит остановить ее боязни впустить его в свою жизнь и дать ему в руки верное средство нанести ей рану. Сейчас или никогда.

Зигзаги молний вспарывают небо, Маргарет тревожно возвращается к книге, лежащей у нее на коленях. Читает ради утешения один из потрепанных романов в бумажных обложках, которые раньше читал ее отец, думая, что его никто не видит. Маргарет проводит пальцами по рваной, выцветшей обложке, раскрывает дешевый томик, как Священное писание. В первый раз, когда мать застала ее с одной из этих книг, она застыла в дверях как вкопанная. С вытянутым побледневшим лицом она смотрела на Маргарет, будто увидела призрак. А потом, презрительно скривив губы, изрекла: «Не трать время на эту чепуху».

Маргарет порой жалеет, что ее сентиментальность выжила, несмотря на суровое воспитание, и тем не менее она жива. «Чепуху» она начала читать, поскольку стала забывать, каким человеком был ее отец – разве что помнила, что он ушел. С каждым днем его лицо мутнело в памяти, голос звучал в ушах все менее отчетливо, забывался его тембр. А в этих книгах содержится частица отца, которую она не в силах потерять, – не то что слова его песен, смысл букв в его Священном Писании или рецепт медового кекса с пряностями, который он пек каждую осень.

Она только начинает втягиваться в знакомый сюжет, как снаружи слышится шум двигателя. Бедокур, дремавший на ковре у камина, поднимает голову с элегантно скрещенных лап. Яркие фары нарезают темноту тонкими полосками, подсвечивают клубящиеся грозовые тучи, которые надвигаются с гор. Маргарет прижимается лбом к оконному стеклу и щурится в потоке света. Туман заволакивает стекло как раз в тот момент, когда она видит гладкий черный автомобиль, колыхающийся на ухабах подъездной дорожки. В такой час он выглядит воплощением ужаса. В Уикдоне почти никто не ездит на машинах, половине местных не по карману даже держать лошадь. И никому из Уикдона в голову не приходит бывать с визитами в Уэлти-Мэноре, будь то на машине или нет.

Пассажирская дверца открывается, выходит какой-то мужчина – нет, не какой-то: это Уэстон. Она узнает его по отросшим волосам и поношенному тренчкоту, наброшенному на плечи. А потом, присмотревшись, узнает и машину.

На ее удачу, Уэстон решил связаться не с кем-нибудь, а с Аннетт Уоллес, подружкой Джейме и одной из любимиц всего Уикдона. Семья Уоллес – потомственные толстосумы, разбогатевшие на разработке золотой жилы, теперь им принадлежат несколько городских компаний. Наверняка охоту нынешнего года в значительной мере спонсируют они.

В замочной скважине поворачивается ключ, Бедокур вскакивает и несется вниз по лестнице. Ее предала собственная собака. Дверь открывается, гроза слышится во всей ее мощи. Шумят ветками деревья, дождь с силой бьет в землю, взбивает полузамерзшую грязь. Добираться до города в такую погоду – сущий кошмар, на миг Маргарет беспокоится, как бы Аннетт не застряла. Но, к счастью, ревет двигатель, машина быстро вырывается из грязевого плена и удаляется в сторону предгорий.

Чем ближе слышатся шаги Уэстона на лестнице, тем судорожнее стучит сердце Маргарет. Хлопает дверь его комнаты. Маргарет снова углубляется в книгу, отчаянно пытаясь успокоить нервы перед разговором с ним, но сосредоточиться не может. Слышно, как он роется в своих вещах, гремит ящиками, и эти звуки сводят ее с ума. Да что он там делает?

Раздраженно фыркнув, она кладет раскрытую книгу страницами вниз и решительно выходит в коридор. Распахивает дверь его комнаты и застает Уэстона вываливающим свои вещи из шкафов. У нее падает сердце при виде наполовину собранных чемоданов.

– Что вы делаете?

Уэс вздрагивает, круто оборачивается к ней. Маргарет чуть не отшатывается при виде его лица. Он мертвенно-бледен, волосы облепили голову, он похож на дрожащего пса, мокрого и потому особенно тощего. Но хуже всего его глаза. В них нет ни озорного блеска, ни насмешки. Только опустошенность и изнеможение, знакомое Маргарет по собственному лицу.

В руке он сжимает четки, которые быстро прячет в карман, словно она застала его за каким-то неприличным поступком. Маргарет уже давно кое-что подозревает, и увиденное подкрепляет ее уверенность. Уэстон сумист. Но это открытие не приносит ни облегчения, ни объяснений, ведь он явно уезжает.

– Вас стучаться не научили? – выпаливает он.

– Куда вы едете?

Самообладание возвращается к нему ненадолго, он улыбается ей. Улыбка выходит кривой, лицо выглядит неподходящей по размеру маской.

– Домой.

– Что? – Она не в силах сохранить спокойствие. – Почему?

– Я не создан для сельской жизни, – беспечно бросает он, глядя на нее из-под ресниц. На их кончиках повисли дождевые капли, переливающиеся на свету. – Вы, похоже, расстроены. Будете скучать по мне?

В ней разгорается искра раздражения. В человеке, который показался ей таким преданным своей мечте, невыносимо видеть переменчивость. Особенно сейчас. Когда ей так необходимо, чтобы он остался. Когда она только-только собралась с духом…

– Вам нельзя домой.

– Что вы такое говорите?

– Вы готовы так легко отказаться от своей мечты? Стоило ли тогда унижаться, как псу, лишь бы остаться здесь, только чтобы затосковать по дому за какие-нибудь две недели? Вы так мало цените собственную гордость?

Его улыбка тускнеет.

– Не в этом дело.

– А в чем же?

Он проводит пятерней по волосам. Капли воды стекают по его подбородку и шее. Маргарет невольно прослеживает их путь, пока они не ускользают под воротник.

– Долго рассказывать. Скажем так: я нужен моим сестрам дома, и закончим на этом.

– А мне вы нужны здесь, – говорит она, прежде чем успевает опомниться. Она ведь была так осторожна, готовилась ко всему. Как она могла так ошибиться?

– Мне казалось, вам уже хватило денег на взнос.

– У меня нет напарника.

Лицо Уэса вытягивается в замешательстве.

– А я-то тут при чем?

– Мне надо, чтобы вы стали моим алхимиком. Моя мать уже не берет учеников, но тот самый хала нужен ей больше всего на этом свете. Вы – единственный, кому я могу довериться, потому что вы отдадите его ей, когда охота закончится. А отдадите потому, что тогда ей не останется ничего другого, кроме как отплатить вам ученичеством.

Судя по виду, Уэс совершенно ошеломлен.

– Но… но я же не алхимик. Официально.

– Не скромничайте. – Маргарет нерешительно присаживается на край его постели и этим, кажется, немного задабривает его. – Если вы способны производить трансмутацию, значит, вы алхимик. И потом, в правилах ничего не сказано насчет лицензии.

– Я ценю ваш вотум доверия, но я не в состоянии обеспечить вам какие бы то ни было конкурентные преимущества.

– От вас требуется только одно: зачаровать то, чем можно убить того самого хала, и показаться всем. Вот и все.

Это упрощенный перечень обязанностей алхимика во время охоты, тем не менее он верен. На самом же деле Полулунная Охота не так уж отличается от других лисьих охот, заполняющих осенние дни. Охотничьи клубы запускают в леса свору гончих, работающих по следу, и едут за ними верхом. И заканчивается охота лишь тогда, когда добыча скрывается в норе, оказывается разорванной в клочья или убитой. Разница лишь в том, что во время той самой охоты добыча может погибнуть только от руки алхимика в ночь Холодной Луны – по крайней мере, так утверждают непостоянные исторические источники. Несмотря на все старания, ни одному алхимику за последние двести лет не удалось убить демиурга. В настоящий момент единственный, кто знает наверняка, как это делается, – Ивлин.

Нет, должен же быть еще способ. Она обязана в это верить.

– Ничего подобного! – возражает Уэстон. – Слушайте, я же в курсе, что вытворяют алхимики во время охоты. А как же алхимические ловушки? Диверсии? Мы оба знаем, что я недостаточно сведущ и опытен для них. И потом, я ничего не знаю об охоте, – он поднимает растопыренные пальцы и начинает загибать их. – Я не знаю, какое снаряжение вам понадобится помимо оружия. Понятия не имею, как предвидеть то, что замышляют конкуренты. Не умею стрелять из ружья. Я даже верхом ни разу не ездил!

– Про все снаряжение, которое мне понадобится, я вам расскажу, верхом ездить научу. А что до остального, от вас ничего не понадобится. Вы нужны мне не ради дешевых трюков. Вы просто должны существовать. Зачем же вы со мной препираетесь?

– Я не препираюсь. Просто стараюсь дать вам понять, что мой отъезд – не повод для разочарований. Мне жаль. Искренне жаль. Но вам придется найти кого-нибудь другого.

– И вы правда готовы отказаться от такого шанса ради ваших близких?

– Всегда.

Что было бы, если бы все и всегда возвращались домой по ее просьбе? Если бы любовь всегда перевешивала амбиции?

– Ясно.

– Мисс Уэлти, я… я вижу, что вы расстроены, но не понимаю. Если завтра возвращается ваша мать, вы сможете участвовать в охоте вместе с ней, разве не так?

Она молчит, и его лицо медленно омрачается пониманием.

– Так вы в самом деле не знаете, вернется она или нет?

– Да. – Нож с поворотом вонзается в ее тайный позор. – Наверняка не знаю.

Это была не ложь. А истина, в которую ей хотелось верить.

Она собирается с духом, готовясь к его гневу, но, когда снова встречается с ним взглядом, он грустно улыбается.

– Значит, видимо, правильно вы говорили мне уезжать домой с самого начала. Почему же потом передумали?

– Потому что посочувствовала вам.

Она ожидает от него вспышки гнева, но по его лицу скользит тень чувства, которое намного хуже. Это жалость.

– Вы посочувствовали мне, а ваша мама пропала на три месяца? Мэг… то есть мисс Уэлти, я понимаю, что перехожу границы, но это же ненормально. Вы ведь понимаете, да?

Именно этого она и надеялась избежать. Больше ей ни к чему его самонадеянное возмущение ее поступками, и терпеть его осуждение она не намерена.

– Это не значит, что она плохой человек.

– Я этого и не говорил, – он медлит. – Но разве не лучше вам было бы уехать на это время куда-нибудь, где вам не пришлось бы жить одной?

– Я не против пожить одна. Она доверяет мне поддерживать порядок во время ее отсутствия.

– Доверяет вам? Неужто торчать безвылазно в этом всеми забытом доме еще и честь? – Его слова звенят в напряженной тишине, он широко раскрывает глаза. Он и не собирался говорить ничего подобного, но теперь уже слишком поздно.

А ведь это и вправду честь. Любовь Ивлин утонченна, ее трудно заслужить, и Маргарет научилась различать ее в каждом маленьком проявлении доброжелательности, в каждом редком ласковом слове. Ее лицо вспыхивает от унижения.

– Я и не ждала, что вы поймете.

Уэстон с размаху закрывает глаза ладонью, тянет ладонь по лицу вниз.

– Простите. Вы правы. Но я старался.

Если ее положения он не в состоянии понять, может, поймет хотя бы ее преданность.

– Моя мать исследует демиургов. Вот почему она так много путешествует. Но если я выиграю охоту и отдам ей того самого хала, она останется. Я точно знаю. Потому я и… – У ее начинает жечь в горле, она умолкает, делает прерывистый вдох. Плакать она не станет – только не перед ним. – Прошу вас еще раз, мистер Уинтерс. И вновь просить не стану. Пожалуйста, останьтесь. Мне больше некого попросить.

– Господи… – тихо выговаривает он. – Прошу, не надо на меня так смотреть.

Это, в сущности, отказ.

Бормоча себе под нос, Уэстон роется в своих пожитках, пока не находит блокнот. Вырывает страницу, царапает на ней что-то и протягивает Маргарет.

– Вот. Мой телефон и адрес. Просто на всякий случай, вдруг вам что-нибудь понадобится или ваша мама изменит своему правилу не брать учеников.

– Спасибо. – И хотя ей вряд ли может что-нибудь еще понадобиться от него, Маргарет складывает листок и сует в карман. – Уверены, что не хотите задержаться до утра?

– Уверен. Я обещал приехать ближайшим поездом, – он хмурится. – Мне очень неприятно бросать вас вот так.

– Понимаю. – Она и вправду понимает. Его выбор неудивителен, она не вправе обижаться на него за это. На том снимке Маргарет насчитала четырех сестер, Уэс упоминал, что его отец умер. Она думает, не сказать ли ему, что сожалеет о том, что ему вообще пришлось принимать это решение, но лучше оставить все как есть, резать – так резать сразу.

Она хватает один из его чемоданов и помогает снести с лестницы. Бедокур взбудораженно скачет вокруг, будто думает, что куда-то пойдет вместе с Уэстоном. Ее тревожит то, как к нему привязалась ее собака.

– Что ж… Хотел бы я сказать, что пребывание было приятным, – он прикасается к кепке, прощаясь с Маргарет. – Берегите себя, мисс Уэлти.

Он говорит это так искренне и душевно, словно хочет вложить свои слова ей в руку как подарок. И улыбается, но она видит только тревогу в его глазах. Дождевые капли сверкают, отскакивая от камней в саду, и звенят так громко, что она едва слышит свое дыхание.

– До свидания, мистер Уинтерс.

Пока она смотрит ему вслед, сердце щемит тревожно и до боли знакомо. Сколько еще раз ей предстоит смотреть, как кто-то уходит отсюда, не оглянувшись, в то время как она остается здесь, словно призрак, населяющий дом?

Когда мать впервые оставила ее одну, она не знала, куда себя девать. Поначалу пыталась радоваться свободе. Запускала проигрыватель, чтобы музыка заполнила пустоту. Съедала все сладкое, что находилось в доме, наливала себе стакан дорогого отцовского виски. Но наступало утро, голова ныла, желудок выворачивался, а она по-прежнему была сокрушительно, целиком и полностью одна. Часы становились днями, дни неделями, и она осознала, что если разум смог защитить ее от вспоминания неудачного эксперимента Ивлин, то сможет защитить и от этой боли. Можно научиться превращать в оцепенение острую боль осознания, что тебя бросили. Можно научиться абстрагироваться – до тех пор, пока не покажется, что в ней самой нет ни толики реальности.

Но пока Маргарет с трудом закрывает разбухшую от сырости дверь, отказ Уэстона кажется ей лезвием, вонзившимся в давнюю рану. Это острое, внезапное напоминание о том, что из-за материнского горя она страшно одинока. Здесь, в гулкой темноте усадебного дома, ее повсюду окружают призраки, которых она видит лишь отчасти. Прямо сейчас вновь оставаться наедине с ними невыносимо.

Все, чего она хочет, все робкое счастье, на которое она претендовала, ускользает сквозь пальцы. Ей не верится, что она опять сделала себя уязвимой для такой боли. Не верится, что так сглупила и дотянула до последней минуты. Будь она посмелее…

Нет, предпринять попытку она все равно может. Если уж выбирать между отказом от своих намерений и работой с кем-нибудь другим, все равно с кем, тогда она пойдет на компромисс. Завтра же она отправится в Уикдон и подыщет себе алхимика.

От одной этой мысли ей становится тошно, руки зудят от желания какого-нибудь дела. Бездумного, безопасного и полезного. Стирка, думает она. По крайней мере, это в ее силах.

Как в трансе, Маргарет бредет в комнату Уэстона и снимает с постели белье. Пока она перекидывает наволочку через руку, из нее вываливается загадочная записка – дважды подчеркнутое восклицание «на следующей неделе вспомни карбин», что бы это ни означало. От постели пахнет Уэсом. Удушливым лосьоном после бритья и чуточку серой. Вдыхать этот запах почти больно.

«Я не против пожить одна», – сказала она ему.

Как ей удавалось так долго убеждать себя в этой лжи?

* * *

На следующее утро – жуткий холод, клубящиеся в небе тучи и чернота на месте моря.

Окна «Слепого лиса» полосаты от воды и света ламп, и, когда Маргарет толкает дверь, шум паба выплескивается на улицу, словно эль из кружки. Паника теснит ей грудь, она пробирается среди посетителей. Сейчас десятый час утра, пить еще слишком рано. Но, судя по хохоту и багровым лицам вокруг, эти люди, похоже, по домам вообще не расходились. Каждому охота посмотреть на тех, кто настолько отважен – или глуп, – чтобы записаться участвовать в охоте.

Еще никогда в жизни у нее не возникало такого острого желания стать невидимой.

Не снимая капюшон, Маргарет становится в хвост очереди. Несколько взглядов останавливаются на ней в сумраке раннего утра и соскальзывают, как вода с мясницкого пергамента. Требуется всего несколько минут, чтобы дойти до головы очереди, где за столом сидит миссис Рефорд с ручкой наготове. Рядом с ней радиоприемник сквозь треск передает слишком развязную для такого случая мелодию.

Маргарет снимает капюшон, встряхивает влажными волосами. Едва увидев ее, миссис Рефорд отшатывается.

– Мэгги! А ты-то что здесь делаешь?

Ее реакция привлекает внимание кое-кого из присутствующих. Маргарет ежится под курткой.

– Пришла записаться на охоту.

– А твоя мать знает, как ты намерена рисковать?

– Моей матери здесь нет, так что высказать свое мнение она не может.

Ее собеседница смиренно вздыхает.

– Что ж, видимо, больше тут и говорить не о чем.

Миссис Рефорд всегда недолюбливала ее мать.

Маргарет кладет на стол деньги для уплаты взноса: на купюры, распластанные на покрытой пятнами столешнице, больно смотреть. Миссис Рефорд сгребает их со стола.

– А кто из алхимиков тебя сопровождает?

– Еще не решила. Надеялась, что здесь кто-нибудь еще не нашел напарника.

Миссис Рефорд указывает на полный бар за ними.

– Наверняка сможешь выбрать кого-нибудь среди них.

Обводя взглядом красные от пива лица, всех этих людей, разряженных в пух и прах, Маргарет понимает, насколько она им не ровня. Кто-то из них выгнал ту семью ю’адир из Бардовера. Кто-то верит в теории заговора, согласно которым ю’адир замешаны в манипулировании глобальными финансовыми рынками или применяют в своих темных ритуалах кровь катаристских младенцев. Откуда же ей знать, кто из них тот самый, кто не пожелает предать ее казни за дерзость участия в охоте, едва узнав, кто она такая? Откуда знать, кто из них не украдет у нее лиса?

И в том, и в другом полагаться она могла лишь на одного Уэстона.

Она чувствует себя так глупо и неуютно теперь, после того как две недели обдумывала этот вопрос. Он сумист, она – ю’адир. Разве они могли осуждать друг друга? Если уж на то пошло, Уэстон способен понять ее лучше, чем кто-либо из жителей Уикдона.

Словно уловив ее отчаяние, миссис Рефорд подает голос:

– У тебя есть время до полуночи. Если к этому сроку никого не найдешь, приходи и забери свои деньги.

Маргарет поворачивается, чтобы уйти, и тут миссис Рефорд сжимает пальцы вокруг ее предплечья. Тиски. Всем в Уикдоне хорошо известен этот жест. Из-за него поручение на пятнадцать минут может перерасти во многочасовой разговор. Он гласит: «Ты не уйдешь, пока не ответишь на мои вопросы». Сила применяется лишь настолько, чтобы удержать Маргарет в пульсирующем пространстве между бегством и замиранием на месте.

– Ты ведь знаешь, что не обязана так поступать, да?

– Знаю.

– И понимаешь, что скажут люди, если ты все-таки пойдешь до конца? Сознаешь, что они могут сделать?

– Конечно, сознаю.

Миссис Рефорд, кажется, хочет что-то добавить, но ее хватка ослабевает.

– В таком случае, полагаю, тебя не отговорить.

– Со мной все будет хорошо. Обещаю.

Миссис Рефорд провожает ее озабоченным взглядом до самой двери. Дождевая вода и пот сохнут под воротником. Маргарет чувствует на себе сотни глаз, пронзающих ее до костей. Она пробирается к двери, выходит на жгучий холод. И начинает дрожать еще до того, как ветер подхватывает и треплет ее распущенные волосы. Они липнут сзади к шее, скользкие, как водоросли. Отведя их от лица, она поспешно сует руки в карманы, чтобы согреть их. И нащупывает скомканный листок бумаги, который дал ей перед отъездом Уэстон.

«Мой телефон и адрес. Просто на всякий случай», – сказал он. До большого города отсюда всего три часа езды поездом. Он еще успеет вернуться до окончания записи. При условии, конечно, что захочет.

Амбиции не удержали его здесь, однако семья для него по-прежнему во главе угла. Если он всерьез намерен обеспечить близким лучшую жизнь, может, она сумеет соблазнить его чем-то большим, нежели исполнение его собственных мечтаний. С деньгами у нее сейчас туго, но ей не нужны семьдесят пять долларов.

Все, что ей нужно, – это Ивлин.

Маргарет перебегает через улицу к гостинице «Уоллес-Инн». Аннетт прислонилась к стойке и подперла подбородок руками, выражение лица у нее мечтательное и далекое. Когда ее взгляд падает на Маргарет, она напрягается, отводит глаза, словно заразен сам вид неожиданной посетительницы. Это давным-давно перестало удивлять и беспокоить Маргарет.

– Доброе утро, Мэгги, – по крайней мере, Аннетт пытается изобразить любезность.

– Можно мне воспользоваться телефоном?

– Э-эм… конечно.

Маргарет ныряет под стойку и в дверь комнаты за ней. Старается развернуть бумажку как можно осторожнее, но мокрые руки дрожат от холода и волнения. А когда наконец разлепляет тонкие складки, увиденное приводит ее в смятение. Влага размыла чернила, и даже если бы записка не размокла, почерк у Уэстона отвратительный. Что это – девятка или шестерка? Единица или семерка?

А с какой стати она ждала, что он облегчит ей задачу? Со стоном раздражения она набирает номер, который считает наиболее вероятным. Телефон звонит, звонит, пока кто-то не берет трубку.

– Алло!

– Это дом семьи Уинтерс?

– Сожалею, дорогуша, – сонно отзывается голос. – Ошиблась номером.

Она вешает трубку и кладет голову на руки, тихо выругавшись. Если она перепробует все возможные сочетания, может быть, в конце концов наткнется на верное. Беда в том, что у нее нет ни терпения, ни времени на эти «может быть».

Маргарет снова смотрит на мокрую бумажку. Слова расплываются, увиденные сквозь влажные ресницы, но вообще-то адрес почти не пострадал. По крайней мере, она может прочитать его: Слейт-авеню, 7302, квартира 804.

Запись заканчивается сегодня. Если она выедет прямо сейчас, то успеет съездить в Дануэй и обратно до полуночи. И это самый авантюрный и безрассудный план, какой когда-либо приходил ей в голову. А может, единственный авантюрный и безрассудный, какой у нее когда-либо появлялся. Но Уэстон – ее единственный шанс, а участие в охоте – единственный способ выжить, какой у нее есть.

Если она победит, ее мать вернется, и она, Маргарет, превратит свою победу в доспехи. Никто вроде Джейме больше никогда не обидит ее. Никто не посмеет, если она станет новоальбионским героем, которого все так ждали. Она должна это сделать. Если она желает, чтобы изменилось все, надо найти Уэстона – и убедить его вернуться.

9

И двенадцати часов не прошло с тех пор, как Уэс вернулся домой, а он уже тоскует по Уикдону. Ему недостает уединения его спальни в Уэлти-Мэноре вместе со всей ее пылью и запустением. Недостает идеальной тишины в горах на рассвете и легкого блеска тумана на елях. Недостает даже призрака присутствия Мэгги, ее молчаливого осуждения и глаз, похожих на полную луну. Жизнь в Уикдоне имела простой и уютный ритм. И самое лучшее – в ней содержалось обещание. Может, через несколько дней или недель мечта, за которую он цеплялся все эти годы, покажется такой же детской и немыслимой, какой считает ее Мад. А пока он совершенно несчастен.

Дневное солнце заглядывает в окно, выкладывает пол пыльными пятнами света. Он всегда находил маленькую радость в том, что живет здесь, где окна выходят на раскинувшийся внизу город. Некоторые из его друзей все еще ютятся в многоквартирных домах, построенных до реформы, лет двадцать назад. Окна их комнат выходят в гантелеобразные вентиляционные шахты, где вонь сточных вод и мусора поднимается, как дым лесного пожара. Но вид из окна не приносит Уэсу былого утешения, стоит ему вспомнить, что из окон Уэлти-Мэнора видны секвойи на много миль вокруг и безупречная синева моря.

Он сидит на вытертом до нитяной основы диване у них в гостиной, смотрит на стынущую чашку кофе на столе перед ним. Самая младшая из его сестер, Эди, свернулась у него на руках, как кошка, и уже дремлет. Обычно это умиляет его, если не раздражает, но сейчас он не в состоянии вызвать в себе никаких чувств, кроме смятения. Ему хочется побыть одному, но нет сил ни выставить Эди, ни терпеть ее крокодиловы слезы, если он все же попытается.

Она не отцеплялась от него с тех пор, как он переступил порог. Прошлой ночью он проскользнул в дверь с точностью и бесшумностью вора. Но когда замок предательски щелкнул, закрываясь за ним, в коридоре возникла закутанная в одеяло фигурка. Он поднес палец к губам, но едва встретившись с ним взглядом, Эди ахнула и опрометью кинулась к нему. От каждого шага тряслись снимки давно умершей родни на стенах и статуэтки целого пантеона святых.

Эди он всегда видел первой. Она всегда ждала его под дверью, когда он крадучись возвращался домой после очередного неудавшегося ученичества или гулянки. Эти ночи он особенно любил. Почти всегда он был пьян, потому и весел, и носил ее по квартире, распевая до тех пор, пока Кристина не загоняла их спать.

Эди трогает его за лицо липкой ладошкой, напугав его так, что они чуть не стукаются головами.

– Что не так? Ты такой грустный.

– Устал. Вот и все.

Она недоверчиво смотрит на него.

– Ты же проспал все утро.

Это да. Вот и он, штришок, – к чему он привык в Уикдоне. Ко всему прочему осуждение высказывает шестилетний ребенок.

– Ну, так это потому, что мне необходим освежающий сон. Знаешь, это ведь тяжкий труд – выглядеть так, как я.

– Ага, ясно.

– Да он просто жалеет себя! – кричит из кухни Кристина.

– Ничего подобного!

– Тебя опять выгнали? – спрашивает Эди.

– Вообще-то нет. К твоему сведению, я вернулся потому, что слишком соскучился по тебе, но если ты этого не оценишь, пожалуй, я выброшу тебя из окна. Или прямо в мусор. Что скажешь? – Он закидывает ее на плечо, и Эди восторженно визжит.

– А без этого можно? – говорит Кристина. – Мама спит.

Чувство вины сжимает ему внутренности.

– Извини.

Эди разочарованно фыркает. Они валятся обратно на подушки дивана, в квартире воцаряется жутковатая тишина – точнее, насколько это возможно. Тикают часы с кукушкой, шумит транспорт семью этажами ниже, где-то дальше по коридору члены семейки Макали орут друг на друга, перекрикивая радио.

А потом вдруг раздается стук в дверь.

– Откроешь? – спрашивает Кристина.

– Сойди с меня, Эди.

Она цепляется ему за шею так же упрямо, как ракушка за обшивку корабля, и проказливо хихикает, когда он, шатаясь, встает. Со стоном он высвобождается и ставит ее на пол.

– Иди помоги сестре с ужином. Если постараешься, может, получишь от нее что-нибудь вкусненькое.

Этого достаточно, чтобы убедить ее оставить его в покое. Она мчится в кухню с таким воодушевлением, что Кристина изумленно чертыхается. А ему остается лишь надеяться, что ужин не будет непоправимо испорчен. Кристина настояла на своем желании приготовить что-то особо замысловатое в честь его возвращения.

Да, надо же еще открыть неизвестному гостю.

Наверняка очередная соседка, движимая благими намерениями, – занести очередную запеканку и справиться о здоровье матери, больше некому. Представив, как придется поддерживать разговор ни о чем или отвечать на бесконечные расспросы о его будущем, Уэс готов провалиться на месте, но придется соответствовать, как всегда. Сделав глубокий вдох, он напяливает на лицо улыбку и открывает дверь.

Там Мэгги.

Даже в тусклом коридорном свете ее лицо сияет, будто осыпанное золотой пыльцой. Но выглядит оно осунувшимся, а ее глаза, как зеркальца, отражают его собственное измученное недоумение. Минуту он способен только стоять и глазеть. А потом, осознав, что надо сказать хоть что-нибудь, с запинкой выговаривает:

– М-м-мисс Уэлти? Что вы здесь делаете?

– Я не смогла разобрать телефонный номер, который вы мне оставили.

– Это… не ответ на мой вопрос.

Она отводит взгляд.

– Мне надо поговорить с вами.

Уэс прислоняется к дверному косяку.

– Должно быть, здорово вы по мне соскучились, если приехали в такую даль. Хватило бы и письма.

– У меня нет ни времени, ни желания писать вам любовные письма. – От резкого тона внутри у него все сжимается, но что это за чувство, он не понимает. – Я настроена серьезно.

Он мягко предлагает:

– Так объясните.

– Я помню, что обещала больше не просить, но, как видите, прошу. Мне приходится. Я должна увезти вас с собой обратно в Уикдон.

Меньше всего он ожидал услышать такое из ее уст. Он бросает беглый взгляд через плечо.

– Слушайте, вчера ночью я не шутил. Я не могу бросить их. Я нужен им. И вы избавились бы от трудов, если бы…

– Это выгодно и вам, – в ее голосе сквозит досада. – Весь денежный приз полностью ваш.

Полностью ваш.

Мыслями он сразу же обращается к семидесяти пяти долларам. Ему не следует даже думать об этом. Он понимает, что должен отказать ей. Но прошлой ночью он молился всем святым, какие только есть на небесах, замолвить за него словечко перед Богом, и они отозвались. Этот шанс поможет его семье удержаться на плаву и в то же время позволит ему самому осуществить мечту.

Жаль только, что они не нашли что-нибудь более… определенное. Этот план всецело зависит от ее победы и, что еще рискованнее, от его способности хоть как-нибудь пригодиться ей.

– Мне надо об этом подумать.

– Некогда думать, – от ярости Мэгги он вздрагивает. – Вам нужен был шанс стать алхимиком и помочь своей семье. Вот он.

– О-о! А кто это тут у нас?

Кристина кладет локоть ему на плечо и улыбается Мэгги так хитро, что он вспыхивает от смущения. Опять Кристина вырядилась в его обноски: крахмальную рубашку, которая сейчас белее, чем когда ее носил он, и свободные брюки на подтяжках с ее оксфордами на каблуках. Голос звучит игриво, ресницы кокетливо опущены, и Уэсу требуется вся сила воли, чтобы не раскричаться. Она делает это назло ему, никому из них в действительности нет дела до Мэгги, но все-таки. Больная тема.

Однажды, когда ему было шестнадцать, он пытался приударить за девчонкой по имени Хеди Бейкер, которая работала в каком-то крутом театре в центре. Он ждал ее каждый день после смены, чтобы проводить домой, хоть поздние приходы страшно раздражали его учителя алхимии. В огнях фойе платье Хеди сверкало и переливалось так, что стоило любой словесной порки. Однажды он пригласил ее к себе в гости перед ужином, и, едва отпер дверь, Кристина нарисовалась в коридоре с болтающимся на шее старым галстуком-бабочкой Уэса.

«Я готова к нашему свиданию», – заявила она, и едва он увидел блеск в глазах Хеди, как понял, что у него нет ни единого шанса.

Кристина не в первый раз портила ему свидания, но, по крайней мере, то было последним. С Хеди они пробыли два года, и хотя мелочная сторона его натуры до сих пор не простила сестру, винить ее он не мог. Оба они – дети своего отца, обаятельные до мозга костей.

– Кристина, – говорит Уэс с приклеенной к лицу натянутой улыбкой, – это мисс Уэлти. Мисс Уэлти, это моя сестра Кристина.

– Оч приятно, – Кристина протискивается вперед и протягивает руку.

Мэгги нерешительно пожимает ее.

– Уэс, – чопорным тоном говорит Кристина, – ты так и будешь держать бедную мисс Уэлти на собачьем холоде в коридоре? Или все-таки пригласишь ее в дом?

– Эм-м…

– Простите моего брата. Порой он такой тугодум. Проходите, пожалуйста. Сейчас сварю кофе.

К тому времени, как Мэгги переступает порог и выглядит при этом как настороженная собака, готовая укусить, Кристина успевает проделать полпути до кухни. Видеть Мэгги здесь, в этой тесной прихожей, почти невыносимо. Она настолько не к месту здесь, что кажется, будто ее вырезали из Уикдона и вклеили сюда. В неряшливый коллаж из двух жизней, которые он не в состоянии совместить.

Он смотрит, как она разглядывает кучу обуви под ногами, затем – весело раскрашенную статую Богоматери в голубом покрывале. Уэсу хочется убрать с глаз долой все, что выдает в нем сумиста, и набросить чехлы на запыленную мебель. Но уже поздно. Она видит все стороны его души так же, как он видел ее. Спрятать реальность своей жизни ни один из них не может. Он вспоминает, как скривились ее губы, когда он сказал, что сочувствует ей. А теперь, пристыженный теснотой и захламленностью своего дома, он понимает, насколько они одинаковы. Невзгоды ожесточили их обоих: ее сделали грубой, его отполировали до лоска. Если ему удастся убедить мир, что он весь такой же, как снаружи, тогда и скрывать будет нечего. Но под ее немигающим взглядом ему кажется, что он совершенно голый.

– Можно вашу куртку? – мямлит он.

– Если вы не едете со мной, мне пора обратно.

– Выпейте хотя бы кофе. Иначе обидите мою сестру.

– Хорошо. – Мэгги стряхивает с плеч куртку и отдает ему. Куртка теплая, вся в собачьей шерсти, и от нее пахнет Уикдоном – и Мэгги. Морской солью и сочным запахом земли после грозы. – Но я ненадолго.

Она пытается пройти мимо, но он ловит ее за локоть. Вид у нее оскорбленный, но на этот раз она не хмурится и не вздрагивает.

– Я понимаю, вы хотите вернуть маму, но должен же быть другой способ. Участие в охоте – все равно что смертный приговор.

– Речь не только о моей матери, – парирует она. – Я хочу победить. Хочу, чтобы Джейме Харрингтон оставил меня в покое. Хочу всем показать, что я не боюсь, потому что это правда. Я не боюсь умереть.

– Ну а я боюсь.

Она смотрит ему прямо в глаза.

– Я вам не дам.

– Да? И сколько же человек участвует в охоте – сотни? Невероятно, что об этом приходится говорить именно мне, но вам следует хорошенько подумать. Вы вправду считаете, что у вас есть хотя бы призрачный шанс на победу, даже если мы не умрем?

– Не просто шанс. Я не проиграю. Клянусь.

– Откуда такая уверенность?

– Я никогда не встречала человека, который стрелял бы лучше меня, не видела гончей лучше Бедокура или кого-нибудь, для кого ставки в игре были бы выше, чем наши. – От убежденности, которой горят ее глаза, у него перехватывает дыхание. Здесь, в дымке солнечного света, они приобрели дурманящий оттенок меда, виски и…

Эди кашляет.

Оба оборачиваются к ней. Не говоря ни слова, она устремляет многозначительный взгляд на пальцы Уэса, сжавшиеся на локте Мэгги. И ангельски улыбается.

– Кристина говорит, что кофе готов.

С этими словами она поворачивается и плавной походкой направляется в кухню. Где, скажите на милость, она этому выучилась? Что еще в ее жизни он упустил, пока был в отъезде?

– Она милая, – говорит Мэгги.

– Смотрите только, чтобы она не услышала это от вас. – Уэс морщится и отпускает ее руку. – Ладно, я подумаю над вашим предложением.

От неожиданности ее лицо смягчается.

– Правда?

Маловато для здравомыслия, но достаточно, чтобы принять решение. Он станет настоящим алхимиком, пусть даже всего на несколько недель. Ему не придется поступаться своей мечтой. Пока есть хоть призрачный луч надежды, он обязан ухватиться за него. Даже если за это его возненавидят близкие. Сказать маме, что он будет участвовать в охоте, все равно что отвесить ей пощечину.

В глубине души он всегда знал, что к этому все и сведется: к выбору между своим наследием и своими амбициями. Набожные сумисты в этой стране политиками не становятся. Если он не ассимилируется, права быть избранным ему не видать как своих ушей, ведь большинство людей здесь верят, что сумисты преданы папе, а не президенту. Выборы выигрываются на простой платформе «Новый Альбион – для новоальбионцев». Еще несколько лет назад не проходило дня, чтобы какой-нибудь министр-катарист не громил по радио сумизм как «пособника тирании и врага процветания». А найдется ли лучший способ присягнуть Новому Альбиону на верность, чем убить того самого хала – существо, которое сумисты чтят как святыню? При условии, конечно, что его самого не выгонят из Уикдона, как только узнают, кто он такой.

– Я согласен, – говорит он с уверенностью, которой не ощущает. – Осталось только придумать, как донести это до моих родных.

Кажется, будто весь спектр человеческих эмоций мгновенно проходит по ее лицу у него на глазах. Последним возникает раскаяние.

– Лучше бы вам сделать это поскорее. Мы должны успеть записаться до полуночи.

– До полуночи? Отсюда до Уикдона как минимум три часа езды, – он стонет. – Боже, меня убьют за отъезд без предупреждения!

– Дозвониться я пыталась.

– Да уж, это избавило бы нас от многих бед, – бормочет он. Часы с кукушкой на стене отбивают время. – Остальные мои сестры вскоре явятся домой к ужину. Тогда я им и скажу.

– Где мне вас подождать?

– Подождать меня? О нет, вы останетесь здесь! Вам обязательно надо выпить кофе. И потом, мама мне шею свернет, если узнает, что я отпустил гостью, не накормив ее.

Она бледнеет.

– Вы хотите, чтобы я осталась на ужин?

– Да, – он набрасывает ее куртку на перегруженную вешалку. – Понимаю, вы к такому не привыкли, но у нас гостеприимная семья. Может, даже чересчур, но поверьте, по крайней мере, это будет занимательно.

– Занимательно… – безучастно повторяет она. – Жду не дождусь.

Уэс усмехается ей. А потом понимает, что наконец должен сделать признание, и его жизнерадостность улетучивается.

– Вы наверняка уже догадались, но… Когда я объясню, как намерен поступить, может возникнуть неловкая ситуация, поэтому, наверное, мне следует сразу сказать: наша семья – сумисты. Я сумист. На случай, если это вас беспокоит.

Он собирается с духом, готовясь услышать от нее осуждение, но она только склоняет голову набок и моргает оленьими глазами. Впервые в жизни ему кажется, что он понял, почему говорят, что собаки похожи на своих хозяев. Бедокур смотрел на него точно так же.

– А почему это должно меня беспокоить?

– Я… – Он не сразу подыскивает слова, смущенный собственными опасениями. – Я не знаю.

Мэгги смотрит на него так, словно хочет открыть ему некую тайну. И прикидывает, стоит ли ему доверять. Ведь он в итоге может и не справиться.

– Мне не важно, как вы относитесь к хала. Важно только, готовы ли вы убить его.

– Готов. – По крайней мере, он на это надеется. Смягчая мрачность тона, он добавляет: – Уверяю, у нас нет никаких языческих обрядов, ритуального каннибализма и так далее. Только во время мессы.

– Даже досадно немножко.

Еще никогда в жизни он не чувствовал настолько упоительного облегчения. Он заливается хохотом.

– Почему бы вам не присесть?

10

В таком доме, как у Уинтерсов, Маргарет еще никогда не бывала. На город, как прилив, надвигается ночь, а здесь тепло и кипит жизнь. Сковороды и кастрюли висят над плитой вперемешку с толстыми, перевязанными бечевкой пучками трав, все полки заставлены всевозможными странными предметами. Здесь и статуэтки святых с нимбами, и горящие свечи в расписных стеклянных баночках, и особенно озадачивающее собрание икон: демиурги, залитые серебряной кровью с позолотой, благостные даже в момент умерщвления их охотниками. При виде этих изображений Маргарет почти понимает склонность Уэстона драматизировать. Единственная церковь в Уикдоне – простое и почтенное строение катаристов с прозрачными окнами и белыми стенами. А сумистская церковь, мимо которой она прошла по пути сюда, сверкала, словно инкрустированная драгоценными камнями.

Переулок за окном весь опутан бельевыми веревками, на подоконнике нетерпеливо мяучит серый полосатый кот. Уэстон открывает окно и подхватывает его на руки, как ребенка. Кот с негодующим видом мигает, глядя на нее желтыми глазами, но послушно сидит на руках, пока Уэстон переносит его к столу и усаживается на стул рядом с Маргарет.

В тесноте, локоть к локтю, они всемером рассаживаются вокруг стола, рассчитанного на четверых, и все то кричат друг на друга, то заливаются чуть ли не истерическим смехом. Маргарет всеми силами старается сохранить сосредоточенность, хотя ей хочется только одного: убежать и запереться в ванной, пока не утихнет этот шум. Уэстон был прав, когда сказал, что здесь она почувствует себя не в своей тарелке.

Она не создана для большого города. Все в нем специально предназначено для того, чтобы ошеломлять ее. Машины, оглушительно сигналящие у светофоров. Цеппелины с болтающимися у них под брюхом рекламными щитами, зависшие низко в небе. И люди, все эти толпы людей. В платьях с заниженной талией, увешанные жемчугом, выливающиеся рекой из ослепительно-ярко освещенных торговых центров. Даже сейчас ее руки дрожат от остатков адреналина.

В доме Уинтерсов ей ненамного спокойнее. С матерью она не ужинала уже много лет, так что видеть непринужденную легкость, с которой общается за столом семья Уэстона, для нее почти мучительно. Вспоминаются лучшие дни, когда мать сажала ее и Дэвида на кухонный стол, чтобы они «следили» за тем, как она готовит. А теперь Ивлин уносит еду к себе в лабораторию, если вообще вспоминает, что надо перекусить. Здесь же ужин – настоящее действо. Деревянный стол стонет под тяжестью всех этих стаканов, блюд, обильной снеди. Пахнет подрумяненной говядиной и лавровым листом из казана с густой похлебкой, возвышающегося в центре стола, хлеб источает тепло духовки. Маргарет уже собирается впиться в него зубами, как вдруг мать Уэстона спрашивает:

– Кто хочет прочесть молитву?

Все умолкают, словно она спросила, кто из них разбил ее любимую вазу. Ифе Уинтерс восседает во главе стола, обводя детей серьезным взглядом, но ее выдает веселый блеск в глазах. Волосы у нее почти черные, продернутые импозантной сединой, будто она вплела в косу серебряную ленту.

– Никто? Да неужели?

Говорит она с напевным банвитянским акцентом, который Маргарет нечасто слышит в Уикдоне. Разве что от моряков и портовых рабочих в дни разгрузки. Когда утром они покидают гостиницу, она слышит, как люди ворчат: «Теперь здесь долгие недели будет вонять элем». Маргарет до сих пор мучается, вспоминая, как ранее увидела в глазах Уэстона тревогу, когда он признался, что его семья сумисты. Теперь она сожалеет о том, что не ответила иначе. Пожалуй, ей стоило бы постараться как следует успокоить его. И, наверное, открыть свою тайну, если он, конечно, еще не узнал ее сам.

– Мисс Уэлти должна прочесть, – важно заявляет Эди. – Она наша гостья.

Уэстон прячет смешок в рукаве. Коллин толкает его локтем так сильно, что он еле слышно бранится сквозь зубы. Кот высвобождается из его рук и спрыгивает на пол, глухо стукнувшись лапами о половицы.

– Я прочитаю, – вмешивается Кристина.

– Спасибо, – отзывается Ифе.

С пугающей одновременностью они складывают кончики пальцев вместе и склоняют головы. Маргарет старательно подражает им, сползая на стуле и поглядывая из-под волос. Сумистские обычаи ей незнакомы, но эти маленькие ритуалы доставляют утешение. Напоминают о молитвах, которые ее отец обычно произносил перед трапезой на шаббос.

– Благослови нас, Господи, и твои дары, которые мы будем вкушать, – начинает Кристина. Дальнейшее сливается в привычную скороговорку, такую стремительную, что Маргарет не разбирает ни слова. Когда Кристина заканчивает молитву, остальные хором произносят: «Аминь».

А потом в комнате воцаряется хаос.

Уэстон кидается за половником, но Мад отталкивает его руку.

– Жди своей очереди, Уэстон. Думаешь, твоя мать и твоя гостья не хотят есть?

– Ну да, ну да.

Пока Мад не видит, Коллин отламывает кусок хлеба и запихивает его за щеки, как белка. И заговорщицки подмигивает Маргарет. Детали их лиц различны, однако все дети семьи Уинтерс унаследовали разные оттенки темных волос своей матери – и одинаковые проказливые искорки в глазах. Но лишь у одной Коллин глаза светлые, как иней.

Старшие девочки красивы каждая по-своему. Мад с ее короткой стрижкой и алыми накрашенными губами выглядит ярко и шикарно, как женщины в модных журналах. Кристина стрижется еще короче и укладывает волосы еще тщательнее, чем даже Уэстон, а на носу у нее россыпь веснушек.

– Дайте-ка я положу вам в тарелку, Маргарет, – говорит Ифе. – Они же как акулы, весь выводок. Особенно мой сын.

– Что вы, не беспокойтесь. – Чувство вины разбухает у нее в животе, стоит ее взгляду упасть на перевязанную руку Ифе.

– Ничего страшного. – Ифе зачерпывает полный половник похлебки здоровой рукой и ставит тарелку перед Маргарет. – Дать вам еще что-нибудь?

Кристина подкладывает в свою тарелку кусок мяса.

– Мам, дай бедняжке перевести дух.

Странное чувство охватывает и сжимает сердце Маргарет. Внезапно она ощущает себя пауком в паутине, наблюдающим за собой из самого темного угла комнаты. Оттуда Маргарет видит себя такой, какая она есть. Мрачной чернильной кляксой, запятнавшей яркость этого дома. Ей не место среди этих людей. Она не заслуживает ни их доброты, ни попыток вовлечь ее в их непринужденные отношения друг с другом. Нет, это не просто отношения: они любят друг друга. Любовью пронизан каждый добрый жест и резкое слово.

«Я понимаю, что перехожу границы, но это же ненормально, – сказал ей Уэстон перед отъездом. – Вы ведь понимаете, да?»

Она задумывается, считает ли он нормальным вот это. Когда-то и ее семья была такой же, как у него. Закрыв глаза, она без труда представляет себе их вчетвером, надежно укрытых в усадебном доме, собравшихся у камина. Горло Маргарет перехватывает от внезапного прилива тоски по дому. Тот Уэлти-Мэнор уже не вернуть, и от этого ей еще сиротливее.

Уэстон толкает ее под столом коленом, придвигается ближе и шепчет:

– Держитесь?

Он как будто укрыл их головы простыней; ее мир суживается до обжигающего прикосновения его ноги и внимательного, озабоченного блеска его глаз. Она кивает. Он скептически хмурится, но расспросы прекращает. И едва отводит взгляд, трепыхание в ее животе прекращается. Все, что от нее требуется, – дотерпеть до конца ужина, и они отправятся обратно в Уикдон.

Маргарет тянется за хлебом одновременно с Уэстоном. Их руки сталкиваются, оба отдергивают их, как ужаленные. Ее желудок вновь скручивается во впечатляющий узел. Если она не возьмет себя в руки как можно скорее, кто-нибудь из его сестер непременно заметит. Маргарет терпела насмешки всю свою жизнь, но почему-то уверена, что ее добьет смущение, если будут поддразнивать именно этим. Впрочем, она не может с чистой совестью заявить, что он ей не нравится.

– Извините, – бормочет он. – Только после вас.

Жар все еще пульсирует в ее руке, пока она отламывает себе кусок хлеба. Потом обмакивает его в похлебку и кусает. Более вкусной и сытной еды она не пробовала уже много месяцев – в ней достаточно соли, ощущается пряный оттенок свежего орегано. Она перестает жевать, только когда над столом повисает тишина. Кончики пальцев все еще жжет: в спешке она обмакнула их в похлебку до самых костяшек.

Она робко произносит:

– Так вкусно.

Ифе лучисто улыбается.

– Ешьте сколько захотите.

– Итак, – начинает Кристина, – расскажите нам о себе, Маргарет.

Маргарет с трудом сглатывает. Недожеванный хлеб скатывается в желудок, царапая внутри, как гвозди. Она вдруг замечает, что нога Уэстона под столом снова касается ее ноги. От этого прикосновения кожа начинает зудеть.

– Отстань от нее с допросами, – говорит он. – У нее выдался долгий день.

Кристина складывает руки под подбородком.

– С допросами? Вот так обвинение. Уж простите, если мне захотелось познакомиться с нашей гостьей поближе.

– Вот и мне тоже любопытно, – каждое слово Мад звучит остро, как кончик ножа. – Кстати, что привело вас сюда? Вы же заехали так далеко от дома.

– Ведите себя прилично. – Ифе с удивительной ловкостью мажет сливочным маслом ломоть хлеба. Уэстон открывает рот, готовый дать сестрам отпор, но вновь захлопывает, когда мать вкладывает хлеб ему в руку.

– Мам, ну в самом деле… – слабо протестует он, и одновременно шипит Мад:

– Хватит его баловать.

И они устремляют друг на друга негодующие взгляды, сидя напротив, по разные стороны стола.

Ифе старательно намазывает еще один кусок хлеба.

– Довольно препираться, ешьте свой ужин. А то остынет. У Маргарет одной из всех есть здравый смысл.

Мад делает длинный глоток из своей чашки. При этом она не сводит глаз с Маргарет. Сразу ясно, что Мад она не нравится, но Маргарет не знает, то ли она сделала что-то не то, то ли Мад не нравится никто.

– Так! – Кристина хлопает в ладоши. – Может, разобьем лед каким-нибудь другим способом? Как насчет забавных фактов? Маделин, может, рассмешишь нас первой?

– У меня в руках очень острый нож, – в доказательство Мад помахивает им. – В качестве напоминания всем вам.

– Ничего смешного в этом нет. О! – Коллин хлопает ладонями по столу, звенят приборы. – Как вам вот это? А вы знаете, что бактериальных клеток у нас в десять раз больше, чем наших собственных?

– Фу! – кривится Эди.

Коллин делает удрученное лицо.

– У нас явно разные представления о смешном.

– Мисс Уэлти, пожалуйста, спасите нас от нас самих, – настаивает Кристина. – Расскажите, как вы познакомились с нашим дорогим братцем.

Взгляды шести пар глаз прикованы к ней. В глазах Уэстона горит мольба, смысл которой ей непонятен.

– Ивлин Уэлти – моя мать. Мистер Уинтерс намерен… то есть намеревался пробыть в нашем доме, пока она не вернется из деловой поездки. Сейчас она занята исследованиями вдали от дома, но полагаю, вернется сразу же, как только услышит об охоте. Демиурги представляют для нее особый интерес.

– Ясно, – испепеляющий взгляд Ифе останавливается на ее сыне. – А у меня сложилось впечатление, что она обучает его.

Уэстон бледнеет, как выбеленный солнцем песок.

Кристина сосредоточенно тычет в картошку в своей миске, но ухмыляется ему и одними губами выговаривает:

– Ну и попал же ты.

– Я же говорил, что она предоставляет мне возможность много заниматься самостоятельно, – слабо оправдывается Уэстон.

– Ушам не верю. – Мад встает, скрежетнув ножками стула по половицам.

«Что я натворила?» – думает Маргарет.

Пока Кристина и Коллин увлекаются приглушенным разговором, Маргарет беспомощно наблюдает, как Мад широкими шагами направляется к окну. Она распахивает его, закуривает, и дождевые капли на стекле сверкают, отражая пламя ее зажигалки. Полосатый кот запрыгивает на табурет рядом с ней и бодает ей руку, пока она, сдавшись, не принимается гладить его по голове.

– Уэс, зачем ты меня обманывал? – спрашивает Ифе.

– А почему бы ему не обманывать тебя? – вклинивается Мад. Кончик ее сигареты дымится, как ружье сразу после выстрела. – Он же эгоистичный ребенок, который думает только о себе.

– Маделин, довольно. Наша гостья…

– А мне нет дела! Нет дела до нее. – И она напускается на Маргарет: – Почему вы вообще здесь?

– Потому что мне нужна его помощь, – таким ровным тоном, как только может, говорит Маргарет. – Я намерена записаться на охоту, но для этого мне нужен алхимик. Если мы победим, моя мать возьмет его в ученики, а призовых денег хватит, чтобы заплатить за операцию вашей матери.

– Значит, с благотворительными целями. Нас не интересует ни ваша жалость, ни ваши проклятые деньги.

– Это не тебе решать! – вспыхивает Уэстон. – Выбор за мной, и я еду.

Коллин давится нервным смешком.

– Ма-ам! – хнычет Эди.

– Коллин, отведи сестру в ее комнату.

– Но…

– Сейчас же.

Коллин почтительно склоняет голову и хватает Эди за руку.

– Да, мэм.

– А что до вас двоих, – оборачивается Ифе к Уэстону и Мад, – если хотите скандалить, как пьяницы, идите вон из дома. Но пока вы находитесь на моей кухне, вы будете разговаривать друг с другом, как подобает разумным взрослым людям.

– Мне больше нечего ему сказать, – заявляет Мад. – Он уже отвернулся от своей семьи.

Напряжение возникает между ними, как незваный гость. Маргарет зачерпывает еще ложку похлебки, сует ее в рот и старается не морщиться, когда обжигает горло. На глаза выступают слезы.

Ифе подпирает голову рукой.

– Это слишком опасно для девушки вашего возраста. Что сказала бы ваша мать, если бы узнала, что вы задумали? Вас же могут убить.

– Мам, ну пожалуйста! – вмешивается Уэстон. – Никого не убьют.

– Но если Уэс умрет, – оживляется Кристина, – одним ртом у нас будет меньше.

– И то верно, – соглашается он.

– Не смейте говорить об этом даже в шутку! – восклицает Ифе. – Эта охота – зло, Уэс. И ты это знаешь. Я и без того слишком беспокоюсь о тебе. Не могу я беспокоиться еще и о твоей душе.

– Ему вовсе незачем убивать самому, – говорит Маргарет. – Этим займусь я.

– Кажется, в Писании пособничество убийству не считается смертным грехом, – вмешивается Кристина. – Господь милосерден и так далее, верно?

– Вот именно! – Уэстон соскальзывает со своего стула и падает на колени рядом с матерью. И сжимает ее здоровую руку в обеих своих. При этом он выглядит идеальным воплощением преданного сына.

– Я понимаю, что это зло, но разве у нас есть выбор? Мисс Уэлти нужен я, а нам нужны деньги. Это мой последний шанс. Я рискну в последний раз. Клянусь, потом я вернусь домой, если у меня ничего не выйдет. Найду работу. И тебе больше никогда не придется беспокоиться за меня.

– А если у тебя все получится? – спрашивает Ифе.

– Тогда я всю свою жизнь буду заглаживать вину. – Он делает паузу и продолжает с удвоенной серьезностью: – Перед тобой и перед Богом.

Когда Ивлин в последний раз смотрела на нее с такой лаской? Любовь Ифе – тугой узелок заботы, гнева и нежности. А если потянуть за любовь Ивлин, пока та не распадется, еще неизвестно, что обнаружится в середине.

– Я не могу позволить это тебе с чистой совестью, – говорит Ифе, – но и остановить тебя не в силах. Все, что мне остается, – взять с тебя обещание, что ты вернешься ко мне целым.

– Вернусь. Обещаю.

Ифе прижимает ладонь к его щеке и целует его в макушку, а Кристина и Мад обмениваются раздраженными взглядами. Тайный язык сестер, думает Маргарет. Тот, который ей никогда не понять.

Мад замирает, словно почувствовав взгляд Маргарет, резко оборачивается к ней. Трудно различить оттенки ее выражения в клубящемся сигаретном дыму, но глаза почернели. Полным яда голосом она цедит:

– Надеюсь, вы довольны собой.

Хуже всего то, что нет, она недовольна. До сих пор ей приходилось заботиться только о себе и Бедокуре. А теперь в случае провала на карту поставлена не только ее жизнь. Пострадает не только она одна. Но и все девочки Уинтерс – вместе с их безнадежным братом.

* * *

Уэстон ведет себя подозрительно тихо.

Он молчал, пока они мрачно шагали до вокзала, молчит теперь, в пустом поезде, направляющемся на юг. Воздух вокруг него потрескивает от истерического оживления, которое Маргарет не задевает. Одну ногу он закинул на противоположное сиденье, а другой испытывает ее терпение непрестанным стуком об пол.

Вероятно, он даже не сознает, что делает. Как бы это ни раздражало ее, она сдерживается. Пока что она даст ему поблажку, ведь он всего за один вечер вызвал острое недовольство всех своих близких. Тем более что это ее вина, она втянула его в эту затею. Маргарет старается не взращивать в себе чувство вины, однако оно прилипчивое, ему немного надо, чтобы выжить. Одного воспоминания о ненависти в голосе Мад хватит на много дней вперед, чтобы питать его.

За окном сельская местность Нового Альбиона разматывается тускло-зелеными и золотистыми ночными нитями. Мало что удается разглядеть, кроме темноты и отражения тележки с закусками, которую катят по проходу. Когда тележка останавливается перед ними, Уэстон покупает стакан кофе.

– Вам правда нужен кофеин? – спрашивает она.

Он замирает, не закончив глоток, выражение его лица становится кислым.

– Да. А что?

Тук-тук-тук.

Маргарет тычет пальцем в его подпрыгивающее колено и давит до тех пор, пока ступня не замирает на полу. Уэстон фыркает и раздраженно отпивает еще глоток.

– Вы нервничаете, – говорит она.

– Мне надо оставаться бодрым. И потом, кофе меня успокаивает.

– Может, вам стоило бы вместо этого вздремнуть? Вы не в настроении.

– Не в настроении? – Она готова поклясться, что слышит, как от улыбки что-то в нем ломается. – Нет, в такой ситуации я просто не могу быть не в настроении.

– А чем эта ситуация особенная?

– Я же наедине с красивой женщиной.

У нее вспыхивает лицо. Когда-то такие речи вызвали бы у нее досаду или даже сконфузили. Но сейчас она ощущает лишь гнев оттого, насколько пусты и расчетливы его слова. И, пожалуй, немного обиду – потому что он так запросто врет ей. Будто нашел не только красивую, но и простодушную девчонку.

«От меня не спрячешься, – думает она. – Я уже видела, кто ты такой».

Теперь-то она понимает, что Уэстон Уинтерс прекрасно умеет показывать окружающим лишь то, что хочет, чтобы они увидели. Лоск перспективного паренька. Беспечную уверенность. Медоточивые речи. Однако он не кто иной, как лжец, и его маска не распадается только благодаря дешевой позолоте. Под пристальным немигающим взглядом Маргарет его улыбка вянет. Отчасти ей хочется испытать удовлетворение, разоблачив его полностью, но другая часть ее души, более сильная и добрая, жалеет его.

«И ты меня видел». Как бы ей ни хотелось, загородиться от него она тоже не может. Эта цепь связала их воедино. Они видели один другого в те моменты, когда были особенно уязвимы, и теперь каждый вынужден тащить не только свою ношу.

– Обычно этот способ у вас срабатывает? – спрашивает Маргарет.

– Что, простите?

– Или говорите со мной откровенно, или не говорите вообще. – Кончики его ушей вспыхивают. «Хорошо». Если рассердится, его будет проще расколоть. Она уже повидала достаточно его вспышек темперамента, чтобы заметить, что это его слабость, воспользоваться которой проще всего. – Вы ведете себя как ни в чем не бывало.

– А как я, по-вашему, должен себя вести? Вы обрадовались бы, если бы я лил слезы?

– Нет, – ей не удается убрать резкость из голоса. – Я хочу понять, почему вы так стремитесь казаться галантным и беспечным, когда мы верным путем идем к потере всего, что у нас есть. Хочу понять, почему пытаетесь заставить меня замолчать, хотя мы должны доверять друг другу. Ваша сестра назвала вас лжецом и явно считает вас эгоистом. Мне кажется, и то и другое не совсем верно.

– Кто, Мад? Конечно, так она и считает. И всегда будет считать. Что бы я ни сделал.

– Вы облегчаете ей задачу.

– Потому она мало на что рассчитывает.

– А я – на многое.

Они сверлят взглядами один другого, покачиваясь в такт идущему поезду. Наконец Уэстон испускает вздох досады и капитуляции.

– Мне приходится быть галантным, иначе я сойду с ума. Вы видели, как они относятся ко всему, что бы я ни делал. Для них я одно сплошное разочарование, и если я признаю это, я… – он проводит пятерней по и без того встрепанным волосам. – Но и остаться в Дануэе я не могу. Устроиться мне светит разве что на завод или в доки, и куда же этот путь приводит всех и каждого? В этом случае я, наверное, когда-нибудь женюсь и заведу детей, а потом вдруг отдам концы в одночасье и оставлю свою семью еле сводить концы с концами, как сводит наша после смерти отца. И если я не стану алхимиком, ничто не изменится.

– А что изменится, если вы станете алхимиком?

– При нашей первой встрече я сказал правду. Я хочу баллотироваться в сенат. Избираться могут только алхимики, и лишь политики способны что-либо изменить в этой стране.

– Но не делают этого.

– Вот именно! Алхимии полагается служить переменам и прогрессу, но все власть имущие об этом забыли. Никто из них ни черта не изменит, пока существующее положение вещей выгодно им, – горечью пронизано каждое его слово. – При политике, прогрессивной по-настоящему, ни один шестилетка не ложился бы спать голодным. Никто не терял бы родителей из-за небезопасных условий труда. Никому не пришлось бы впихиваться вшестером в квартиру с двумя спальнями. Вот так. Теперь вы довольны?

Она могла бы ответить и «да», и «нет». Его мечта благородна. Если бы не его глаза, горящие искренним желанием, она, пожалуй, не поверила бы ему. Ей вспоминается ее отец. Некогда, рассказывал он ей, у всех людей был священный долг – тиккун олам, «починка мира».

Для ю’адир алхимия – не только наука, но и духовная практика. В это верят даже катаристы. Но если катаристы воспринимают алхимический огонь как символ Божьего суда – средство отделения духа от материи, как Бог когда-нибудь отделит зерна от плевел, – для ю’адир это нечто не столь однозначное. Только путем постижения физического мира можно постичь божественный, и само по себе оно – средство тиккун олам. Но мудрость – лишь один путь из многих. Ее отец говорил также о благих делах и актах справедливости. Маргарет думает, что он был бы восхищен Уэстоном – его желанием с помощью алхимии изменить систему в целом, а она не знает, может ли позволить себе быть настолько идеалисткой.

Она прочитала почти все алхимические тексты, какие нашлись в материнской библиотеке, и во что бы там ни верили философы древности, что бы ни гласило Писание, алхимия – отнюдь не процесс очищения. Это процесс разложения и распада. Он способен сделать ожесточенными и отчужденными даже таких обладателей чистых намерений, как Уэстон Уинтерс.

– Все алхимики говорят, что движимы желанием изменить мир к лучшему, – тихо говорит она. – Но не думаю, что хоть кто-нибудь из них преуспел.

– Потому что все они плесневеют у себя в лабораториях и скорее рассуждают о мире, чем живут в нем. Все они циничны и недальновидны.

Маргарет невольно улыбается.

– Верно, у большинства нет ничего общего с вами.

– Не могу определить, смеетесь вы надо мной или нет.

– Не смеюсь? – Она, к собственному удивлению, понимает, что это правда.

Уэстон протягивает руку по спинке сиденья за ее спиной.

– Тогда ладно. Теперь ваша очередь изливать душу. Неужели ваша мама не учила вас алхимии?

– Пыталась.

– И?..

– О чем именно вы меня спрашиваете?

– Просто любопытно, почему близкая родственница одного из самых знаменитых алхимиков страны сама не значится в числе алхимиков.

Еще до всего мать объявила ей, что будет учить ее алхимии. Алхимия – поистине магия. Любой ребенок увлечется. Но едва Маргарет увидела, на что она способна, как эта наука утратила для нее всякую притягательность. Когда пришло время обещанных матерью уроков, дело у Маргарет застопорилось. Она просто не могла. Воспоминания о разочаровании на лице Ивлин до сих пор терзают ее.

– Мне неинтересна алхимия. Вот и все.

– Но почему?

Ответить она могла бы разными способами. «Потому что алхимия делает из людей чудовищ. Потому что какой прок в алхимии, если она не в силах вернуть ее?»

– Ее можно применять для ужасных вещей.

– А как же, – никто и не стал бы спорить. Хоть они слишком молоды и не застали войну, каждому жителю Нового Альбиона известно, какой ущерб способно нанести алхимически заряженное оружие. Все слышали страшные рассказы о боевых алхимиках, которые экспериментировали с собственным телом – и с телами вовсе не желающих этого подопытных. – Как и почти все остальное. Все дело в том, как именно его применить.

Маргарет пожимает плечами.

– В таком случае, возможно, не у каждого из нас есть заветная мечта.

Он невесело усмехается ей.

– Вот теперь вы надо мной точно смеетесь.

– Ничего подобного. Это правда.

– Удручает. Не может быть, чтобы вы всерьез.

Скоро он сам поймет. Как и все остальные, он станет воспринимать Уикдон и усадьбу как тюрьму, тесную, скучную и провинциальную. Как ступеньку, на которую надо наступить или перешагнуть на своем блистательном пути к успеху. Но если для него это лишь точка на карте, для нее Уикдон – целый мир. Выживание в нем не оставляет свободного времени для мечтаний.

– Всерьез, мистер Уинтерс.

Уэстон хмурится. Он явно не удовлетворен ее ответом, но переводит разговор:

– Меня можно звать на «ты» и по имени – Уэсом.

Она вдруг замечает, что ее руки пусты и ничем не заняты. И закладывает выбившуюся прядь волос за ухо.

– Ладно.

Между ними повисает молчание, он смущенно почесывает в затылке. Ей не то чтобы неловко. Она привыкла к молчанию, дорожит им, как единственным другом, если не считать Бедокура. Но Уэстон, то есть Уэс, относится к нему настороженно и беспокойно, как какое-нибудь лесное существо.

А потом она видит, что его осенила идея. Его брови взлетают, лукавая улыбка приподнимает уголки губ. Он придвигается ближе, и она остро сознает, что он почти закинул руку ей на плечи. Маргарет с трудом подавляет в себе порыв отстраниться. Фантомное ощущение его руки на ее коже является к ней, как медленно проступающий синяк. Эта боль вызывает у нее в равной мере влечение и ненависть.

– Так… – начинает он. – А известно ли вам, что вы так и не представились мне как полагается? Ваше имя Маргарет, верно? Так вы назвали себя, когда знакомились с моей семьей.

Маргарет. Ей нравится, как звучит в его устах ее имя, как он намеренно задерживает его между зубами и как городской акцент смягчает обе «р». Никто не зовет ее Маргарет, даже когда она об этом просит. Она кивает, вдруг обнаружив, что растеряла все слова. Как ему удается так легко конфузить ее?

Решив подвергнуть анализу чары, которые он на нее напускает, она жадно всматривается в его черты. Его всклокоченные волосы имеют тот же лоснистый черный цвет, что и порох, глаза узкие, опушенные темными густыми ресницами. Когда он улыбается, видна тонкая щелочка между передними зубами. Он в самом деле симпатичен – не то чтобы он нуждается в признании, но соглашаться с этим ей немного досадно.

Понизив голос, он интересуется:

– Так как же мне можно называть тебя? Пегги?

Чары моментально рассеиваются, и Уэстон Уинтерс вновь превращается в нахального мальчишку, который поселился в комнате для гостей дома ее матери.

– Нет.

– Мардж?

– Ни в коем случае.

Он смеется.

– Ладно, ладно. Значит, Маргарет. И ты не хочешь быть алхимиком. А кем же ты хочешь быть?

– Снайпером. – Она понятия не имеет, что побудило ее так ответить, но о своем ответе она сожалеет мгновенно. Ничто не вызывает в Маргарет такой ненависти, как когда на нее глазеют. Если она чему-нибудь и научилась в жизни, так это становиться незаметной ради выживания.

– Снайпером, да? Хочешь пойти в армию?

– Нет. Не совсем. – Об этом она думала, но у нее нет ни малейшего желания отдавать свою жизнь за страну, у которой не нашлось для нее любви.

Так чего же она хочет? Маргарет представляет, как дышит запахом влажной земли и хвойного леса. Ветер ласково ворошит ее волосы, влажный туман капельками повисает на ресницах. Грохот выстрела и лай гончей. Если бы она могла позволить себе думать только о себе и получить все, что хотела, ее желание выглядело бы вот так. Она сама, в красной охотничьей куртке, с венком из лавровых листьев и клочком белого меха так высоко на пьедестале победителя, что могла бы наступить на ухмыляющееся лицо Джейме Харрингтона.

– Думаю, победы будет достаточно, – говорит она.

– А что потом?

– Не знаю. Так далеко я не заглядывала.

– Как это… практично.

– Да? А по-моему, нелепо.

– Нет. Не нелепо. – Он старается сохранить серьезное выражение, но искренний, полный решимости огонь в его глазах делает его моложе и почти милее. – И потом, мечтам необязательно быть практичными. Именно поэтому они и называются мечтами. А теперь наши мечты – жить и умереть вместе.

– Вместе…

Совершенно чуждое ей понятие.

Он усмехается.

– Ты и я против всего мира, Маргарет.

Ей не нравится, как от этого объявления у нее щемит в груди. Да, их судьбы связаны, но что пугает ее сильнее – чувства, которые он пробуждает в ней: вот эту робкую надежду и ужасное томление. Это все равно что стоять на самом краю скалы, выставив за него мыски. То, что лежит далеко внизу, мрачностью и непостоянством сравнимо с морем, и если она позволит себе сдаться, ей известно, что подхватить ее будет некому.

Уэс и его мечтания, решает она, и вправду опасны.

11

Из-за Маргарет он нервничает.

Уэс наблюдает за ней сквозь запотевшее стекло телефонной будки, ожидая, пока Хон ответит на его звонок. Она сидит на скамье лицом к гряде округлых холмов, где за низкими каменными оградками пасется целая армия коз. Выражение ее лица недоступно пониманию, как исследование алхимика, глаза кажутся стеклянными, как у куклы, но он постепенно начинает постигать ее язык. Это напряжение ее плеч. Взгляд, мгновенно реагирующий на каждый внезапный звук. То, как она собирает и вновь распускает волосы.

Даже когда она встревожена, каждое ее движение отличают точность и машинальность странного гипнотизирующего свойства. Она как раз собирает волосы в пучок одной рукой и встряхивает черепаховой заколкой как оружием, держа ее в другой, когда Хон наконец берет трубку.

Договорившись, чтобы их отвезли, и закончив разговор, Уэс подтаскивает свой чемодан к ненадежному насесту Маргарет. Ему, наверное, следовало бы нервничать гораздо сильнее, ведь им предстоит еще успеть записаться на охоту вовремя. Но его чувство времени всегда немного отличается от чувства других людей, и потом, мало толку беспокоиться о том, чем он не в силах управлять.

– Расслабься, – он мотает головой, указывая подбородком на башню с часами. Ее циферблат светится, словно полная луна в беззвездном небе. – Сейчас всего половина девятого. Мы успеваем.

Последний ночной поезд пробуждается от дремоты, надрывно свистит, заглушая ее ответ. Отваливая от станции, он кряхтит, тащит за собой хвост дыма и разгоняет сырой застоявшийся воздух. Полы одежды Уэса прикрывают от ветра колени, из пучка Маргарет выбивается несколько прядей. Они льнут к ее губам, те поджимаются с обычной для нее бесстрастностью. Уэс подумывает, не отвести ли волосы рукой – и не отхватит ли она ему палец, если он замешкается. От этого порыва он внутренне содрогается. Еще никогда в нем не вызывала такого ощущения собственной испорченности такая банальность, как волосы.

Когда ветер утихает, а гудок поезда становится еле слышным посвистом вдалеке, она говорит:

– Ему понадобится не меньше полутора часов, чтобы добраться сюда.

– И еще полтора, чтобы вернуться, – беспечно отмахивается он. – Значит, у нас в запасе все равно остается еще тридцать минут.

Ее, по-видимому, не впечатлили и не успокоили эти выкладки, поэтому дальше они ждут в мрачном молчании, а вокруг них сгущается холод. Ворон садится на ближайший столб ограды и испускает такой истошный крик, что у Уэса душа чуть не покидает тело. Маргарет даже не вздрагивает.

Ему уже кажется, что он сейчас сойдет с ума, как вдруг часы бьют десять. А через несколько минут слышится рокот мотора, и он чуть не плачет от облегчения. Затем из темноты выскакивают слепяще-яркие фары, как широко раскрытые желтые кошачьи глаза. Пока гладкая черная машина Хона подруливает к бордюру, Уэс хватает свою сумку.

– Видишь? Он прибыл вовремя. Не о чем беспокоиться.

Маргарет бросает на него убийственный взгляд, Хон выбирается из машины.

– Мистер Уинтерс, как приятно снова видеть вас! А это… да это же Мэгги Уэлти! Что, скажи на милость, ты-то здесь делаешь?

– Ездила осматривать достопримечательности.

– Вы не отвезете нас прямо к «Слепому лису»? – спрашивает Уэс.

Лицо Хона становится озадаченным, но он отвечает: «Ладно, сделаем», берет чемодан Уэса и грузит его в багажник.

Уэс и Маргарет забираются на заднее сиденье, разделенные парой дюймов пространства и прочной стеной ее раздражения. Пока они разгоняются по приморскому шоссе, Уэс делает несколько нерешительных попыток завязать разговор – о том, что погода переменилась и движение стало затрудненным, – но ни Хон, ни Маргарет не удостаивают его более чем односложным ответом. Сдержанность Маргарет его не удивляет. После сегодняшнего переизбытка его компании и с учетом ее обычной угрюмости она, по его мнению, следующие три дня вообще не будет замечать его. Однако молчание Хона действует Уэсу на нервы. Только когда он замечает в зеркало заднего вида его глаза, сузившиеся, как у змеи, кое-что наконец проясняется.

Уэс без труда способен вообразить, на каких поучительных и предостерегающих историях растят уикдонских девчонок. Из тех, где городские ловеласы вроде него приезжают, только чтобы вскружить голову не знающим жизни, беззащитным девушкам вроде Маргарет и высосать их досуха, оставив одну пустую оболочку. Но Маргарет отнюдь не робкая девственница, она способна ткнуть ему стволом ружья в шею прежде, чем у него успеет мелькнуть хотя бы одна неподобающая мысль на ее счет.

Он вспоминает, как она во все глаза смотрела на хала, неистовая и решительная в кровавом свете заката. В тот момент сам он был способен лишь молиться и чувствовал только, как бьется жилка у основания горла. А она выглядела такой хладнокровной, такой… свирепой.

Вообще-то, она не в его вкусе. Но откуда об этом знать Хону.

Уэс гадает, в чем именно готов заподозрить его Хон. Может, что он охотится за имуществом Маргарет, тем более теперь, когда ее матери нет рядом и некому защитить ее от предприимчивых дельцов вроде него. Его удручает то, как правдоподобно выглядит это предположение, и он пытается отвлечься, разглядывая пейзаж. Но мимо окна пролетает только сплошная тьма. В ней почти неразличимо даже море, плещущее волнами цвета туши и индиго за отражением Маргарет в стекле. Его дыхание паром оседает на стекле и затмевает ее профиль.

Ему приходится мучиться целую вечность, прежде чем они наконец прибывают в Уикдон. В прошлый свой приезд он увидел тихую деревушку, а теперь в ней шумно и многолюдно, как в Пятом Околотке в День святого Патрика. Они пробираются по улицам, раздвигая толпу, как нос лодки воду. Наконец их обступают со всех сторон, машина встает намертво на расстоянии примерно квартала от «Слепого лиса».

– Похоже, дальше мне не проехать, – говорит Хон. – Сегодня же этот треклятый зверинец.

Уэс выходит забрать свой чемодан. Сквозь многочисленные крики он едва слышит, о чем думает, его охватывает дрожь возбуждения. Захлопывая багажник, он видит, как Маргарет расплачивается с Хоном, а тот, многозначительно поглядывая в его сторону, что-то нашептывает ей на ухо. Ее лицо вспыхивает багрянцем, как осенние листья.

Он умилился бы, если бы не знал, что Хон просто делится с ней мнением о том, что он, Уэс, не кто иной, как прохвост. Порой Уэс задается вопросом, зачем вообще утруждается отрицать это. Может, он вообще больше ни на что не тянет.

Не успевает он погрузиться в мрачные раздумья, как Маргарет хватает его за локоть, дергает к себе, и тут же какой-то человек спотыкается на расшатанном булыжнике мостовой. Пиво выплескивается из его кружки на камни, чуть не окатив обувь Уэса.

– Не-ет… – еле слышно стонет хозяин кружки. – Проклятье!

Душераздирающая сцена.

– Ты только что спасла мне жизнь, – усмехаясь, говорит Уэс.

– Потом поблагодаришь. – Маргарет снова нетерпеливо дергает его за руку. – Идем. Уже почти полночь.

Она тащит его сквозь толпу, демонстрируя грацию и целеустремленность бульдозера. Повсюду вокруг он замечает городской выговор и блеск столичной моды. Распевные гласные и пайетки. Чересчур громкий смех и лакированные мундштуки с сигаретами, увенчанными ярким огоньком.

Едва они переступают порог паба, гвалт вокруг них достигает предельной силы. В табачном дыму, испарениях серы и горьком анисовом запахе абсента нечем дышать. В камине пляшет огонь, отбрасывая тени на стены. Он расписывает Маргарет ярким золотом, она похожа на одну из святых икон его матери. Уэс не может отвести от нее глаз. Ее подбородок приобрел такие решительные очертания, а глаза разгорелись ярче пламени в камине.

Она не отпускает его руку, а он этого и не хочет. Ее сжатые пальцы удерживают его в море хаоса, как якорь. Вместе они проталкиваются сквозь толпу, пока не находят несколько человек, образовавших нечто вроде очереди. Даже привстав на цыпочки, Уэс не видит, что находится в голове очереди.

– Мэгги Уэлти! – Уэс не сразу узнает добродушный голос Халанана и его приветливые голубые глаза. – И Уинтерс. Что вы оба делаете здесь так поздно вечером?

– Пришли записаться на охоту, – говорит Маргарет.

– Чтоб мне провалиться! – Он явно не в восторге, но хлопает по спине человека, стоящего перед ним. – Посторонись! У нас еще одни.

– Посторонись!

Это слово передается из уст в уста, перерастает в крик, распространяется по бару, как лесной пожар. Перед ними расступаются, кто-то кладет ладонь на спину Уэсу и слегка подталкивает. Шаркая ногами, они продвигаются вперед, но Уэс мало что замечает вокруг, кроме теплого блеска пайеток и яркой рыжины лисьих палантинов. Наконец путь им преграждает что-то вроде прилавка, за которым распоряжается та самая женщина, что рассказывала легенду на церемонии открытия.

При виде их обоих у нее открывается рот.

– Это и есть твой алхимик? Где ты его нашла?

– В Дануэе.

Женщина вздыхает, словно подобные уклончивые ответы получала от Маргарет уже тысячу раз. Ее взгляд впивается в Уэса с такой силой, что чуть не сбивает его с ног.

– Как тебя зовут?

– Уэстон Уинтерс, мэм. – Он одаряет ее улыбкой, надеясь, что она получилась самой яркой из имеющихся в его арсенале. – Рад познакомиться.

– Уэстон Уинтерс, значит? А ты точно откопала его не где-нибудь в детской книжке?

– Точно.

Женщина вдруг ахает, так напугав Уэса, что он едва не подскакивает. Она тычет в него обвиняющим перстом.

– Минуточку! Уинтерс. То-то фамилия показалась мне знакомой. На днях заходил Марк Халанан и рассказал мне престранную историю. Знаешь, о чем?

Все молчат.

– Он сказал, что у Ивлин новый ученик, юноша по фамилии Уинтерс. А я сказала ему, что это бред собачий. И тут являешься ты. – Женщина аккуратно складывает руки на столе. – Интересно, почему меня не покидает чувство, будто вы двое замыслили что-то хитрое?

– Хитрое? – с запинкой отзывается Уэс. – Нет!.. То есть что вы, мэм. Вот уж чего я никогда не затевал, так это хитростей.

– Он в самом деле ее ученик, – вмешивается Маргарет. – Она дала ему разрешение приехать пораньше. Его уроки начнутся сразу же после ее возвращения.

– Правда? Ты меня не обманываешь?

– Разумеется, нет.

Женщина переводит проницательный взгляд с одного на другого. Уэс твердо удерживает на лице улыбку. Женщину это не успокаивает, но она разводит руками.

– Ну, тогда ладно. А знаешь, что будет дальше, городской мальчик? Тебе предстоят жертвоприношения.

Видимо, он так на нее вытаращился, что она взрывается хохотом и хлопает ладонями по своему прилавку. На его поверхности вырезана базовая формула нигредо. Оранжевый свет камина вливается в бороздки цикла трансмутации.

– Ничего особо ценного. Капля крови или прядка волос.

Его удивляет сходство этой катаристской традиции со свадебным обрядом сумистов. По традиции священник проводит алхимический ритуал, как правило, на обручальных кольцах, символизирующий единение тел и душ. Это стремление, патологически присущее исключительно сумистам, – не расставаться с кольцом, заряженным сущностью молочных зубов или ногтей их супруга. Вечно они отрезают частицы самих себя, чтобы потешить Бога. Говорят, что под алтарем церкви неподалеку от его дома находится бережно сохраненный мизинчик ноги святой мученицы Цецилии.

Женщина выжидательно смотрит на него. Ему в самом деле не хочется думать о женитьбе на Маргарет Уэлти даже в переносном смысле, но он все же кивает. Удовлетворенная, она выкладывает на стол стеклянную миску, кусок мела и нож. Уэса немного мутит, когда он берется за нож. Мысль о расставании с волосами тревожит его сильнее, чем другой возможный вариант, – значит, остается кровь. Он прижимает лезвие к ладони, и толпа притихает. У Уэса в ушах гулко отдается стук сердца.

Вдруг кто-то кричит:

– Стой!

К ним через толпу с важным видом направляется Джейме Харрингтон. На его песчаных волосах кепка, рубашка под помочами кажется девственно-белой, ее рукава закатаны до локтей. Ненависть свивается змеей внутри у Уэса. Маргарет рядом с ним ощетинивается.

Его верный песик – Мэттис, если не подводит память, – нерешительно движется следом в нескольких шагах, вместе с молодой рыжеватой женщиной в шляпке с вороньим пером. Судя по окровавленной тряпке у нее на руке, точно такой же, как тряпка на руке Джейме, они партнеры по охоте. А у бедняги Мэттиса на виске выстрижена здоровенная проплешина, и Уэс убеждается, что его тщеславие было оправданным.

– Правила гласят, что запись должна быть завершена до полуночи, – Джейме стучит по своим наручным часам. – А сейчас пять минут первого.

– Какого черта он творит? – сквозь зубы бормочет Уэс.

– Лезет не в свое дело, – яд в голосе Маргарет удивляет его.

– Охота – древнейшая из наших традиций. Наше наследие истинных новоальбионцев, – продолжает Джейме. – Мы всегда следовали правилам, установленным первыми поселенцами. Мне известно, что я говорю от имени всех и каждого, заявляя: ничто не должно запятнать святость этого события.

Неопределенное молчание повисает над баром. Потом в толпе проносятся несколько согласных возгласов.

– Он что, серьезно? – шипит Уэс. – Даже если мы на пять минут опоздали, что с того?

– Время тут ни при чем.

Он с беспокойством косится на Маргарет. Она держит руки скрещенными на груди и смотрит в толпу, как загнанное в угол животное. Чего она не сказала ему? Так или иначе, если их принудят соблюдать правила, для них все кончено. Его семья окажется в безвыходном положении, а мечты его и Маргарет будут разбиты вдребезги.

Из дальнего угла бара кто-то кричит:

– Да не суйся ты куда не просят, Харрингтон.

Самодовольное лицо Джейме становится кислым. Женщина за прилавком демонстративно смотрит на свои часы. Уэс затаивает дыхание, увидев, как минутная стрелка останавливается точно напротив пятерки. Они обречены.

– Ну-у… – начинает женщина, – вопрос спорный. На моих часах ровно полночь.

– Но…

– Мой бар, мое время, – и она переводит взгляд на Уэса. – Может, начнем, мистер Уинтерс, пока не набежали другие критики?

Отблеск огня в камине скользит по лезвию ножа у него в руках. При самой мысли о жертве, принесенной Маргарет, он каменеет. Случалось ли ему когда-нибудь отдавать частицу самого себя, и если да, насколько большую? Но если она уже видела все его раны, усилится ли боль, если он прольет еще немного крови ради нее?

Они ведь, в сущности, уже обменялись всем, чем могли. Жертва за жертву, мечта за мечту. Их сделка – своего рода алхимия. Острым концом лезвия он вскрывает едва успевшую зажить рану на ладони. Несколько алых капель падают в стекло и разбиваются в нем.

Стараясь действовать как можно бережнее, он передает нож Маргарет. Без тени колебаний она вынимает заколку из волос, и те обрушиваются ей на плечи рекой сверкающего золота. У него пересыхает во рту, когда она приставляет нож к нежной коже у основания своего черепа и срезает прядь волос у самых корней. И роняет ее в миску. Прядь рассыпается, тонкая и светлая, как кукурузные рыльца, и становится красной от его крови.

Уэс гадает, к чему они оба придут – до чего дойдет он, – если алхимия проникнет достаточно глубоко. Может, тогда он поймет, из какого теста сделан и какой он в действительности человек. Однако во плоти нет ничего способного запятнать душу. Это не что иное, как тюрьма из кислорода и углерода.

Он пишет мелом руны реакции, затем кладет на них ладони, вливает энергию в их узор, и язык белого пламени взметается из миски, в считаные секунды обугливая ее содержимое до caput mortuum. Ее частицы рушатся, смешиваются, становятся единым целым, в воздухе распространяется серная вонь. Жаркое марево мерцает над головой женщины, окутывает ее, как покрывало.

– И наши последние участники – Маргарет Уэлти и Уэстон Уинтерс. Да начнется охота!

Бар взрывается шумом.

Такого трепета возбуждения Уэс еще никогда не испытывал. Джейме бросает в их сторону взгляд, полный беспримесного отвращения, и ускользает в толпу, сопровождаемый его свитой. Но обводя комнату глазами, Уэс то и дело натыкается на все то же выражение на чужих лицах.

Несмотря на отбрасываемые огнем тени, он заметил, что несколько горожан, людей, знакомых с Маргарет, смотрят на нее с горящей в глазах ненавистью. Мужчина, который продает устрицы на главной улице. Булочница, на прошлой неделе подарившая ему яблочный пирог за то, что он сделал ей комплимент, похвалив прическу. Один из барменов, который зазевался, наполняя пинтовую кружку, и ее содержимое льется через край.

Все эти взгляды Уэсу хорошо знакомы. Они пробуждают в нем некое мрачное стремление оберегать. Через неделю после смерти отца он сам чуть не погиб, ввязавшись в драку с шайкой мальчишек, преследовавших Коллин по пути домой из школы. Суставы у него до сих пор выскакивают из гнезд, если он слишком сильно сжимает пальцы. Жаль, что в то время он не владел алхимией.

В этом мире принадлежность к роду катаристов – это власть. Деньги – власть. Но и алхимия тоже. Он ощущает жаркое жжение ее возможностей в самом центре груди.

– Уэс?.. – Маргарет опускает голову, волосы падают ей на лицо. – Можно, мы уйдем? Пожалуйста!

Оттенок страха в ее голосе отрезвляет его.

– Ага. Надо отвести тебя домой.

– Выведи ее через заднюю дверь, – говорит женщина за прилавком. – Сегодня они только и ищут, на ком бы сорваться.

– Так и сделаю. Спасибо.

Не задумываясь, он обнимает одной рукой Маргарет за плечи и сразу понимает, какую серьезную ошибку совершил. Он ожидает, что она вырвется, но она приникает ближе, утыкается лбом в его шею. Ее ресницы трепещут, задевая его бьющуюся жилку. Кроткая, как ягненок, она позволяет ему загородить ее и вывести через заднюю дверь в ждущую ночь.

12

Свет позднего утра волнами омывает Маргарет. Просыпаясь и стараясь поуютнее зарыться под одеяла, она подставляет лицо лучам, наслаждаясь их теплой и сонной лаской. Вот уже много лет она не вставала позже рассвета.

А потом, словно ее окатили холодной водой, мысли проясняются, туман в них сменяется горьким осознанием. Она потратила впустую первое утро сезона охоты.

Выругавшись, она выбирается из постели и морщится от прикосновения холодных половиц к босым ступням. Стресс и усталость последних двадцати четырех часов никуда не делись, но сегодня она не может позволить себе потакать им, как и в ближайшие три недели. Пока хала не будет убит, расслабляться ей нельзя. Об этом позаботится плотный график охотничьего сезона.

Ради увеселения туристов каждая неделя обещает очередное зрелищное состязание. Первым идет демонстрация искусства алхимиков, затем – турнир стрелков. За неудачное участие от охоты никого не отстраняют, но победа обеспечивает жизненно важные преимущества. Охота на лис – традиционный, иерархический спорт с таким множеством формальных и неписаных правил, что Маргарет все и не упомнит. Но главное среди них – соблюдать расположение людей на поле. Как правило, в охотничьем клубе члены распределяются по четырем группам в зависимости от уровня их навыков и старшинства: первый отряд, второй отряд, третий отряд и элита. Однако судьи Полулунной Охоты определяют каждую команду в тот или иной отряд в зависимости от очков, набранных на еженедельных состязаниях.

Те, кто составляет первый отряд, едут следом за гончими, и хотя там опаснее всего, именно у них больше всего шансов загнать хала прежде, чем это сделает кто-либо другой. Неофициально считается, что каждый, попавший во второй или в третий отряд, шансов на победу не имеет. Лишь лучшие наездники с самыми тренированными гончими могут рассчитывать возместить эту потерю преимущества.

Прошлой ночью была лишь шумиха. По-настоящему все начинается сегодня.

Маргарет торопливо справляется с утренними делами, и, когда уже заканчивает заплетать еще влажные волосы, слышит снизу цокот когтей и топот ног. Она старается напомнить себе, какой одинокой она была всего день назад и как ей повезло, что Уэс согласился записаться вместе с ней. Но оставаться благодарной нелегко, ведь она понимает, что он опять творит какие-нибудь глупости. Ей даже видеть его незачем, чтобы с уверенностью утверждать, что занят он вовсе не делом.

Вздохнув, Маргарет отправляется выяснять, из-за чего шум. И как раз успевает свеситься с перил площадки на втором этаже, когда из-за угла вылетает Бедокур с ботинком, повисшим из пасти на шнурке. В игру он включается с воодушевлением если не щенка, то пса лет на пять его моложе. Чуть погодя из-за того же угла выбегает Уэс с проказливым блеском в глазах, и его заносит на повороте.

– Попался, негодник! Сдавайся!

Бедокур рычит, в предвкушении виляя хвостом.

Маргарет наблюдает за этой сценой и чувствует, как в ней нарастает раздражение. И не столько на то, как хорошо эти двое ладят без нее, хотя и это досадно, сколько на Уэса, поощряющего недопустимое поведение собаки. Ей нужно, чтобы Бедокур был в наилучшей форме, сосредоточенным и беспощадным, а не носился по дому, как невоспитанный щенок.

– Чем это вы заняты? – осведомляется она.

Уэс чуть не валится навзничь от неожиданности.

– А, мисс Уэл… Мэг… Маргарет! А я тебя не заметил! Вот, пытаюсь отнять свой ботинок.

– Бедокур, фу.

Тот подчиняется без малейших колебаний. Ботинок с грохотом падает на пол, сверкая отполированной лаковой кожей и слюной. Пока Маргарет спускается, кунхаунд и мальчишка смотрят на нее снизу вверх с чувством сродни благоговению.

– Как тебе это удалось?

– Он знает, что ты играешь. – Она наклоняется, чтобы поднять выплюнутый ботинок и почесать Бедокура за ухом. – Гончие слушаются только тех, кого уважают.

– А что надо сделать, чтобы гончая тебя уважала?

– Быть более достойным уважения, – она вручает ему ботинок. – Для начала можно найти своему времени лучшее применение. Выступления алхимиков в конце недели.

– Я в курсе, – кисло отзывается он. – Это же ты решила проспать все утро. А я хотел поговорить с тобой, прежде чем за что-нибудь браться.

У нее вспыхивают уши, но на удочку она решает не попадаться.

– А нужны ли тебе в самом деле мои советы? Испортить мой колун ты сумел своими силами.

– Очень смешно, – бурчит он. – Я предпочел бы не тратить время на то, что тебе не пригодится. И не помешало бы иметь кое-какое оборудование. Как ты, возможно, уже заметила, оценка массы и состава на глазок дает не лучшие результаты.

Она понимает, что он прав. В алхимии не приветствуются догадки, и у них не будет ни единого шанса, если она вынудит Уэса действовать подобным образом. От страха внутри у нее все сжимается в тугой узел, но она понимает, как должна поступить, и что этот шаг неизбежен.

– Можешь пользоваться лабораторией моей матери.

Его лицо озаряется.

– Правда?

Она кивает, хоть при виде лихорадочного, чрезмерно яркого блеска в его глазах ей в желудок будто вкручивается тревожный штопор.

– Идем.

Маргарет ведет его наверх и медлит перед дверью своей спальни. Стоя здесь, с Уэсом на расстоянии меньше шага у нее за спиной, она чувствует себя беспомощной, как перевернутый на спину краб. В сущности, она впустит его сюда после того, как он уже порылся в осколках ее жизни, так что особого вреда от этого не будет. Однако этот осколок до сих пор оставался нетронутым и все еще принадлежит ей. Если ей удастся отказать ему в самой уязвимой и глупой из частиц самой себя, так она и сделает.

– Подожди здесь.

Заметив, как он тянет шею, пытаясь заглянуть в дверь, пока она проскальзывает в нее, она успевает метнуть в него возмущенный взгляд и захлопнуть дверь за собой. В самой глубине ящика своего письменного стола она находит старый железный ключ, испещренный зелеными пятнами под тонким слоем шероховатой пленки. Маргарет дочиста вытирает его, ощущая подушечкой большого пальца выпуклые чешуйки уробороса.

Ни при каких обстоятельствах Маргарет не разрешалось заходить в материнскую лабораторию без приглашения, как только началась работа над философским камнем, но перед отъездом Ивлин доверила ей комплект запасных ключей. Тот, что от лаборатории, Маргарет держит здесь, в своей комнате. Другой, открывающий потайной ящик письменного стола Ивлин, спрятан еще надежнее – висит у нее на шее. Пускать сюда постороннего – это противоречит всем ее инстинктам, всем полученным урокам. Но что еще ей остается? Не может же она позволить ему и дальше создавать неподъемные колуны теперь, когда в запасе у них осталось всего шесть дней.

Уэс ждет за дверью ее комнаты, у окна, сложив руки за спиной. Прошлой ночью дождь исполосовал стекло, и теперь оно слабо мерцает в солнечном свете, отбрасывая акварельные тени на его лицо.

– Готов? – тихо спрашивает она.

– Ага.

Каждый шаг по этой части коридора наполняет ее полузабытым ужасом. Сколько раз она повторяла этот путь от спальни до лаборатории в страшных снах! Сколько раз рывком просыпалась, потому что у нее в ушах по-прежнему звенел вопль матери, теперь уже почудившийся ей! Ключ поворачивается в замке. Холод дверной ручки ножом врезается в ладонь. А потом дверь с усталым скрипом открывается.

Солнечный свет, затопивший комнату, ослепляет ее. Смаргивая радужные пятна в поле зрения, она вглядывается в ленивое кружение облака пыли в воздухе. Здесь все осталось по-прежнему, ничто не изменилось. Когда-то они с Дэвидом, растянувшись на полу, наблюдали, как их мать зачаровывает глупые безделицы, чтобы им было с чем поиграть. Парящие в воздухе, легкие как перышко игрушки и плюшевых зверят со светящимися, словно светляки, носами. А летний ветерок залетал в открытые окна и уносил смрад алхимии.

Но эти воспоминания мгновенно вспыхивают и сгорают, стоит ее взгляду упасть на неровное пятно на половицах, темное, как ржавчина. Еще одно воспоминание увлекает ее за собой быстрее, чем она успевает опомниться.

Все плывет и искрится вокруг нее, Маргарет кажется, будто она погрузилась на дно морское. У нее перехватывает дыхание, в ушах шумит кровь, она и здесь, и за тысячу миль отсюда, вдыхает серную вонь и дрожит, а вода струится по полу и пропитывает подол ее ночной рубашки…

– Маргарет?

Это мать опять зовет ее. Это тот самый хала повторяет ее имя шорохом опавшей листвы.

– Маргарет, ты меня слышишь?

Нет. Это мужской голос, и он твердит ее имя, как заклинание.

Маргарет, Маргарет, Маргарет.

Она судорожно вдыхает. Словно очнувшись от сна, она осматривается и видит, что смотрит прямо в темные, оттенка секвой, глаза Уэса, а пленка, затуманивающая зрение, рассеивается.

Растерянность и озабоченность, которые она видит в его глазах, кажутся ей унизительными. Поначалу она не может вспомнить, где они и чем занимались. А потом мало-помалу возвращаются ощущения. Его крепких и надежных рук у нее на плечах. Прочности стула под ней. Холодных бисерин пота на висках и наждачной сухости в глазах.

– Эй! – зовет он почти ласково. – По-моему, ты на минуту куда-то перенеслась. Все хорошо?

Это слишком мучительно – снова терпеть его доброту, хотя не далее как прошлой ночью она по неосторожности обратилась к нему за защитой. Ей еще помнится, как билась его жилка возле ее переносицы, и то, как он не отпускал ее, пока они не отдалились от города. Он ни о чем не расспрашивал, и вряд ли она ответила бы, если бы он спросил. Но это… эти «эпизоды»… с ними она должна справляться в одиночку. Желание утешений – слабость, которую она не может себе позволить.

– Да. – Она стряхивает с плеч тяжесть его рук и неуверенно поднимается. – Все в порядке.

Уэс сует руки в карманы с таким видом, будто намерен с ней поспорить.

– Ясно. Ладно.

Маргарет видит, что он желает понять, но как она может объяснить способы, которым разум защищает ее от того, чего больше никто не видит? Как может человек из такой семьи, как у него, в действительности понять ее?

Через несколько месяцев после смерти Дэвида отец начал повторять, что в доме живут две Ивлин. Она до сих пор не понимает толком, то ли досадует на него за это, то ли ценит за то, от чего он пытался оградить ее. В известной степени он ей никогда не лгал. По сути дела, нет. Разматывая воспоминания, как моток пряжи, она отчетливо видит обеих. Есть первая Ивлин, сотканная из насыщенных, ярких цветов, как закат, – та, которую легко любить. И есть вторая Ивлин, выцветшая и серая, при виде которой диву даешься, зачем вообще предпринимать попытки.

Первую Ивлин легко насмешить. Эта Ивлин возбужденно кричит «скорее, скорее, скорее», чтобы показать близким метеорный поток, видный в ее телескоп. Эта Ивлин падает рядом с тобой в грязь, чтобы выкапывать из ила банановых слизней и краснобрюхих саламандр. Вторая Ивлин холодна и отчужденна, как далекая планета. Эта Ивлин не ест сутками, и ее безмолвным гневом дом наполняется, словно дымом. Эта Ивлин уходит, не оглядываясь.

«Запомни ее в хорошие дни, – говорил отец. – Вот какая она на самом деле».

В конечном итоге, кроме нее, больше помнить некому, а теперь и Ивлин не осталось.

Маргарет трясет оконную раму, пока та не открывается. И она с удовольствием подставляет влажное от пота лицо жгучему холоду, а слабый ветер шевелит занавески и уносит из комнаты затхлость. Этого недостаточно, чтобы почувствовать себя спокойно или хотя бы приблизительно нормально. Не будь здесь Уэса, она легла бы в постель и обнимала Бедокура, пока не вспомнила, как надо приходить в себя. Но ей не хочется, чтобы он обращался с ней так же бережно, как Халанан и миссис Рефорд. Она не желает, чтобы он знал.

Уэс настороженно смотрит, как она приближается, но принимает ключ, который она кладет ему на ладонь.

– Здесь немного неубрано, – говорит она, – но отныне считай эту комнату своей.

– Думаю, здесь все так, как и должно быть. Спасибо.

Уэс сует ключ в карман и принимается изучать лабораторию. Ее загромождают лабораторные стаканы с носиком и ступки, весы и алембики с путаницей витых трубок. Полками, тесно заставленными книгами, завешаны стены, повсюду расклеены листки с наспех нацарапанными записями. Уэс водит по ним пальцем, шевелит губами, пытаясь читать формулы. Ни для чего другого они ему не пригодятся, ведь ее мать шифровала все записи. В конце концов Уэс бросает попытки разгадать написанное и усаживается за письменный стол.

Он складывает ладони, подпирает ими подбородок и смотрит на Маргарет из-под опущенных ресниц.

– Ну, как? Похож я на настоящего алхимика?

– Смотри не загордись.

– Слишком поздно, – Уэс переворачивает песочные часы. – Итак. Что мне потребуется, чтобы подготовиться?

– Взять с собой на охоту мы имеем право только четыре заряженных алхимией предмета, и поскольку верхом ты не ездишь, нам понадобится каким-то образом облегчить нагрузку для лошади. Помимо этого, нам нужно только оружие, способное убить хала. Все прочее будет служить для удобства, ведь нам придется проводить на холоде под открытым небом по двенадцать часов.

– Тогда что же ты хочешь, чтобы я показал во время демонстрации?

Вопрос в самую точку. И если Маргарет известно, что на состязании стрелков она покажет хорошие результаты, они все равно будут усреднены. Нравится ей это или нет, они с Уэсом в одной упряжке. Во время демонстрации амбициозность вознаграждается, но, судя по тем навыкам Уэса, которые она видела раньше, вряд ли он сумеет исполнить что-нибудь сложнее элементарной трансмутации.

Явно уловив ее тревогу, Уэс говорит:

– Слушай, я понимаю, все, что ты видела до сих пор, надежд не внушает, но уверяю, я справлюсь.

– Верю. – Она слегка кривит душой, но от этого у нее возникает чувство, будто они живут в мире, где в их победе нет ничего невозможного. – Самый верный путь – выполнить то, о чем твердо знаешь: это у тебя получится.

– А если я хочу, чтобы нам с гарантией досталось место в первом отряде?

– Тогда тебе понадобится ошеломить судей.

– Ясно. Ничего обязательного.

– Единственное, что нам абсолютно необходимо, – пуля, способная убить того самого хала, вот на ней и сосредоточься. – Маргарет мысленно молится, чтобы он обнаружил способ, отличный от того, который уже известен ей. Невольно она прижимает ладонь к своим ключицам, где под одеждой словно раскаляется и жжет кожу материнский ключ.

– Это я могу.

Кадык прыгает у него на шее над расстегнутым воротом рубашки, бледная кожа приобретает желтоватый оттенок. Ей вспоминается Мад и ярость его матери при мысли, что он примет участие в охоте. И хотя с тонкостями веры сумистов она незнакома, нетрудно понять, какие сложные чувства вызывает отказ от наследия твоих предков.

– Ты в этом уверен?

– Не ты ли говорила, что мы должны доверять друг другу? Понимаю, ты все еще злишься из-за колуна, но…

– Я не об этом.

– А, вот оно что, – он кладет подбородок на подставленные кулаки. – Только не говори, что беспокоишься заодно и о судьбе моей бессмертной души.

– Нет, только о твоем смертном «я».

– Со мной все в порядке. Честно. Я тебя не подведу. Я уже успел научиться жить с чувством вины.

Маргарет медлит в замешательстве, отчасти потому, что боится обидеть его, отчасти из нежелания лезть не в свое дело. Но слишком уж много времени прошло с тех пор, как ей в последний раз довелось с кем-то поговорить.

– Почему твоя мать так беспокоится? Этот хала – сумистский святой?

– Вообще-то, демиурги не святые. Некоторые молятся им, как заступникам, но они скорее продолжения самого Бога. Они и есть Бог, но вместе с тем отделены от Бога, потому что все содержат одну и ту же божественную сущность.

На этом он умолкает, словно объяснил достаточно. Маргарет непонимающе таращится на него.

Уэс вспыхивает, потом выпаливает:

– В смысле, это официальное заявление папы. Они одно целое. Епископы спорили об этом веками, но вряд ли кто-нибудь в самом деле что-то понял. Бог в своей неизреченной тайне и все такое.

– Ясно. – Вряд ли ее отец удовлетворился бы божеством, которое упивается собственной отстраненностью. И, уж конечно, вряд ли согласился бы признать правоту другого человека, который высказался о природе божественного, не испытав ее лично. Но если Ифе в самом деле считает, что ее сын убивает частицу Бога – или, если уж на то пошло, самого Бога, – Маргарет нетрудно понять ее озабоченность. – Вы поклоняетесь и святым?

Если Уэс и выглядит раздосадованным, то лишь слегка.

– Не то чтобы поклоняемся. Но мы их чтим. Молимся им, принимаем их имена, когда достигаем совершеннолетия. И все в этом роде.

– А ты чье взял?

– Франциска Ксаверия. Так что я Уэстон Кэрролл Франциск Ксаверий Уинтерс.

– Кэрролл… – повторяет она.

– Это наше родовое имя, – тоном оправдания объясняет он. – Короче! Суть в том, что святые – это обычные люди, которые совершили нечто настолько впечатляющее, что их канонизировали. Обычно это означает, что их смерть была трагической и ужасной, при этом кто-то пытался заставить их отречься от веры. Впрочем, я слышал, что есть и пес-святой, а у него – целый культ.

Вот теперь в его словах впервые появился смысл. Все собаки заслуживают поклонения, может, даже канонизации.

– И это такая… цель?

– Не для меня. Если хочешь стать святым, надо страдать, вдобавок придерживаться целибата, вот почему я твердо намерен пойти в ад. – Он обводит круг на лбу тыльной стороной большого пальца, потом делает то же самое на губах и груди.

Маргарет закатывает глаза. Всякий раз, стоит ей поверить, что в нем есть толика зрелости, он доказывает обратное.

– Полагаю, мы оба заметно продвинемся по пути туда, когда запятнаем руки кровью хала.

Маргарет ждет, что он задаст вопрос, который отчетливо светится у него в глазах: «И почему же ты ради этого готова даже сойти в ад?» Вот еще одно, что она узнала о нем. Под скользкой улыбочкой он прячет не только боль. Но и сообразительность. Он подмечает гораздо больше, чем дает понять. На свете есть множество веротерпимых катаристов, и доказательство тому – хотя бы миссис Рефорд и Халанан. Но Уэс увидел немалую долю ее жизни и то, как относятся к ней в городе, чтобы понять: она не просто веротерпимый катарист.

Наверняка он уже догадался.

И даже если так, он на нее не давит. Только балансирует на двух ножках стула, откидываясь на спинку так далеко, что Маргарет опасается, а может, и надеется, что равновесие он не удержит.

– Ну, если мне предстоит в следующие шесть дней справиться с такой задачей, понадобится кое-чем запастись. А это значит… – Ножки стула с громким стуком встают на пол. – Придется тебе показать мне город, и на этот раз ты уже не отвертишься.

– Хорошо, – Маргарет ужасается при виде торжествующей улыбки, скользнувшей по его лицу. – Когда ты хочешь сходить туда?

– Мне не повредит подышать свежим воздухом. Может, прямо сейчас?

13

Самая красивая девушка, какую доводилось видеть в жизни Уэсу, стоит по другую сторону ограды универсального магазина. Вместе со своими подружками она ждет в очереди к одной из рыночных палаток под красными крышами, раскинутых на всю ночь, словно шатры цирка шапито. Люди толпятся вокруг них со стаканами, полными дымящихся напитков, и с яблоками, глянцевыми от карамели, а он не замечает никого, кроме нее.

На ней объемный вязаный свитер поверх плиссированной зеленой юбки. Подол струится, спускаясь до щиколоток, извивается волнами, и щемяще-трогательная полоска кожи между тканью и оксфордами на каблуках чуть не сводит Уэса с ума. Волосы ниспадают из-под шляпки клош кудрями тугими и круглыми, как каштаны, с ушей свисают жемчужинки, как дождевые капли с лепестков. В ней чувствуется что-то знакомое. Не только во внешних броских приметах столичной моды, но и в лице…

Они наверняка встречались прежде. Но нет, такое лицо, как у нее, он запомнил бы.

Уэс подумывает, не оставить ли свой пост, чтобы подойти и поздороваться, но Маргарет поставила его здесь со строгим наказом вести себя прилично. Откровенно говоря, он рассчитывал, что получится поход за всем необходимым для алхимии, но ей вздумалось выполнить все пункты собственного бесконечного списка дел. Представлять, как он будет уныло плестись за ней по рынку, было примерно так же увлекательно, как сдирать с самого себя кожу.

Ему и прежде случалось делать это, в смысле плестись, и было уму непостижимо, как долго она способна медлить, оценивая достоинства единственного яблока. Лично он предпочитал наблюдать за людьми и вылавливать сплетни из разговоров окружающих. Говорят, тот самый хала прошлой ночью иссушил весь урожай столетнего виноградника – трагическая и вместе с тем волнующая новость.

Еще один признак, что погоня будет захватывающей.

Он не видит ничего плохого в том, чтобы развлечься невинным флиртом в ожидании, пока Маргарет закончит покупки. Когда он ничего не делает, на него наваливается страх, что он оплошает, что трех недель слишком мало для подготовки к охоте, что хала разорвет их в клочки. Перестав барахтаться, он утонет.

Одна из подружек той девушки украдкой бросает взгляд в его сторону, и та тоже оглядывается на него через плечо. Уэс улыбается. Эту улыбку он много раз отрабатывал перед зеркалом, точно так же, как тренировался произносить излюбленные речевые обороты лучших ораторов страны. Это тонкий расчет. Слишком широкая улыбка похожа на гримасу, слишком расслабленная недалека от ухмылки с раззявленным ртом. А эта попадает точно в цель, поэтому, когда он машет рукой, наградой ему становится то, что девицы принимаются шушукаться между собой.

Он делает вид, будто не замечает этого, а на самом деле все видит. В лучах внимания он расцветает, в чем признается без стеснения. Как сделал бы любой, кто вырос в таком же доме, как у него, где внимание ценится на вес золота. В детстве он широко пользовался тем преимуществом перед сестрами, что был единственным мальчишкой в семье, единственным имеющим склонность к алхимии и единственным, кто с гарантией умел уговаривать их мать прощать ему многочисленные провинности.

Посовещавшись, девицы подталкивают свою подружку в его сторону. Она пробирается через толпу и аккуратно складывает руки поверх столбика ограды. Вблизи он различает все оттенки зелени в ее глазах и видит, что зрачки окружены кошачьей желтой полоской. И кажется, забывает, как надо дышать.

– Привет, – говорит она. – Чем могу вам помочь? Вы глазеете на меня уже десять минут.

– О, неужели я глазел? Чрезвычайно сожалею. Я шел за покупками, а потом… Словом, я напрочь отвлекся и никак не мог набраться смелости, чтобы подойти и поздороваться.

– Ах, мистер Уинтерс, вам не к лицу прикидываться скромником.

– Вы… вы знаете мою фамилию?

Она лукаво улыбается.

– Разумеется, знаю. Ведь мы встречались раньше. Быстро же вы, однако, забыли меня.

От ужаса все мысли вылетают у него из головы.

– Вы, наверное, шутите.

– Я совершенно серьезна.

Обычно он не так скверно запоминает лица. И особенно такие прекрасные, как у нее. Где же они могли встречаться?

– Должно быть, часто вы предлагаете девушкам сбежать, если даже не удосуживаетесь запоминать каждую из них.

А. А-а. Девушка из гостиницы – та самая, которая подвезла его до дома. В ту ночь он так сосредоточился на своих мыслях, но теперь вспоминает ее профиль на фоне окна машины, расчерченного серебряным дождем. И мечтательность в голосе, с которой она говорила о Дануэе.

Жар ползет вверх по его шее.

– По-моему, в более неловкое положение я еще ни разу не попадал.

Запрокинув голову, она смеется – игристый, искрящийся звук, как шампанское.

– Да не расстраивайтесь вы так. Думаю, в ту ночь мыслями вы были далеко.

– И все-таки. Мне стыдно за себя.

– Не стоит, – она ободряюще кладет ладонь ему на руку. – Кроме того, я ведь так и не представилась, как полагается. Я Аннетт Уоллес.

– Очень рад снова видеть вас, мисс Уоллес.

– Зовите меня Аннетт.

– Тогда Аннетт. – Не успевают эти слова слететь у него с губ, как он замечает промельк движения за ее плечом, а потом чувствует, как по его лицу скользит чужой взгляд, да так, что по спине бегут мурашки. На него пристально смотрят двое. Первая, конечно, Маргарет. Второй – Джейме Харрингтон, при виде его застывший посреди улицы как вкопанный.

Уэс задается мыслью, насколько истончится струйка его удачи, прежде чем прервется окончательно.

С гневом Маргарет он как-нибудь сладит. Хоть он и не знает точно, в каких они теперь отношениях, он уже смирился с тем, что раздражает ее постоянно, что бы он ни делал. А вот Джейме… Слюнявый протест, который он поднял в пабе той ночью, до сих пор бесит Уэса. Они не успели обменяться и десятком слов, а Уэс уже знает его как облупленного. Одно раздутое самолюбие да умение попусту молоть языком. Ничего другого Уэс не хотел бы так, как задать ему взбучку, и…

Нет, даже думать о драке с Джейме ему нельзя. Ради Маргарет он будет выше этого.

Аннетт замечает, куда он смотрит.

– Так вы здесь с Мэгги?

– А?..

– С Мэгги Уэлти, – она произносит ее имя беззлобно, но Уэс понимает, что она имеет в виду. Насколько ему известно, Ивлин в городе недолюбливают, а ее дочь…

Ее дочь. Он подавляет все мысли о Маргарет, пока они не сбили его с толку окончательно. Однако трудно не замечать ту, чей взгляд словно колет его иголками. И говорит: «Идем. Сейчас же».

«Минуточку, – хочется отозваться ему. – Не надо портить мне этот разговор».

– Не то чтобы… в смысле, да, я здесь с ней, но лишь в том смысле, что так уж вышло, что мы оба находимся здесь одновременно, – он прокашливается. – По-моему, мисс Уэлти я не очень по душе.

– Не принимайте близко к сердцу. Ей вообще очень мало кто по душе.

– И, видимо, Джейме Харрингтону тоже.

– Джейме? О, на него вообще не обращайте внимания. К чужакам он относится настороженно, но безобиден.

В последнем Уэс сильно сомневается, но издает в ответ уклончивый возглас.

– Так или иначе, я рада, что вы все-таки решили остаться. До меня дошли слухи, что вы записались на охоту. В большом городе известно что-то о лисах, мистер Уинтерс?

– Я вас умоляю, – одарив ее самой обаятельной улыбкой, он снимает кепку. От статического электричества покалывает ушные раковины, значит, волосы в этот момент встают дыбом. – Зовите меня Уэс.

– Ладно, Уэс. Но это не ответ.

– Если честно – не известно ничего. Но если я собираюсь пожить здесь некоторое время, я рассудил, что должен вести такую же жизнь, как местные. Говорят, ожидается, что в этом году охота будет особенно хороша. Вы уже слышали о винограднике?

– Знаете, под «хорошей» охотой обычно подразумевается опасная.

– Ясно, – Уэс принужденно смеется. – На самом деле это мисс Уэлти предложила мне присоединиться, а я не могу отказать в помощи, если женщина в ней нуждается.

– Как галантно с вашей стороны. Теперь я знаю наверняка: что бы там ни было между нами, значения оно не имеет, – заявляет она с преувеличенным и насмешливым вздохом.

Он с облегчением уходит от темы Маргарет и охоты.

– Вовсе нет. Позвольте, я докажу вам это. Я еще не успел осмотреть местные достопримечательности, так что…

– Ужасно жаль разочаровывать вас, но никаких достопримечательностей здесь нет. Есть соленая вода, деревья и рыба.

– Да ладно. Наверняка в Уикдоне есть свои скрытые жемчужины. Вы ведь всю жизнь здесь живете. Ручаюсь, вы могли бы кое-что показать мне.

Аннетт смеется.

– Вряд ли найдется хоть что-нибудь, что могла бы показать вам такая девушка, как я.

– Ну-у… – Он понижает голос. – …насчет этого не знаю.

На них падает тень. Тяжелая рука сжимает его плечо.

– Этот парень надоедает тебе?

– Джейме! – взвизгивает Аннетт. – Привет.

Уэс стряхивает его руку и круто оборачивается – только чтобы обнаружить, что его глаза находятся на уровне ухмыляющегося рта Джейме. Для того, чтобы заглянуть ему в глаза, Уэсу приходится тянуть шею, на что он старается не досадовать.

– Мы просто разговариваем.

– «Мы просто разговариваем». – Джейме повторяет его слова таким тоном, что становится ясно, насколько нелепым он считает выговор Уэса, все эти преувеличенно растянутые гласные и беглые согласные. – А я и не подозревал, что Мэгги Уэлти отпускает своих шавок болтаться здесь без присмотра.

– Всегда пожалуйста, Харрингтон.

– «Пожалуйста», – Джейме качает головой, словно смакуя некую понятную ему одному шутку. – Никак не привыкну к этому акценту. Ты знаешь, что он из Дануэя, Анни?

Аннетт опускает глаза.

– Знаю.

– Ей всегда хотелось уехать, – бесцеремонно продолжает Джейме. – Ума не приложу, почему.

– А ты, насколько я понимаю, уезжал. – Уэс с трудом сдерживается, чтобы в голосе не сквозило раздражение.

– Господи, да нет же. Мои родители родились там, но переехали, когда народу стало быстро прибавляться. Иммигранты из Банвы плодятся, как кролики, и каждый день с кораблей сходят новые. Не знаю, как так можно жить. – Джейме делает паузу, словно в ожидании реакции Уэса. Не дождавшись ничего, пожимает плечами. – И потом, бесполезно соперничать с ю’адир, если хочешь сохранить хоть какую-нибудь целостность. Они же снижают стоимость своего товара, чтобы получать больше барышей.

– На редкость впечатляющее мнение, – отзывается Уэс, – от того, кто живет, не вынимая головы из собственной задницы.

Аннетт с размаху зажимает ладошкой рот, подавляя смешок.

Ошеломленное лицо Джейме становится кислым.

– Самый умный, что ли? Давай-ка проясним: не хочешь нарваться на неприятности – держи рот на замке и руки не распускай. Есть немало тех, кто зол на вас двоих за то, что вы записались на охоту, и жаль будет, если из-за этого с вами что-нибудь случится. Мы поняли друг друга?

Любой человек в здравом уме, увидев неприкрытую ненависть в глазах Джейме, извинился бы. Но Уэс лишь чувствует, как в нем взыграло самолюбие под стать сопернику. Особенно потому, что Аннетт смотрит на него с ужасом и восхищением.

– Оставь его в покое, Джейме, – говорит Аннетт. – Он никому не причиняет вреда.

– А кто говорит о вреде? Мы же просто беседуем – верно, Уинтерс?

– Все так.

– Все так, – эхом повторяет Джейме и хлопает Уэса по спине. – В сущности, я даю ему добрый совет. Подготовиться к охоте – это значит в том числе и выяснить, кто твои конкуренты. Вот Уинтерс, к примеру, – алхимик. Может, покажешь Анни какой-нибудь магический фокус, раз уж тебе так не терпится поразить ее?

Гнев вспыхивает в нем жарко, как в кузнечном горне. Тысячи ответных резкостей вскипают, как содержимое реторт, в глубине горла, но внятных среди них не наберется и половины. Еще неделю назад Уэс вмазал бы Джейме немедленно, не тратя лишних слов. Но слишком уж многое поставлено для него на карту, чтобы стремиться быть хоть кем-нибудь, кроме цепного пса Маргарет. Но он постарается напомнить, что у него есть зубы.

– Честно говоря, не пойму, чего в тебе больше – глупости или борзости. – Тем же тоном он говорит с Мад, когда желает довести ее до белого каления: нагловатым и чуть высокомерным. – Знаешь ведь, что я алхимик, и вот, пожалуйста, – открыто угрожаешь мне.

Джейме склоняет голову набок.

– А ты задумал воспламенить меня или еще что? Валяй. Попробуй.

Воздух между ними раскаляется и вот-вот заискрит.

– Знаешь, что я думаю? – продолжает Джейме. – Думаю, ни черта ты не сможешь, даже если захочешь. Кстати, я в курсе, что ты заявился сюда учиться у Ивлин. Не вырос еще из учеников? Последнему, которого она взяла, было десять.

К чертям приличия. Пошел он, этот сукин сын.

– Мистер Уинтерс.

Маргарет. Подавив стон, Уэс нехотя поворачивается к ней. Холодный ветер проносится по улице, раздувает ее юбку, выхватывает прядь волос из строгого пучка. Солнце прячется за тучами в тот момент, когда их взгляды встречаются, она щурится, ее глаза теряют золотистое сияние. В таком виде она похожа скорее на волка, чем на девушку, словно некая особо опасная магия, гораздо опаснее алхимии, струится в ее жилах. Это зрелище усмиряет его. Уэс разжимает кулаки. Сухожилия на костяшках правой руки потрескивают, вставая на место.

– Нам пора, – говорит она. – Надо еще купить то, что необходимо вам.

Джейме коротко указывает подбородком на Маргарет.

– Иди давай. Будь паинькой.

Маргарет еле заметно поджимает губы, но остается непроницаемой, как всегда.

Как ей удается это терпеть? А может, она столько уже терпела, что со временем ей стало легче. Уэс балансирует на тонкой грани между жалостью и гневом, вызванным ее пассивностью. Жестокость изнурила ее, но он просто не может позволить себе ретироваться, упустив случай пролить кровь.

– Приятно было снова встретиться с вами, Аннетт. Еще увидимся.

Уэс видит тот самый момент, когда Джейме замечает ее ответную улыбку и с умыслом выбранное слово «снова». Лицо Джейме искажается от бессильной ярости, и Уэс понимает, что первая победа досталась ему.

14

Они идут по городу рядом, и Маргарет досадует на Уэса, хотя и не следовало бы. Умом она понимает, что причиной тому ее усталость и раздражительность, как всегда после очередного «эпизода», но логические объяснения настроение ей не поднимают. Ей невольно вспоминается, как он пыжился, словно некая экзотическая птица, ради Аннетт Уоллес. Не удержавшись, она искоса поглядывает, как глупо он ухмыляется сам себе. За каких-нибудь тридцать минут он ухитрился взбесить Джейме еще сильнее, чем прежде. Уэса нельзя оставлять одного ни на секунду. Он ничем не лучше щенка, у которого режутся зубы.

– Вижу, ты завел друзей, – говорит она.

– Может, и завел, – его усмешка становится заискивающей. – Завидуешь?

– Нет.

– Хм-м… – скептический, насмешливый звук из тех, к каким она не то чтобы привыкла.

Рукава его тренчкота вяло болтаются у него по бокам, как вторая пара рук. Он вновь выглядит самим собой, то есть нелепо, но она никак не может забыть, каким он был с оскаленными зубами и глазами, потемневшими от ярости. Не вмешайся она еще мгновение, и он кинулся бы в драку с Джейме. В этом она уверена. Пожалуй, стоило бы ему позволить.

– Я же говорила тебе: такого врага, как Джейме, лучше не наживать.

– А я его не боюсь, – резко отзывается он. – И вообще, он первый начал. А я был занят своим делом.

– Бесстыдный флирт с Аннетт Уоллес едва ли можно назвать своим делом.

– Бесстыдно я не флиртовал.

– Он влюблен в нее.

– И я тоже.

Маргарет закатывает глаза. Всем известно, что Джейме совершенно без ума от Аннетт с самого детства, но без малейшего проблеска взаимности. Однажды он довел Сэм Пламмер до слез, потому что она имела наглость пригласить Аннетт на кофе.

– Ты своими руками нарисовал удобную мишень у себя на спине. Но если будешь держаться подальше от него – и от нее, он оставит тебя в покое.

– А ты что, тоже заигрывала у всех на виду с Аннетт? Что-то незаметно, чтобы он оставил в покое тебя.

Маргарет не нравится его пытливый взгляд. Рассказать ему правду было бы так легко, но ее язык заплетается всякий раз, стоит ей представить, как она выговаривает: «Это потому, что я ю’адир». Ее все еще до ужаса пугает его возможная реакция. Жалость будет ничем не лучше презрения.

– Он зол. И чувствует угрозу.

– Само собой. Только не могу понять, почему угрозу он чувствует не от кого-нибудь, а от тебя.

– Ты еще не видел, как я стреляю на поражение, – отрывисто бросает она. – Наверное, не мешало бы тебе продемонстрировать.

Он вскидывает руки.

– Нет уж, не надо. У меня богатая фантазия. И потом, что ты будешь делать без меня, когда некому станет тебе досаждать?

По коварному блеску в его глазах Маргарет понимает, что следовать ее совету он и не собирается, и у нее возникает чувство, что настаивать на своем с ее стороны означает лишь усилить притягательность Аннетт для Уэса. Если ему хочется нарваться на неприятности, которых можно избежать, – это его право.

Дневной свет тускнеет, магазины начинают зажигать огни. Уэс засматривается на каждую витрину, мимо которой они проходят, прилипает к витрине портного. И так пристально, с таким вожделением вглядывается в костюм, выставленный в ней, что Маргарет не сомневается, что на нем останется отпечаток его лица. Изящный узор на рукавах, вышитый всеми цветами океанской воды на рассвете, почти наверняка оценен дороже, чем обе их жизни, вместе взятые.

– Идем, – зовет она. – У Морганов должно быть то, что тебе нужно.

Они бредут по тротуару к магазину с вывеской «В.К. Морган», приветливый звон колокольчика над дверью возвещает о их приходе. Магазинчик тесный, как стенной шкаф, – тут и аптекарский товар, тут и бакалея, тут и сигары, потому и пахнет всегда чем-то вроде жженых свечей. Выбеленные солнцем рога висят над головой, как зловещая люстра, поблескивая подвесными светильниками.

Туристы почти опустошили магазинчик, словно зарезанную и выпотрошенную скотину. От него не осталось ничего, кроме костей. Все в Уикдоне ходят сюда за покупками, и если визиты местных позволяют Морганам работать безубыточно, то настоящие деньги приносит им продажа мехов в Дануэй, алхимикам. Модные каталоги пестрят всевозможной алхимизированной одеждой: норковыми палантинами с приданным им алмазным сиянием, подбитыми мехом плащами, обработанными перечной эссенцией для тепла, гладкими кроличьими жакетами, наделенными дождеотталкивающими свойствами нефти.

Близнецы Морган сидят за прилавком бок о бок, как две сердитые вороны на телефонном проводе. Рыжие волосы они носят распущенными, длинными волнами ниспадающими из-под широкополых шляп.

– Ну и ну, Кэтрин, – Вивьен подается вперед на своем стуле. Ее золотые кольца, каждое из которых украшено фрагментом кости, стучат, как дождевые капли, стоит ей развести пальцы на стеклянном прилавке. – Сдается мне, это Мэгги Уэлти опять навестила нас.

– Так и есть. Много же воды утекло с тех пор, как мы видели ее в прошлый раз.

– И вовсе не так уж много. Ты что, уже забыла? Если не ошибаюсь, это было не далее как две недели назад.

– Да что ты, конечно, нет, Вивьен. Прошло уже несколько месяцев.

Выговор у них странный, отрывистый и сбивчивый, но. видимо, все-таки не акцент, а их личная особенность, поскольку они родились и выросли в Уикдоне. Пока они переговариваются, Уэс уставился на Маргарет, в замешательстве вытаращив глаза.

Магазин правильно назвали инициалами их обеих: Маргарет никак не может избавиться от возникшего еще в детстве подозрения, что сестры, в сущности, – один человек. Они выглядят одинаково. Их голоса звучат одинаково. Они часто употребляют царственное «мы» и говорят так, словно читают мысли друг друга. Большинство людей это сбивает с толку, а Маргарет к ним уже привыкла. Пришлось привыкнуть, ведь только они единственные во всем в городе дают ей справедливую цену за то, что она продает.

– Не обращай на них внимания, – говорит она Уэсу. – Бери, что тебе надо, и пойдем.

И как раз когда он открывает рот, чтобы ответить, сестры замечают его.

– А это кто же такой? – спрашивает Кэтрин.

Для поразительного преображения больше ничего и не требуется. Уэс раскованной походкой приближается к прилавку, ставит на него локоть. Его голос становится медоточивым, улыбка – лучезарной.

– Уэстон Уинтерс, мэм. Приятно познакомиться.

– О-о… – У обеих перехватывает дыхание. – Нам тоже очень приятно, мистер Уинтерс.

– Да, очень, – вторит Вивьен.

Он ненасытен. Сначала Аннетт Уоллес, теперь двойняшки Морган. Как выходит, что все они попадаются на эту удочку? Почему ничего не замечают? Каждое сказанное им слово, каждый поступок рассчитан на то, чтобы нравиться людям. Даже неловко оттого, как явно он жаждет одобрения и приятия окружающих.

Пока он болтает, Маргарет ускользает побродить между стеллажами, поискать то, что, по словам Уэса, ему нужно для экспериментов. Она бросает на него взгляд из-за башенки осмия как раз в ту минуту, когда свет золотого часа заглядывает в окно и озаряет его теплым сиянием. Уэс воодушевленно разговаривает с Вивьен, и если интимно пониженный голос и расслабленно прислоненное к прилавку тело что-нибудь и говорит Маргарет, так только то, что он флиртует. Нелепо, но она в жизни не видела двойняшек Морган настолько… очарованными.

«Неужели это я была слепа?»

Его обаяние – не только в непринужденной улыбке и искренних взглядах, не просто в незатейливом, почти ошеломляющем дружелюбии. Он притягивает к себе как магнит, потому что выглядит по уши влюбленным в того, кто перед ним находится, даже если это неодушевленный предмет. Слишком поздно она спохватывается, понимая, что засмотрелась на него. Словно почувствовав это, Уэс лукаво косит на нее глазом. В солнечном свете он бликует, как полированный агат, усмешка по-кошачьи приподнимает уголки его губ. И он подмигивает ей. Прямо-таки подмигивает.

Господи, как же она порой презирает его. Он существует исключительно для того, чтобы вызывать у нее раздражение. Напоминать, что это ему все дается легко, а не ей.

– Так вы – новый ученик Ивлин? – спрашивает Кэтрин.

– Не совсем так, – отвечает он. – Пока она не вернулась – еще нет. Но на этой охоте я – алхимик мисс Уэлти. Вот и захотел помочь ей с делами – и познакомиться с соседями, конечно.

– Как любезно с вашей стороны. Давненько у нас уже не было собственных алхимиков. Очень, очень давно. Никто не проявляет интереса к нашему городку.

– Как же я мог не заинтересоваться им? Очаровательные заведения, роскошные пейзажи, прекрасные дамы…

Двойняшки хихикают, и Маргарет втайне надеется, что уж на этот-то раз они его пожурят. Но Вивьен лишь говорит:

– Лестью вы ничего не добьетесь.

Однако нежность в голосе выдает ее. Он добьется, притом немало.

Маргарет сует в сумку слиток осмия и начинает рыться на одной особенно жуткой полке, тесно и бессистемно заставленной стеклянными флакончиками с этикетками. Найдя камфарное масло, которое ему требовалось, возвращается к прилавку и выкладывает на него свои покупки. Уэс наблюдает за ней, в его глазах искрится смех. Ей хочется погасить его.

– У меня есть кое-что для вас, – объявляет она двойняшкам, ухитряясь сохранять самообладание.

Она находит в сумке лисью шкуру и разворачивает ее на прилавке бережно, как шлейф свадебного платья. Двойняшки мнутся и мямлят, щупая ее, выхватывая друг у друга, поднося к свету, словно проверяют на подлинность купюру. Под их жадными пальцами по меху пробегают волны, как по пшеничному полю от ветра, он играет и переливается сочными оттенками рыжего и белого. Шкура заманчивая, Маргарет это знает. Большинство лис в Уикдоне тусклые, почти коричневые. А этой самое место на шее какой-нибудь богачки.

Не совещаясь, даже не взглянув друг на друга, двойняшки хором выносят приговор:

– Три доллара.

– Шесть.

– Да что ж такое-то… – в смятении шепчет Вивьен. – Четыре.

– Любому туристу на улице я смогу продать ее вдвое дороже. Это просто одолжение.

Маргарет смотрит, как они сопоставляют свою гордость и красоту вещи, которой станет эта лисья шкура. Кэтрин говорит:

– Пять. Боюсь, больше мы дать не можем.

– Договорились. Посчитайте мне остаток. – Каждая хрустящая купюра, которую Кэтрин отсчитывает в ладонь Маргарет, издает бумажный щелчок. Этих денег им хватит, чтобы продержаться следующие несколько недель.

– Готова идти? – спрашивает Уэс.

– Да. Давно готова.

Едва они выходят на холод, все раздражение разом вспыхивает в ней. Очень тихим и ровным голосом она произносит:

– Смотри не пристрастись. Мы проиграем, если ты все свое время будешь тратить на общение.

– Да расслабься. Всего-то пять минут, а не «все мое время». Это называется «проявлять любезность». И тебе как-нибудь стоило бы попытаться.

Она намерена пристально посмотреть на него, заставить его понять, что он упустил самое важное. Но ее глаза жжет от чувств, которым она не в силах подобрать названия, она резко отворачивается и широкими шагами устремляется к окраине города.

Уэс припускает трусцой, чтобы догнать ее.

– Эй, что не так?

– Ума не приложу, как тебе удается околдовать всех и каждого.

– Это потому, что я обаятельный.

– Едва ли.

– Могла бы быть со мной поласковее, – хмуро замечает он. – Ради тебя я многим рискую.

– А что подумает Аннетт, если я вдруг стану с тобой поласковее?

Он кривится. Она так и видит, как бесчисленные и катастрофические вероятности мелькают перед его мысленным взором. Все мечты о совместном безмятежном будущем разбиваются вдребезги. В кои-то веки ему, похоже, нечего сказать. Удовлетворенная, она круто отворачивается – и тут он протягивает руку и хватает ее за лямку сумки с покупками.

– Минутку. Да ты же ревнуешь!

В том-то и дело. Так и есть.

Не то чтобы она ревнует именно к Аннетт. Ее положение завидно тем, что она скоро наскучит Уэсу, в то время как Маргарет от него никогда не отделаться. Нет, она хочет не внимания Уэса. Во всяком случае, не внимания с его стороны. Здесь она прожила всю жизнь, но мало кто в Уикдоне смотрит на нее так, как на Уэса. Те, кто не питает к ней ненависти из-за ее нечистой крови, только жалеют ее. Как бы несправедливо это ни было, она обижена на него. Хоть она и понимает, что это невозможно, ей хочется быть чем-то большим, а не просто средоточием горя и страха. Но в этом она ему не признается.

Маргарет высвобождается из его пальцев и проходит мимо. Но успевает сделать всего несколько шагов, прежде чем он забегает вперед и преграждает ей путь.

– Не остановишься на минутку?

Обычно его глаза блестят от озорства или только что родившегося хитроумного плана. Но сейчас они полны мрачности, которая совершенно не вяжется с ним.

– Знаешь, я ведь не могу прочесть твои мысли. Можем и дальше играть в эту же игру – или просто объясни мне, в чем дело.

Она ощетинивается, услышав предположение, что он способен понять хоть что-нибудь в ее жизни, пусть даже самую малость. А разве нет? В этом отношении они до боли одинаковы, хотя Маргарет не в состоянии убедить себя, что это имеет значение. Даже если он пережил отторжение того же рода, что и она, даже если ей хочется во всем признаться ему, что она скажет? Ее скрывает слишком много запертых дверей, и она уже не знает, как открыть их.

– Нечего объяснять. А серьезность тебе не идет, Уэс.

На миг вид у него становится оскорбленным. А потом, будто ей все привиделось, на лице возникает привычное беззаботное выражение, и вот он уже вновь неуязвим.

15

Уэс дотягивается до своей кружки и отпивает большой глоток кофе. И почти сразу сплевывает обратно холодную гущу. За последние два дня у него скопилось столько кружек, что он совсем забыл, кофе в которой из них еще пригоден для питья. Со стоном он потирает осоловелые глаза и пытается сообразить, который час.

Ломтик неба, видный ему в окно, потемнел до насыщенного аметистово-лилового оттенка. Единственный источник света в лаборатории Ивлин – стеклянные алембики, в которых мерцает бледно-серебристая coincidentia oppositorum, жидкий побочный продукт альбедо. Когда он в прошлый раз проверял время, день только начинался, и он готов поклясться, что с тех пор всего разок моргнул. Время ускользает от него, как всегда.

До демонстрации искусства алхимиков осталось всего четыре дня, и каждую минуту, пока он не спит, он вычисляет молярные массы, экспериментирует с расположением рун, дистиллирует одну партию coincidentia oppositorum за другой. Вся лаборатория провоняла серой и рассолом, но ему, по крайней мере, удалось разработать несколько годных опытных образцов. Маргарет нужны боеприпасы, и он сделал все возможное, чтобы самостоятельно пройти ускоренный курс баллистики. Три сияющие пули выстроились, как солдатики, на краю его письменного стола.

Что важно, так это убойная сила, вероятность нанесения тяжелого урона цели. Сама по себе пуля безвредна, страшен перенос энергии от пули телу. Для максимального увеличения убойной силы следует сохранить в ней как можно больше энергии. Обобщив знания в области химии и физики, накопленные за годы ученичества, он сообразил, что есть несколько способов этого достичь. Первую пулю он зачаровал с таким расчетом, чтобы снизить ее плотность. Вторую – чтобы повысить силу трения. Третью – чтобы увеличить теплоемкость. Надо еще попросить Маргарет испытать их. Но в последнее время застать ее дома невозможно. Он видит ее лишь мельком в окно, в момент приездов или отъездов верхом на мерине Отблеске – она мчит бешеным галопом, а следом несется Бедокур.

Уэс толкает одну из пуль и смотрит, как она катится по столу. Хоть он и уверен в том, что одна из них теоретически сработает, удовлетворенности он не ощущает. Смысл жизни алхимика в поиске истины, а он не может не чувствовать, что все, в том числе и он, упускают нечто критически важное.

С тех пор как лет пятнадцать назад кончилась глобальная война, военные щедро финансировали своих алхимиков. Несомненно, они уже разработали гораздо более совершенное огнестрельное оружие, чем то, о котором Уэс или любой другой гражданский алхимик может лишь мечтать. Но если эти знания имеются у кого-то, почему же тогда тот самый хала ускользает от новоальбионских охотников на протяжении почти ста пятидесяти лет? Последняя известная смерть демиурга относится к 1718 году, то есть к событиям почти двухсотлетней давности. Что известно другим и чего не знает он?

Во всех катаристских легендах об умерщвлении демиурга содержатся одни и те же три элемента: герой с божественным оружием, полная луна и чудовище, истекающее серебром. Серебряная кровь кажется похожей на coincidentia oppositorum, и поскольку алхимия – в любом случае путь к божественному, независимо от того, какому божеству поклоняешься, ему приходится верить расхожей мудрости, почерпнутой из этих историй. Демиургов убивают с помощью алхимии при полной луне, когда ее свет падает на землю, словно в цикле трансмутации. Вопрос в другом – как. Алхимия – не что иное, как разложение материи вплоть до ее сущности. Но если демиурги, по сути дела, – сам эфир вселенной, из чего состоят их тела? И если они поистине божественны, как можно разложить на составляющие самого Бога?

Маргарет однажды сказала, что ее мать ничего не желает больше, чем хала, так что Ивлин наверняка знает, как с ним быть. Возможно, где-то она записала это.

Уэс с трудом поднимается со своего места и принимается осматривать полки в призрачном, мерцающем свете алембиков. На старых фолиантах скопился слой пыли в дюйм толщиной, их так часто читали, что позолота облетела с корешков. Несколько книг на самой нижней полке привлекают его внимание. «Материя всех форм». «Душа элементов». «Малахиева хризопея». Последняя – тоненькая, пожелтевшая брошюрка, с виду настолько ветхая, что может рассыпаться в пыль от одного неосторожного взгляда. Предельно бережно Уэс вытаскивает ее с полки и переносит на письменный стол.

В «Хризопее» содержатся одни иллюстрации, это скорее книга для записей, нежели руководство. Алембик, подписанный буквами языка, неизвестному ему, цикл трансмутации из двух кругов, но без каких-либо рун, а на последней странице – самый мистический рисунок из всех, какие ему доводилось видеть. Лиса, глотающая собственный хвост. Глаза у нее огромные, чисто-белые, обрисованные исступленными черными штрихами.

Со странным смущением он закрывает книгу и отодвигает ее на край стола. Если в «Хризопее» и содержится некий секрет, касающийся хала, сам он ее не переведет. Уэс старательно подавляет в себе досаду. Вот возьмет Ивлин его в ученики, тогда, может быть, и объяснит, что это за чертовщина.

Конечно, при условии, что ему удастся алхимическим путем создать оружие, которое убьет хала.

Нет, отчаиваться ему пока нельзя. Следующие несколько недель можно устранять недостатки своих замыслов и проверять правильность теорий. Во время демонстрации от него требуется только подтвердить свои профессиональные качества – и поразить судей настолько, чтобы их внесли в первый отряд. Проще сказать, чем сделать. Неудача обречет их не на бумаге, а на деле. Никому из второго или третьего отрядов не угнаться за собаками.

Уэс роняет голову на сложенные руки. Он устал и обеспокоен, от напряжения у него так болит голова, будто кто-то врубается киркой ему в череп. Если он не подышит свежим воздухом, он уснет прямо здесь и сейчас же.

Он спускается по лестнице, упиваясь полной тишиной дома. Маргарет вернулась с тренировки некоторое время назад, но она, вероятно, у себя, – как обычно, избегает его. Он подумывает спросить ее, не хочет ли она пройтись, но быстро отказывается от этой мысли. Сегодня он не в настроении терпеть отказ или препираться. Схватив тренчкот с вешалки, Уэс набрасывает его на плечи и выходит в ночь.

Снаружи адски холодно. Он складывает ладони ковшиком у рта, дышит на них, чтобы согреть. За его спиной ежится в потемках дом. Свет горит только в комнате Маргарет, виден силуэт ее самой, свернувшейся на подоконнике. Это зрелище вызывает в нем непрошеные чувства, и ни одно из них его не радует. Круто повернувшись, он направляется по утоптанной проселочной дороге через лес. Хоть он и научился ценить суровую красоту Уикдона, секвойи тревожат его не меньше, чем при первом приезде. Немыслимо высокие, с корой, как кожа видавшей виды рептилии. Мили через две среди деревьев открывается просвет с видом на океан. Продравшись через подлесок, Уэс карабкается на скалу.

Далеко под ним на ветру волнуется ржаная нива. Почему-то здесь, наверху, просеивать мешанину мыслей оказывается легче. Даже теперь, несколько дней спустя, его обида на Маргарет продолжает гноиться и нарывать. Он понимает, что нелепо чувствовать себя настолько недооцененным – или как минимум, превратно понятым. Но как бы ненавистно ему ни было в этом признаваться, ее слова по-прежнему уязвляют его.

«Серьезность тебе не идет, Уэс».

А он считал, что эти игры они уже переросли. Открылся ей сразу с нескольких сторон, однако она по-прежнему делает вид, будто не заметила этого – не увидела его. Эти слова она произнесла, чтобы сделать ему больно, и он никак не может понять, почему.

Как и любая другая девчонка, знакомая ему, Маргарет – загадка. В глубине души он все еще чувствует себя четырнадцатилетним мальчишкой и так же растерян, как в тот раз, когда Эрика Антонелло целую неделю не замечала его и красилась в школу вишневой помадой. Раньше она так никогда не делала, и он не знал, чем заслужил это, разве что проводил домой не ее, а Гейл Келли. А когда он пожаловался Коллин, которой в то время было десять, она закатила глаза и ответила: «Да что тут понимать? Девчонки такие же люди, как и ты».

Коллин всегда была мудра не по годам. Он до сих пор не в состоянии измерить глубину этой мудрости. Разумеется, девчонки – это люди. Люди, недоступные его пониманию.

Сырой холод ветра ножом проскальзывает под одежду, Уэс содрогается. Ветер слабо пахнет алхимической реакцией, и когда проносится мимо, Уэс готов поклясться, что различает в его посвисте свое имя. Эти места явно вознамерились свести его с ума.

Хватит уже на сегодня мрачных раздумий.

Он осторожно пробирается в путанице папоротников, отделяющих его от дороги. Ориентироваться на местности он никогда не умел, но этим путем ходил уже бесчисленное множество раз, поэтому часто думает, что мог бы вернуться обратно в усадьбу с завязанными глазами. Но, приближаясь к дороге, он готов поклясться, что деревья вокруг расположились по-новому. Все выглядит незнакомо, и возвышающиеся над ним секвойи враждебно взирают на него.

Уэс делает еще один нерешительный шаг и застывает как вкопанный, услышав, как что-то хлюпнуло у него под ногой. Что бы это ни было, от него смердит серой и тухлым мясом. Смертью.

Он заставляет себя посмотреть вниз.

Исковерканное нечто под его ногами когда-то, возможно, было кроликом, но теперь уже наверняка не скажешь. Кровь и серебристая жидкость сочатся из рваной раны у него на животе, похожие на веревки петли кишок вываливаются на землю. Желудок Уэса болезненно сжимается в отвращении. Он торопливо отходит и сплевывает слюну, которой моментально наполняется рот. И понимает, что лишь одно существо способно так обойтись со своей едой.

Тот самый хала.

Над головой тусклый свет половинной луны проникает сквозь сгущающиеся тучи. До момента, когда хала окажется на пике могущества, еще две недели. Так рано, в самом начале сезона, охотиться на человека он не станет – по крайней мере, так кажется Уэсу. Но он не может избавиться от жуткого, до мурашек, ощущения, что за ним следят враждебные глаза.

Когда он вновь решается вглядеться в гущу леса, там ничего нет. Ночь тиха и спокойна, как стоячая вода в пруду. Не трещат сучки, не шелестят кусты. Он один.

А потом ветер шипит «Уэстон» пронзительным, призрачным голосом.

Он моргает и вдруг в зарослях папоротников видит кое-что. Белые глаза без зрачков, вперяющие в него взгляд. Они блестят, как лужицы звездного света. Поначалу ему кажется, что у него галлюцинации, что, наверное, алхимические испарения наконец подействовали на него, но нет.

Там и вправду лис, белый, как кость.

Уэс неловко пятится. Тот самый хала смотрит на него почти так же пристально, как человек. Кровь Уэса холодеет. Он уже видел хала, но тогда рядом были другие люди, а увидеть его среди ночи одному – совсем другое дело. Когда между ним и хала стояла Маргарет с ее ружьем, случившееся казалось чудом. Теперь же вселяет в него животный ужас. Спрятаться негде, расстояние между ними не превышает десяти шагов.

Мать учила, что при встрече с демиургом полагается сделать две вещи. Как доброму и набожному юноше сумистской веры, ему надлежит попросить прощения за все свои греховные мысли и поступки. Согласно банвитянским суевериям, требуется предложить и нечто более осязаемое – кровь, сливки, ломтик хлеба, сбрызнутый медом, – но этот корабль уже уплыл.

Все, что ему остается, – молиться.

Уэс падает на колени. Должно быть, хала делает шаг вперед, но самого движения он не видит. Только замечает, что теперь он ближе. Стоны ветра усиливаются. Уэс затаивает дыхание, стук сердца гулко отдается в ушах.

Боже, защити меня. Направь меня.

Теперь он так близко, что слышен запах. Соли, серы и железа. Бездонные глаза словно притягивают его, пока в голове не начинает гудеть от страха. Хала разевает пасть широко, как змея, и становится видно, как поблескивает кровь на губах. Леденящее душу дыхание овевает лицо Уэса.

Он умрет.

«Беги, – лихорадочно шепчет ветер. – Беги, беги, беги».

Едва хала делает выпад, Уэс вскакивает и бросается наутек. Его ничто не останавливает – ни ветки и листья, рвущие кожу, ни взрыв боли в коленях, когда он спотыкается о торчащий корень, ни легкие, которые рвет в клочки каждый колкий глоток воздуха. Он не знает, далеко ли приходится бежать, но вдруг прямо перед собой видит калитку усадьбы, качающуюся туда-сюда в петлях.

Уэс вбегает в нее, затем взлетает на ступеньки веранды. У него так трясутся руки, что ключом в замочную скважину он попадает далеко не с первой попытки. Наконец ввалившись в дверь, он запирает ее за собой на замок и на засов, и оседает кучей на полу, привалившись к двери спиной.

Болит все. Ноют ноги, дергает подвернутую щиколотку, голую полосу кожи над носками жжет от открытых ран. Но он жив. Жив.

– Проклятье, – задыхаясь, он разражается истерическим хохотом и смеется, пока слезы не начинают течь по лицу.

– Ты чего?

– Маргарет… – всхлипывает он.

Она возвышается над ним, поставив руку на бедро. Волосы свободно ниспадают вдоль щек, и он так рад ее видеть, что думает лишь об одном: набрать бы полные горсти этих прядей, притянуть ее к себе и поцеловать прямо в губы. И хотя он ужасается одной только мысли об этом, он спешит отдышаться и снова обрести дар речи:

– Я видел его. Господи, я его видел.

– Видел? – Она садится на пол рядом с ним. Окидывая тревожным взглядом его лицо, она тянется, чтобы коснуться щеки. Он вздрагивает, на ее пальцах остается красная влага. – У тебя кровь.

Уэс берет ее за запястье, и на этот раз она не вырывает руку.

– Этого нам делать нельзя.

Она вновь вся ощетинивается.

– Что ты несешь?

– Он там, снаружи, ждет. Это было… – Он лохматит пятерней и без того встрепанные ветром волосы. – Было… Как же мы сумеем?..

– Уэс, помедленнее.

– Ты смотрела ему в глаза? – Он не может выразить весь этот ужас. Объяснить, что утратил бы самого себя, если бы не отвернулся. Впервые за все время он наконец-то понимает, почему сумисты поклоняются хала. – Это был ужас.

– Знаю, – долгое время она молчит. – Хочешь отказаться?

«Да».

Господи, да. Если это означает, что больше ему не придется встречаться лицом к лицу с этим существом, тогда да, конечно, он хочет. Тем более что в ближайший месяц оно обещает стать еще более агрессивным. Но отказаться – не вариант, как не вариант бросить на произвол судьбы свою семью. Его жизнь – против жизни, достойной, чтобы ее вести. Его жизнь против жизни его сестер. Он скорее умрет, чем снова разочарует их.

– Нет, – хрипит он. – Я дал клятву им и тебе. Теперь на попятный я уже не пойду.

Ее губы приоткрываются. Судя по удивлению на ее лице, ясно, что она ждала совсем другого ответа.

– Понятно. Это благородно с твоей стороны.

– Я знаю, что серьезность мне не идет…

– Нет. Прости меня. Нехорошо было так говорить, я не хотела. Я была расстроена, вот и…

– Все в порядке, – думать, что она доверилась ему из чувства вины, невыносимо. – Я сам напрашивался целый день. Так что заслужил.

– Почему ты всегда такой упрямый? – От досады ее голос срывается. – Ничего не в порядке.

– А я сказал, что все, – бурчит он. – Может, позволишь мне хотя бы это решить самому?

– Ладно. Где ты был?

Уэс хмурится. Быстро же она перешла к критике.

– Ходил прогуляться. Надо было подышать минутку, проветрить голову.

– Минутку? Ты ушел больше чем на час, не сказав мне, куда идешь и надолго ли, а когда я выглянула в окно и увидела, как ты несешься, я думала…

– Ах, Мэгги, рано меня еще оплакивать.

– Не смей! Не смей сводить все к шутке, – она стискивает кулаки на коленях. – Оплакивать тебя я и не собиралась. Тем более если ты сам напросился, беспечно отправившись бродить по округе в потемках. Мало того, что это существо разгуливает на свободе, так ты еще успел нажить себе врагов – вообще не представляю, о чем ты только думал. Что бы мне пришлось делать, если бы ты погиб? Что стало бы с твоей семьей? Все, о чем ты мечтал и ради чего трудился, пошло бы прахом!

– Ладно, ладно, – перебивает он. – Понял. Я – эгоистичный болван. Ты этого хотела?

– Нет, я пытаюсь объяснить совсем не то, – у нее дрожит голос. Этого достаточно, чтобы обескуражить его. – Я говорю, что волновалась за тебя.

– Маргарет… – у него вздрагивает сердце. – Прости.

Он застывает, как каменный, когда она кладет ладонь поверх его руки. Ладонь теплая и мозолистая, но ее прикосновение удивительно нежное.

– Тебе следует быть осторожнее. В Уикдоне гораздо опаснее, чем может показаться.

Но он об этом уже догадывается. Опасность Уикдона таится глубже, ее источники – не только хала, Джейме или беспокойное море. Она здесь, в нем и прямо перед ним. Может, все это игра света, или же виноват адреналин. Но прямо сейчас он готов поклясться, что ее волосы спрядены из лунного света, а кожу покрывает серебристая пыльца. И как ни старается, не может припомнить, что в ней когда-то находил таким отталкивающим.

16

Уэс сидит в лаборатории ее матери, склонившись над руководством по алхимии и вцепившись в чашку с дымящимся кофе. А Маргарет гадает, когда наконец перестанет удивляться, мельком увидев его в заманчиво приоткрытую дверь, ссутулившегося за работой так же, как часто сидела ее мать. Это зрелище напоминает ей более отрадные времена, когда лаборатория была надежным прибежищем, а не населенным призраками логовом. Когда ее мать работала ночи напролет, они с Дэвидом с надеждой заглядывали в лабораторию до тех пор, пока Ивлин не замечала их и усталость на ее лице не сменялась улыбкой.

Нагретый алхимией воздух выходит в открытую дверь, как выдох. Весь дом дышит с изменением температуры, глубоко и размеренно, словно пробуждаясь от долгой дремоты. Он соскучился по своему алхимику.

Три дня назад она испытывала опытные образцы пуль, изготовленные Уэсом. Признаться, ее поразили его туманные ответы насчет плотности металлов и затрат кинетической энергии. А результаты впечатлили гораздо меньше. Пуля со сниженной плотностью сплющилась о мишень, безвредная, как дождевая капля. До той, что с повышенной теплоемкостью, было слишком горячо дотрагиваться. А модель с увеличенным трением как будто бы вообще ничем не отличалась от обычных, но Уэс что-то бормотал себе под нос и щелкал пальцами, словно узрел нечто принципиально новое.

Демонстрация уже завтра. С нее начнется череда мероприятий, и многим участникам она подарит шанс на победу – или отберет его. Если он так ничего и не придумает, их отправят в третий отряд, и тогда ей не удастся убить хала, даже если они каким-то чудом загонят его.

И все же незачем ему так изнурять себя. Уже почти пять утра, он зря жжет электричество и явно борется со сном. Глаза слипаются, одной рукой он подпирает голову, запустив пальцы в волосы. Другой тычет в книгу пальцем и ведет им по странице, как указкой. Читает с трудом, морщит лоб, шевелит губами, произнося каждое слово. И с каждой строчкой клонится все ниже, пока не утыкается лицом в книгу, как в подушку.

Такими темпами он просидит над первой страницей все утро.

Лампа отбрасывает на его лицо теплый, ровный свет. Тени его густых ресниц дрожат на скулах. Это освещение смягчает его, но Маргарет не уверена, что ей это нравится. Обычно Уэс буйный, как лесной пожар, с его неукротимыми волосами и зычным голосом. А сейчас он такой…

Опомнившись, она встряхивается, отгоняет от себя эти мысли, крепче прижимает книгу к груди. Вообще-то, подглядывать за ним она не собиралась. Только хотела выпить чаю, пока читает – маленькая поблажка перед выездом на тренировку, – но он отвлек ее воспоминаниями и досадно трогательным лицом. Раздражение не дает ей покоя, липнет к языку, как ржавая монета. Потенциал у Уэса достаточный. Он умный, решительный, добрый, но он такой…

Верное слово по-прежнему ускользает от нее. Она знает только, что так не пойдет. Ей надо, чтобы он стал чем-то большим, иначе не оправдать ее привязанность.

Уэс начинает похрапывать. Вздохнув, Маргарет лезет в карман, где находит старый список покупок. Скомкав его в кулаке, она прищуривает один глаз и целится. Как и перед выстрелом, наступает миг, когда все замирает и становится отчетливым. Она совмещает его со своим воображаемым прицелом и кидает в него скомканную бумажку. Закувыркавшись в воздухе, она с тихим шорохом ударяет Уэса в висок.

Он рывком выпрямляется, взмахнув руками, словно отряхиваясь от паутины. Потом находит ее взглядом в темноте.

– Это еще зачем?

– Чтобы не дать тебе свернуть с пути. Времени у тебя осталось до завтра.

Он бурчит и трет глаза.

Помедлив, Маргарет переступает порог лаборатории. И ждет, когда бессознательный ужас пригвоздит ее к месту, когда затуманится зрение. Но мягкий свет лампы и присутствие осоловелого Уэса сглаживают неровные края ее воспоминаний. Выжженный цикл трансмутации дремлет в глубокой тени. Осмелев, она приближается к столу и садится рядом с Уэсом. Подумывает, не положить ли книгу на стол, но понимает, что тогда ей не избежать безжалостных насмешек. Как можно незаметнее она сует книгу под свой стул и окидывает взглядом его рабочее место.

Записи Уэса нацарапаны нетвердым почерком, без какого-либо подобия порядка – вкривь, вкось, с пометками, сделанными где попало. Похоже, его мысли несутся, словно гончая, спущенная с поводка на охоте. От такого хаоса у нее мурашки бегут по коже. В ее мире царят методичность и система – как разобрать и почистить ружье, как освежевать оленя, как притравить гончую, – а не это безумие.

– Чем это ты занят так рано? – спрашивает она.

– Так поздно, – поправляет он. – Всю ночь просидел.

Она тычет в открытую страницу его книги.

– Ты даже на четверть не продвинулся.

Все подобие учтивости разом слетает с его лица. Он придвигает книгу к себе, оберегающим жестом прикрывает ее.

– Знаю.

– У тебя есть новые варианты пуль?

– Пока нет.

– Ты рассчитываешь найти что-то в этой книге? – Он подчеркнуто игнорирует ее и вместо ответа пишет в своем блокноте одну случайно выбранную букву за другой. Маргарет не чувствует за собой вины, подкалывая его. Никому и никогда даже в голову не приходило удостоить ее такой роскоши – пощадить ее чувства. – Демонстрации завтра.

– Ага. Ты уже говорила, только что.

– Ну так что же ты тянешь?

В его глазах мелькает раздражение.

– А я и не тяну.

Она отбирает у него записи.

– Эй!

Маргарет раскладывает их по столу, словно сдает карты. Мало того, что эти записи неряшливы, так они еще и кишат ошибками: зеркальными буквами, до неузнаваемости неверно записанными словами. Но удивительнее всего пометки на полях. Небрежно нарисованные странные мелкие чудовища зубасто улыбаются ей. Среди них – человечек, раздавленный книгой под названием «Алхимические свойства металла». К человечку пририсован ярлычок с фамилией ее автора.

Уэс собирает свои бумаги так поспешно, что комкает их в руке.

– Я знаю, как все это выглядит, но у меня такой способ сосредотачиваться, ясно?

Маргарет уже высказала свои мысли, поэтому не видит необходимости развивать тему. Уэс делает выдох, от которого взлетает слишком длинная челка, падающая ему на глаза. Потом берет авторучку и старательно делает вид, будто читает книгу. Ручку он держит как молоток, на кончик давит слишком сильно, и тот сочится чернилами на страницу.

Вдруг ей в голову приходит одна мысль, и от нее внутри сразу же распускается стыд, вызывает ощущение кислятины в желудке.

– Можно спросить тебя кое о чем?

– Конечно, – с преувеличенным воодушевлением отзывается он. – Почему нет?

– Чтение дается тебе с трудом, да?

Он широко улыбается ей, но глаза блестят совсем не весело.

– Шутишь? Ты что, шутишь?

– Нет, не шучу.

Уэс вздыхает, вертит ручку в пальцах.

– Когда я читаю слишком долго, у меня начинает болеть голова, я вижу слова, но не узнаю их… Это как прерывающийся радиосигнал. – И он быстро добавляет: – Но это пустяки.

Маргарет не совсем понимает, что он имеет в виду, но озабоченная складочка у него на лбу указывает, что он вовсе не лентяй, как она поначалу полагала. Он старается изо всех сил.

– А что ты пытаешься сделать?

– Несколько последних трансмутаций у меня получились не такими, как я хотел, и меня, в принципе, никто и никогда не учил, как делать альбедо. Вот я и пытаюсь понять, что я упускаю. Мне надо выяснить, как дистиллировать более концентрированную coincidentia oppositorum.

Маргарет придвигает к себе книгу, которую он читает. По памяти листает страницы, пробегает несколько вводных и исторических глав и наконец находит ту, где углубленно рассматривается альбедо, процесс очищения.

– Спасибо, – хмуро говорит он.

– Могу почитать вслух, если это сэкономит тебе время.

Она удивляет их обоих, себя в первую очередь. Об этом она думала лишь отвлеченно: что, если они добьются успеха, он станет учеником ее матери. И что он уже алхимик. Но самой вложить ему в руку оружие – совсем другое дело. Несмотря на все свои предчувствия, ей хочется верить в него и в его мечты. Верить, что его доброта переживет профессиональную подготовку.

Он отпивает кофе.

– Было бы полезно.

И Маргарет начинает читать.

Он слушает, закрыв глаза и сведя брови, иногда что-то царапает на клочке бумаги. К тому времени, как она дочитывает главу, возбуждение до предела переполняет его.

– Никуда не уходи, – он застегивает рукава у локтей и вскакивает со своего места. – Иначе пропустишь, когда все получится.

Маргарет не мешает ему хлопотать над циклом трансмутации, схему которого он нарисовал прямо на письменном столе. Он стирает руны и снова перерисовывает их до тех пор, пока в золотистом свете лампы вокруг него не образуется облако мельчайшей меловой пыли. Маргарет достает из-под стула свою книгу и устраивается на подоконнике эркерного окна, выходящего на море. Солнце уже прорывается сквозь воду, окрашивая ее алым сиянием.

Уэс кладет ладони на меловой круг и принимается сжигать полное блюдо песка. В таком виде алхимия кажется такой простой. Порой Маргарет гадает, к чему она в итоге пришла бы и смогла бы когда-нибудь смириться с душевным одиночеством.

Вскоре вонь серы вытесняет все прочие запахи. Маргарет приоткрывает окно, чтобы впустить свежий воздух. Прохлада раннего утра приятно ласкает кожу. Окутанной теплом шерстяных носков и алхимии, ей, как ни странно… уютно.

Удостоверившись, что Уэс полностью поглощен работой, Маргарет задергивает шторы, прячась за ними, и открывает книгу – последний роман ее любимого писателя, М. Г. Хаффмена. Следующую сцену она предвкушает с большим нетерпением, чем решается признать. Любовные романы она читает уже много лет, но редко кому из пар симпатизирует так же откровенно, как этой. После без малого двухсот страниц она будет вознаграждена за свое терпение, свои тревоги, свое сострадание. Пока она читает, окружающий ее мир ускользает прочь. Существуют лишь персонажи, бумага между ее пальцами и знакомый, щемящий жар, постепенно нарастающий в ней.

– Маргарет?..

Ей с трудом удается удержаться и не выругаться, когда голос Уэса рассеивает чары. Сквозь кремовую белизну шторы он проступает темным пятном. Может, он поймет намек, сообразит, что она не отзывается намеренно.

– Ну, Маргаре-ет… – тянет он. – Я же знаю, что ты меня слышишь.

Под его ногами скрипят половицы. Панический трепет охватывает ее, она прячет книгу под подушку за спиной. Шторы раздвигаются, в оконную нишу врываются запахи алхимии и его лосьона после бритья, пахнущего ромом и лавром.

– Эй, что это ты тут делаешь?

Она остро сознает, что в руках у нее пусто, а щеки раскраснелись.

– Читаю.

– А, ну ладно, мне нужна твоя помощь кое в чем, и… Э, врешь! Ничего ты не читаешь.

Уголок книги врезается ей в спину.

– Читала, пока ты не помешал мне.

– Допустим, и что же ты тогда читала? Иероглифы на стене?

– Нет.

Уэс берется обеими руками за противоположные стороны оконной ниши и с лукавым видом нависает над ней.

– Я же знаю: ты что-то прячешь. Ты вся красная.

Ее сердце чуть не выскакивает из горла.

– Ничего подобного.

– Я знал! Знал, что и ты не идеальна. Что там у тебя?

– Не твое дело.

Уэс тянется к подушке, она перехватывает его руку. Это лишь распаляет его, он вырывается, оттирает ее плечом и ухитряется вытащить из-за ее спины книгу. От восторга утратив вес, он отпрыгивает на несколько шагов и жадно вглядывается в обложку.

Смерть стала бы милостью по сравнению с этим унижением. Она закрывает лицо ладонями. Перед ее мысленным взором возникает непристойный треугольник тела, обнаженный расстегнутой рубашкой героя, и восхищение на лице героини. Она видит, как он набрасывается на нее прямо на письменном столе, рядом с алембиками и книгами, и господи, как ее только угораздило увлечься таким чтением, не подумав, что в той же комнате находится Уэс?

Она украдкой бросает на него взгляд сквозь пальцы. На его лице расплывается широченная самодовольная ухмылка.

– «Укрощение алхимика». Ха!

– У тебя что, своих книг нет? Отдай!

Уэс не слушает. Почти дурашливо он листает страницы. И за считаные секунды находит то, что искал, и отмечает обличающим жестом указательного пальца. С нарастающим ужасом Маргарет смотрит, как он пробегает глазами текст, хуже того – шевелит губами, беззвучно, но нарочито медленно проговаривая каждое слово. Его брови поднимаются все выше до тех пор, пока не скрываются под встрепанной копной волос. А когда он стреляет в нее взглядом, его глаза озорно блестят, а обнаженные в улыбке зубы сверкают, как клинок, отразивший солнечный свет.

Этот человек – демон, решает она. Двух мнений тут быть не может.

– Ну и ну, мисс Уэлти. Как неподобающе.

– Отдай, Уэс, – рявкает она и сразу же раскаивается в этом. Она допустила роковую ошибку: позволила унижению закрасться в ее голос. От этого он становится еще проказливее.

Хихикая, он присаживается рядом с ней на подоконник.

– Ну ты даешь. Никогда за миллион лет не подумал бы, что ты из тех, кто читает бульварщину.

– Это не бульварщина.

– Да? Тогда что же это? – Он прокашливается и начинает читать самым преувеличенно развратным тоном, какой она когда-либо слышала: – «Закинув ее колено к себе на плечо, он принялся покрывать поцелуями внутреннюю поверхность ее бедра, продвигаясь вверх…»

Все здравые мысли в ее голове притупляются до тех пор, пока в ней не остается лишь непрерывный визг. И ее охватывает нестерпимое желание царапать и кусать его, чего она не делала с тех пор, как была еще малышкой и один из учеников матери сломал ее игрушечное ружье. Вновь превратившись в ребенка, выросшего в лесу и дикого по своей сути, она кидается за книгой.

Уэс удерживает ее на расстоянии, вытянув руку.

– «…она издала стон…»

– Прекрати! – шипит она.

И хватает его запястье одной рукой, а книгу другой, старается вырвать ее у Уэса, в итоге оба теряют равновесие.

Уэс сдавленно чертыхается, они валятся на пол вместе. Она ударяется об половицы первой. Его локоть стукается о твердую древесину пола на расстоянии пары дюймов от ее головы. На полках дребезжит все лабораторное стекло, но ни его звон, ни тревожный лай Бедокура внизу не могут заглушить стон боли Уэса. Этот стон отдается ей в ухо, от него мурашки пробегают по спине.

Ему как-то удается удержаться над ней. Оба тяжело дышат, расстояние между их губами каких-нибудь несколько дюймов. Глаза Уэса темные и неистовые, как море. Вид совершенно ошеломленный, словно это она обидела его, уши начинают наливаться цветом спелой малины. Ерзая под ним, Маргарет чувствует, как судорожно колотится его сердце, и…

Неужели?..

В голове у нее становится пусто, она наносит ему удар коленом в ребра. Он откатывается, корчится, стараясь отдышаться, но по крайней мере перестает цепляться за книгу. Маргарет хватает ее с пола и вскакивает на ноги. Пробыв рядом с ним хотя бы еще минуту, она вспыхнет. И сделает или скажет то, о чем потом пожалеет, и этим поставит под удар робкое доверие, возникшее было между ними. Так рисковать она не может и не станет, тем более что демонстрация уже завтра.

Уэс приподнимается на локтях и окидывает ее взглядом, от которого она почему-то вдруг чувствует себя могущественной. Такого оружия она не желала, как обращаться с ним, она не знает.

– Ладно, ладно, сдаюсь.

Краем глаза она видит ярко вспыхнувшую серебристую искру. На лице Уэса отражается беспокойство. А потом стрела, которую он нарисовал на столе, начинает тлеть – не с характерным запахом алхимии, а от возгорания.

– Хм… – он кашляет. – Надо проверить…

Она молча кивает, слишком опасаясь, что голос может выдать ее.

Весь остаток дня, пока Маргарет упражняется в стрельбе, гоняет Отблеска и муштрует Бедокура, скользкий и страшный сгусток напряжения сидит у нее внутри. Из-за Уэса и надвигающейся демонстрации она как натянутая струна, готовая лопнуть. Но потом ночь окутывает усадьбу, Маргарет остается одна в своей надежной постели и поддается желанию сбросить это напряжение. Обычно она, просовывая руки между бедрами, не думает ни о чем и ни о ком конкретном.

Но сегодня у нее в мыслях Уэс.

Она думает о том, что могло случиться, если бы она прижалась к нему низом вместо того, чтобы отстраниться. Думает о его встрепанных волосах, голых руках, о прикосновении жестких шероховатых ладоней. Вспоминает, каким было выражение его лица, пока они лежали, сплетясь вместе. Он выглядел так же, как в тот момент, когда она выстрелила той ни на что не годной пулей. Словно его вдруг осенило, и он впервые все отчетливо понял. Под замешательством было скрыто кое-что еще, разгорающееся жарче алхимической реакции. Голод.

17

Демонстрация начинается на следующий день, независимо от того, готов к ней Уэс или нет.

Еще один типичный день для Уикдона – холодный, с явным обещанием дождя. Серебристая дымка вьется между стволами секвой у самой земли и окутывает лес серыми клубами. Шагая в город, Уэс смотрит прямо перед собой и ровно дышит, пересиливая нарастающее беспокойство. Куда бы он ни взглянул, везде ему мерещатся пустые белые глаза хала, ввинчивающие в него взгляд.

Он проснулся на рассвете и все утро наблюдал, как Маргарет испытывает его новые разработки. Сонный, тихонько пристроился на веранде со своим кофе, нарочно стараясь не встречаться с ней взглядом и не замечать, как в свете раннего утра золотятся ее волосы. Каждая выпущенная ею пуля вонзалась точно в поваленное дерево. Ствол разлетался от удара, извергая сок и щепки, как вскрытый ланцетом нарыв. Пули срабатывали более-менее так, как он рассчитывал, но недоставало пиротехнических эффектов. Он зарядил алхимией идеально убойную, но отнюдь не поражающую великолепием пулю.

– Я понимаю, что для первого отряда этого недостаточно, – сказал он ей. – Понимаю. Я разберусь.

Маргарет не ответила ему. По крайней мере, на ее убитое лицо было проще не смотреть. Выдержать совокупный груз их тревог он не в состоянии – как не в состоянии стерпеть подобный песне сирены настойчивый зов собственных мыслей, когда Маргарет находится рядом, потому и ушел в Уикдон без нее.

Боже, как ему необходимо проветрить голову. Он встревожен, несчастен и сексуально неудовлетворен, а именно это сочетание эмоций обычно заводит его в беду. Как она только ухитрилась вчера застать его врасплох?

Когда он придавил ее к полу, из головы разом вылетели все слова. А ему всегда есть что сказать. Но в тот момент все остроумие покинуло его; если разум и был способен удержать что-либо, так только слова из той проклятой книги, тепло ее дыхания на его губах и яростный блеск ее глаз перед тем, как она саданула его коленом в ребра. И правильно сделала. Подействовало так же успешно, как холодный душ. Он молится, чтобы у нее не сложилось превратное представление о том, что творилось у него в голове. Может, она придет к выводу, что это была не более чем телесная близость.

Но значит ли это хоть что-нибудь? Ему некогда ни разбираться в мешанине своих чувств, ни фантазировать – нет, даже позволить себе отвлеченную мысль о том, чтобы зацеловать Маргарет Уэлти до беспамятства прямо на полу в лаборатории ее матери. Ему надо сосредоточиться на алхимии, на победе, на том, как разобраться, что, черт возьми, все время идет не так у него в трансмутации.

От этого зависит все. Его будущее. Здоровье его матери. Обеспеченность его семьи. Он не может позволить себе профукать этот шанс так же, как все остальные.

Дело в том, что его трансмутация действует. Если она нанесла такой ущерб дереву, страшно даже представить, что она сделает с лисом. Но она слишком проста, слишком очевидна, и он не видит смысла в попытках добиваться ярких эффектов, если нельзя разойтись вовсю. Он хочет не просто разлетающихся обломков – ему нужны искры. Для огня требуется сочетание тепла, топлива и кислорода. Двух последних, кислорода и топлива, у него навалом. А это значит, что ему по-прежнему не удается генерировать восемьдесят градусов, необходимые для воспламенения.

Пока возвышающиеся вокруг деревья сменяются золотистыми холмами, он мысленно пробегается по формулам. Маргарет предпочитает ружейные пули весом примерно десять граммов, значит, можно алхимически зарядить их десятью граммами coincidentia oppositorum. Больше тысячи раз он вычислял массу каждого вещества, участвующего в этой алхимической реакции, и испробовал их почти во всех мыслимых сочетаниях. Наиболее удачной оказалась смесь из шести граммов песка, двух граммов осмия и двух граммов камфары. Результатом стала пуля достаточно легкая, чтобы увеличить суммарный импульс системы, и вместе с тем весьма плотная, чтобы сохранить тепло экстракта камфары и вспышки пороха. Он, конечно, мог бы попробовать дистиллировать что-нибудь другое, но вряд ли разница будет существенной, ведь речь идет о таких малых количествах…

Из размышлений его выводит компания охотников верхом на лошадях, чуть не затоптавших его. Испуганный возглас Уэса заглушен громовым топотом копыт на четыре счета. Всадники оставляют за собой полосу взрытой грязи, а по другую сторону ограды пастбища Уэс видит еще одно многозначительно чернеющее пятно вдалеке, на поле.

Как и ожидалось, становится только хуже. Более существенный ущерб, нанесенный не только лошадям и виноградникам, – всего лишь вопрос времени.

К тому времени, как Уэс достигает самого Уикдона, он буквально тонет в людском потоке. Улицы окаймлены рыночными палатками, где торговцы расхваливают составы для полировки оружия и охотничьи куртки, яркие и блестящие, как драгоценности. Уэс выставляет вперед свою сумку, пользуется ею как тараном, проталкиваясь сквозь толпу. Народ скапливается вдоль периметра городской площади, теснится на балконах ближайших к площади домов, вытягивает шеи, заглядывая друг другу через плечо и устремляя взгляды в центр площади, где организаторы охоты расставили столы четкими, геометрически правильными линиями, подобными алхимическому построению. Ветер вырывается из переулков, приносит запахи табака, пота и спиртного. В тисках собственного страха и пьянящего возбуждения, которое носится в воздухе, Уэс не может не думать о том, что ему предстоит присутствовать на публичной казни.

Когда он наконец вваливается на площадь, какой-то человек в алой куртке проводит его к отведенному ему рабочему месту. Уэс ставит на стол сумку и, пока осторожно выгружает инструменты, успевает наблюдать за приходом других алхимиков. Они являются стаями, как элегантно одетые волки, все до единого уверенные в себе и раскованные, словно им это далеко не в новинку. Некоторые останавливаются поболтать и обменяться рукопожатиями с судьями. Их наручные часы и запонки поблескивают золотом под светом уличных фонарей, и Уэс вдруг ощущает укол горькой тоски. Кого он обманывает своим присутствием здесь? Даже если он победит, даже если добьется приема в лучший университет страны, ему никогда не стать ровней этим людям.

– Нервничаешь, парень?

Уэс вздрагивает. Невысокая, коренастая женщина лет двадцати пяти стоит за соседним столом. Выговор у нее дануэйский – слабый, но отчетливый, и платье тоже столичное, с оборками, длиной до колен, расшитое искрящимся стеклярусом. Концы ее подвитых пепельно-каштановых волос спускаются из-под фетровой шляпки и плавно загибаются на уровне подбородка.

Уэс отвечает ей самой естественной улыбкой, на какую сейчас способен. И чувствует, что улыбка получается дрожащей.

– Нервничаю? Нет, ничуть.

– Да это ничего. Я тоже нервничала на своей первой охоте. Джудит Харлан.

Сникнув, он отзывается:

– Уэстон Уинтерс.

Харлан оглядывает его с головы до ног, и он с мучительным стыдом сознает, что поношенный отцовский пиджак собирается складками у него на плечах. Это портит общее впечатление от костюма, но куда хуже выглядели бы не в меру длинные рукава. И потом, сегодня холодно, а привычная тяжесть пиджака успокаивает его. Он с трудом подавляет желание подергать себя за узел галстука.

– Пятый Околоток, да?

– Ага. Верно.

– Так я и думала, – грустно отзывается она. – Ладно, так что тебя гложет? Вид у тебя, будто сейчас упадешь в обморок.

Уэс не настолько наивен, чтобы доверять ей, хоть она, кажется, настроена доброжелательно. Неловко нащупав невозмутимый тон, он нараспев говорит:

– Да вроде бы ничего. Изнурен прекрасными дамами, и только.

– Господи, – она сипло смеется. – Пожалуй, мелковат ты для меня. Сколько тебе – семнадцать?

Он чувствует, как кончики ушей вспыхивают от унижения, но ухитряется ответить так, чтобы не казалось, будто он оправдывается:

– Вообще-то восемнадцать.

– Все едино. Я вовсе не пытаюсь подковырнуть тебя.

– Я… – Он проводит обеими пятернями по волосам и сразу же раскаивается в этом. Несколько упрямых прядей вырываются на свободу, несмотря на весь изведенный гель, которым он уложил их утром, и падают ему на лицо. Теперь с ними уже ничего не поделаешь.

– Что-то никак не получается придать системе достаточно энергии. Не понимаю, в чем ошибка.

Харлан сочувственно мычит.

– А вычисления проверял?

– Конечно.

– И трансмутацию испробовал несколько раз? – Заметив, как он нахмурился, она жестом капитуляции вскидывает руки. – Ладно, ладно, не надо этих убийственных взглядов. Я же просто спросила. Послушай, если система алхимически стабильна, тогда проблема в тебе.

– Во мне? – запинается он. – И что это значит?

– Можно быть блестящим химиком, но посредственным алхимиком, и… так что, ты хороший химик?

– Сносный.

– Неплохо. Будь мы блестящими химиками, сидели бы где-нибудь в фармацевтической лаборатории. Но алхимия – это еще и интуиция, верно? А не точная наука. Это… ну, словом, это магия. Именно ты направляешь и контролируешь энергию, циркулирующую в ходе реакции. Не только законы материи определяют, что происходит, – еще и ты. – Харлан стучит себя в центр груди, именно в то место, где он чувствует в себе искру, когда выполняет трансмутацию. – Может, ты сдерживаешься, а может, чересчур много думаешь. Так или иначе, где-то по ходу дела ты теряешь слишком много энергии из-за энтропии. Так что расслабься. Ты ведь знаешь, что в теории все работает, так почему не должно получаться на практике?

«Расслабься». Если бы это было так просто.

Когда-то, еще до всех отказов и разочарований, Уэс верил в себя. Верил, что решимость, благие намерения и врожденные способности приведут его к победе. Но когда видишь, какая пропасть отделяет тебя от всех прочих алхимиков, трудно сохранять позитивный настрой.

– Я ценю эти мотивирующие речи и все такое, но зачем ты мне это говоришь? Разве мы не конкуренты?

Она подмигивает.

– Просто совет от одного выходца из Пятого Околотка другому.

Прежде чем он успевает ответить, голос, усиленный микрофоном, перекрывает гул разговоров.

– Всем добрый день.

На возвышении, задрапированном ало-золотым новоальбионским флагом, стоит мужчина, удручающе похожий на Джейме – белобрысый, с ехидной улыбкой и явно не отличающийся добротой.

– На правах мэра Уикдона хочу поприветствовать всех вас на сто семьдесят четвертой ежегодной демонстрации искусства алхимии – одной из наиболее бережно хранимых традиций в преддверии охоты. Это событие – краеугольный камень новоальбионской культуры, мемориал воображению и деятельности нашей страны. Алхимия – дар Божий человечеству, и она продолжает прокладывать нам путь к более светлому и справедливому будущему.

Слушая эти пустые слова, Уэс с трудом сдерживает в себе горечь. Если он переживет сегодняшний вечер, когда-нибудь он точно так же будет стоять на возвышении и произносить каждое слово искренне и всерьез.

– Я рад представить судейскую коллегию этого года, которую составляют признанные эксперты в своих сферах.

Рядом с ним находятся трое судей средних лет, их лица Уэсу плохо видны издалека. Первая дама, которую мэр представляет как Абигайль Крейн, – в шубе и драгоценностях, поблескивающих у нее на шее холодно, как звезды. Второй судья, Оливер Кент, такой длинный и тощий, что кажется, будто его растягивали, как тянучку вроде тех, какие продают на набережных у моря. На белокурых локонах третьей, Элизабет Лоу, – головной убор с перьями.

– Наши судьи оценят мастерство и новаторство каждого участника состязания, – продолжает мэр. – После краткого перерыва они испытают каждый представленный образец и определят в баллах его зрелищность и функциональность. Для меня честь объявить демонстрацию искусства алхимии, первую в Уикдоне с 1898 года, открытой!

Под умеренные аплодисменты и возгласы демонстрация начинается.

Охваченный нервозностью и мазохистской увлеченностью, Уэс изо всех сил старается внимательно наблюдать за двумя первыми соперниками. С его места мало что видно, кроме серебристой вспышки алхимического пламени и струйки дыма, взметнувшейся в темнеющее небо. Может, всему виной сильный запах серы, а может, и нервы, но ему кажется, что его сейчас вырвет.

Судьи переходят от одного участника демонстрации к другому, скрип мела по дереву слышится громче, гул разговоров глуше. Уэс не знает точно, сколько ему пришлось ждать – несколько секунд или часов, – но судьи наконец останавливаются перед его столом.

Крейн обращается к нему первой.

– Имя?

Взгляд Уэса прикован к нитке бриллиантов чуть выше ее ключиц; должно быть, они алхимически заряжены, если так сверкают.

– Эм… Уинтерс. Уэстон Уинтерс, мэм.

Она поджимает губы, но что-то записывает в своем блокноте.

– Замечательно, мистер Уинтерс. Можете продолжать.

Уэс выуживает из кармана прихваченный с собой мел. Хоть у него и трясется рука, цикл трансмутации для нигредо он рисует с легкостью, достигнутой благодаря повторению одних и тех же действий сотни раз за последнюю неделю. Он размещает компоненты реакции в центре, потом кладет на схему руки, чтобы привести в действие циркуляцию магической энергии в нем. Происходит воспламенение, и пока песок и осмий сгорают до почерневшей caput mortuum, Уэс из-под опущенных ресниц наблюдает, как судьи делают записи и совещаются друг с другом. Один этап пройден. Осталось еще два.

– Когда будете готовы, – говорит Крейн.

Он чувствует, что его уверенность пошатнулась.

«Не только законы материи определяют, что происходит, – еще и ты».

Алхимия – наука более странная и менее точная, чем любая другая, известная ему. Может, ее питает нечто божественное, хаотичное или магическое, но чем бы оно ни было, недостающий компонент этой реакции находится в нем. Это и есть он. А вдруг от него и требуется всего-то сосредоточиться как следует. Подчинить вселенную силой своей воли.

Но пока он ломает голову над загадкой тепла и трения, его мысли расползаются, а потом, со вспышкой паники, решительно уносят его к Маргарет. О нет, сейчас ему никак нельзя думать о ней. Он окажется полностью выбит из колеи, если каждая мысль о ней вынудит его бороться с эмоциями, с которыми он не в состоянии встретиться открыто. И он старательно сосредотачивается на рисовании алхимической схемы. Обуздывает мысли, концентрируя их на том, чем занят в данную минуту, и наполняя каждый штрих целеустремленностью. Круг, олицетворяющий единство всего сущего, и циклический поток энергии. Руны, чтобы подчинить эту энергию и придать ей форму ради его конечной цели. Тепло и трение. Тепло рта Маргарет, если он поцелует ее, трение между ними, которого он отчаянно жаждет, и Боже милостивый, он же свихнется, если не сумеет приструнить себя.

«Может, ты сдерживаешься, а может, чересчур много думаешь».

Пожалуй, Харлан права. Может, он и вправду сдерживался. Слишком долго он приходил в ужас при мысли о том, что будет, если он засидится наедине с самим собой, если даст волю своему горю, если позволит близким увидеть, как ему больно. Но у Маргарет есть какой-то способ находить каждую трещинку в его броне. Цепляясь за мысли о ней, он вдруг чувствует, как у него внутри вспыхивает искра божественной магии.

Уэс приводит в действие схему.

Coincidentia oppositorum капля за каплей конденсируется в алембике. Она сияет так же ярко, как бриллианты на шее Крейн, и озаряет стол светом, подобным лунному. Уэс не знает, получилось ли что-нибудь у него, и не узнает, пока пулей не выстрелят, но его сердце при виде этого сияния учащенно бьется. В глубине души он понимает: это лучшее из всего созданного им. Соединив сущность пули с рубедо, он кладет ее на подставленную ладонь Крейн.

– Благодарю вас, мистер Уинтерс.

– О нет, это я благодарю вас.

Как только судьи отходят, Уэс оседает, ставит локти на стол, роняет голову на ладони. Сквозь завесу упавших на лоб волос он видит, как хитро улыбается ему Харлан.

– Вот так это и делается.

– С-спасибо…

Кажется, ему нужен душ.

* * *

Пока заканчивается процедура технической экспертизы, солнце окунается в море, день медленно перетекает в вечер. Через полчаса начинается второй раунд судейства. А сейчас – краткая передышка, пока судьи и зрители перебираются с городской площади на поле за окраиной Уикдона. Никто не хочет рисковать осечкой среди толпы – или случайно разнести какую-нибудь из любовно ухоженных витрин.

Строго говоря, работа Уэса на этот вечер закончена, он свободен. Он прикидывает, не убраться ли потихоньку в усадьбу или не раскрутить ли кого-нибудь на дармовую выпивку, но решает, что на случай, если его карьера прямо сегодня и закончится, ему следует оставаться трезвым. Сильнее всех прочих искушение разыскать Маргарет. Оно настойчиво зудит у него в затылке, аж череп чешется от беспокойной энергии, без которой он предпочел бы обойтись.

Но даже если Маргарет здесь, он не уверен, что готов смотреть ей в глаза. Его тянет к ней, даже просто к общению, и от этого сам себе он кажется маленьким, жалким и ранимым. Теперь, когда отхлынул прилив алхимии и адреналина, он мучительно сознает всю свою неопытность. Выполнение трансмутации открыло в нем некий шлюз, и теперь он спешит вновь задраить его наглухо. Он не желает хотеть Маргарет. Не желает хотеть того, кем поглощены его мысли, кто чего-то ждет от него, кто причинит ему боль возможным отказом.

Ему хочется чего-нибудь полегче. Того, кто не вынудит его чахнуть и сохнуть, или же пересматривать свои взгляды на мир, или чувствовать. Он хочет…

– Уэс!

Никогда еще голос Аннетт Уоллес не звучал слаще.

Крутанувшись на каблуках, Уэс оказывается лицом к лицу с ней. Ее волосы тщательно уложены гелем в локоны-штопоры на висках, такие ровные и глянцевые, что он едва удерживается, чтобы не дернуть за один.

– Вот так встреча, не ожидал! У вас выходной?

– Если бы! У меня перерыв, но мне захотелось поздороваться.

– Привет, – говорит он. – Позвольте составить вам компанию.

– Вообще-то я… – На мгновение она смущается, но тут же овладевает собой. – А вам разве не надо быть на демонстрации?

– Техническую часть я уже закончил. Судейство следующего этапа начнется не раньше чем через тридцать минут, и я свободен и скучаю. Так что вы говорили? Умоляю, не томите.

– Вы готовы сопровождать меня ближайшие тридцать минут?

– Это будут лучшие тридцать минут в вашей жизни. Может, посмотрим судейство вместе? В зависимости от его результатов мне может понадобиться утешение.

Она невольно улыбается, чего явно не собиралась делать.

– Не могу. Отец взбесится, если я не вернусь вовремя.

– Ну и пусть, тем лучше. Идем. И ночь молода, и мы тоже.

– Ладно, хорошо, – она тычет в него пальцем. – Но только пока я не увижу, что вы сотворили. А потом мне в самом деле понадобится уйти.

Это его вполне устраивает. Времени как раз хватит, чтобы заглушить весь шум у него в голове.

– Благодаря вам я стал счастливейшим из смертных.

Аннетт фыркает и берет его под руку.

– Какой же вы смешной.

Уэс чуть не испускает дух прямо на месте, но собирается с силами, чтобы спросить:

– Правда?

– Да. – Холодный ветер пролетает по улице, насыщенный солью и обещаниями, и путает ей кудри. В таком виде она мучительно прелестна. – До сих пор не верится, что вы уговорили меня.

– Хотите сказать, раньше вы никогда не опаздывали на работу? Долго же вам еще скатываться по наклонной. И никогда не удирали из дома поздно вечером?

– Удирала, конечно! – притворяясь возмущенной, она прикладывает ладонь к своей груди.

– В таком случае кое-какие представления у вас имеются. Куда пойдем?

– Да здесь идти-то особенно некуда.

Уэс шутливо толкает ее плечом.

– И чем же вы обычно занимаетесь?

– Многие у нас пьют где-нибудь у пристани. Иногда мы прыгаем с утесов.

– С утесов, значит?

– Это совсем не так увлекательно, как вам кажется. Не то что танцы и вращение в высшем свете, к какому вы наверняка привыкли в большом городе.

Уэс размышляет, не признаться ли ей, что ему и его друзьям подобные развлечения не по карману. Подумывает, не объяснить ли, что он, скорее всего, – худшее, чего боится ее отец: банвитянин без официального образования и хоть каких-нибудь перспектив. И не рассказать ли, что он живет в многоквартирном доме в Пятом Околотке, где даже близко нет шикарных клубов, которыми она бредит. Но это неизбежно испортит обоим настроение. Он просто составляет ей компанию, их время ограниченно. Лучше пусть и дальше верит, что он – искушенный, светский, состоятельный юноша, за какого она его приняла.

– Сделайте одолжение, просветите. Меня так легко впечатлить.

Она вздыхает.

– Вы уже пробовали уикдонское мороженое?

– Я бы не сказал.

– Вот и хорошо, – говорит она таким тоном, словно выслушала трудное признание. – Идем.

Сначала они стоят в бесконечной очереди за мороженым, затем следуют к полю за остальными толпами зрителей, подтянувшихся к сезону охоты. Под руку они бредут по колено в траве, пока не находят подходящее местечко возле утеса над океаном. Лунная дорожка дрожит на воде, почти черный песок окаймлен кружевом морской пены. Они усаживаются на траву, Уэс краем глаза наблюдает за Аннетт, у которой на пластиковой ложечке тает мороженое. Свое он приканчивает меньше чем за минуту, насыщенный мятный вкус все еще ощущается на языке.

– Странно видеть здесь столько народу, – говорит она.

– Да уж. Население городка увеличилось чуть ли не в пять раз.

– Не в этом дело. Иногда мне нравится приходить сюда одной. – Ему кажется, что она пытается объяснить ему что-то важное, но он не в силах разгадать смысл ее грустного взгляда. – Порой я сижу здесь и гадаю, что там, по другую сторону этой воды.

– Острова Ребан.

Она легонько шлепает его по руке.

– Вы же понимаете, о чем я.

Он виновато усмехается.

– Неужели вы никогда не покидали Уикдон?

– Нет. Никогда. Но хочу, больше всего на свете. Кажется, здешние места выжимают из меня жизнь. Все, что есть в них. Гостиница. Мои родители. Даже мои друзья. Вряд ли хоть кто-нибудь из них что-то понимает, когда я пытаюсь объяснить. Они родились здесь и здесь умрут. Вот и все.

– Так почему же вы не уедете?

– У отца не выдержит сердце. А может, я просто трусиха. Как представлю, что весь путь до большого города проделаю сама по себе… Нет, это выше моих сил.

– Это не трусость, – вдалеке мигает в сумерках маяк. – Одиночество – страшная штука. Может, даже самая страшная в мире.

– А вы выбрали самый одинокий и тоскливый уголок во всем Уикдоне. – Она бросает на него сочувственный взгляд. – Как вы только справляетесь?

О чем ему сейчас хочется думать меньше всего, так это о Маргарет. И, как это ни странно, только о ней его и тянет думать.

– Да знаете, я сам себя развлекаю.

Он умолкает в нерешительности. Вероятно, Аннетт – единственный человек в городе, способный честно рассказать ему о Маргарет и ее матери. Но даже мысль об этом отдает предательством. Однако Маргарет неохотно распространяется о себе, и, если она решительно настроена держать его в неведении, как еще ему удовлетворить свое любопытство?

– Впрочем, если вы не возражаете, я все-таки спрошу… Семья Уэлти, кажется, почти не участвует в жизни местного общества. Интересно, почему?

– А-а… – Ее губы кривятся от неловкости. – Ну, Ивлин затворница. Когда умер брат Мэгги, она перестала выходить из дома. А потом, когда ушел ее муж, вроде как спятила. Честно говоря, жаль мне Мэгги. Ей трудно живется.

Все это ему уже известно – кроме упоминания, что ее отец ушел. Но сказанное все равно ничего не объясняет, разве что дает понять одно: жители Уикдона сторонятся горя, как заразной болезни.

– Если вы ей сочувствуете, почему же не дружите с ней?

Он сам удивляется резкости в своем голосе. Аннетт тоже не ожидала ее, потому что моргает с искренним беспокойством, широко раскрыв глаза.

– Вы же сами сказали в тот раз. Приятной компанией ее не назовешь. Друзья ей не нужны.

– Чепуха. – Вот именно, чепуха. Всем нужны друзья, даже Маргарет. Даже если она в этом не признается. – Так объясните: значит, вот почему Харрингтон цепляется к ней? Потому что она ему неприятна?

– Нет, – на этот раз, судя по тону, она защищается. – Джейме цепляется к ней потому, что он ксенофоб.

– Сразу видно, – бормочет Уэс. – Но при чем тут Маргарет?

– Вы, наверное, не знаете. Ее отец был ю’адир. Для меня это не имеет значения, но народ здесь настолько косный, что… – Голос Аннетт утихает, сливается с размеренным плеском волн и гулом толпы.

Маргарет – ю’адир.

Столько деталей сразу встают на свои места, и Уэс чувствует себя идиотом, потому что раньше не догадался, и страшно жалеет, что спросил. Но ведь Маргарет ничего ему не говорила. Почему? Даже после знакомства с его семьей. Даже после его вопроса о том, почему Джейме с таким дьявольским упорством изводит ее.

В Пятом Околотке ю’адир насчитывается немного. Если родители Уэса бежали из Банвы еще до рождения Мад, спасаясь от голода, то большинство иммигрантов-ю’адир прибыли на берега Нового Альбиона несколькими десятилетиями ранее, в поисках убежища от погромов на их родине. Но несмотря на то, что здесь ю’адир пробыли дольше банвитян, Уэс знает, как их ненавидят. Их лавки и дома сжигали. Изобретатель автомобиля публиковал статьи о том, как ю’адир манипулируют глобальной экономикой и финансируют все войны на протяжении веков.

Ему становится тошно от осознания, почему все эти люди так презирают Маргарет, от мысли, сколько она натерпелась в одиночку за долгие годы. Если бы он только знал, он бы… а даже если бы и знал – что тогда? Он не может сделать ровным счетом ничего, чтобы защитить ее от этих людей, ведь он едва способен защититься сам. И все же это возмущает его. С какой стати она убеждена, что должна сносить все в одиночку? Она что, боится, как бы он не подумал чего, или?..

– Эй! – Аннетт кладет ладонь ему на руку. – С вами все хорошо?

– Вы говорите, что для вас это не имеет значения, а на самом деле явно имеет.

– Что?..

Уэс делает вдох, твердо решив не дать голосу дрогнуть.

– Если вам не все равно, почему же тогда не дали ему отпор? Ведь вы были там, когда Харрингтон покатил бочку на иммигрантов и ю’адир, и ни слова ему не сказали. Если вам не все равно, как вы могли спокойно слушать его?

Аннетт вспыхивает.

– А вы видели, что было, когда вы дали ему отпор?

– Ничего, – отрезает он. – Ничего не было. Он только продолжал изрыгать чушь и ненависть. Единственная разница в том, что они были бы направлены на вас.

– И что я должна была делать дальше? Он же мой друг.

Он видит, что она расстроена, но, не удержавшись, наносит новый удар:

– Возможно, вам следовало бы завести друзей получше.

– Не могу, Уэс, – у нее срывается голос. – Не могу. Я не могу быть лучше, чем он.

– Что вы такое говорите? Конечно, можете.

– Вам-то откуда знать? – Она судорожно вздыхает. – Джейме – сын мэра. Все мои друзья боготворят его, вероятно потому, что боятся, и не без причины. Вы еще не видели, насколько жестоким он способен быть, не видели даже близко. Жаль, что я не такая космополитка, как вы, но не вам с высот вашего положения осуждать или наставлять меня. То, как этот город обошелся с Мэгги, – грех. Но я не могу позволить себе стать такой же, как она. Пока я вынуждена торчать здесь, молчание – мой единственный выход. Мои друзья – все, что у меня есть.

– Знаете, мои родители – иммигранты из Банвы. Там, в Банве, они были бедными фермерами, и здесь мы все еще бедны. Всю свою жизнь я имел дело с людьми вроде Харрингтона, так что – да, простите, что я осуждаю вас за беспокойство о том, что о вас подумают ваши глупые друзья. Мир гораздо больше этого города. – Он ждет от нее реакции, но она молчит. Злость и досада оседают горечью у него на языке. – Так что вот так-то.

Аннетт часто моргает, встряхивает головой, словно пробуждаясь от сна. Даже в сумерках он видит, как в глазах ее блестят слезы.

– Мне пора.

– Боже… – бормочет он. От чувства вины сводит желудок: он терпеть не может, когда женщины плачут из-за него. – Простите, я не хотел… Позвольте хотя бы проводить вас.

– Нет, – она встает и отряхивает юбку. – Я прекрасно дойду сама. Доброй ночи.

Уэс смотрит, как она скрывается в толпе, потом со стоном плюхается обратно в траву. У него случались провальные свидания, но это достойно занесения в анналы. Вот теперь ему так же паршиво, как было до встречи с ней. А может, и хуже.

Внутри бурлит гнев. Наверное, зря он сказал ей, что он банвитянин. Надо было отшутиться или сменить тему. Но за годы он уже отпустил столько шуток по адресу банвитян, что сегодня не выдержал бы, продолжая притворяться тем, кем не был.

Открытую панораму неба перед его глазами вдруг заслоняет бледное, как луна, лицо Маргарет.

– Аннетт выглядела расстроенной.

– М-маргарет! – поперхнувшись, Уэс второпях садится. – Ты пришла!

– А как же иначе? – Она складывает руки на груди. – Что ты ей наговорил?

Ну и что ей ответить? «Мы говорили о тебе, и слово за слово…» Нет, о правде даже заикаться нельзя. Он чувствует себя негодяем из-за того, о чем узнал без ее согласия. Старательно придавая лицу бесстрастное выражение, он пожимает плечами.

– Похоже, я перестарался, заигрывая с ней. Представляешь?

Маргарет хмурится.

– Ясно.

– Следующий… – объявляет потрескивающий голос в микрофон, – Уэстон Уинтерс.

– Твою ж… – Уэс вскакивает на ноги. С тех пор как он решил прямо здесь лечь и умереть, толпа, похоже, стала еще гуще. – Ближе нам теперь никак не подобраться.

– Так давай отойдем подальше. – И прежде чем он успевает спросить, какой в этом смысл, она бросается бежать. Раздраженный, он следует за ней так быстро, как только может.

Высокая трава колышется вокруг, Маргарет ведет его на вершину холма. Обзор отсюда лучше, хорошо видно, как кто-то выходит из толпы. Неизвестный вскидывает ружье, прицеливается в мишень, закрепленную на ветках корявого кипариса, и стреляет. Эхо разносится над полем, а потом воцаряется полная тишина: все напряженно ждут, когда рассеется дым.

Деревянная мишень воспламеняется. Искры дождем сыплются с нее, сверкая, как светляки. Замотанный организатор охоты мчит к ней, крича и потрясая огнетушителем.

– Есть! – Уэс хлопает в ладоши. – Есть, сработало! Ты это видела?

Горящая мишень – оранжевый мазок на фоне ночи, и даже здесь, на холме, он видит его отражение в глазах Маргарет. Со спокойным уважением в голосе она отзывается:

– Видела.

– Еще раз, сколько мне надо набрать очков?

– Сто пятнадцать, – без запинки отвечает она. К этому времени все возможные сценарии развития событий она пересмотрела тысячи раз.

Вместе они наблюдают, как совещаются судьи и догорает огонь. Уэс навивает на пальцы длинные травинки и готов поклясться, что Маргарет затаила дыхание. Проходит несколько минут, и ведущий объявляет:

– Судьи присуждают Уэстону Уинтерсу сто семнадцать баллов. Следующим у нас…

– Маргарет, – выдыхает Уэс.

Она сидит как каменная, словно и не слышала ничего.

– Маргарет! – Он закидывает руку ей на плечи и прижимает ее к себе с такой силой, что они чуть не валятся кучей на траву. И только когда она издает сдавленный протестующий возглас, он приходит в себя, сознает, что обнимает ее, но, несмотря на это, слишком счастлив, чтобы забеспокоиться и разжать объятия. – У нас получилось!

Маргарет ерзает, пока он не отпускает ее. Она раскраснелась, щеки приобрели теплый розовый оттенок, напомнивший ему летний полдень.

– У тебя получилось. Извини, что сомневалась в тебе.

Он усмехается ей. Она мягко улыбается в ответ, и у него чуть не перехватывает дыхание. Впервые за все время у него мелькает мысль, что, возможно – всего лишь возможно, – эта задача им по плечу.

18

День уже наполняет усадебный дом сонным золотистым сиянием, а Уэс все еще спит. Маргарет не винит его, помня, что вчера они вернулись домой к полуночи, да еще всю предыдущую неделю он почти не спал. И кроме того, после вчерашнего выступления он заслужил право проваляться в постели хоть целый день.

Ей до сих пор не верится, что он справился. С трудом пробравшись через толпу, обступившую место демонстрации, она увидела как раз тот момент, когда алхимический свет озарил его лицо, ослепительный, как у падающей звезды. Впервые за много лет ее поразила мысль, что алхимия способна быть удивительно прекрасной. Пожалуй, она может не только причинять боль.

И теперь, если сама она удачно отстреляется в своем состязании на этой неделе, они попадут в первый отряд. Получат самый реальный шанс на победу.

У себя в комнате Маргарет застает Бедокура, который свернулся калачиком на ее постели и дремлет в лужице млечного света. Она уже собирается согнать его, но понимает, что не сможет. Благодаря Уэсу сегодня в ней преобладают нежность и надежда, и от этого ей странно. Хочется побыть с ним, а это уже никуда не годится.

Плохо уже то, что она совершила непоправимое: позволила себе признать, пусть даже всего один раз, что их тянет друг к другу. Ее досужие фантазии о том, какое применение они могли бы найти этому пустому дому с его потайными нишами и согретыми солнцем уголками, – еще куда ни шло. Как и знания о том, каким беззащитным он выглядит, стоя над ней на коленях. Что опасно, так это трепет у нее в животе, который возникает, стоит ей вспомнить, как он обнимал ее прошлой ночью – так, словно ничего более естественного невозможно и представить. И его улыбка была при этом такой широкой и бесхитростной. Полной радости. Его свобода и легкость в проявлении чувств слишком напоминают ей о том, что она уже потеряла и может потерять вновь.

Маргарет отпирает окно и подставляет лицо прохладным ласкам ветра. Отправляться на тренировку в стрельбе уже слишком поздно, сумерки могут застигнуть ее в лесу, но найти применение беспокойной энергии не помешает. Обидно будет, если Уэс ее обскачет.

Она приносит ящик с инструментом из кладовой, снимает ружье с настенной подставки и устраивается на полу. Разборка и чистка оружия для нее что-то вроде религиозного обряда и задача, которую она способна выполнить с завязанными глазами. К тому времени, как она заканчивает смазывать металл и наводить лоск на ложу, голова у нее слегка кружится от запахов керосина и свинца. Дерево поблескивает в солнечном свете, золотистое и теплое как мед.

– Бедокур!

Он тут же вскидывает голову. Одно ухо завернулось.

– Бедоку-ур, – тянет она, на этот раз игриво.

Он смотрит на нее со своего места на постели, мягко постукивая по ней хвостом. Знает, что спать здесь ему не полагается, но вместе с тем понимает, что сегодня она раздобрилась. Хороший хозяин сразу приструнил бы его, а она не против время от времени дать псу проявить самостоятельность.

Маргарет вешает ружье на плечо.

– Пройтись хочешь?

Он навостряет уши.

– Ну же. Идем.

Он спрыгивает с кровати и несется вниз по лестнице. Не удержавшись от смеха, Маргарет следует за ним. Снаружи тени удлиняются, солнце садится. Вдалеке сосны и ели перетекают через горные хребты и ползут к океану, как вязкий сироп.

Маргарет направляется к загону за домом и зовет Отблеска, своего серого мерина. Он сразу же прибегает, но, заметив у нее в руках не угощение, а недоуздок, делает оскорбленный вид. Она привязывает его к столбику ограды, смахивает пыль с его спины и седлает его. Бедра у нее ноют после ежедневной многочасовой езды, но она заставляет себя сесть в седло и пускает мерина рысью.

Приближаясь к границе леса, Маргарет решается оглянуться через плечо. Пора бы уже начать брать с собой Уэса, чтобы привить ему вкус к охоте, но сегодня ей надо сосредоточиться. И потом, он же распугает всю добычу на пять миль вокруг, как только откроет рот.

– Бедокур, – командует она, – след!

Он замирает, подняв нос, а затем пущенной из ружья пулей срывается с места и скрывается в подлеске. Тишина, которая воцаряется в лесу в его отсутствие, пугает тем, что ее не нарушает ничто. Не слышно ни звука, кроме размеренного топота копыт Отблеска. Он беспокойно фыркает, она треплет его по шее.

Они достигают той части леса, которую она не узнает. Папоротники по обе стороны тропы разрослись слишком густо и зелено. Буйные скопления одних цветов душат другие, над головой молодая поросль рвется из деревьев и источает сок, слишком нежная, чтобы пережить предстоящие заморозки. Все вокруг выглядит слишком живым, изнемогает от голода, и в воздухе пахнет гнилью.

Маргарет знает, что это работа хала. Сгнивают целые сады. И целые участки леса падают жертвой собственного неумолимого роста. Это напоминает ей рисунок в материнской тетради, которую она давным-давно спрятала под замок, – змея, пожирающего собственный хвост. Маргарет судорожно сжимает в руке ключ, висящий у нее на шее.

Халананы и Харрингтоны уже пострадали от порчи, наведенной тем самым хала. Сколько еще местных жителей поплатятся, прежде чем взойдет Холодная Луна? Сколько страданий стоит выдержать ради обещания славы?

В шорохе листьев слышится ее имя. Она неподвижно застывает в седле.

Ей не по душе перемены в этих лесах – ее лесах. Когда-то ничто в них не тревожило ее. Ни карканье вороны, ни щебет соек. Ни блеск немигающих заячьих глаз в темноте. Но сейчас она замечает на фоне деревьев белое пятно.

Пар ее дыхания клубится на холоде.

Лает Бедокур.

Он что-то нашел. Маргарет пускает Отблеска легким галопом. Холодный ветер хлещет ее по лицу, камни стучат, скатываясь со склона, пока они мчатся на зов Бедокура.

Маргарет наклоняется вперед, у нее жжет напряженные ноги, Отблеск перемахивает через поваленную секвойю, лежащую поперек тропы, и вырывается на ровную поляну. Бедокур стоит на задних лапах, передними упираясь в могучий ствол секвойи и неистово размахивая хвостом. Оглянувшись, он снова лает. Слюна толстыми нитями свисает с его брылей.

Он так доволен собой. Воображала.

– Хватит, я тебя слышу.

Она спешивается. В десяти футах над головой находится ее цель – обычная лиса-огневка, распластавшаяся по обросшей лишайником ветке. Маргарет снимает с плеча ружье и смотрит в прицел. Отделанное деревом тело ружья, гладкое и прохладное, прижимается к ее щеке. От него все еще пахнет маслом и составом для полировки.

Алхимию она презирает, однако в душе у нее всегда находит отклик один из ее фундаментальных принципов. Все сущее, от людей до лис, состоит из одних и тех же первоначальных элементов. Все Едино, и Единое – во Всем. В самой своей основе все они одинаковы, все пытаются выжить.

Ее мать назвала бы этическое приложение такого рода ошибочным или сентиментальным. Однако Маргарет – истинная дочь своей матери, и сентиментальность ей чужда. Истина проста и стоит вне этических норм. Она будет жить, потому что эта лиса умрет.

В перекрестье ее прицела лиса прижимает уши и бьет хвостом. Облегчением было увидеть самую обычную лису, полную готовности сражаться не на жизнь, а на смерть, а не жутковатой отрешенности. Сквозь стук собственного сердца, отдающийся в ушах, Маргарет слышит только шорох ветра в листьях. Как будто приглушенный ропот предвкушения, пробегающий по толпе. Маргарет делает вдох и задерживает его глубоко внутри.

Вот так.

Она жмет спусковой крючок. От гулкого выстрела птицы взвиваются над верхушками деревьев. Маленькое рыжее тельце с глухим стуком ударяется об землю. Лес вздыхает вместе с ней, смахивая волосы ей на глаза. Маргарет приближается к скорченному трупику среди листьев. Они ржаво-коричневые, как запекшаяся кровь. Лиса лежит, свернувшись кольцом – передние ноги к задним, хвост к открытой пасти. Сходство с уроборосом поражает ее. Это наверняка какое-то послание, или предостережение, или…

Нет, хала – не что иное, как животное.

Он не следит за ней и уж тем более не пытается что-то втолковать. Просто у нее развилась паранойя из-за волнений, связанных с охотой, и собственных запутанных чувств к Уэсу.

Маргарет поднимает лису за пушистый хвост, и она повисает у нее в руке тяжело, как кошелек, полный монет. Золотистые глаза свирепы и после смерти, они горят по-прежнему. По мере того как лес забывает о выстреле, в него струйками возвращается жизнь. Каркает ворона. Шебуршит заяц в подлеске. Даже Бедокур решается сдвинуться с места. Подбегает к ней и прислоняется всем телом, чуть не сбив с ног. Когда она похлопывает его по боку, звук получается приятно гулким, как от спелой тыквы-горлянки.

– Молодец. Все у нас получается.

Осталось еще две недели, чтобы вышколить уже почти состарившихся гончую и коня и сделать их лучшими в стране. Случались вещи и похлеще.

Но от шума среди деревьев ей по-прежнему не по себе. Чем дольше она стоит здесь, тем больше крепнет ее убежденность, что ветер и впрямь говорит. Что он делится с ней некой мудростью или предостережением, которых она не в силах понять.

* * *

К тому времени, как они прибывают в Уикдон, сегодняшняя шумиха уже в самом разгаре.

Солнце рассыпает по всему морю светящиеся монетки и кутает каждое дерево в алую шаль. Деревья у самого берега за годы так исхлестал ветер, что они улеглись брюхом на землю, как подобострастные псы. Изгиб этого побережья знаком Маргарет так же хорошо, как бороздки между собственными пальцами, но, кроме береговой линии, сегодня в Уикдоне нет ничего привычного и знакомого.

Это так же удивительно, как тот раз, когда она увидела мать вышедшей из кабинета впервые после смерти Дэвида. Те же кости, та же кожа, натянутая на них, но в глазах появилось что-то новое, мрачное.

Толпы прокатываются по улицам, как вода, выплеснутая из таза. Они бурлят в переулках и образуют водовороты на булыжных мостовых, исполосованных светом факелов, горящих чуть ли не на каждом углу. Дети шмыгают под ногами, щеки у них черные от нарисованных усов, на ремешках сзади болтаются лисьи хвосты. Взрослые, подводя глаза, удлинили их, сделали раскосыми и вырядились в лисьи палантины и шубы. Над головами мигают гирлянды лампочек, трепещут на ветру полоски разноцветной ткани, привязанные к телефонным проводам. Ветер чиркает ей по горлу точно бритвой, острый, холодный и соленый.

Ей надо очутиться по другую сторону этой толпы – на выложенной камнем дорожке, ведущей к берегу, где она будет стрелять, чтобы обеспечить им место в первом отряде.

Уэс кладет ей ладонь на спину чуть ниже талии. Жест невинный, только чтобы привлечь ее внимание, но от каждого его прикосновения ее словно пронзает током. Хорошо еще, он, кажется, этого не замечает, а может, просто делает вид. Так или иначе, она благодарна за то, как он будто невзначай держится рядом, надежный и безопасный среди хаоса.

– Ты как, ничего? – спрашивает он.

– У меня все прекрасно, – она закладывает за ухо выбившуюся прядь волос. Теплый оранжевый свет костров и уличных фонарей льется ему на плечи. – Ты иди вперед один. Расслабься сегодня вечером как следует.

– Уже устала от меня, Маргарет? Без тебя я потрачу этот вечер зря – буду лишь чахнуть по тебе и по всему, чего не могу купить.

Порой он несет такую чушь.

– Четвертак дать?

Его лукавое лицо вытягивается от удивления.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. – Маргарет достает из кармана куртки кошелек и роется в нем, пока не находит монету. Потом берет Уэса за запястье, поворачивает его кисть ладонью вверх и кладет на нее четвертак. – Ни в чем себе не отказывай.

Свет почти не достигает его глаз, но Маргарет видит, что они все равно сияют в темноте. Вид у него становится задумчивым, почти грустным, потом он спохватывается и качает головой.

– Я тебе верну.

– Из каких денег?

– М-м… в самую точку. – Он ничего не добавляет, но томная улыбка и взгляд из-под ресниц и без того красноречивы. Маргарет ненавидит себя за то, как теплеет ее лицо от пристальных взглядов Уэса, даже когда он ведет себя неискренне. И выставляет ее дурой. – Наверняка я что-то еще могу?..

– Нет. Просто иди.

Он добродушно смеется, опускает руку и сует в карман. А она все еще помнит его прикосновение, и эти воспоминания жгут ей спину.

– Ладно, ладно. Ты уверена, что от меня тебе никакой пользы? Могу остаться – хотя бы для того, чтобы расталкивать вокруг тебя толпу.

– Уверена, – свою роль он уже отыграл. Сегодня ее очередь переживать, и Маргарет знает, что она способна победить.

– Когда начало? Хочу увидеть, как ты стреляешь.

– В половине седьмого. Но не знаю, будет ли там на что смотреть. Система турнирная, на выбывание. Каждый тур заканчивается за считаные секунды.

– Конечно, на такое стоит посмотреть, – возражает он. – Ты же обещала мне демонстрацию. И потом, как еще я узнаю, что жестоко ошибся, доверив свою судьбу тебе?

Не удержавшись, она чувствует, как улыбка поднимает уголки губ.

– Постараюсь не опозорить тебя.

– Только попробуй, – от очередной его усмешки, одной из редких искренних, у нее теплеет на душе. – Ну, удачи. Потом разыщу тебя.

Едва он ускользает в людском потоке, ей становится более одиноко, чем в лесу, хоть она и окружена со всех сторон людьми и сотнями громких разговоров. Маргарет собирается с духом и плечом пробивает себе дорогу.

Пахнет древесным дымом и солью, рот наполняется слюной от запахов свежевыпеченного хлеба и жареного мяса. Вдоль улиц выстроились прилавки, с которых продают широкополые шляпы, отделанные затейливыми фетровыми цветами, гетры и кожаные сапоги для верховой езды, а также всевозможный товар для алхимиков. Пузатые сияющие алембики ручной работы закручены затейливо, как раковины улиток, стекло имеет всевозможные оттенки камушков на морском берегу. На площади выставочные собаки и их хэндлеры красуются перед строгими судьями.

Кое-кто провожает ее мрачным взглядом. Собственное имя сопровождает ее на каждом шагу – произнесенное приглушенно, с шипением, словно шорох ветра во ржи. В груди у нее щемит от страха. Всю жизнь она старалась сделаться маленькой и незаметной, чтобы выжить. А сегодня она окажется в самом центре внимания, и это пострашнее любого демиурга.

Когда булыжная мостовая заканчивается возле высокого каменистого берега над океаном, Маргарет наконец вздыхает свободнее. Соскользнув так грациозно, как удается, по вымощенному камнями откосу, она бредет по желтеющей прибрежной траве, пока не достигает берега. Сегодня море неспокойное, волны пенятся, облако мелких брызг над ними такое густое, что за серебряной завесой едва видна луна. Костры, разожженные через каждые несколько шагов, рассыпают по песку оранжевые отблески. На фоне самого большого из них видны силуэты ее соперников, ежащихся от осенней прохлады. А высоко над ними, на краю скал, начинают собираться зрители, постепенно перетекая вниз, на берег.

Приближаясь к остальным стрелкам, Маргарет постепенно начинает различать их лица при свете костра. И почти никого не узнает. Многие гораздо старше ее, разодеты в роскошные охотничьи куртки оттенков драгоценных камней, ружья у них отделаны золотом. Можно лишь представить, как выглядят их гончие. Гладкие и мощные, как пули.

Дрожь беспокойства проходит по ее телу. Она чувствует на себе чей-то пристальный взгляд.

Обернувшись в сторону бухты, она встречается в темноте со взглядом Джейме. К его безразличию и неприязни она давно привыкла, но не готова к неприкрытой ненависти в его глазах. От страха ее сердце уходит в пятки.

Придав лицу некое подобие невозмутимости, Джейме отделяется от остальных и вразвалку направляется к ней. Мэттис, как подобострастный пес, следует за ним в нескольких шагах.

Чутье советует ей ускользнуть, спрятаться. Но гнев, который она обычно скрывает, бурлит в ней, слишком жаркий и неукротимый. Может, подействовало время, проведенное рядом с Уэсом, или просто с нее хватит, но попытки избегать встреч никогда не достигали результата – от этого Джейме не стал меньше презирать ее. А вообще он ее ненавидит. Всегда ненавидел и никогда не перестанет.

Если уж сегодня ее увидят все, она будет ослепительна.

Оба останавливаются перед ней, Маргарет произносит:

– Джейме.

– Мэгги, – изо рта Джейме несет виски и жевательным табаком. – А где твои шавки?

Она не отвечает.

Они с Мэттисом гогочут, словно своим молчанием она доставила им удовольствие.

– Знаешь, я тут услышал кое-что любопытное про Уинтерса. Оказывается, у себя в городе он вроде как прославился. Тебе известно, что он облажался везде, куда его только брали в ученики?

– Не знала, что ты из тех, кто слушает досужие сплетни.

– Это не сплетни, – резко перебивает Мэттис. – Это правда.

Джейме обжигает его взглядом, будто он прервал нечто важное. Мэттис послушно умолкает. Качая головой, Джейме продолжает:

– Вот и мне показалось странным, как можно быть настолько неудачливым. А потом я добрался до сути. Он же банвитянин.

– А что в этом такого? – Ее голос звучит тише и не так уверенно, как ей хотелось бы. Откуда он все это знает?

– Да то, что он сумист! Они же, по сути дела, животные. Неужели тебе не страшно оставаться в доме вместе с ним совсем одной?

Маргарет чего только не наслушалась о сумистах. Что они поклоняются идолам. Что вырезают нерожденных детей катаристов из чрева матери и пожирают сырыми. Что явились сюда, дабы основать столицу новой империи сумистов на берегах Нового Альбиона и присягнуть на верность иностранному государству Умбрия, где на своем священном престоле восседает папа. Но в семье Уинтерса она видела лишь доброту.

– Нет, – отвечает она, – не страшно.

– А-а, теперь ясно. Надо было мне сразу догадаться – тебе же нравится, когда зверье греет тебе постель. Вы друг друга стоите: узурпатор-сумист и заговорщица-ю’адир, – он ехидно ухмыляется. – Тем приятнее будет обставить тебя сегодня. Мы с друзьями позаботимся, чтобы тебе не досталось ни единого проклятого шанса, Мэгги. Я тебя предупредил.

Звучит горн, толпа умолкает. А когда перестает играть и горн, слышится только шипение набегающих на берег волн. Маргарет трясет от ярости и стыда, а Джейме круто поворачивается и отходит к компании своих дружков. Мэттис неуклюже плетется за ним, на ходу с беспокойством оглянувшись на нее через плечо. Трус. Маргарет понимает, что целью Джейме было выбить ее из колеи, и ей особенно больно оттого, что ему это удалось.

Его голос крутится у нее в голове, отдается эхом, повторяясь снова и снова: «Я тебя предупредил».

Вокруг нее, куда ни глянь, одни жадные, дикие и злые лица. О чем она только думала? Против них, против Джейме, она бессильна и одинока, как всегда. Матери, чтобы защитить ее, здесь нет, и, возможно, больше никогда не будет. Как знать, может, она обрекла не только себя, но и Уэса.

Судорожный стук сердца отдается у нее в ушах, на висках проступает холодный пот. Сквозь сгущающийся туман страха она, кажется, слышит потрескивание в микрофоне и голос ведущего, а потом ответный рев толпы. Но все вокруг кажется ей нереальным и далеким, словно она погружается в осеннее море и знает, что с трудом удерживается на грани очередного «эпизода».

Это ощущение словно лопается вместе с грохотом выстрелов. Вздрогнув, Маргарет сдавленно ахает. Состязание началось, а она даже не заметила.

«Ты здесь, – говорит она себе. – Сосредоточься».

Если не ради нее самой, тогда ради Уэса.

Дым взвивается над берегом, а когда рассеивается, она видит двух мужчин у самой воды. Один с усмешкой на лице оборачивается к толпе, черты его лица кажутся резкими и искаженными при свете костра. Второй швыряет свое ружье на песок и зло удаляется.

Вот и выбыл первый из них.

Если демонстрацию искусства алхимиков судят по множеству критериев, то правила этой игры просты. Пятьдесят очков за каждую победу, ноль очков – и место в конце списка – каждому, кто проиграет поединок. Благодаря результату Уэса они попали в первую треть списка алхимиков, достаточно удачно и по очкам выше порога для тех, кто проходит в первый отряд. Поскольку в охоте участвует около сотни команд, от Маргарет требуется выиграть не менее чем в пяти из семи раундов. Один неточный выстрел, и они потеряют все.

Она приводит себя в равновесие, сосредоточившись на ритме происходящего. Ведущий называет имена парами. А потом – отсвет костра на стволах ружей, грохот выстрела, бодрящий запах пороха. Сердце ускоряет бег в предвкушении, она вытирает о бедра вспотевшие ладони.

– Маргарет Уэлти и Кейт Дункан.

Вот время и пришло.

От волнения у нее кислит во рту, с легким головокружением она отходит от согревающего костра, приближаясь к дистанции стрельбы. В нескольких метрах перед ней волны разбиваются об островок. Факелы образуют дрожащую дорожку на воде, указывают на хлипкое деревянное сооружение, где на лязгающих цепях болтается мишень. Океан плещется у самых мысков ее ботинок, и одна особенно дерзкая волна, нахлынув, окатывает ее до колен. Холод пронизывает до костей, но она сосредотачивает внимание на свете костра, струящемся по воде, как кровь. Вдалеке искрится и танцует лунный свет, переливчатый, как серебряная чешуя на непроглядном черном фоне волн.

Маргарет вскидывает ружье и ловит мишень в прицел. Делает вдох и затаивает дыхание. Еще два удара сердца – и мир полностью замирает. В мыслях воцаряется пустота. Желудок утихает. Ее палец охватывает спусковой крючок привычным прикосновением возлюбленного.

А потом она стреляет.

Дым плывет над океаном, как туман. Медленно рассеивается, открывая дыру, простреленную точно в центре мишени. Толпа взрывается радостными воплями, в ней Маргарет находит знакомое лицо Халанана – на нем широкая торжествующая усмешка. Маргарет отходит, не давая взгляду остановиться на опустошенном лице соперницы. Нечему тут радоваться, совершенно нечему, пока она не услышит свое имя в списке первого отряда.

Ускользая в толпу, она отчетливо слышит сквозь шум произнесенное имя Джейме Харрингтона. Проходя мимо, он задевает ее плечом, затем занимает свое место у воды.

Маргарет видела, как стреляет Джейме, с тех пор, как она себя помнит. Вечно он суетится перед выстрелом, вращает плечами, гнет шею, будто это хоть что-нибудь изменит. Но сегодня он воздерживается от своих ритуалов. Просто смотрит в прицел и стреляет, без какой-либо суеты или удовольствия. Будто ему все равно или нечего терять. Мишень раскачивается на цепях, и сердце Маргарет екает при виде аккуратной дыры в центре, точно такой же, какую проделала она.

Выстрел в яблочко.

С безмятежной улыбкой Джейме оборачивается к толпе. Это коробит Маргарет, но корни ее тревоги уходят глубже. Неужели он усердно тренировался с тех пор, как она в последний раз видела его выстрел? Он сделал поразительные успехи.

А может, на этот раз ему просто улыбнулась удача. Скорее всего.

Но в следующем туре он опять попадает. И в третьем тоже, по точности выстрелов идет с ней ноздря в ноздрю. Двигается с неестественной грацией, с почти нечеловеческой точностью. Маргарет не может понять, как он это делает. Не в силах разобраться, как он так быстро сравнялся с ней в мастерстве. Свет костра придает стали его ружья жутковатый алый отблеск, невольно напоминающий ей рубедо.

Когда ее вызывают в четвертый раз и она вскидывает ружье, то чувствует себя неустойчиво, словно пристроилась на одном из острых камней, торчащих из воды. Еще два тура, напоминает она себе. Еще два, и она гарантирует им место в первом отряде.

Маргарет целится, но жмет спусковой крючок слишком резко. Ружье еле заметно смещается, пуля ударяет в мишень левее центра. Маргарет втягивает воздух сквозь зубы.

Небрежность. Типичная ошибка новичка, из-за которой они могут потерять все. Ее желудок бурлит, пока пуля противника не отскакивает со звоном от цепи, на которой висит мишень.

Господи, ей надо собраться. Какое ей дело до меткости Джейме? Даже если она разгадает его секрет, что ей это даст? Значение имеет лишь одно: сейчас она идет наравне с ним и если не совладает с нервами, то проиграет.

Маргарет отходит от дистанции и тяжело опускается на прибрежный камень, чтобы собраться с силами. Она закрывает глаза и пытается заземлиться, надежно привязать себя к земле, отмечая торопливый плеск волн, соль на губах и холод на щеках. Еще один тур, всего один, – и они спасены.

Ей это под силу.

– На следующий тур мы вызываем Джейме Харрингтона, – металлическим голосом объявляет ведущий, – и Маргарет Уэлти.

Маргарет разом открывает глаза. Их взгляды сходятся над прибрежным песком. Волосы Джейме сияют кованой медью, на лице улыбка человека, знающего, что он уже победил.

19

Уэсу кажется, что от возбуждения он вот-вот выскочит из кожи вон. Столько народу вокруг, все незнакомые, улыбающиеся, разодетые напоказ, – будто он снова в Дануэе. Его сердце стучит в ритме песни, которую играют где-то вдалеке.

Он бродит среди гуляющих, в веселой толчее, пока его не прибивает к ярко-красной палатке, где продают яблоки, окуная их в карамель и сахарную глазурь. Они блестят, как подвески в витрине ювелира, поражая богатством оттенков янтаря и граната. Уэс крепче сжимает в кулаке монету, которую дала ему Маргарет.

Ее неожиданная щедрость привела его в замешательство. И напомнила, как когда-то отец давал ему и сестрам единственный пятицентовик, драгоценный, как золото, и отпускал их в кондитерскую лавку. Эти воспоминания бьют больнее, чем он ожидал: тяжело дыша, он пережидает приступ жгучих рыданий, подкатывающих к горлу, и старается сосредоточиться на чем-нибудь другом, хоть на чем-то.

Например, на том, как очаровательно покраснела Маргарет, когда он поддразнивал ее.

Уэс сдавленно стонет: куда бы он ни пошел, чем бы ни занялся, все сводится к ней. Как же ему это ненавистно. Ненавистно собственное восхищение ею, а попытки представить, как по ночам у себя в комнате она читает книги вроде той, стали для него новым излюбленным методом самобичевания. Ненавистны беспомощность и отчаяние, которые она в нем пробуждает. Он так долго оберегал свою цельность, стараясь не присматриваться к самому себе и, уж конечно, никому не позволяя запустить в него когти. Подумать только, что из всех женщин мира до такого состояния его довел не кто-нибудь, а Маргарет – строгая, неразговорчивая Маргарет.

Кристина часто поддразнивала его, уверяя, что он влюбляется в каждую женщину, с какой только знакомится, но все это было не всерьез. По-настоящему – ни разу. Если он когда-нибудь влюбится, то со всей силы, потому что не позволяет себе делать что-либо наполовину. Но пока он не добрался до самых верхов, он не может позволить себе вложить сердце в чужие руки. Пока что ему нельзя проявлять слабость.

– Парень, тебе что-нибудь нужно или просто так стоишь здесь весь вечер, мух собираешь? – Торговец раздраженно уставился на него, взмахом руки указывая на очередь, которая уже начала выстраиваться за ним.

– Ага, извините. Я возьму…

Знакомое лицо на другой стороне улицы привлекает его внимание. На расстоянии всего нескольких шагов проходит Аннетт Уоллес с мертвой лисой, накинутой на плечи. Пасть лисы разинута, жемчужно-белые острые зубки влажно блестят в свете факелов. Волосы Аннетт ниспадают свободными волнами, губы накрашены точно в цвет крови. Когда она встречается с ним взглядом, его сердце от страха ухает в пятки.

Но гнев, которого он ждал, так и не вспыхивает. Аннетт одаряет его сияющей улыбкой.

У него в голове словно возникает короткое замыкание, а тем временем она начинает пробираться к нему. На прошлой неделе он довел ее до слез. Видимо, теперь его уже простили. Не может быть, чтобы все разрешилось так просто, но перспектива обрести компанию сильнее его настороженности. Болтовня с Аннетт отвлечет его, что сейчас так необходимо, не даст погрязнуть в пучине своих горестных мыслей. И, не успев задаться вопросом о том, этично ли покупать на деньги Маргарет угощение для другой девушки, он, к явному облегчению торговца, просит:

– Сделайте два яблока в карамели.

Со своей покупкой он выныривает из очереди, и его тут же берет за локоть Аннетт.

– Уэс! А я вас всюду искала.

– Неужели? – Его голос звучит пронзительнее и тревожнее, чем ему хотелось бы. Он кашляет. – Какое удачное совпадение. А мне как раз досталась вот эта парочка – может, избавите меня от одного?

– Забавно! И вы меня. – Он опомниться не успевает, как она меняет одно из его яблок на кружку, доверху полную чем-то дымящимся, испускающим запах сладости и корицы с другими пряностями. Несколько мгновений они глазеют друг на друга и молчат. Потом она предлагает: – Мир?

– Мир.

– Извините за тот день. Не надо мне было так раскисать. Вы были правы, теперь-то я понимаю, что наверняка выглядела как…

– Аннетт, – перебивает он, – все в порядке.

– Правда? Вы уверены?

На Уэса вдруг наваливается усталость. Простить ее значит выяснить, за что именно она извиняется, но для этого понадобится серьезный, скорее всего, трудный разговор. Плохим человеком он ее не считает – действительно плохим. В то же время, если уж быть честным с собой, он не уверен, что все в порядке, и не означает ли ее молчание, что она причастна к страданиям Маргарет. К счастью для Аннетт, в данный момент он не заинтересован ни в честности с собой, ни в одиночестве. Ради собственного рассудка стоит избежать чрезмерной серьезности. А сомнения он оставит при себе.

– Правда.

– Хорошо, – ее облегчение почти осязаемо. – Да, и спасибо за яблоко.

– И вам спасибо за… кстати, что это?

– Сидр, – говорит она с таким ангельским видом, что он не может не заподозрить подвоха.

Она берет его под руку и кладет голову ему на плечо. Явно навеселе, если этот жест и румянец на ее щеках что-нибудь значат. Уэс не испытывает ровным счетом никаких чувств, и это его тревожит. Видимо, в мире убавилось магии, если красивая женщина, идущая под руку с ним, для него ничто. Заглянув в медную кружку, полученную от нее, он обнаруживает, что жидкость в ней имеет оттенок глаз Маргарет. От этого его слегка мутит, но он не допустит, чтобы эта тошнота испортила ему настроение.

«Расслабься сегодня вечером как следует», – велела ему Маргарет. Так он и намерен поступить тем или иным способом. Он отпивает глоток и чуть не захлебывается. Спиртное прожигает путь в глубину его горла и распускается искрящимся фейерверком вкуса гвоздики и яблок.

Аннетт смеется.

– Извините! Надо было предупредить, что я поиграла в бармена.

– Ну и щедрый же из вас получился бармен! Боже, что вы туда подмешали? Моторное масло?

– Виски. А в нем – немного еще кое-чего, – она встает на цыпочки и шепчет ему в ухо: – Алхимия! Только никому не говорите.

Алхимизированное спиртное строго запрещено законом, главным образом потому, что щепетильные законодатели-катаристы считают его причиной тяжких преступлений. А может, они просто отказывают людям в праве на веселье. В настоящее время лишь сведущие люди могут покупать его в подпольных кабачках или домашних винокурнях. Но теперь, когда в Уикдон съехалось столько алхимиков, неудивительно, что запретное спиртное течет здесь рекой.

Уэсу всегда хотелось попробовать его, и сейчас он чувствует себя почти так же, как в тот раз, когда Мад умыкнула бутылку дорогущего вина из кладовой своего богатенького бывшего. Дождавшись, когда мама уснет, они пробрались на пожарную лестницу и, поскольку штопора у них не нашлось, отбили горлышко о ступеньку и налили вина друг другу в рот. Он порезал язык, в печени наверняка до сих пор остались мелкие осколки, но это одно из лучших его воспоминаний о Мад. Ночь, когда она нашла свою первую работу, ночь, когда он впервые попробовал спиртное, ночь, когда ему исполнилось четырнадцать. Впервые вкусил нечто большее, чем он сам.

– Мне бы такое и в голову не пришло, – заверяет он. – Ваша тайна в надежных руках.

Ленивое, полное довольства тепло уже распространяется по его телу. Уэс откусывает яблоко. Оно хрустящее и настолько сладкое, что сразу зашумело в ушах, – а может, все дело в отраве, которую подсыпала ему Аннетт.

– Итак, что вы думаете? – спрашивает она.

Он впервые замечает, что она нанесла на веки золотую пудру. Она мерцает в свете гирлянд над ними, а они, кажется, за последнюю минуту разгорелись сильнее прежнего. Уэс удивляется, неужели их цвета всегда были настолько яркими.

– О чем?

– О празднике, – уточняет она.

– А-а… эм-м… – Он что, всегда так затруднялся с выбором слов? – Мне нравится. А вы раньше уже бывали на таких?

– Однажды. Мой брат участвовал в охоте несколько лет назад, и вся наша семья отправилась болеть за него. Выезжала вместе с охотниками, и так далее. То еще было зрелище.

– Значит, вы его видели. Того самого хала.

– О да, видела, – ее голос становится серьезным. – А вы?

– Ага. – Морщась, Уэс допивает остатки сидра с загадочными добавками. И не успевает даже проглотить их, как она подливает ему еще порцию из металлической фляжки, которую прячет где-то на себе. – Так что насчет охоты? Какая она вообще?

– Полная неразбериха. На самом деле мало что можно увидеть, когда едешь верхом следом за охотниками. Зато многое слышишь и чуешь запахи. Забыть это невозможно. Вроде серы в лавке мясника.

– Господи. Зачем тогда все туда рвутся?

– Ради Бога и страны, – фляжка звякает о его кружку. – Всем мужчинам хочется быть божествами.

Он морщит нос.

– Ну, насчет этого не знаю.

– По-вашему, нет? А как же тогда вы и Мэгги? Зачем это надо вам?

– Понятия не имею, что творится у нее в голове.

– Тогда говорите за себя.

– Это мой последний шанс осуществить заветную мечту. И единственный шанс помочь моей семье. – И вот он опять вязнет в трясине чувств. Уэс залпом допивает содержимое своей кружки, отчаянно желая сбежать от них.

– Ну, давайте сейчас не будем об этом. – Прочесть выражение ее глаз, в которых отражаются костры, ему не удается, но на лице ее улыбка, какой он раньше никогда не видел. – Какую бы еще шалость нам сегодня придумать?

Явный намек в ее вопросе удивляет его. Но ответить он не успевает: по площади разносятся резкие звуки горна. Несколько туристов, в том числе и сам Уэс, вздрагивают, какой-то ребенок плачет, толпа разражается воплями. Людской поток несет Уэса со спутницей к берегу.

– Что происходит? – Он перекрикивает шум.

– Состязание в стрельбе.

Ах да, состязание. Причина, по которой он явился сюда.

– О, надо обязательно посмотреть.

Она придвигается ближе, состроив гримаску.

– Обязательно?

Ну конечно. Он должен посмотреть на Маргарет.

Ее недомолвки непонятны ему, но прежде чем он успевает завести расспросы, их разделяют. В давке и гвалте тысяч голосов он мало что слышит и ни на чем не может сосредоточиться. Где-то в этой неразберихе он теряет кружку, и, что гораздо досаднее, яблоко. По крайней мере, хмельное тепло выпитого притупляет натиск паники.

Уэс следует в людском потоке, подскакивая, как лист на речной воде, пока его не выплескивают на берег. Языки костров лижут отдаленный горизонт, изгибающийся дугой в сторону луны. До охоты осталась всего неделя, и луна смотрит на него, как наполовину открытый глаз. Тьма вокруг колеблется и качается, но, несмотря на тошнотворные причуды зрения, ему удается различить участников состязания, выстроившихся у воды. И почти сразу он находит ее.

Маргарет.

Она стоит чуть в стороне, одинокая среди людей. Ветер треплет ее волосы, поднимает их, обнажая сзади шею, словно готовясь застегнуть на ней ожерелье. Кажется, Уэсу удается разглядеть нежное выстриженное пятнышко ближе к затылку, а потом ему представляется, как он находит его губами. Узнать бы, какой звук она при этом издаст. Повалить бы ее на песок прямо здесь, заставить посмотреть на него так, как в лаборатории ее матери, неистово и с вожделением. Поцеловать, стирая с губ соль, просунуть колено между ее ног и…

Господи, ну и крепкое же пойло.

Он смутно ощущает на себе чей-то пристальный взгляд. Поворачивает голову и видит, что Джейме Харрингтон не сводит с него полных изумления и ярости глаз. Сквозь искристую дымку выпитого виски все кажется красным. Маргарет предостерегала, чтобы он держался подальше от Джейме, но сегодня ему, пожалуй, не хочется.

– Вот вы где! – Аннетт хватает его под руку. – Ну неужели мы правда останемся и будем все это смотреть? Такая скучища!

– Совсем недолго. Хочу увидеть, как стреляет Маргарет.

– Хорошо стреляет. В самом деле хорошо. Что тут еще смотреть? И вообще, сейчас темно, мало что видно.

Ведущий объявляет:

– Джейме Харрингтон и Питер Эвандер.

– И Харрингтона тоже хочу посмотреть. – Он стряхивает с себя ее руку и проталкивается в передние ряды толпы. Вслед ему летит сдавленный возглас досады Аннетт.

С каждым шагом земля кренится у него под ногами, искры, вылетающие из костра, заполняют все поле зрения оранжевым сиянием. Но когда он видит, как Джейме вразвалку выходит на дистанцию, перед глазами все вдруг становится отчетливым. Джейме делает выстрел, и воздух рябит от расходящейся волнами энергии, почти неуловимой, как знойное марево. Осознание обрушивается на Уэса ударом кувалды.

Джейме мошенничает.

Уэс оглядывается по сторонам, но остальным, похоже, все равно. Неужели больше никто не заметил? Но как можно не заметить такую очевидную вещь, как зачарованное ружье?

– По-моему, он мошенничает.

Аннетт рядом с ним замирает.

– Как ты узнал?

– Ружье… – он делает неопределенный жест. – С ним явно что-то сделали. Это мошенничество.

– Да откуда тебе-то знать?

– Просто знаю.

– Просто знаешь? – Она многозначительно понижает голос, словно давая ему понять, что он кричит. – Ты пьян в стельку, Уэс.

– Я шикарен.

– Ничего подобного, – она прикладывает ладонь к его щеке и заставляет повернуться к ней лицом. – Ну же, давай уйдем отсюда.

– И куда пойдем?

– Куда-нибудь в другое место. – Ее ладонь скользит по его груди, прижимается к боку. Она смотрит на него так, словно жаждет поделиться чем-то важным для него. – Не хочу говорить о Джейме или Мэгги. Вообще ни о чем не хочу говорить.

Он резко втягивает воздух.

– Не хочешь?

– Да, не хочу. Ну, пожалуйста!

«Пожалуйста». Будто одно слово способно убедить его.

Поддаться было бы так легко. Его мысли затуманены спиртным, он просто не в силах заставить себя беспокоиться хоть о чем-то так, как следовало бы. Ее невысказанное обещание не дает заглянуть в будущее дальше ближайших тридцати минут. И потом, она ведь права. Он пьян, кто станет слушать его? Может, мошенничество Джейме вообще не отразится на них с Маргарет.

«А почему бы ему не обманывать тебя? – звучит в памяти голос Мад, обращающейся к их матери. – Он же эгоистичный ребенок, который ни дня в жизни не думал ни о ком, кроме самого себя».

Мад тоже права насчет него. Может, это и вправду все, что он собой представляет. И не столько подавляет в себе чувства, сколько обманывает себя, считая, что они изначально были благородными. В конце концов, он же именно этого и хотел – чего-нибудь незатейливого, чтобы забыть собственную уязвимость. Победить в охоте – абстрактная мечта, которая погубит его, если он бросится за ней, но так и не сумеет достичь. А тело Аннетт, прижавшееся к нему, – вот оно, определенное и обнадеживающее.

– Итак?.. – Она притягивает его к себе, взяв за галстук, пока они не соприкасаются лбами. Ее теплое дыхание сладко пахнет корицей.

– Джейме Харрингтон и Маргарет Уэлти, – объявляет ведущий.

Маргарет.

Едва он слышит ее имя, как вместе с чувством вины наваливается тошнота: пожалуйста, вот и чувство, проявленное к другому человеку, не к нему самому. Господи, как же Мад не права насчет него. Во всем. Как же он мог позволить себе упустить из виду то, что так важно? Нельзя бросить Маргарет одну прямо сейчас. Не только потому, что на карту поставлены его амбиции, но и потому, что он тревожится – за свою семью, за свою страну, за нее.

– Мне правда очень жаль, – он осторожно разжимает пальцы Аннетт, высвобождает свой галстук и опускает ее руки. – Мне пора.

– Подожди!

Он ускользает от нее к дистанции стрельбы. Кто-то из зрителей шипит – Уэс отдавил ему ногу, но извиняться ему некогда. Маргарет и Джейме скоро начнут стрельбу, а он понятия не имеет, что делать. Джейме – сукин сын, мошенник, но если не удастся догадаться, что именно он сделал с ружьем, снять чары не получится. Разве что устроить какой-нибудь грандиозный сбой…

Его вдруг осеняет. Что такое, в сущности, ружейный порох, если не калиевая селитра, уголь и сера? Ему надо только подобраться достаточно близко, чтобы произвести нигредо, – и найти что-нибудь, чем можно рисовать.

Где-нибудь в кармане у него наверняка завалялся почти раскрошившийся кусочек мела, но к коже он липнет не настолько хорошо, чтобы сработать. Обшаривая взглядом толпу, он замечает молодую женщину – видение во всем белом, если не считать волны рыжего меха на шее и полос черного грима на щеках. Вот это будет в самый раз.

– Усы… – В этот момент он не может вспомнить, как формулируется связное предложение, поэтому вкладывает в единственное слово всю мольбу, на какую способен.

Она озадаченно поднимает глаза, потом указывает на свое лицо.

– Что?.. Вам нужно вот это?

Он кивает.

Она сует руку в сумочку и подает ему баночку с содержимым, которое он мог бы определить только как замазку. У него двоится в глазах, он чуть не роняет крышку, открутив ее. Еще никогда в жизни он не бывал так чертовски пьян. Старательно, как только может, он окунает палец в краску и пытается нарисовать цикл трансмутации на тыльной стороне своей руки. Линии получаются жирные и холодные, как кладбищенская глина.

– Благодарю, мэм, – он возвращает краску хозяйке. – А теперь мне пора.

– Ладно, дорогуша. Удачи тебе там.

Джейме выходит из толпы, расправив плечи, и занимает свое место у воды. Еще секунда – и все будет потеряно.

– Эй, Харрингтон! – кричит Уэс. Его голос почти тонет в шуме, но Джейме его слышит. Склоняет голову набок, окидывает злорадным взглядом.

Уэс направляется к нему со всей самоуверенностью, на какую способен. Ему даже не приходится особо притворяться, чтобы убедительно изобразить, как он запинается; валясь вперед, он хватается одной рукой за плечо Джейме. А другой, испачканной размазавшейся формулой нигредо, успевает задеть его ружье. Вот и все, что от него требовалось.

Неяркий белый свет вспыхивает под его ладонью, словно закоротило розетку, и тонкая струйка серного дыма вьется, поднимаясь в воздух между ними. Господи, как же он надеется, что все сработает.

– Ты бы хоть под ноги смотрел, Уинтерс. Чтобы не выставлять себя на посмешище.

– Виноват, виноват. Только хотел сказать тебе «прова…» – в смысле, прощальное напутствие и пожелать удачи.

Лицо Джейме наливается убийственным багрянцем. В толпе слышны ехидные смешки. Стоящая у воды Маргарет впивается в него взглядом прекрасных карих глаз. Уэс и без слов понимает ее невысказанный вопрос: «Какого черта ты творишь?»

Он подмигивает ей, но, прежде чем успевает отведать вкус ее желанной реакции, кто-то утаскивает его обратно в толпу. Это прихвостень Джейме, Мэттис. Он бурчит:

– Приди в себя, парень.

Та же рыжая девушка, которую он видел в «Слепом лисе», алхимик Джейме, усмехается ему и наклоняется, чтобы шепнуть: «Попытка засчитана».

Джейме подходит к берегу океана и неуверенно вскидывает ружье. Он жмет спусковой крючок, и оружие издает жалкий хлопок, как двигатель с неполадками в зажигании. Пуля описывает в воздухе плавную дугу и вяло плюхается в воду.

По толпе проходит ропот. Пальцы Мэттиса на руке Уэса ослабевают. У рыжей девушки в ужасе приоткрывается рот. А когда Джейме оборачивается через плечо и окидывает его гневным взглядом, Уэс понимает, что и он все понял. Может, будь он потрезвее, у него осталась бы хоть толика инстинкта самосохранения. Но теперь, пьяный до невменяемости и упоенный своей гениальной идеей, он способен лишь на одно: вынуть руку из кармана и помахать.

* * *

Маргарет притихла, и это внушает тревогу. Она выиграла, но нисколько не рада.

Сквозь дремотную пелену тумана перед глазами Уэс смотрел, как она стреляет – с той же неизменной точностью, с какой делает в жизни все. Но даже когда ведущий объявил ее победительницей, даже когда Уэс прочел их имена в списке первого отряда, даже когда они вырвались из давки в толпе, лицо Маргарет осталось каменным.

Уэс видит только ее профиль, неярко освещенный уличными фонарями, но и по нему ясно, как она обеспокоена и насторожена. Он молчит и сдерживается, пока они не достигают окраины Уикдона, где булыжная мостовая сменяется проселочной дорогой и колышущимися зарослями костра.

– Маргарет! – Она будто не слышит, и он протяжно повторяет: – Мэгги.

– Что?

– О чем задумалась? – Только теперь, когда ему удается завладеть ее вниманием, он понимает, как остро жаждал его. Ему столько от нее нужно прямо сейчас. И больше всего – увидеть ее улыбку. – У тебя получилось. Мы попали в первый отряд. Разве у нас нет причин праздновать?

Маргарет наконец снисходит до взгляда в его сторону, и он сразу думает, что лучше бы она этого не делала. Она оглядывает его со смесью досады и замешательства, словно ее беспокойство – самое очевидное, что только можно себе представить.

– Ты пьян?

– Нет, – сразу переходит в защиту он.

Она открывает рот, наверное, чтобы разразиться упреками, и от ее внушений Уэса спасает не кто-нибудь, а Джейме.

– Эй, Уинтерс.

Будь он поумнее, шел бы себе дальше. Но он, шаркнув подошвами по булыжникам, останавливается и оборачивается. В глазах Джейме – лед. Удивительно холодные голубые глаза.

– А-а, – отзывается Уэс. – Ага.

Они уставились один на другого в напряженном молчании. Слышится смех людей, возвращающихся с побережья. Далекий барабанный бой отдается гулом у него в груди. Но здесь, на этой пустынной улице, их всего трое.

– У вас обоих есть привычка совать нос не в свое дело, – говорит Джейме.

– Уэс, – говорит Маргарет ровным голосом, но он различает в нем натянутость, – нам пора.

Уэс расправляет плечи.

– Не вмешивайся, Маргарет.

– О нет, никуда он не пойдет, пока мы тут не потолкуем по душам. – Джейме сокращает расстояние между ними. Вытягивать шею, чтобы заглядывать в злые буркалы Джейме, Уэсу неудобно, начинает кружиться голова. – Вы не должны были попасть в первый отряд. Что это за фокус ты выкинул?

– Никаких фокусов я не выкидывал. А вот ты…

Джейме издает ожесточенный смешок.

– Ах ты ж надоедала гребаный.

– А ты – гребаный трус! – Уэс лезет в карман и натыкается на мел. А когда вытаскивает его, Маргарет и Джейме таращатся так, словно это выкидной нож в уличной потасовке. Он радуется приливу силы. – Все еще хочешь испытать меня? Первым было ружье. Чего еще ты готов сегодня лишиться? А если я испепелю весь углерод в твоей коже?

Разложение простого вещества вроде пороха – одно дело. Но чтобы воспламенить целого человека, требуется гораздо больше опыта, и главное – надо быть трезвее, чем он сейчас. И все же удержаться он не может. Ему надо, чтобы Джейме испугался, как боялся он сам.

Но страх на лице Джейме сразу же превращается в самодовольное превосходство.

– Ничего у тебя не выйдет. Ты же не алхимик. Ты просто пьянь.

Уэс с резким стуком роняет мел на булыжники.

– Да, вот так я считаю. А теперь ползи домой, как полагается хорошей шавке. Псу грязной крысы ю’адир…

У него темнеет в глазах. Джейме оскорбил его, хуже того – оскорбил Маргарет. Может, Аннетт и слишком труслива, чтобы дать ему отпор, но с него, Уэса, довольно. Он взмахивает кулаком и впечатывает его в ухмыляющееся лицо Джейме.

Как только закончится прилив адреналина, его ждут адские муки, но крик боли, вырвавшийся у Джейме, определенно стоит будущих страданий. И особенно острый восторг вызывает изумленное выражение его лица. Разбитая губа Джейме моментально вспухает, становится лиловой, как перезрелый инжир. Зачем останавливаться на достигнутом? Однако едва Уэс собирается нанести новый удар, Маргарет дергает его сзади за воротник с такой силой, что он чуть не падает навзничь.

– Этого довольно. – Уэс еще никогда не видел, чтобы она выглядела так блистательно и свирепо, как в эту минуту, сверкая глазами под золотистым светом уличных фонарей. Одной рукой она придерживает ружье, висящее на ремне у нее за спиной.

Джейме переводит взгляд с одного на другого, что-то прикидывает. Сплевывает комок кровавой слюны на ботинок Уэса.

– Ладно, Уинтерс. Ладно.

В этих неразборчивых словах затаилась угроза.

– Мы уходим, – сообщает Маргарет.

– Конченые – вот кто вы, – цедит Джейме. – Слышали? Конченые.

Конченые. Эхо разносит его слово по пустой улице.

Маргарет подхватывает Уэса за локоть и тащит прочь. Как только они оказываются за пределами видимости и слышимости Джейме, Маргарет поворачивается к Уэсу. И бьет его по плечу – достаточно сильно, чтобы озадачить, но не настолько, чтобы причинить боль.

– Ой! – Он потирает место удара. – Какого черта, за что?

– О чем ты только думал? Это же было немыслимое безрассудство – оказывать такое влияние на его снаряжение. Если он кому-нибудь расскажет, что ты на него напал, нас обоих могут отстранить от участия в охоте! Что мне еще сказать, чтобы ты наконец понял? Что сделать, чтобы убедить тебя остановиться? Надо выбирать, какие битвы вести, теперь ты себе больше не можешь их позволить.

Это его сражает. За все время, пока он был в семье старшим братом, он подрался с таким количеством обидчиков и хулиганов, что не хватит пальцев на обеих руках, чтобы пересчитать. И сестры всегда были благодарны ему, а Маргарет ведет себя так, будто он расквасил нос щеночку.

– А что тут думать? Как еще я должен был поступить? Я не собирался позволять ему мошенничать, и уж черта с два разрешу ему говорить с тобой в таком тоне!

– О, так это из-за меня? – Ее тон пронизан сухой снисходительностью.

– Да! Вот именно!

– А мне неинтересно помогать тебе тешить свое самолюбие. Если бы я хотела, чтобы Джейме поплатился за гадости, которые наговорил, я врезала бы ему сама!

На это Уэсу нечего ответить. Внутри у него разрастается стыд.

Маргарет тяжело вздыхает и щиплет себя за переносицу. Страсть медленно покидает ее лицо.

– Скорее всего, ничего он не скажет. Слишком стыдно будет признаться, что произошло. Но тебе нельзя ввязываться в неприятности, пока не началась охота.

– Неприятности сами меня находят.

– Нет, ты нарываешься, а я не могу круглосуточно быть рядом, чтобы удерживать тебя.

Не веря своим ушам, Уэс смеется.

– А от тебя и не требуется.

– Наоборот.

– Это не твоя забота. Ты ведь понимаешь, да? Не твоя забота нянчиться со мной, убирать в доме, словно горничной, готовить каждый вечер ужин нам обоим, или… Господи, Маргарет, не твое дело ухаживать за всеми, кроме себя самой.

Она вздрагивает, будто он ее ударил.

– А тебе незачем защищать всех и каждого. А тем более – лезть вон из кожи перед людьми, которые все равно в грош тебя не ставят.

– Что ты несешь?

– Ты пригрозил убить его.

– Да ладно тебе. Я не это имел в виду!

– Не важно, что именно, – отрезает она. – Тебе от этого полегчало?

Отрицать он не может. Да, полегчало. На один восхитительный миг он почувствовал себя несокрушимым.

– Значит, вот как ты хочешь распорядиться своей жизнью, своей алхимией? – продолжает она. – Хочешь быть точно таким же, как Джейме, как все остальные? Задирой?

Эти слова поражают его, как пуля, попавшая точно в грудь. Опасаясь выпалить то, о чем потом пожалеет, он круто поворачивается и широкими шагами устремляется к усадьбе.

– Уэс! – нетерпеливо кричит ему вслед Маргарет. – Уэс!

Он не оглядывается.

Маргарет ошиблась в нем. Да, в этом мире полно задир, но он не из таких. У этих людей свои дома, в которых они сдают квартиры и каждый месяц повышают арендную плату. У них свои заводы, и они не желают брать на себя хотя бы часть ответственности за смерть его отца или травму его матери. Это такие ребята, как Джейме Харрингтон, считающие себя вправе ходить по головам только потому, что они родились богатыми на новоальбионской земле.

Пока существуют такие люди – те, которые пользуются своими размерами, деньгами и родословной, как полицейской дубинкой, – Уэс никого не в силах защитить. Так что это его забота, его цель, что бы там ни говорила Маргарет. Основополагающий принцип алхимии – Все Едино, и Единое – во Всем. Как вверху, так и внизу. Защитить одного человека – все равно что защитить их всех.

Но он не сможет сделать это без алхимии. Ему не справиться без власти и силы.

20

Когда Маргарет распахивает входную дверь, в доме, как всегда, царит мертвая тишина. Именно она ее и злит. Злит потому, что она боится. Боится того, что увидела в глазах Уэса, боится того, как теперь поступит Джейме, боится, потому что ей не все равно.

– Уэс! – зовет она. – Ты дома?

Ей отвечает только молчание.

Долгие годы она хозяйничала в этом доме. Он служил ей убежищем, несмотря на свою ветхость. Каждый угол в нем, каждая ниша, каждое теплое, освещенное солнцем местечко наполнены воспоминаниями – памятью о том, что когда-то этот дом был полным жизни, радости и счастья. Но теперь его пустота служит горьким напоминанием, что в нем осталась лишь она одна. И что если тени поглотят ее целиком, это не имеет никакого значения, ведь некому будет горевать по ней. Где ее мать, чтобы было кому спрашивать, где она была и с кем? И наставлять ее не связываться с мальчишками, затевающими драки с сыном самого богатого и влиятельного человека во всем городе?

Что бы она сейчас ни отдала за упрек Ивлин.

Бедокур вяло выходит из ее спальни, пока она поднимается по лестнице. Его хвост сонно опущен, но при виде ее все равно повиливает. Пес зевает, и этот тоненький звук пробивает трещину в гнетущей тяжести ее настроения. Маргарет присаживается рядом с Бедокуром на колени и сгребает его уши в горсть.

– Умница, Бедокур, хороший мальчик.

В кои-то веки он не вырывается, когда она утыкается лбом ему в лоб и хнычет. От него чувства все равно не скрыть, как бы ни хотелось. Собаки все понимают.

Лязгает ключ в замке входной двери, скрип петель напоминает предсмертный вопль раненого зверя. Бедокур вырывается из ее рук и разражается низким, предостерегающим лаем.

– Да умолкни ты, Бедокур, – отзывается Уэс. – Это же я.

Маргарет отодвигается поглубже в тень на площадке второго этажа. Со своего места она смотрит, как он сдергивает ботинки, не удосужившись расшнуровать их, и чуть не спотыкается, швыряя их через всю прихожую. Потом принимается возиться с пуговицами пиджака. Шорох ткани и несколько восклицаний вполголоса дают ей понять, что выпутывается из рукавов он с трудом.

С преувеличенной осторожностью Уэс начинает подниматься по лестнице. Ступеньки стонут под ним, а когда он переносит вес на следующую, гвозди предыдущей забавно попискивают. Логичным решением было бы уйти к себе, запереть дверь и потушить свет, чтобы он думал, что она уже спит. Бесполезно заводить разговоры с ним теперь, когда он обижен, раздражен и пьян.

Но когда она видит его и жесткую от соли шапку его волос, зернышко гнева, пустившее корни в ней, вспыхивает ярким пламенем. Эти чувства нелогичны и неясны, от них ее замешательство лишь усиливается. Она любит все раскладывать по полочкам, возвращать вещам изначальный вид, чтобы понять их. Следить, чтобы во всем был порядок, изнутри и снаружи. Но Уэс сломал в ней что-то.

Она больше не может сдерживать свои чувства, несмотря на все старания.

Маргарет окликает его, пока он на цыпочках крадется по коридору. В тусклом синеватом свете, проникающем в окно, его глаза кажутся круглыми и блестящими, как луна во время осеннего равноденствия. А еще он определенно похож на пса, застигнутого во время кражи обрезков с кухонного стола.

– Маргарет? – громким сценическим шепотом отзывается он.

Ей хочется спросить, ради кого он тогда старается вести себя тихо или кто же это еще может быть, если не она, однако она слишком зла на него, чтобы свернуть с намеченного пути. Не отвечая, она приближается, пока они не застывают нос к носу. И первым в голову приходит вопрос: «Что это ты делаешь?»

– Иду спать, – тоном оправдания отвечает он. – А что делаешь ты?

– Дожидаюсь тебя.

– Почему?

– Потому что я беспокоилась, как бы Джейме не подстерег тебя по пути домой.

Дерзость отчасти слетает с него, но голос все еще звучит резковато:

– Ну вот, теперь можешь спокойно ложиться. Я вернулся целым и невредимым.

Он явно задумал эффектный уход, но когда поворачивается на каблуках, теряет равновесие и хватается за перила. Даже в темноте она видит, что пальцы его правой руки начинают опухать.

Маргарет тяжело и протяжно вздыхает.

– Сейчас принесу воды.

«Это не твоя забота, – объяснил он ей. – Не твое дело ухаживать за всеми, кроме себя самой».

Но на самом деле ее. Когда ушел отец, ее заботой стало ухаживать за Ивлин, ведь она так решительно встала на путь саморазрушения. Как не развалился бы мир без нее? Как не развалилась бы она сама, если бы не находила себе занятия? И, возможно, самый животрепещущий из всех вопросов: когда Уэс успел попасть в сферу ее притяжения? Она стала такой падкой на его дешевые слова и позерские улыбки.

Не дожидаясь ответа, она спешит вниз за стаканом воды и пакетом замороженного горошка из ледника. А когда возвращается, дверь его спальни закрыта. Маргарет тихонько стучит и ждет. Не услышав изнутри ни звука, толкает дверь бедром и встречает сопротивление. Он что, забаррикадировался изнутри? Она бы не сказала, что такие выходки не в его духе.

Кряхтя от усилий, она отжимает дверь плечом и щелкает выключателем. Да, и впрямь баррикада. Отшвырнув в сторону груду одежды, валяющейся на полу, она в растерянности обводит комнату взглядом. Его вещи повсюду. Галстуки висят на спинке стула у письменного стола. Покосившиеся стопки книг на полу напоминают небольшую панораму города. Обрывками бумаги для записей, как снегом, усеяны все поверхности. Он ничем не лучше ее матери.

А его самого нет.

Она стоит как дура в центре его пустой комнаты со своей водой и горошком, пока дверь не распахивается с такой силой, что ударяется об стену. На пороге возникает Уэс, в состоянии полного ступора уставившись на нее.

– Ну, что? – спрашивает она.

– Тебе нельзя врываться в мою комнату без разрешения. А если бы я был голый?

– Какие еще «если», Уэс?

– А, так ты опять пыталась меня подловить? – он ловко выкручивается, выбирая нечто среднее между притворной обидой и флиртом. – Маргарет, Маргарет, Маргарет…

Закатив глаза, она жестом указывает на край кровати.

– Садись.

Он подчиняется. Маргарет садится рядом с ним, берет его руки в свои. На костяшках уже проступают красные и синие пятна. Его дыхание сбивается, пока она водит кончиками пальцев по синякам.

– Больно?

– Нет.

Ну да, как же.

Лунный свет вливается в окно, ажурный, как кружево. Он покрывает черные волосы Уэса серебром, смягчает гневный мрак его глаз до глубокого темно-кофейного оттенка. Частица ее души, та самая, которая со вздохом произносит его имя в пустоте ее спальни, жаждет помедлить, не отводить глаза. Она так до сих пор и не разобралась в своих чувствах к нему. Но сейчас ему нужна дисциплина, а не ласка. Маргарет прижимает ледяной пакет к его распухшему кулаку, не слушая сдавленные протесты.

– Обращайся со мной бережно. Я хрупкий.

– Переживешь, – она удерживает его руку у себя на коленях. Ладонь, охватывающая колено, теплая – приятный контраст с холодом замороженного горошка. – И вообще, ты сам виноват.

– Наверное, – некоторое время он молчит. – Никак не возьму в толк: Джейме тоже попал в первый отряд, а непохоже, чтобы ему были нужны призовые деньги.

– Для большинства охотников дело вовсе не в деньгах. И даже не в безопасности города. Вся суть в том, чтобы убить того самого хала и, что еще важнее, – в том, кто именно убьет его, – объясняет Маргарет, не поднимая глаз. – Такую честь людям вроде нас они не отдадут.

– «Людям вроде нас»? Ты о чем? – Он вдруг кажется почти протрезвевшим.

– Тем, кто не такой, как Джейме, – с трудом выговаривает она. – Кто убьет хала, исполнит труд Бога, а здесь большего патриотизма и представить себе нельзя. Все это насквозь символично. Определение, что есть герой. Победа над природой. А если победит такой человек, как ты, – что это означает? Для них на карту поставлена душа народа.

– Значит, когда мы выиграем, это будет весьма героический поступок. Признай это, Маргарет. И врезать ему тоже был героизм.

Она молчит. Только вспоминает панику, которую ощутила, увидев, как Джейме нависает над ним, как распустивший слюни пес, и каким жадным взглядом Уэс шарит по окровавленному лицу противника. Если бы она не вмешалась, кто знает, что могло случиться? Ей до сих пор страшно думать, что будет, если Джейме решит, что хватит сдерживаться.

– Твои намерения благородны, но поступки безрассудны. Ты понятия не имеешь, на что он способен.

– Еще как имею, Маргарет, – она впервые слышит в его голосе такую усталость. – Ты что, правда считаешь, что раньше я никогда не сталкивался с такими людьми, как он? Да в городе они повсюду, они правят этой страной. Это они жгут сумистские церкви. Они не пускают ю’адир в университеты и бьют витрины в их магазинах. Они вводят иммиграционные квоты для людей, спасающихся от голода и резни. Они вынуждают нас жить в трущобах и браться за работу, которая нас убивает. Они… – он обрывает себя и проводит свободной рукой по волосам. – Мне это осточертело. Осточертело терпеть. А тебе разве нет?

– Но что еще нам остается?

– Отбиваться, – в голосе сквозит раздражение. – Бунтовать. Голосовать. Что угодно.

– Мне от этого никакого толку. Я здесь одна.

– Нет, не одна.

Больше она не в силах хранить свою тайну – ведь он так искренне смотрит на нее. А ей уже надоело держать его на расстоянии.

– Я ю’адир.

После ее признания слышится только тихий шорох штор на сквозняке и ее сбивчивое дыхание. Маргарет собирается с духом в ожидании реакции, но Уэс только хмурится.

– Ну и что? Я же с тобой.

Ее переполняет такое облегчение, что она почти потрясена.

– Понимаю, ты считаешь меня безрассудным, – продолжает он. – Но другим быть я не могу. Не могу молчать или идти на уступки, если собираюсь изменить то, как обстоят дела сейчас. К тому времени, когда я наконец пробьюсь, будет уже неважно, откуда родом наши предки.

Такой мир она представить себе не в силах. С другой стороны, она ведь никогда и не видела ничего дальше побережья Уикдона.

– Я ни о чем не мечтаю так, как увидеть, что эта мечта сбылась, но, если мы не победим, изменить мир не получится. До самых верхов ты не доберешься, если Джейме убьет тебя. Так что хотя бы иногда прислушивайся ко мне. Ты должен позволить мне оказать тебе помощь.

«Нельзя допустить, чтобы алхимия поглотила тебя».

Но этого она не говорит. Слова застревают у нее в горле.

Обычно все мысли написаны у него на лице. Но сейчас оно кажется непроницаемым.

– А мне казалось, ты говорила, что заветных мечтаний у тебя нет.

– Я просто хочу пережить все это. Хочу снова увидеть свою мать. Для меня это много значит. – Маргарет сжимает его руку в своих. – И я хочу помочь тебе увидеть, как сбываются твои мечты. Наши мечты живут и умирают вместе. Разве не так ты говорил?

Уэс настолько пьян, что это чувствуется даже по его дыханию. В нем сладость спиртного и яблок в сахарной глазури. Еще от него пахнет порохом, лосьоном после бритья и морем. Как от всего, благодаря чему она ощущает себя живой.

– Ты хочешь помочь мне? Как?

– Прямо сейчас? Разреши давать тебе советы. Разреши защищать тебя.

– А когда мы победим? Что потом?

– Я научу тебя, как выжить в учениках у моей матери.

Он мотает головой.

– Нет, потом.

«А дальше не будет ничего».

– Не знаю.

Уэс издает раздраженный, противоречивый возглас.

– Неужели тебе не хочется уехать? Посмотреть мир? Найти таких людей, чтобы не осуждали тебя только за божество, которому поклонялся твой отец?

– Мне нравится здесь. Здесь спокойно.

– В таком случае я, возможно, останусь с тобой.

– Нет. – Она сама удивляется силе, с которой вырывается у нее это слово. Маргарет не уверена, откуда оно взялось или как будет воспринято им. – Ты соскучишься со мной. Тебе будет одиноко.

– Ты никогда мне не наскучишь, – просительно говорит он. – Только подумай: мы могли бы построить дом рядом со станцией. Я ездил бы в город несколько раз в неделю, а по выходным мы ходили бы на рынок, пекли пирожки, варили варенье, и так далее. У нас было бы пастбище для Отблеска, лес для тебя и Бедокура и столько солнечных уголков для чтения, сколько захочешь.

Пока он описывает это будущее, ей удается почти в точности представить его. Как прекрасны его мечты.

– А для тебя?

Он заглядывает ей в глаза, и она забывает, как надо дышать. Ей и раньше случалось замечать их оттенок – коричневый, насыщенный, как у секвой, темный, как у влажной земли. Но на этот раз его взгляд волнует ее, вызывая не просто желание.

Да, Уэс и впрямь болван, и да, он блистателен. Честолюбивый и ленивый, щедрый и эгоистичный, вдумчивый и безрассудный – все его противоположности сочетаются, образуя идеальное целое, как в алхимической реакции. В глубине души он порядочный и добрый и смотрит на нее, как на то, чем дорожит. Это пугает ее больше неудачи и сильнее смерти.

– Тебе в самом деле надо, чтобы я сказал об этом напрямую, Маргарет?

Она отдергивает руки.

Он лукаво улыбается.

– Все деревенские красотки, считающие меня опытным и искушенным.

Разочарование и облегчение обрушиваются на нее одновременно.

– Замолчи и пей свою воду.

– Слушаюсь, мэм, – он берет стакан с тумбочки и делает небольшой глоток.

– Всю.

Он хмурится.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Это все.

Маргарет медлит с ним рядом, крепко сжав руки у себя на коленях. Только когда его голова никнет и стакан чуть не падает из руки, она выхватывает его и ставит обратно на тумбочку. Утром ему светит зверское похмелье, но сейчас уже ничего не поделаешь. В любом случае поделом ему.

Во сне он выглядит таким безмятежным. Никаких затей, вспышек, никакого огня.

Маргарет вертит предложенное им будущее, как яблоко на рынке, сравнивает с яркими и теплыми воспоминаниями о своей семье. Какой на самом деле будет их совместная жизнь? Не останется ли она тенью, потерянно блуждающей по великолепному новому дому? Не станет ли по-прежнему жить лишь наполовину в ожидании неизбежной новой трагедии, которая отнимет у нее счастье?

Нет, она не вынесет новой потери такой ценности. Ей нельзя привязаться к нему, нельзя отдать сердце еще одному алхимику.

Наилучшим исходом для нее станет самый простой. Они победят на охоте. Ивлин вернется и снова вспомнит, как любить дочь. Уэс будет учиться у ее матери и получит лицензию. А потом уедет исполнять свою мечту. Маргарет отводит волосы с его лба, выходит из комнаты и закрывает дверь, оставляя за ней свои желания.

21

На следующее утро солнечный свет будит Уэса словно ударом дубинки по голове. Первое, что он замечает, – что лежит поверх одеяла полностью одетый. Второе – что его тошнит, и так сильно, что даже мысль о попытке сесть вызывает лишь желание сдохнуть. Когда же он наконец отваживается разлепить веки, взгляд упирается в нетронутый стакан с водой на тумбочке.

Еще никогда он не питал к себе такой лютой ненависти, как сейчас.

Его мысли будто затянуты мутной пленкой, ему требуется несколько мгновений, чтобы сообразить, где он находится. Все его книги лежат на письменном столе, распластанные вверх обложками. Смятые рубашки свалены кучей в углу комнаты. А вот и заметка, которую он уже несколько дней не может расшифровать, – обрывок бумаги, приколотый к столбику кровати; на нем нацарапано: «Мож попробовать даббавить Х?»

Хорошо еще, он добрался до дома и уснул в своей постели. Потом рука наливается болью, и он вспоминает, где провел прошлый вечер и чем занимался. Оскорбил Аннетт – опять. Врезал Джейме и при этом, скорее всего, сломал себе треклятую руку. Сделал предложение Маргарет, хоть и весьма туманно. Сколько выходок из перечисленных можно оправдать опьянением?

Как минимум, предложение, решает он. В нем виноват не только он.

От мучительного стука в висках Уэс стонет и тянет на голову подушку, отгораживаясь от слишком яркого солнца. Пожалуй, лучше бы Джейме его прикончил. Тогда он, по крайней мере, познал бы забвение. И не мучился бы, вспоминая обиженное лицо Аннетт, не думал бы с щемящей тоской, что слишком глубоко увяз в отношениях с Маргарет Уэлти.

Грохот ружейного выстрела отдается у него под черепом.

Он пытается зарыться поглубже, вжаться в матрас, чтобы заглушить звуки, но они оглушительны и настырны. Маргарет наверняка таким способом наказывает его. Откинув одеяло, он пошатываясь подходит к окну и отдергивает шторы. Она стоит на краю двора и целится из ружья в мишени, которые расположила у границы леса. Стеклянные бутылки, битая посуда и консервные банки висят на ветках и стоят на обугленных пнях секвой. Она стреляет, и бутылка разлетается на множество осколков, как фейерверк. Стреляет снова, и разбивается тарелка. Каждый выстрел сотрясает его до мозга костей. Но отвести глаз он не может.

«Что я вообще здесь делаю?»

Что может быть нужно от него такой девушке, как она? Правилами разрешено зачаровывать оружие для охоты, но, пока он наблюдает за Маргарет, ему кажется, что сделать лучше ее стрельбу просто невозможно. Ничего подобного он никогда не видел, прекрасны даже ее еле уловимые несовершенства. Ее сосредоточенность, твердость ее руки… Они притягательны.

Она сама притягательна.

С трудом оторвавшись от окна, он решает первым делом избавиться от кисло-шерстяного привкуса во рту. Дважды вычистив зубы, он встает под душ и смывает с кожи шероховатое ощущение морского воздуха и спиртного. От горячей воды зеркало запотело. Он вытирает его, чтобы разглядеть свое лицо. Выглядит он так же паршиво, как чувствует себя, – болезненно-бледный, с тенями под глазами. Как всегда, ему не нравится собственный слишком округлый и гладкий подбородок, но, когда он поворачивается к свету, на нем видна легчайшая тень щетины. Вот он, итог нескольких дней надежд и ожиданий, и этого ему достаточно, чтобы испытать удовлетворение, – достаточно, чтобы взбить на щеках крем для бритья и достать одну из бритв с рукояткой слоновой кости из отцовского бритвенного прибора.

Закончив бриться и выпив столько воды, чтобы слегка унять похмельный сушняк, он направляется в лабораторию. За неделю, прошедшую после демонстрации, он сумел выделить эссенцию подъемной силы, чтобы зачаровать нить, а потом вшил ее в конский потник. Вероятно, на нить попало и несколько капель его крови. Починкой одежды занимается в основном Кристина, так что он слегка разучился управляться с иглой. До начала охоты осталась неделя, можно придумать еще что-нибудь.

Но он никак не может отделаться от беспокойных мыслей о том, что изготовленной им пули недостаточно. Если для убийства того самого хала требуется только алхимически заряженное оружие, почему же его до сих пор не убили? Действительно ли божественны демиурги – спорный вопрос. Но то, что они бессмертны, – факт, а значит, они скорее всего принципиально отличаются от других углеродных форм жизни этой планеты, от существ из плоти и крови. Для того чтобы уничтожить что-либо алхимическим способом, надо знать состав того, что уничтожаешь. Если они хотят заполучить хоть какой-то шанс убить хала, он должен выяснить, что он такое.

Странные алхимические тексты Ивлин лежат на письменном столе, дразнят его непереводимыми секретами. Она-то знает, думает Уэс. Наверняка знает.

В чем бы ни заключалась эта истина, она настолько опасна, что ее понадобилось зашифровать.

Он берет ручку и открывает одну из книг, озаглавленную «Mutus Liber» – «Книга без слов». Как и в «Хризопее», в ней полно причудливых рисунков. На каждой странице изображена очередная настораживающая диковина. Солнце с человеческим лицом. Наводящие ужас ангелы с крыльями, сплошь усеянными глазами. Люди, взбирающиеся по лестницам в никуда. Мертвые демиурги, уставившиеся на него белыми, как пустота, глазами. На страницах бордюры из сложных геометрических орнаментов и алхимических рун. Но в отличие от «Хризопеи» каждая иллюстрация здесь подписана неразборчивым почерком Ивлин. Она записала указания, но лишь каждое третье слово в них на альбионском.

Должно быть, она разгадала шифр автора, только чтобы записать разгаданное собственным шифром. Странные люди эти алхимики, скрытные и своеобразные. Вечно они шифруют результаты своих исследований, оберегая их от глаз недостойных и вводя в искушение коллег, взыскующих истины.

Уэс щурится, вглядываясь в манускрипт, в висках у него пульсирует острая боль. Чтение для него всегда почти непосильная задача, а на этот раз особенно. Эти записи не что иное, как беспорядочная мешанина цифр и слов на чужих языках, в том числе…

На банвитянском?

Наконец-то знакомые ему очертания слов. Уэс постукивает по каждому ручкой. Bás. Аthbhreithe. Óir. Уэс мало что понимает, поскольку его родители редко говорили на банвитянском даже дома, однако он усвоил достаточно, чтобы знать все основные метафоры, обозначающие этапы алхимического процесса. А дальше идут названия рун и ингредиентов. Со стороны Ивлин было умно скрыть свои исследования с помощью языка, известного мало кому из новоальбионцев. Читать он никогда не умел толком, зато хорошо разбирается в схемах. Имея даже небольшой фрагмент этого кода, он наверняка сумеет расшифровать его, дайте только срок.

Ручку он откладывает лишь после того, как начинает ныть покалеченная рука. Моргая, смотрит на часы, уверяющие, что прошло уже два часа. Опять он потерял счет времени, а в качестве результата может предъявить лишь страницы, заполненные обрывками перевода, и несколько рисунков глаз, подозрительно похожих на глаза Маргарет.

Уэс закрывает блокнот и массирует затекшие мышцы кисти. Недели слишком мало, чтобы понять, в чем тут смысл, если он есть вообще. Может, Ивлин так и не разгадала эту загадку, а может, сами манускрипты не что иное, как изощренная шутка.

Нет, он должен взломать этот шифр. Если он не найдет способ убить хала, то лишится и ученичества, и возможности обеспечить семью. И тут он вспоминает, что уже неделю не звонил домой. Мать наверняка вне себя от тревоги.

Уэс тащится в коридор и вглядывается в окно с подъемной рамой. Маргарет во дворе уже нет, и не слышно, чтобы она возилась в кухне. Но дверь ванной приоткрыта. Пар от нагретого душем воздуха валит в коридор, несет запах ее лавандового мыла. Уэс мог бы улизнуть из дома молча, но она наверняка захочет узнать, что он уходит. Может, в городе ей что-нибудь надо – или хотя бы она желает услышать от него слова благодарности за вчерашние заботы. Опасливо подступив к двери, он стучит.

Из-за двери слышится шорох, щелкает замок. Потом в узкой щели возникает ее нос и один карий глаз. Пальцы охватывают край двери.

– Привет, – говорит он.

– Здравствуй.

Подробности ночного разговора, признаться, он помнит смутно, но кажется, они расстались друзьями. От этой неопределенности его и без того сжавшийся желудок скручивается еще больнее. Может, это из-за истории с предложением она ведет себя так настороженно. Господи, как бы он хотел хоть изредка уметь держать язык за зубами.

– Ну? – спрашивает он. – Так и будем говорить через дверь, или?..

Маргарет распахивает дверь, и Уэс старается не выдать разочарования. На ней халат в цветочек, наглухо запахнутый и подпоясанный. Волосы от воды потемнели, приобрели оттенок земли, кожа все еще розовая, разгоряченная душем.

К этому моменту своей жизни Уэс практически забыл, что значит стесняться того, что неодет. Его сестры разгуливают по квартире в чем хотят: в клетчатых юбках и неприглядных передниках, в шелковых комбинациях и поясках с резинками, в мешковатых пижамах, банных полотенцах и платье с пайетками, которое у них одно на всех. Но вид Маргарет в состоянии, отличном от безупречного, застегнутого на все пуговицы, повергает его в ошеломленное молчание. Выглядит она уязвимой, более беззащитной, чем он когда-либо видел ее. На лице выжидательное нетерпение, словно она оценивает его реакцию или ждет, когда он отпустит какую-нибудь шуточку. А ему в кои-то веки нечего сказать.

С раздраженным видом она поворачивается на каблуках. Дверь оставляет открытой, что он решает расценить как приглашение. И вот так оказывается в комнате Маргарет Уэлти. В комнате девушки. Которая ему не сестра. И это выбивает его из равновесия сильнее, чем он готов признать.

Сама комната до ужаса неказиста. Вещей у Маргарет меньше, чем у него, а это кое-что значит, ведь ему принадлежит лишь гардероб с костюмами, заказанными по дешевому каталогу. Все здесь чистенькое и белое. Белые тюлевые шторы на окнах. Белые книжные полки над белым письменным столом. Белая кровать с четырьмя столбиками, разумеется, старательно заправленная. Уэсу вдруг нестерпимо хочется нарушить так любимый ею порядок. Хочется развернуть эти старательно заглаженные складки, смять верхнюю простыню, как галстук после долгого дня, хотя бы для того, чтобы позлить ее. Но тут он замечает ряд отполированных ружей на подставках над ее изголовьем и отказывается от недавних намерений.

Маргарет присаживается на край постели.

– Как себя чувствуешь?

Почему-то ему кажется, что спросить она хотела не об этом. Он безвольно падает на стул возле ее стола.

– Жутко, если от этого тебе легче. Спасибо за вчерашние заботы. Признаться, я помню их смутно, но надеюсь, я не слишком осрамился.

Состроив гримаску, она перекидывает волосы через плечо и начинает заплетать косу.

– Не больше обычного.

– Ну и что это значит? – кисло осведомляется он.

– Тебе что-то было нужно?

– А разве мне нужен повод, чтобы поговорить с тобой? Знаешь что: не отвечай. Я собираюсь в город, позвонить маме, и хотел узнать, не надо ли тебе чего-нибудь, раз уж я все равно иду туда. Или не хочешь ли ты тоже пойти.

– Конечно, – она перевязывает кончик косы. – Можем поехать верхом.

– Верхом… – скептически повторяет он.

– Тебе же надо за следующую неделю успеть научиться держаться в седле как полагается.

– Знаю, знаю. – Ему требуется вся сила воли, чтобы не клюнуть на эту наживку – «как полагается». Если начистоту, похоже, она хочет, чтобы он помучился. – А еще – проверить, действует ли зачарованный потник, так что это даже к лучшему. Кстати, мне нравится твой халат. Прямо в нем и поедешь?

– Нет. Если хочешь, надевай.

Неужели Маргарет Уэлти прямо-таки заигрывает с ним?

Пока он пытается прийти в себя, она одаряет его своей скрытной, редкой улыбкой. Слегка, самую малость самодовольный изгиб ее губ – и он сражен чуть ли не наповал.

– Встретимся внизу.

Целиком и полностью усмиренный Уэс берет седельный потник и плетется вниз, ждать ее. Когда она выходит из комнаты, она опять похожа на себя прежнюю: юбка до щиколоток, свитер с подвернутыми рукавами и заляпанные грязью ботинки.

Она ведет его из дома к загону, где подзывает Отблеска. Тот прибегает галопом, как преданный пес, и до полусмерти пугает Уэса, замедлив бег лишь в самый последний момент. Животина фыркает, косит гигантским карим глазом, явно не доверяя Уэсу так же, как сам Уэс не доверяет ей.

Маргарет накидывает Отблеску на голову недоуздок, привязывает повод к столбику ограды. Некоторое время она хлопочет вокруг коня, стряхивает пыль с его спины, застегивает ремни и пряжки седла. Закончив, хлопает Отблеска по шее и выжидательно оборачивается к Уэсу.

– Готов?

Нет.

– Ага. Как забраться?

Она подает Уэсу руку.

– Влезай на ограду и перекидывай ногу.

Ее рука, теплая и загрубелая от работы, помещается в его ладонь, как граммофонная иголка в бороздку пластинки. Уэс взбирается на ограду и перелезает на спину лошади. И оказывается гораздо выше, чем рассчитывал, – и в намного менее устойчивом положении, особенно из-за еле уловимого восходящего потока энергии от алхимизированного им седла. Тошнота обрушивается на него с новой силой, но, по крайней мере, теперь ему известно, что чары действуют.

– Я пойду пешком и поведу его, чтобы ты прочувствовал, что значит ехать верхом. – Маргарет отвязывает Отблеска и пристегивает к его недоуздку чумбур. – Как ты там, ничего?

Он вцепляется в поводья так, что белеют костяшки пальцев.

– Лучше не бывает.

С сомнением взглянув на него, она отпирает ворота и ведет Отблеска по дороге к Уикдону. Как только Уэс свыкается с ритмом конской походки, оказывается, что езда верхом удивительно успокаивает. Озаренные солнцем леса расстилаются вокруг них золотисто-коричневым узором. Он напоминает Уэсу Маргарет, яркую, как осень и земля. На полпути к городу она останавливает Отблеска.

– Сдвинься назад. Я устала идти.

– Ну ладно… – Едва он успевает подвинуться, как она плавно взмахивает на его место. Пока она усаживается, его вновь окатывает волна запахов лаванды и морской соли.

– Держись.

– За что?

– За меня.

Уэс обхватывает обеими руками ее талию. Она негромко цокает Отблеску, тот безнадежно вздыхает и трогается с места. С каждым его шагом Маргарет смещается назад, ближе к Уэсу, пока они не оказываются плотно прижатыми друг к другу, и от его дыхания взлетают выбившиеся из косы волосы возле ее ушей. Он чувствует, как перекатываются ее мышцы, ощущает каждое томительное движение ее бедер, прижатых к его телу.

Господи, будет ли ему когда-нибудь легче сидеть так близко к ней?

Она оглядывается через плечо. От золотистого света и оттого, что она смотрит на него ласково, ее глаза сияют оттенками темного сливочного масла и меда.

– Хочешь, поедем быстрее?

– Хорошо, – с легким головокружением отзывается он.

Она толкает Отблеска икрами. Словно они общаются на некоем тайном языке, Отблеск дергает ухом и переходит на тряскую рысь. Один шаг, другой, и Уэс вдруг понимает, что под ним пустота. Вскрикнув, он крепче цепляется за Маргарет, чтобы не свалиться.

Маргарет смеется, удерживая их обоих, восклицает: «Ну и ну!»

Впервые за все время он слышит ее смех – теплый, мягкий звук, который проникает ему в кровь, как вино. Отблеск замедляет шаг, укоризненно смотрит на них, а Уэс изучает солнечные блики на волосах Маргарет и остаток пути прикидывает, как бы снова рассмешить ее.

* * *

Маргарет привязывает коня на городской площади, ослабляет подпругу. Потом достает из кармана морковку, потому что она, конечно же, у нее всегда с собой, и предлагает Отблеску. Уэс с ужасом смотрит, как близко оказываются от ее кожи лошадиные зубы, каждый как плоская желтая плитка.

– Встретимся здесь, когда управишься, – она почесывает Отблеску загривок, потом отирает руки о куртку. – Хочу пройтись.

– Ладно, до встречи.

Она оставляет Уэса наедине с Отблеском, недовольно поглядывающим на него. Конский хвост мотается, отгоняя невидимых мух. Этой штуковине Уэс не доверяет ни на секунду – после того как однажды она чуть не прикончила его.

– Веди себя прилично, пока меня нет.

Он подумывает пойти к Уоллесам и воспользоваться их телефоном, но, кажется, Аннетт вряд ли будет рада видеть его так скоро. Или вообще когда-нибудь. Он вряд ли забудет разочарование, мелькнувшее у нее в глазах, когда он оставил ее одну на берегу. Ради того, чтобы избежать этой неловкой встречи, можно и пожертвовать мелочь телефонному автомату.

Он ныряет на узкую боковую улочку, ответвляющуюся от уикдонской площади, хмурой и сумрачной, словно заброшенная ярмарка. Весь город выглядит как после погрома. Витрины темные, булыжники усеяны яблочными огрызками и мятыми бумажными стаканчиками. Обойдя несколько сомнительных луж, он находит в конце улицы телефонную будку. Внутри – как в исповедальне с ее уединением за железными решетками. Отыскав в кармане несколько монет, он проталкивает их в прорезь. Они с веселым звоном падают на дно.

Телефон успевает издать только один гудок, потом трубку берут.

– Алло?

– Так-так, да это же моя любимая сестренка! Какой приятный сюрприз.

На самом деле нет. Меньше всего он надеялся нарваться на Мад.

В трубке треск.

– А-а. Чего тебе?

– У меня все отлично, спасибо, что спросила. С чего ты взяла, что мне что-то нужно?

– Ты только в таких случаях звонишь.

Вот уж неправда. Уэс хмурится, но старается говорить беспечным голосом:

– Мне нужен всего один драгоценный дар – возможность поговорить с любимой сестрой.

– Трепло. – И после краткой паузы: – Когда охота?

– На следующей неделе, – он навивает на запястье телефонный шнур. – Надо бы вам приехать. Будет весело, конечно, если никто не погибнет.

– У нас с Кристиной работа, у Коллин школа. Мы не можем позволить себе уволиться, чтобы ради тебя болтаться где-то в провинции.

– Это же конец недели, так что Фасолька может приехать, – он медлит. – И если мы победим, тебе будет незачем снова выходить на работу – по крайней мере какое-то время, если не захочешь.

– Ты правда готов попросить маму смотреть на все это?

– Ничего с ней не сделается. Я уже пообещал ей сходить на исповедь. Думаю, десятка-другого молитв по четкам в качестве покаяния вполне хватит.

Мад фыркает. Он прикусывает губу, чтобы удержаться и не искушать судьбу. Шутить с Мад – все равно что вести боксерский матч: надо уметь вовремя покинуть ринг.

– Так ты подумай, ладно?

– Хорошо. Подумаю. Ну и с кем ты хотел поговорить?

«С тобой». Но эти слова застревают у него в горле, и потом, даже если она не бросит трубку, что ей сказать? Что он соскучился? Что хочет от нее прощения? Да, это правда, но его намерения и желания всегда мало что значили для нее. Пока он не наполнит для нее ванну золотом и не исцелит мамину руку сам, никакие мольбы не принесут ему никакой пользы.

Поэтому он говорит:

– Можешь позвать маму?

– Конечно.

Он ждет, закручивая телефонный шнур вокруг пальцев так туго, что их кончики сначала краснеют, потом белеют. Минута и еще одна монета, брошенная в прорезь, – и в трубке слышится мамин голос:

– Уэс?

– Как ты, мам?

– Я так рада тебя слышать. Ты ведь целую вечность не звонил. Я за тебя беспокоилась.

– Да я был немного занят. Но вот теперь звоню! Живой и здоровый.

– Правда? Ты не голодаешь? Высыпаешься?

Уэс с размаха закрывает лицо ладонью и тянет ее вниз.

– Да, мама…

– Вот только не надо таким тоном! Голос у тебя усталый. Только и всего.

– Просто немного нервничаю. А ты как себя чувствуешь?

– Рана заживает нормально. Вот только подвижности руке недостает. Но ты об этом не беспокойся, a thaisce. Сейчас уже ничего не поделаешь. А что тревожит тебя?

Ему следует солгать. Но едва он открывает рот, чтобы дать уклончивый ответ, желудок подскакивает, словно в попытке сбежать.

– Вообще-то многое.

Она молчит так долго, что он уже думает, что она не расслышала. А потом осторожно, словно чтобы не спугнуть его, спрашивает:

– Так почему бы не рассказать об этом мне?

– Магистр Уэлти в Уикдон до сих пор не вернулась. А остальные участники… – Рассказать ей о Джейме значит лишить сна; так обременить мать он не может. – Здесь полным-полно народу, и все хотят победить. А если мы проиграем, мне никогда не стать алхимиком, и Маргарет вечно будет несчастна, и мы останемся без дома, и в довершение всего, по-моему, Мад меня ненавидит.

– В твоей сестре нет ненависти к тебе.

Уэс морщит нос.

– Я все слышу.

– А я ничего и не говорил!

– Я слышу, о чем ты думаешь, – укоризненно объясняет она. – У Мад множество причин злиться, и на тебе ей удобно срываться. Я не говорю, что кто-то из вас прав. Просто так обстоит дело.

– Но я не понимаю, почему на мне.

Она вздыхает.

– Мад на все готова ради тех, кого она любит. Как и ты. Но завоевать ее любовь нелегко. В сердце у нее хватает места лишь немногим. А ты… Ты любишь всех, кого встречаешь.

– И при этом она считает меня эгоистом.

– Это она так говорит. А на самом деле в тебе избыток идеализма. Ей кажется, что чужих людей ты ценишь так же высоко, как своих близких.

– И вовсе я не…

– Знаю. Но ты не облегчаешь ей задачу, не даешь увидеть это. Никому не даешь. И в своей гордыне не признаешь, что ради тебя она рвется на части.

– А я думал, ты любишь меня, – хмуро бурчит он.

– Люблю, потому и объясняю все это. Сосредоточься на том, что сейчас зависит от тебя. Делай свою работу и доверься Богу – он позаботится об остальном. Ты нужен нам, – она делает паузу. – Ты нужен Маргарет.

– Скорее, это она нужна мне.

Тяжесть ее последующего молчания ему не нравится. Не внушает доверия.

– Она славная девушка, – говорит она.

– Ты серьезно? – Он разражается лающим смехом. – Мама, ты же знаешь, что она не сумистка.

– Ну, лишь бы была не против церковного брака. А детей она любит?

– Твою ж… – бормочет он.

– Не выражайся, Уэстон.

– Прости, прости, – он проводит пятерней по волосам. – Но должен сказать, вряд ли она… в общем, думаю, я не в ее вкусе.

– Чепуха. И вообще, я всего лишь дразню тебя. Просто будь к ней добрым, хорошо? Бедняжке не помешает друг. Неужели ее мать даже не пишет?

Уэс прижимается головой к стеклу телефонной будки.

– Нет. Ничего. Будто исчезла.

– Что же это за мать, если так поступила со своим ребенком? Пусть даже и настолько взрослым, чтобы позаботиться о себе! Никого не следует вот так оставлять в одиночестве.

О том же самом он думал бесчисленное множество раз. Он до сих пор гадает, чего же натерпелась Маргарет, если при виде материнского кабинета ей до сих пор становится дурно. Однако он не знает, хватит ли ему сил – и денег, – чтобы поощрить возмущение своей матери.

– Да уж. Вот почему ей необходимо, чтобы весь клан Уинтерсов оказал ей поддержку. Вы приедете посмотреть охоту?

– Не знаю, выдержу ли я это зрелище, но я буду там.

– Отлично, – Уэс медлит. – Знаешь, я по тебе соскучился.

– О, a thaisce. Мы ведь скоро увидимся. Просто старайся изо всех сил. А сестра простит тебя, что бы ни случилось. Мы переживем.

– Очень на это надеюсь. Я… я не хочу больше ранить вас. Хочу, чтобы вы были счастливы. Понимаю, последние несколько лет выдались трудными, и знаю, что в том числе и по моей вине. Я был плохим сыном, но…

В трубке слышится ее резкий вдох.

– Уэстон, не смей! Я каждый день горжусь тобой. И если и расстраиваюсь, то лишь потому, что волнуюсь за тебя. Прошли уже годы с тех пор, как я видела тебя улыбающимся как прежде, до смерти отца. Не знаю, удавалось ли мне хоть раз уговорить тебя высказать мне все, что у тебя наболело с тех пор, и я…

В том-то и дело: не удавалось ни разу. Он не хотел ее тревожить, но никогда не задумывался о том, что он, замыкаясь в себе, делает хуже ей.

– Мам, прошу, не плачь, – хрипло говорит он в трубку. – Слышать этого не могу.

– Порой ты так напоминаешь мне его. Я знаю, он тоже гордился бы тобой.

Он тоже? На глаза Уэса наворачиваются слезы. Два года прошло, а его по-прежнему изумляет все, от чего вновь открывается рана его горя. Он прокашливается, чтобы не всхлипнуть. А когда наконец слегка успокаивается, сдавленно выговаривает:

– Спасибо. Это много значит.

– Я люблю тебя. Значит, увидимся в конце недели?

– И я тебя люблю. До встречи.

В трубке становится тихо. Уэс не знает, когда сможет говорить с матерью, не испытывая чувства, будто у него рвется сердце. Не знает, когда наконец начнет считать, что поступает правильно, или станет человеком, заслуживающим гордости родителей. А пока мама права – так же права, как Маргарет. Пока они не победят, он ни черта не сможет сделать даже для тех, кого любит, а тем более для целой страны.

Так что он сосредоточится на том, что ему подвластно. Расшифрует записи Ивлин. Посрамит Джейме Харрингтона. Вложит в руки Маргарет безжизненное тело того самого хала.

А потом у них с Маргарет будет все, что они захотят. Уэсу остается лишь гадать, принесет ли это им истинное счастье. Как только вернется Ивлин, придется так много решить. Если уж начистоту, он не уверен, что выдержит обучение у такого черствого и холодного человека, как Ивлин, – и удержит ли язык за зубами, увидев женщину, испортившую жизнь Маргарет.

22

Море серое и беспокойное под темнеющим небом. Время от времени волна с белым гребнем вздымается с ревом и обрушивается на скалы, кусает их, давая понять, что она отнюдь не укрощенное существо. Маргарет оставляет свои ботинки на песке и бредет по краю воды, где берег очерчен морской пеной. Пена тускло поблескивает в угасающем свете, как зубастая полуулыбка.

В нескольких ярдах от полосы прибоя одна из мишеней, оставшихся от вчерашнего состязания, покачивается на цепях, словно висельник. Маргарет находит отбитый неровный кусочек мишени, запутавшийся в скользких веревках водорослей, выброшенных на берег. Мрачное напоминание, что после вчерашнего ни она, ни Уэс не могут рассчитывать на безопасность.

– Мэгги?

Она оборачивается на знакомый голос миссис Рефорд, но ее облегчение тут же угасает, едва она видит, что рядом с той стоит Джейме. С рассеченной губой и темными пятнами на скуле его лицо выглядит более жестоким, чем обычно. Уэс был бы рад увидеть дело своих рук.

Джейме упорно молчит и отводит взгляд, словно стесняется, что его застукали за такой банальщиной, как прогулка по пляжу. Миссис Рефорд резко поворачивается к нему, и под ее взглядом он бормочет еле различимое приветствие.

Миссис Рефорд вздыхает. Ее лицо раскраснелось от холода; от брызг морской пены, осыпавших бисером ее разметавшиеся волосы и одежду, кажется, будто она окружена серебристым нимбом.

– Что ты делаешь здесь, на берегу? Надвигается шторм.

Резко мотнув головой, она указывает подбородком на горы, с которых на мягких, как у рыси, лапах вниз ползут сгущающиеся тучи и разворачиваются темным покрывалом над кипарисовыми рощами. Сырая мгла заполняет бухту, клубится вокруг ее щиколоток. Вскоре уже нельзя будет с уверенностью сказать, где море, а где небо.

– Да вот, думала поплавать, – отвечает Маргарет.

– Ты спятила? Замерзнешь насмерть или, чего доброго, утонешь.

Маргарет уже собирается возразить, что холодная вода – это не так уж плохо, но поворачивается к морю лицом, и рот ей забивает солью. Море тревожно бурлит, и хотя смотреть на него страшно, больше всего оно нравится Маргарет в гневе. Что-то в ней доставляет удовольствие, в силе всей этой ярости. Она подбирает юбки, подтыкает их выше коленей.

– Вы оба что здесь делаете?

– Мы? Ищем Зака Мэттиса. Его мать известила меня, что этот болван вчера ночью так и не явился домой, и я объяснила ей, что могу поручиться чем угодно, что он все еще спит в той пресловутой пещере разврата, в которой все вы прячетесь, считая, что это страсть как умно. Как будто мне самой не было семнадцати лет и я не таскала туда же выпивку, уведенную у родителей, – она тычет пальцем в Джейме. – Но у меня хотя бы хватало друзей, а у них – здравого смысла, чтобы провожать меня ночью домой. А ты, похоже, был занят драками.

– Я же говорил вам, что споткнулся, – отвечает пристыженный Джейме.

Маргарет быстро наклоняет голову, пряча улыбку.

– Ну-ну. – Миссис Рефорд испытующе вглядывается в Маргарет, словно ждет от нее признания. – Споткнулся, значит. А ты что скажешь, Мэгги?

– Я об этом ничего не знаю.

– Не знаешь. Так я и думала. – Миссис Рефорд вздыхает, Джейме стреляет в нее сердитым взглядом. – Ну, если ты не против помочь нам в поисках, будем признательны. Погода вот-вот испортится.

Ветер налетает на них, треплет юбки Маргарет. Шум прибоя нарастает у нее в ушах, становится все громче и громче, и наконец она слышит только шипение, а в нем – свое имя.

Маргарет, Маргарет, Маргарет.

Она сжимает кулаки, борясь со страхом, который вновь подступает, когда она слышит этот голос – ломкий, как сухие листья, шероховатый, как обломки морских раковин. Песчинки хрустят у нее на зубах. Привкус соли и меди обволакивает язык.

Жуткий стон слышится сквозь нарастающий шум бури.

Миссис Рефорд щурится от ветра.

– Господи помилуй, что это такое?

Маргарет уже слышала такие звуки. В прошлом году олень пробирался через ограду пастбища Халананов, и его голова застряла между жердей. Пытаясь вырваться, он так бился, что сломал шею. Там она его и нашла – с тяжело вздымающимися боками, глазами, закатившимися так, что видны были одни белки, с беспомощно растопыренными дергающимися ногами. Стон повторялся вновь и вновь. Жуткий, умоляющий стон. Звук умирания. Маргарет даровала ему милосердную смерть, но он все равно успел настрадаться в одиночестве.

Стон повторяется.

– Вроде голос Мэттиса, – говорит Джейме.

Они бросаются бежать. Ветер налетает на них, треплет, бросает волосы Маргарет в лицо, жжет глаза солью. Сплошь черный и блестящий как зеркало песок жадно засасывает ее босые ступни, икры жжет к тому времени, как они добегают до пещерки сбоку в стене утеса. На ее каменных стенах высечена тайная, негласная история уикдонской молодежи: инициалы, заключенные в сердца, фаллические символы, странные признания, обрывки стихов. Звякают зарытые в песок пустые бутылки из-под пива.

С началом прилива вся пещерка будет затоплена.

Маргарет тщательно соразмеряет каждый шаг на неровном полу. Тот слабый свет, который проникает сюда, преломляется в стоячих приливных лужах. В этом пятнистом тусклом свете Маргарет мало что видит, но все же различает темную фигуру, скорчившуюся в нескольких шагах от нее.

Мэттис.

– О боже… – шепчет миссис Рефорд. – Дети, не смотрите.

Но Джейме без колебаний бросается вперед, прошлепав по лужам, и падает на колени рядом с Мэттисом.

– Зак!

Маргарет осторожно приближается к ним и присаживается, чтобы оценить ущерб. Кожа Мэттиса бела как мел, губы того же землисто-голубоватого оттенка, как рыбья чешуя, укус на плече поражает яркой краснотой. Выглядит он так, словно его разорвали и снова слепили в единое целое. Обожженная плоть пузырится над рваными волокнами обнаженной мышцы, края раны запеклись и покрыты черной массой caput mortuum. Сквозь страшную рану Маргарет видит всю капсулу плечевого сустава. От Мэттиса разит алхимией, морем и смертью.

Должно быть, хала застал Мэттиса здесь одного: первая человеческая жертва сезона. Он набрал почти всю полноту силы, если настолько осмелел, что напал на человека так близко к городу.

И тут из груди Мэттиса со свистом вырывается слабый вздох.

– Он жив! – кричит Джейме. – Зовите на помощь!

– Не двигаться, – говорит миссис Рефорд. – Никому не двигаться.

Маргарет и не пытается.

Глядя, как еле заметно приподнимается грудь Мэттиса, она слушает плеск шагов миссис Рефорд по мелким лужам. Ее крики, которые подхватывает и уносит ветер. Бормотание Джейме, который вскакивает и вышагивает из стороны в сторону, как зверь в клетке. А море тем временем подступает ближе еще на несколько дюймов. А волны все так же шипят, повторяя ее имя.

Маргарет, Маргарет, Маргарет.

– Замолчи, – шепчет она. – Замолчи.

Вода вливается в устье пещеры, пропитывает ткань ее юбки. Она такая холодная, что захватывает дух. Смрад соли, меди и серы портит воздух, дым клубится, туманит зрение Маргарет. Воспоминания о давней страшной ночи обретают форму в реальном мире.

Она и здесь, и нет. Стоит на коленях в поднимающихся приливных водах и стоит на коленях на полу в материнской лаборатории. Держит на коленях голову Ивлин, а ее золотистые волосы пачкают половицы кровью. Мать хватает ее за запястье. Ее пальцы – как тиски из льда.

Мэгги, хрипит она.

– Мэгги. – Она разом возвращается в собственное тело и хватает ртом воздух. Кожа стала скользкой от пота и моря. Мэттис слабо цепляется за нее, его веки трепещут, приподнимаясь. – Я не хочу умирать.

Услышав его голос, Джейме перестает метаться.

– Зак, ты… держись, ладно? Помощь уже близко. С тобой все будет хорошо, обещаю.

У Мэттиса дрожит губа. Бледное, растерянное лицо Маргарет отражается в его стекленеющих от ужаса глазах. Если он и слышит Джейме, то не отзывается.

– У него шок, – говорит Маргарет.

Джейме издает сдавленный, мучительный возглас – не думала она, что он на такое способен. И закрывает лицо ладонями.

– Ведь это была просто шутка. Дурацкая гребаная шутка. Я не думал… ни за что бы не… Это все я виноват. Господи, это я во всем виноват.

– Мэгги… – шепчет Мэттис. – Прости меня.

Джейме замирает. Его взгляд мечется между ними.

– Прости меня, – Мэттис задыхается на каждом слове и начинает плакать. – Неужели ты меня не простишь?

Будь она сильнее, не будь она все еще наполовину отделена от собственного тела, она спросила бы его за что. За что он извиняется? За что она должна простить его? Мэттис никогда не проявлял к ней доброты, но его жестокость была терпимой по сравнению с выходками Джейме. Механической и бездумной, словно трюк, который собака выполняет, чтобы угодить хозяину. Легко вынести, легко проглотить.

Просто выживи, твердила она себе годами. Просто вытерпи.

Но ей надоело терпеть, точно так же как Уэсу. Она не в силах выдавить из себя хоть какое-то утешение, какое-то прощение. В этом состоянии призрачной отрешенности все, о чем она способна думать, – как ткнуть большим пальцем в его рану, погрузить в нее палец до сустава, достать до желтоватого бугорка кости под измочаленной мышцей. Ей хочется причинить ему хотя бы толику боли, какую он причинил ей. Хочется, чтобы Джейме увидел, до чего он ее довел.

– Мэгги… – скулит он. – Пожалуйста…

Джейме накидывается на нее:

– Скажи что-нибудь!

Но что хорошего ей принесет обращенное против него лезвие ее гнева? Вода капает с потолка пещеры, плюхается тяжело, как камни, в поднимающиеся приливные воды. Волосы Мэттиса и юбки Маргарет колышутся вокруг них, растекаются в воде, как кровь.

– Все с тобой будет хорошо, – говорит она и кладет свободную руку поверх его руки. – Ты в порядке.

В такой позе их и застают прибывшие медики «Скорой» – его холодеющая рука в ее ладонях.

* * *

Дождь стучит по крыше дома миссис Рефорд – скрипучих комнатушек над «Слепым лисом». Маргарет сидит за шатким столом, занимающим половину жаркой от духовки кухни, и, обхватив голову обеими ладонями, прислушивается к слабым раскатам смеха, долетающим наверх сквозь половицы.

Ей никак не удается унять дрожь, несмотря на все старания миссис Рефорд согреть ее. Едва притащив ее сюда чуть ли не волоком, миссис Рефорд уговорила ее переодеться и усадила перед огнем. Маргарет молчала, пока она вытирала ей волосы и переплетала косу, но от этих простых и нежных забот у нее перехватывало горло. Закончив и перевязав косу тонким кожаным шнурком, миссис Рефорд извинилась и ушла узнать у врача насчет Мэттиса.

Тяжелое, подбитое мехом одеяло свисает с плеч Маргарет, нетронутая миска густой похлебки стынет перед ней. Солоноватый вкус моллюсков, их резинистая текстура и то, как они скользят между зубами, слишком напоминают ей о вывороченном мясе на плече Мэттиса. Каждый раз, закрывая глаза, она видит один и тот же образ, словно выжженный перед ними. Мэттис и ее мать, одно и то же, бледные и истекающие кровью в отороченную кружевной пеной воду. Маргарет трет лицо и старается забыть.

Все комнаты пропахли еще недоваренным пивом и пекущимся хлебом, это дрожжевой и уютный запах. Бутылки доходят на кухонном столе, и все ящики, которые не поместились внизу, в пабе, служат здесь импровизированной мебелью. Кофейные столики, полные стаута, стулья, содержащие портер.

Где-то в глубине комнат из радио, потрескивающего от помех, льется залихватская трель саксофона. Даже привычной обстановки недостаточно, чтобы успокоить Маргарет. Как ни странно, ей нужен не кто-нибудь, а Уэс. Ей нужен его твердый взгляд, обращенный на нее, легкость его смеха.

Наверное, он уже гадает, куда она запропастилась. Она ведь договорилась встретиться с ним там, где они оставили мерина.

Дверь со скрипом открывается, половицы постанывают под ногами миссис Рефорд. Она несет два запотевших от холода стакана, полных темного эля. Ее плащ осыпан дождевыми каплями, влажные волосы облепили голову. От нее все еще пахнет пещерой, где они нашли Мэттиса, – серой и гниющими водорослями. От этого к горлу Маргарет подкатывает желчь.

– Пить хочешь? – спрашивает миссис Рефорд.

Она усаживается на стул напротив Маргарет, ставит стаканы. Маргарет обхватывает один ладонями, радуясь холоду, покалывающему пальцы. Значит, она еще чувствует хоть что-то.

– Спасибо.

– Он выживет.

Веки Маргарет трепещут, опускаясь, из груди с шумом вырывается вздох. Ужас больше не держит ее на плаву, она вдруг чувствует, что изнемогла.

– Рада слышать.

Взгляд миссис Рефорд падает на нетронутую миску с похлебкой.

– Ты так и не поела.

– Я не голодная. Просто устала.

– Так почему бы тебе не остаться здесь на ночь? Не хочу, чтобы ты возвращалась домой верхом в темноте и под дождем, да еще теперь, когда хала впервые вкусил крови.

Маргарет неприятна мысль, что ее приютили, как бродячую кошку.

– Ничего со мной не случится. Я часто езжу по этому пути.

– Когда же ты перестанешь сражаться со мной, Мэгги? – Досада в голосе собеседницы становится для нее неожиданностью. – Своих детей у меня нет, но ты мне как родная. Останься, побереги мои нервы. Этим ты сделаешь одолжение мне. Всего-то на одну ночь.

– Хорошо, – тихо говорит она. – Но Уэс… то есть мистер Уинтерс…

Миссис Рефорд указывает подбородком в сторону окна.

– Он мне чуть дверь не высадил, когда услышал, что ты здесь, но я сказала ему, что тебе надо побыть одной.

Маргарет тянет шею. Уэс мается под навесом, насквозь промокший, с волосами, облепившими щеки. Стоит и ласково отталкивает голову Отблеска, который норовит пожевать лацканы его пиджака явно с чужого плеча. Тут он поднимает глаза и встречается с ней взглядом. Улыбка, которой он ее одаряет, ошеломляюще жизнерадостная, пронизанная чувством, от которого ее сердце опрокидывается, как пес, показывающий лохматое пузо.

– Он тоже может остаться, если будет вести себя как следует. – То, что подразумевает многозначительный взгляд миссис Рефорд, Маргарет не по душе. – Он веселый.

Маргарет отпивает глоточек эля. Вкус у него солодовый, насыщенный и темный, как у овсянки и шоколада. Она перекатывает его на языке, прежде чем проглотить.

– Да, он такой.

– Тебе он нравится?

– Вполне.

– Надо же, да это лучшее, что я слышала от тебя о ком-либо.

Маргарет надеется, что румянец, ползущий от ключиц вверх, не достигнет ее лица. Все верно. В ее жизни мало людей, в отношениях с которыми она зашла настолько далеко, чтобы задуматься, нравятся они ей или нет.

– И ему ты, похоже, небезразлична.

А вот об этом она старается не думать. И чтобы отвлечься, рассеянно рисует узоры на своем запотевшем стакане.

– Мэгги… – серьезный голос миссис Рефорд останавливает ее. – Зачем ты это делаешь?

Чтобы ее мать больше не уезжала из дома. Ради любви. Таким всегда был ответ, она давала его без колебаний.

Но за недели с тех пор, как Уэс проник в ее жизнь, она начала сомневаться в собственной уверенности. У любви, оказывается, нет четких границ, в существование которых она всегда верила. Это не море, которому свойственно утекать сквозь пальцы, если не сжимать их изо всех сил. И не деньги, которые можно заработать, отказаться от них или на что-нибудь обменять. Любовь может быть неизменной. Может быть определенной и надежной или же неистовой, как открытое пламя. Это и ломоть намазанного маслом хлеба за ужином. И ворчание, порожденное беспокойством. И ссадины на распухших костяшках.

Теперь уже мало сделать это для одной Ивлин. Может, еще и для Уэса.

Но неравнодушие к нему может ее погубить. Если она победит, он останется здесь и станет алхимиком. Если она проиграет, он уедет. Каким бы ни был исход, она пропала. Как бы она ни поступила, своими руками она выкует клинок, на который и напорется. Либо он исполнит свои мечты и женится на прекрасной светской женщине, ибо вернется в Дануэй без нее. Уехать с ним она не сможет. Она не вынесет город, это серое скопище с его нескончаемыми толпами и ужасным шумом. Там ей придется жить как жене-шелки, запертой в его доме вдали от моря.

Мира, в котором могут быть счастливы они оба, не существует.

– На что тут рассчитывать? – допытывается миссис Рефорд.

– Ни на что. Я делаю это потому, что должна.

– Ничего ты не должна, если не хочешь.

– Моя мать…

Миссис Рефорд со стуком ставит свой стакан на стол. Густая пена выплескивается через край.

– Сегодня ты видела, как человек чуть не умер. Забудь про свою мать.

Маргарет вздрагивает.

– Прости. Сболтнула лишнего, – миссис Рефорд трет виски. – Выслушай меня, хорошо? Я все-таки прожила на свете дольше тебя и, пожалуй, кое-что успела узнать. В некотором смысле я мудрее тебя. Заметь, лишь в некотором, но есть то, что я могу утверждать наверняка. Если в мире и существуют люди, за которыми стоит бегать, то их можно пересчитать по пальцам. И еще меньше достойных того, чтобы ради них отравлять себе жизнь. Ты меня понимаешь?

Маргарет кивает.

По-видимому, этого ее собеседнице мало.

– Что будешь делать, когда вернется твоя мать?

– Буду счастлива, а мистер Уинтерс наконец попадет в ученики.

– Но делать-то будешь что?

«А когда мы победим? – спросил прошлой ночью Уэс. – Что потом?»

Тогда она не знала, как ответить ему, и сейчас не знает, как ответить миссис Рефорд. Что ждет ее там, за смутной стеной материнского возвращения? Кто она – без боли, вызванной отсутствием матери, и страха вновь потерять ее?

– Ты все еще убеждена в моей глупости, да? – спрашивает миссис Рефорд. – Мне прекрасно известно, что она понятия не имеет, как для тебя прошел последний месяц. Думаешь, как она поступит, застав этого мальчишку в своем доме?

Маргарет если и задавалась этим вопросом, то предпочитала не вдумываться в него всерьез. Ивлин всячески оберегает свои исследования. Из всех правил, какие Ивлин вдолбила дочери после ухода ее отца, два были непреложными: никому не доверяй и ни на кого не надейся. Впустив Уэса в свою жизнь, она запросто нарушила оба.

– Наверное, она рассердится. Но если мы добудем того самого хала, Уэсу будет чем задобрить ее.

– Ивлин Уэлти не из тех, кого можно подкупить. По-моему, в глубине души ты и сама это понимаешь.

– И чего же вы от меня хотите? Чтобы я отказалась от участия?

– Мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты отказалась, но я не обольщаюсь. О чем я прошу тебя, так это как следует подумать, что будет лучше для тебя. Не для твоей матери. Не для Уэстона. Для Маргарет.

«А если я понятия не имею? – хочется спросить ей. – Откуда мне знать?»

– Я знаю, ты любишь свою мать, и знаю, что она по-своему любит тебя. Но есть и множество других людей, которые тоже тебя любят. – Миссис Рефорд тянется через стол и накрывает ладонью сжатый кулак Маргарет. – Надеюсь, ты об этом знаешь.

– Знаю, – лжет она.

С глазами, полными невыразимой печали, миссис Рефорд убирает руку.

Маргарет видит, как за окном Отблеск успешно избавил Уэса от пиджака. Вцепился в него зубами и торжествующе мотает головой. Уэс кричит что-то, но отсюда не разобрать, умоляюще тянется за мокрым, обмякшим пиджаком.

– Этот парень… нечто, правда?

– Да, – негромко отзывается Маргарет. – Так и есть.

– Схожу впущу его.

* * *

Спасенному от мерина и впущенному в дом Уэсу миссис Рефорд предлагает полотенце и спальное место на диване. Он жизнерадостно съедает остывшую похлебку Маргарет, заполняя молчание праздной болтовней до тех пор, пока под ее напором не поддается приобретенный с опытом скептицизм миссис Рефорд. Вот и пала еще одна жертва его обаяния – правда, на этот раз Маргарет не столько раздосадована, сколько довольна, что он понравился еще одному человеку, постоянно присутствующему в ее жизни. С воодушевлением ухватившись за такую возможность, миссис Рефорд задает ему один предельно прямой вопрос за другим, пока не удовлетворяется рассказом о его семье, его стремлениях и достоинствах Уикдона в сравнении с Дануэем. После этого они продолжают разговор, как давние друзья. Миссис Рефорд хохочет до слез, пока не приходит ее очередь заступать на службу в пабе.

Взявшись за дверную ручку, она оглядывается через плечо и впивается в каждого из них долгим взглядом.

– Я буду внизу, но у меня повсюду есть уши. Это я тебе говорю, Уэстон.

– Не волнуйтесь. Я о ней позабочусь.

Миссис Рефорд таращит глаза в безмолвном предостережении.

– Да уж надеюсь на это.

Дверь за ней закрывается, они остаются вдвоем.

Маргарет устраивается на диване, укрываясь одеялом до подбородка. Усталость двух последних дней гнетет ее, ей все еще кажется, что она до сих пор не выбралась из глубин «эпизода», пережитого в пещере. Холод так и не покинул ее кости, стена густого тумана по-прежнему отделяет ее от остального мира.

Онемевшие пальцы она прижимает к ключицам; кажется, будто у нее на груди лежит чужая рука. Ей трудно понять, как можно жить в центре Уикдона. Даже тишину здесь не назовешь тихой: снаружи постоянно шумит прибой, барабанит дождь, болтают туристы на улицах.

– Маргарет… – Уэс присаживается рядом с ней на корточки. Протягивает руку, словно хочет отвести волосы с ее лба или приложить ладонь к ее щеке. Но в конце концов он хватается за собственное колено. – Как ты, ничего?

– Со мной все хорошо.

– Хочешь, поговорим об этом?

Об этом. Не о хала. И даже не о том, что случилось с Мэттисом. А о ее матери. О нем. Но как приступить к объяснениям своих ощущений, не отпугнув его? Как решить, что лучше для нее, если все, чего она хочет, причинит ей боль?

– Нет. Хочу спать.

– Ладно, конечно. Сейчас погашу свет.

Он проходит по комнате, щелкает выключателем. Свет гаснет, Маргарет глубже зарывается в подушки. Пружины впиваются ей в спину и стонут под ее весом, но она так устала, что ей кажется, будто она уснет сразу же, едва закроет глаза.

Уэс плюхается на диван напротив ее ложа и поворачивается на бок. Даже в темноте видно, как по-кошачьи блестят его глаза. Свет уличных фонарей мягко просачивается в комнату, расчерчивает ее золотистыми полосками. Они лежат так близко, что она могла бы протянуть руку и дотронуться до него, если бы захотела. Привыкнув к освещению, она замечает на его лице озабоченность.

– Этой пули недостаточно, – говорит он.

– Ее же хватило в тот раз, раньше.

– Раньше, но не теперь. Вряд ли она убьет хала. Вообще-то я точно знаю, что не убьет. И если у тебя нет другого способа убить его, тогда все напрасно.

Ее сердце чуть не выскакивает из горла. Нет, он ошибается. Его пуля должна сработать. Должен же быть еще какой-то способ. Его просто не может не быть, иначе то, что случилось с Ивлин, повторится опять, с Уэсом. Маргарет чувствует, как вновь соскальзывает в ледяные воды страха.

– Не могу об этом говорить. Не сейчас.

– Понимаю. Извини, – он переворачивается на спину и вздыхает. – Просто никак не могу перестать думать, что было бы, если бы пострадала ты.

– Но ведь этого не было.

– Слабое утешение.

– А это и не утешение. Просто так уж получилось.

– Иногда я тебя не понимаю. Честно говоря, почти всегда.

Маргарет улыбается, и от этого ему, кажется, становится легче.

– Извини за беспокойство.

– Незачем. Пожалуй, ты права. Так уж получилось. Но дело в том, что моя работа до сих пор не закончена. Я могу лишь стараться изо всех сил и к концу следующей недели намерен найти решение для тебя. Клянусь, – он протягивает руку через пространство, разделяющее их временные постели, словно ждет, что она пожмет ее.

– Что это?

– Обещание.

– Не смеши.

– Вообще-то, я совершенно серьезен.

Маргарет берет его за руку. По сравнению с ее ладонью она гладкая и не загрубелая от работы. Отдернуть руки ни он, ни она не спешат. Она видит его лицо в мягком рассеянном свете, но все равно не может догадаться, о чем он думает. Уэс ослабляет хватку лишь настолько, чтобы опустить большой палец, провести им снизу по ее запястью. От ощущений у нее перехватывает дыхание – так бережно он поглаживает ее руку. Интересно, сознает ли он сам, что делает. Но еще интереснее другое: сознает ли он, что творится от этого с ней.

– Миссис Рефорд говорила, что у нее всюду уши, – напоминает она.

– И что? – Опять она видит блеск его темных глаз. Под его пристальным взглядом вспыхивает знакомый жар у нее глубоко внутри. – Ничего же не происходит, нечего ей подслушивать.

Он дотрагивается до нее с возобновившимся усердием, каждое прикосновение его большого пальца легкое, как перышко, и она невольно вздрагивает, когда от них у нее по спине пробегают мурашки. Прислушиваясь к внезапным сбоям его дыхания, она уже не может убедить себя, что лишь ей одной почудилось, что его пальцы касаются не только ее руки.

– Нечего. Наверное.

– Хочешь, перестану? – Сам по себе вопрос игривый, но тон искренне обеспокоенный.

Если он перестанет, к ней вернется способность рассуждать здраво. Но тогда он больше к ней не прикоснется, а это почти невыносимо. Не доверяя своему голосу, она судорожно встряхивает головой.

Его палец прижимается к ее руке чуть выше изгиба косточки на запястье. Он притягивает ее руку ближе к себе, и она чувствует овевающее ладонь тепло его дыхания. Губы зависают над самой жилкой, где бьется пульс, и этот момент она ощущает так, будто вот-вот нажмет спусковой крючок своего ружья. Кровь шумит в ушах, сердце колотится о грудину, дыхание замирает в наивысшей точке вдоха.

Предвкушение в чистом виде.

Но едва его губы заденут ее кожу, все, что бы ни было между ними, обретет определенность, им уже нельзя будет пренебрегать, нельзя отмахнуться, сочтя блажью. Отважиться на такой шаг слишком страшно. Маргарет отдергивает руку.

– В таком случае ловлю тебя на слове.

Уэс убирает руку и моргает растерянно, словно выведенный из транса.

– А?.. А-а… ладно. На этот раз я все сделаю как надо. Будет идеально.

Ей хочется ему верить.

Минуты убегают, тишина, окутавшая их, смягчается. Маргарет завидует быстроте, с которой он уснул, однако благодаря этому у нее появился шанс открыто любоваться им. Он выглядит таким наивным с приоткрытым ртом и согнутой в локте рукой, прикрывающей переносицу. Его волосы распластались по подушке, словно петушиный гребень.

Идеально.

Уэстон Уинтерс далек от идеала, но когда он спит, то вполне способен показаться ближе к нему. Теплый свет уличных фонарей за окном и искрящиеся ритмы дождя придают происходящему оттенок нереальности. Словно она, лежа с широко открытыми глазами, видит сон.

23

Следующие два дня тянутся долго и вязко, как стекает с ложки мед.

Маргарет подолгу пропадает в лесах, а Уэс – в лаборатории, за переводом загадочных записей ее матери. Он слегка продвинулся с первым пунктом ее указаний, где, кажется, подробно рассматривается особо замысловатый цикл трансмутации. Когда шифр слишком утомляет и раздражает его, он переключается на описания смерти демиургов в поисках какого-нибудь знака или подсказки. Все эти описания одинаковы: при свете полной луны некий набожный катарист, вооруженный луком, уместной молитвой или особенно острым камнем умерщвляет врага в приливе праведного гнева. Уэс не рассчитывает, что Бог в ближайшее время придет к нему на выручку, ведь его душа так черна.

Маргарет Уэлти ввела его в смертный грех.

По вечерам, когда она возвращается домой после тренировок, он переносит свою работу в библиотеку и сонно читает, пока Маргарет сидит, свернувшись клубком, над своей бульварщиной в мягких обложках, или заканчивает пришивать к своей куртке изготовленную им алхимизированную нить. Это время дня он особенно любит, потому что она распускает волосы, и они золотисто сияют, как солнце сквозь воду. По густоте румянца на ее щеках он всегда знает, что именно она читает.

Это ужасно отвлекает.

С тех пор как он держал ее за руку у миссис Рефорд, ему кажется, будто она связала его чарами некой эльфийской магии. Он просто не может перестать смотреть на нее. Не может перестать думать о ней. Не может не замечать каждый тихий шорох переворачиваемых страниц или желать сделать отрывок, который читает сам, реальностью для нее. Хочет выхватить у нее книгу, поцелуем сорвать с ее губ свое имя и…

Алхимия. Обратно к алхимии.

Господи, ее ведь даже здесь нет, а он совсем извелся. Скорее всего, она содрала бы с него кожу живьем, если бы только узнала, что именно он думает о ней, – впрочем, Уэс никогда не отличался способностью сосредотачиваться на чем следовало бы. Предстоит еще поработать, прежде чем он сможет окатить себя холодной водой и помолиться о прощении. Но если вожделение настолько порочно, зачем же Бог создает девушек, подобных Маргарет?

Нажимая ручкой на бумагу, он цепляется за остатки сосредоточенности. Несмотря ни на что, работа его успокаивает. Поскрипывание ручки и символы, придающие форму его мыслям, уверенно направляют их прочь от Маргарет, как свет маяка ведет сквозь шторм.

Он трет глаза, засматривается в окно, чувствуя себя во многом как пес, ждущий, когда же вернется домой хозяин. Маргарет увела из дома Бедокура и Отблеска несколько часов назад и скоро должна бы уже вернуться. Предвечернее солнце, льющее лучи на опавшие красные листья, словно ласкает их нежно, как возлюбленный. Вот теперь сосредоточиться слишком трудно, особенно из-за зарождающейся головной боли, вызванной напряжением. Он работает долгие часы подряд, и ему кажется, что он не выдержит, если засидится за столом еще хоть немного.

Через несколько дней все его трудности разрешатся. Его семья будет обеспечена, он получит возможность добиться ученичества. Конечно, если разгадает секреты этого манускрипта. И если Ивлин вообще решит вернуться в Уэлти-Мэнор.

От неожиданного стука в дверь он вздрагивает. В душу закрадывается страх. Сюда никто не приходит, разве что с плохими вестями.

Но, открыв дверь, он видит на пороге Аннетт.

– А-а, – хрипло говорит он. – Добрый вечер.

Она стоит на веранде, одетая в свободное платье в синих «турецких огурцах». Широкий отложной воротник обнимает ее шею, как пара рук, аккуратный бант завязан ниже ключиц. Из-за калитки глядит на него машина Аннетт, окна которой непроницаемы, как глаза хала под слепящим солнцем.

– Привет, – Аннетт закладывает прядь волос за ухо. – Ты не против, если я войду?

За годы родные давали ему много-много шансов. Но Аннетт, должно быть, самый незлопамятный человек в мире, если все еще хочет видеть его.

– Нет, нисколько. Проходи.

Она проскальзывает мимо него так близко, что он ощущает запах ее духов. Вишни, думает он, – такая же красная сладость, как ее губная помада. Интересно, неужели и он смотрится в этом доме так же неуместно. Вся глянцевая, сияющая, как бриллиант, Аннетт слишком резко выделяется на фоне землисто-коричневых и медных оттенков усадебного дома. Уэсу стыдно за пылинки, танцующие в толстых лучах солнца.

– Принести тебе чего-нибудь? – спрашивает он.

– Нет, спасибо, ничего не надо. Мэгги дома?

– Ее нет.

К сожалению.

Аннетт бросает взгляд на входную дверь.

– Скоро она вернется?

– Думаю, да. А что?

– Я надеялась, что мы сможем поговорить в приватной обстановке.

– Сейчас здесь больше никого нет.

Аннетт поднимает брови.

– Совсем наедине.

– А-а, – все связные мысли у него вытеснены статическими помехами в затхлом воздухе. Он молится, чтобы жар, поднимающийся сзади по шее, не достиг лица. – Эм-м, конечно. Пойдем со мной.

Ведя ее по лестнице, он никак не может всецело убедить себя в том, что это происходит на самом деле. Они не разговаривали с самого состязания стрелков. Хотя он совсем растерялся, он не в том положении, чтобы отказывать ей. И по-прежнему чувствует себя запертым в собственном теле, ему беспокойно, словно кожа вдруг стала слишком тесной. Но теперь, когда рядом Аннетт, он замечает, что не хочет мучиться мыслями о Маргарет. На этот раз ему хватит приличия уделить гостье всю полноту внимания.

На площадке второго этажа он медлит. Сейчас в лаборатории страшный беспорядок, некуда присесть, и, кажется, уже пованивает – застоялым воздухом, серой, им самим.

– Может, ко мне в комнату?

– То, что надо.

Уэс открывает дверь в свою спальню и сразу же раскаивается в этом. Накопившиеся за пять дней пустые кружки и половина библиотеки занимают все свободные поверхности. Уэс срывает пиджак со спинки стула возле письменного стола и бросает на незаправленную постель.

– Если хочешь, можешь сесть здесь.

Сам он пристраивается на краю постели, тем временем Аннетт закрывает за собой дверь. Она захлопывается с угрюмым и категоричным щелчком. Аннетт оглядывает комнату и насмешливо, и осуждающе, потом останавливается перед окном. Дело к вечеру, теплые лучи косо ложатся между деревьев и придают белым стенам оранжевое сияние.

Она захлопывает ставни.

– От этой комнаты есть ключ?

У него пересыхает в горле.

– Хочешь меня запереть? Поверь, я никуда и не собираюсь.

Она вздрагивает, словно ее застукали за неподобающим поступком. Потом смеется.

– Да знаешь, просто проверяю по привычке. Мой отец заглядывает ко мне каждые десять минут всякий раз, когда я не одна.

Ящик тумбочки у кровати он выдвигает даже слишком воодушевленно, и тот трясется, доезжая до конца направляющих. Выудив оттуда ключ, Уэс кладет его на тумбочку.

– Ради твоего спокойствия.

– Как любезно, – Аннетт, к его удивлению, садится рядом. Пружины матраса стонут под их весом.

До него вдруг доходит вся степень их уединенности. В пяти милях от цивилизации, в пурпурном преддверии сумерек, за закрытыми дверями его комнаты ее колено касается его колена. Та самая ситуация, в которую не следует попадать девушке вроде нее. Та самая, во избежание которой ее отец то и дело заглядывает к ней в комнату при гостях.

– Вид у тебя нервный, – говорит она.

– Правда?

– Угум. Ни за что бы не подумала, что ты такой правильный. Значит, вся твоя смелость – просто притворство?

– Нет-нет. Просто ты меня удивила. Я тебя не ждал.

– Ну да, а с чего вдруг тебе меня ждать, – она откидывается назад, опираясь на руки. – Извини, что явилась сюда без приглашения, да еще после долгого молчания, и… В общем, извини. Вот за этим я и пришла.

– Что?.. Почему?

– Потому что той ночью ты правильно сделал, что выступил против Джейме. Ты смелее меня. Не надо было мне пытаться тебя остановить.

– А-а. Спасибо. Честно говоря, я просто был пьян.

Дверь внизу скрипит, открываясь. Должно быть, Маргарет вернулась, хотя он не слышит обычно отчетливого клацанья когтей Бедокура по половицам.

Аннетт хлопает его по колену, чтобы вновь завладеть его вниманием.

– Пожалуй, мне следует извиниться и за это. Ведь это я напоила тебя допьяна.

– Значит, ты соучастник моей смелости.

– Или кузнец своего несчастья.

– Несчастья? Надеюсь, из-за меня ты не лишилась сна.

Она тонко улыбается.

– Отчасти. Вообще-то глупо с моей стороны.

– Я не думал, что расстрою тебя. Не то чтобы я не хотел побыть с тобой, просто…

Проклятье. Его мысли опять вернулись к Маргарет.

– Понимаю. Правда, понимаю.

– Правда? То есть… я рад. Неприятно было бы думать, что я тебя обидел, и у меня нет даже шанса загладить вину.

– Да нечего заглаживать, честно. Я рада, что нам представился случай поговорить, – Аннетт собирает в складки ткань юбки. – С тобой говорить так легко. Мне кажется, что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо в Уикдоне, и уж конечно, ты для меня – испытание посерьезнее, чем все остальные, кто здесь есть. Стыдно признаться, но в ту ночь я так расстроилась потому, что… Ну, в общем, потому что ты мне нравишься. И я думала, может, в твоих чувствах я ошиблась.

– Нет, ничего подобного. Ты мне тоже нравишься, – он говорит искренне: Аннетт милая, несмотря на то что выросла в тепличных условиях. Но едва эти слова срываются с его языка, он начинает сомневаться в том, что они значат для него то же, что и раньше.

Она не сводит с него широко раскрытых и полных надежды глаз. От этого его начинает мутить.

– Ты серьезно?

Раньше у него никогда не возникало таких затруднений. Ему не впервой выслушивать признания и исчезать, добившись всего, чего он хотел. Сколько раз Мад орала на него за это, и хотя он всегда знал, что это не самая лучшая его черта, теперь ему кажется, что он виноват сразу в нескольких смыслах.

– Я…

Шаги Маргарет звучат на лестнице, затем негромко и тяжело удаляются в противоположный конец коридора, в сторону ее спальни.

Уэс беспокойно проводит пятерней по волосам.

– А что именно для тебя значит «нравиться»?

Аннетт пожимает его колено.

– Хочешь, чтобы я тебе подробно расписала?

Бурление у него в животе вдруг прекращается и сменяется приливом желания, едва ее ладонь продвигается чуть выше по бедру.

Последние несколько дней он так старательно сдерживался, мучая себя жалкими фантазиями. Ему аж страшно, как сильно его влечет к Маргарет – до чего заняты ею все его помыслы, как он беспомощен перед ней, как боится ее потерять. Но две ночи назад она отвергла его, отдернув руку. Даже если причиной тому нервы, это лишь к лучшему. Он не сможет заполучить ее, если станет учеником ее матери, она все равно не останется с ним и не захочет покидать Уикдон. Но возможно, если он найдет другую, так сказать, отдушину, то сумеет перенести эти сердечные муки. Приглушит в себе чувства к Маргарет, как все прочие чувства, чтобы они не затопили его.

Легко, думает он. От него требуется всего лишь не противиться. На этот раз его готовность поддаться – вовсе не эгоизм. А инстинкт самосохранения.

Аннетт придвигается ближе, находит губами изгиб его щеки. Он откидывает голову назад и вздыхает.

– Скоро стемнеет.

– И что? Хочешь выставить меня? – шепчет она ему на ухо. От этого шепота по его телу пробегает дрожь.

– Конечно, нет. Это было бы непорядочно.

– Даже не знаю, хочу ли я от тебя порядочности.

Ее губы скользят по его губам, и инстинкты берут свое. Его ладонь уверенно вдавливается в изгиб ее талии, ее рука тянет за волосы у него на затылке. Самому себе он кажется грубым и неуклюжим, словно его перепачканные чернилами пальцы испортят нежную ткань ее платья, а развязывая пояс, он непременно порвет его. Однако она издает тихий ободряющий возглас и приоткрывает для него губы. На вкус они не менее заманчивы, чем ее голос.

Целовать ее так же приятно, как влезать в привычный уютный свитер. Его сердце жаждет чего-то иного – вернее, кого-то. Ему нужна твердость там, где у нее он находит мягкость. Чтобы вокруг его пальцев обивались золотистые волосы, а не каштановые. Он не знает, каково было бы целовать Маргарет, но ему кажется, что этот поцелуй наверняка получился бы жадным и страстным. А не роскошным и комфортным, как этот. В комфорте он уже пробыл слишком долго. И больше не хочет прятаться в нем. Жаждет, чтобы его обнажили и поглотили целиком.

Он хочет Маргарет.

Уэс отстраняется.

– Сожалею.

Хлопая ресницами, Аннетт открывает глаза. Они блестят от удивления и обиды.

– Ты сожалеешь?

– Да, – с несчастным видом подтверждает он. – Сожалею, но я не могу.

– Почему не можешь?

Он упирается локтями в колени и обхватывает ладонями голову.

– Не знаю.

– Еще минуту назад казалось, что ты прекрасно можешь. – Он слышит, как шуршит ткань: она оправляет свое взбитое платье, заново завязывает пояс. Потом слышится какой-то звонкий и отчетливый звук, словно ведут металлом по дереву.

– Дело не в тебе. А во мне. У меня душа сейчас не на месте, и вся моя жизнь рушится, и…

– Это из-за Мэгги?

– Нет, – выпаливает он и добавляет тише: – Нет. Не из-за Маргарет.

Она смотрит на него скептически – но чего она от него ожидала? Ответа «да»? Уэс знает, что он способен на многое, в том числе далеко не самые благовидные поступки, но жестокости в нем нет. Что хорошего для кого-либо из них, если он признается, что во время поцелуя представлял себе Маргарет? Как бы ужасно он себя ни чувствовал, положить конец всему сразу будет намного порядочнее. Честнее.

– Не знаю, кто из нас глупее, если раньше этого не понял. И когда же ты собираешься признаться ей в любви?

– Я не люблю ее, – каждое слово дается ему с трудом, словно во рту ворочается камень.

Выражение у нее на лице странное, а голос тем более. И этим холодным и сдержанным голосом она произносит:

– До свидания, Уэс.

Щелкает дверь, закрывшаяся за ней.

Застонав, он валится навзничь на постель и устремляет взгляд в потолок с его плачевным собранием паутины и пятен от воды. Он готов даже свести счеты с жизнью, если это поможет ему вернуться к работе, но чувствует себя слишком несчастным и пристыженным оттого, что на языке у него сохраняется вкус вишневой помады Аннетт.

«И когда же ты собираешься признаться ей в любви?»

Уэс фыркает. Он не любит Маргарет.

Или нет?

За прошлый месяц он свыкся с мыслью, что его безнадежно влечет к ней, какой бы дурнушкой он ее ни считал. Признание, что он восхищается ей, всегда давалось ему без труда: восхищается ее спокойной силой и убежденностью, удивительной сообразительностью и нежностью, преданностью и упорством. Больше всего Уэс желает ей счастья, стремится оберегать ее – так же, как своих близких.

Но разве это любовь? Разберется ли он в ней когда-нибудь, если до сих пор обманывался на каждом шагу? Однажды Коллин сказала ему, что девчонки не настолько сложны, как он себе напридумывал, и она, пожалуй, права. Может, сложны люди в целом. Особенно он сам.

Издалека слышится звон разбитого стекла и топот бегущих по половицам ног. Приглушенный смех эхом отзывается в коридоре. Он узнает голос.

Джейме.

Уэс вскакивает с постели и кидается к двери, но она не поддается. Ее заперли с другой стороны. Он оборачивается и видит, что ключ с тумбочки исчез. Должно быть, уходя, Аннетт прихватила его.

– Проклятье… – рычит он, хватив по двери кулаком.

– Какого черта ты творишь? – восклицает за дверью явно испуганная Аннетт. – Ты же не…

Снова звон стекла, холод распространяется из металлической дверной ручки в его руку, расплывается по всему телу. Его единственный шанс выбраться отсюда – высадить дверь. Или расплавить замок. Ему требуется всего минута, чтобы обвести дверную ручку мелом и неловко нацарапать вокруг нее химический состав бронзы. Алхимическое пламя разгорается кое-как, но его хватает, чтобы разрушить металл до caput mortuum, а значит, открыть дверь. Остальное стекает на пол вязкими, пузырящимися струйками.

К тому времени, как Уэс прорывается в коридор, уже слишком поздно. В окна над входной дверью он видит, как Джейме, Аннетт и рыжая девица-алхимик Джейме бегут к машине.

Значит, он слышал, как по дому ходит вовсе не Маргарет.

Дверь лаборатории Ивлин в дальнем конце коридора приоткрыта. Ему не хочется видеть, что там, внутри. Но он должен. Обязан это вынести. Словно по грудь в воде, он бредет к двери и плечом вперед входит в комнату.

И замирает, как от удара под дых.

Алембики валяются на полу, разбитые вдребезги. Содержимое всех незапертых ящиков стола вывалено из них и разодрано. Клочки бумаги устилают весь пол, превращенные в вязкую массу и смешанные с серебристой жидкостью, разбрызганной по полу, как кровь. Зачарованный седельный потник лежит изодранный, катушки алхимизированных ниток исчезли. Все, над чем он работал последние две недели, все его труды по расшифровке записей Ивлин, все лабораторное оборудование…

Все пропало.

Но хуже всего то, что написано мелом на половицах. Одно из оскорблений до боли знакомо. Его бросали вслед ему и его сестрам, когда они искали работу, или когда он с трудом читал или сосредотачивался на уроках. Оно звучало в переулках, когда он с друзьями возвращался из баров. Еще одно нацелено на Маргарет и моментально наполняет его гневом, который он не в силах сдержать.

Сейчас Джейме уже слишком далеко.

Но какая разница? Какое бы ничтожное правосудие ни вершил этот город, оно не вернет им шансы на победу, не обеспечит их безопасность. Тот самый хала – не единственное чудовище в этих лесах. Люди гораздо страшнее. Эта охота с самого начала не была предназначена для них с Маргарет. Речь вообще не шла о защите этого города, о деньгах, безопасности или славе. Даже Бог тут ни при чем. Все дело в отраве, содержащейся в самом сердце этой страны.

«Охота – древнейшая из наших традиций. Наше наследие истинных новоальбионцев», – сказал в ночь записи Джейме.

И что же означает на самом деле, если они – девчонка-ю’адир и городской мальчишка-сумист – станут претендовать на это наследие? Люди вроде Джейме никогда с этим не смирятся. Ему не удалось ни запугать их, заставив отказаться, ни смошенничать, вот он и устроил диверсию.

И теперь поплатится за это. Уэс заставит его пострадать.

Целые дни он посвятит изучению состава жизни Джейме. Для него одержимостью, его magnum opus станет уничтожение всего, чем Джейме дорожит. Он сделает так, чтобы зачахли его сады, по дощечке разметает его особняк. Он испепелит все, чем владеет Джейме, чтобы не осталось ничего, кроме caput mortuum, а ее он развеет по ветру.

Представлять месть так приятно – это дурманит сильнее любого вина, соблазняет больше прикосновений любой женщины. Это ощущение – словно власть. Может, Джейме и чистокровный новоальбионец, но он не алхимик. Ему никогда не прикоснуться к божественному. Никогда не выйти за предписанные ему рамки. Он сугубо смертен, слаб и непритязателен.

Но все, что видит перед собой Уэс, – укоризненный взгляд Маргарет. «Значит, вот как ты хочешь распорядиться своей жизнью, своей алхимией? Хочешь быть точно таким же, как Джейме, как все остальные? Задирой?»

– Да чтоб тебя! – Уэс выхватывает из кучи стекла почти целую колбу алембика и швыряет ее об стену. Она бьется и осыпается дождем сверкающих осколков. Как бы ему этого ни хотелось, он не может опуститься до уровня Джейме. Не в силах видеть, как Маргарет вновь разочаруется в нем.

24

Вернувшись после тренировки, первое, что замечает Маргарет, – жуткую тишину в доме. Солнечный свет вяло заглядывает в высокие окна, рисует узоры на полу. Ничто не шевелится, только еле слышно стонет фундамент от ветра и пыль взвивается вокруг Маргарет, когда она закрывает входную дверь.

Она передергивает плечами, избавляясь от куртки, и сбрасывает ботинки.

– Уэс?..

Он почти немедленно появляется наверху лестницы, подсвеченный сзади тускло горящими настенными светильниками в коридоре. Рукава закатаны выше локтей, несколько верхних пуговиц измятой рубашки расстегнуты, волосы стоят дыбом, будто он влез в розетку. Вид был бы почти умилительный, если бы не ощутимая ярость, исходящая от него. Маргарет не видела его таким с ночи состязания в стрельбе – настолько непохожим на обычного беззаботного Уэса.

– Что случилось?

– Не ходи наверх.

Как будто это возможно теперь, когда она увидела его в таком состоянии.

– Почему?

Он беспомощно смотрит, как она набрасывает куртку на вешалку и начинает подниматься по ступенькам. Ей известна каждая трещинка в этом доме. Куда поставить ногу на ветхую ступеньку, чтобы она не скрипнула, где схватиться за щепастые перила, чтобы не занозить руку. Но сейчас дом кажется незнакомым, щетинится от ее прикосновения, как раненый зверь. Уэс перехватывает ее, едва она достигает второго этажа. Вблизи видно, что злости в нем еще больше, чем перед тем, как он врезал Джейме. Тогда он был пьян, пылал праведным гневом и действовал импульсивно. Теперь же совершенно трезв, с ясными глазами и молча кипит от чувств, которые ее тревожат.

– Маргарет, я не шучу. Ты не могла бы вернуться вниз?

– Загадками говоришь. Объясни, что случилось.

– Я убью Джейме Харрингтона, – только и отвечает он.

Она замечает, куда направлен его хмурый взгляд – на дверь лаборатории ее матери, приоткрытой в мрачном приглашении.

– Он там привязан?

– Если бы! – Он протягивает руку, преграждая ей путь. – Все плохо.

– Ничто не может быть хуже того, что я уже видела, – Маргарет отводит его руку и проскальзывает в дверь. И ее сердце уходит в пятки.

Все и впрямь плохо – хуже, чем она ожидала.

Куча битого стекла, оставшегося от алембиков, сверкает в лужицах красного солнечного света, зловеще острые осколки окон поблескивают на подоконнике, как льдинки. Жуткое месиво coincidentia oppositorum и caput mortuum расплескано по полу – следы трансмутации, еще не завершенной Уэсом. Она далеко не в первый раз видит в этой комнате такой беспорядок и очень сомневается, что в последний. Лабораторное оборудование можно заменить. Даже результаты исследований восполнимы, ведь почти каждый алхимик способен воссоздать свою работу по памяти. Что жалит больнее всего, так это слова, нацарапанные на половицах с тем же лихорадочным рвением, с каким алхимик рисует цикл трансмутации.

Слова, которые она всю жизнь слышала произнесенными шепотом, но никто не осмеливался бросить их ей прямо в лицо. Слова, которые наверняка множество раз пришлось терпеть Уэсу.

Он возникает у нее за спиной.

– Извини.

– Почему ты извиняешься?

– Потому что ты не заслуживаешь такого отношения.

– Как и ты.

В молчании между ними устанавливается взаимопонимание. Всю свою жизнь она стремилась стать маленькой, незаметной. Но такие люди, как Джейме, никогда ей этого не давали и никогда не дадут. «Мне это осточертело, – сказал ей однажды Уэс. – Осточертело терпеть. А тебе разве нет?»

И ей тоже. Джейме годами кружил возле нее, как голодный пес, но еще ни разу не кусал до крови. Так, слегка – проверить силу, напомнить ей, как она беспомощна. Но теперь, когда он наконец запустил в нее зубы, она не сдастся так легко.

– Как это случилось? – спрашивает она, удивленная твердостью собственного голоса.

– Ну, э-эм… – Только тут она впервые замечает слабые красные мазки на его губах и щеке, и необычную встрепанность волос. – Приходила Аннетт, и я, кажется, немного отвлекся.

– Подробности мне не нужны. – Маргарет ненавистна обида, проскальзывающая в ее голосе. Причиняя боль, ревность камнем падает у нее внутри.

Казалось бы, какая ей разница, чем занимается Уэс в свободное время? Не то чтобы он держал свой интерес к Аннетт в секрете, хотя она могла бы поклясться… нет, сейчас уже неважно, что она там думала. Слишком часто она отшатывалась от него, чтобы рассчитывать на его терпение.

Маргарет напрягается, готовясь услышать от него какую-нибудь шутку или беспечную реплику, но он съеживается, словно пес, получивший пинка.

– Я услышал, как кто-то вошел в дом, но подумал, что это ты. А она вдруг повела себя странно – во всяком случае, более странно, чем до того, – и вылетела из моей комнаты. А меня заперла внутри, и к тому времени, как я расплавил дверную ручку, они уже сбежали.

– Ты расплавил дверную ручку?

– Извини! Ничего другого я не придумал. Я ее заменю.

Маргарет выпускает сквозь зубы тонкий вздох.

– Почему так поступил Джейме – это еще понятно, но Аннетт? Она же никогда открыто не проявляла жестокости.

– Нет, не думаю, что она жестока. По крайней мере, намеренно, – Уэс хмурится. – Раньше я разговаривал с ней о Джейме. Она, кажется, считает, что он затравит ее, если она не будет ему подчиняться.

За все годы Аннетт ни разу не сказала ей ничего особо обидного. В сущности, она вообще старалась не общаться с Маргарет.

– Наверное, правильно считает.

– По-моему, она даже не знала толком, что он затевает. Голос у нее был встревоженный, когда она увидела лабораторию, но… Господи, видимо, это я во всем виноват. Тогда ночью на берегу я бросил ее, и она с трудом это перенесла.

– Нет, – решительно возражает она. – Виноват не ты. А они.

Он слабо улыбается ей.

– Наверное.

Маргарет поднимает толстый осколок стекла, взвешивает его в руке.

– И с чем мы в итоге остались?

Уэс заталкивает руки в карманы, обозревая ущерб.

– Они уничтожили все, что я сделал. И все оборудование. А еще – все записи, над которыми я работал.

Края осколка врезаются ей в ладонь, вызывая яркий взрыв боли. Она роняет осколок, на ладони выступает кровь.

– Значит, нам конец.

– Нет, – его губы сжимаются в мрачную линию. – У нас еще четыре дня, и я помню, как все воссоздать. Это я могу.

– В таком случае, полагаю, надо навести здесь порядок.

Они работают, пока ночь не укрывает усадьбу темнотой, словно толстым слоем снега. Закончив выметать битое стекло, они выплескивают ведро воды на пол и трут его, пока от полного ненависти послания Джейме не остается и следа. Маргарет смотрит, как дробится отражение Уэса в блестящих половицах, и одновременно восхищается решимостью в его глазах и ужасается ей. И украдкой сжимает ключ, висящий у нее на шее. Осталось всего четыре дня, сколько еще ей цепляться за свои фантазии? Каким бы искусным алхимиком он ни был, как бы ни упорствовал, его ждет провал. Ведь есть лишь один способ убить того самого хала.

А поделиться с Уэсом этим знанием – значит погубить их обоих.

* * *

Через два дня Уэс выходит из лаборатории.

Это происходит в тот момент, когда она совсем его не ждет и как раз собирается прогулять Отблеска. Они чуть не сталкиваются в коридоре, и в первый момент Маргарет не узнает Уэса. Он выглядит еще более всклокоченным, чем обычно. Волосы торчат под невероятными углами, и, к ее полному изумлению, на подбородке еле заметна тень щетины. Лицо перепачкано чернилами и следами caput mortuum, от них тени под глазами кажутся гуще. Несмотря на все изнеможение, он чем-то воодушевлен, словно некий дух вселился в него и ухмыляется ей сквозь маску его лица. Это почти пугает ее.

– О! – Встречей с ней он удивлен так же, как с какой-нибудь редкой птицей. – Маргарет!

В нынешних обстоятельствах его тон совершенно неуместен. Он звучит так беспечно, будто Уэс и не исчезал на целых два дня, оставив ее наедине со страхом.

– Где ты пропадал?

– А вдруг работал?

Ей жаль, что этот развязный ответ так разозлил ее, а собственный гнев заставил устыдиться. Жаль, что она не может разобраться в буре эмоций, клокочущих в ней, и понять, почему его внезапное исчезновение так ранило ее.

– От тебя пахнет застоялым кофе, а выглядишь ты так, будто много дней не спал.

– Очень может быть, что и нет, – кисло соглашается он. – А ты, смотрю, сегодня в прекрасном настроении.

Она качает головой и сглатывает ком, возникший в горле.

– Я ухожу.

Его раздражение отчасти улетучивается.

– Уже поздно.

– И что?

– Я надеялся, что ты поможешь мне кое в чем. Я все переделал и, кажется, почти додумался, как изготовить то, что убьет хала.

По ее спине ползут тревожные мурашки. Неужели он и правда нашел другой способ?

– Додумался?

– Ага. Зайдешь посмотреть?

– Конечно, – голос слегка вздрагивает.

Следуя за ним в лабораторию, Маргарет вновь чувствует себя перепуганной девчушкой из своих страшных снов. Он толкает дверь, ее сердце судорожно колотится. Воздух в лаборатории висит густой и неподвижный, как туман. Стены, как обоями, оклеены записями Уэса, каждый листок лихорадочно исписан его каракулями и заляпан кофе. Знакомый манускрипт лежит открытый на столе.

Маргарет с оцепенелым непониманием впитывает увиденное. Губы Уэса шевелятся, но смысл его слов тонет в невнятных звуках, похожих на жужжание пчел. Только когда он хмурит брови и тянется к ней, она наконец слышит, как он недоуменно зовет ее:

– Маргарет?

Она разом приходит в себя.

– Да?..

– Ну, и как тебе? – Его голос слышится прерывисто, будто они под водой. Она едва выдерживает его взгляд, полный напряженного предвкушения, как у гончей, которая сумела выполнить особенно трудную команду. Неужели он действительно хотел порадовать ее?

– Извини, что ты сказал?

Он явно расстроен.

– Я говорил, что хотел расспросить тебя об этой задаче, над которой я до сих пор ломаю голову. Почему никто не смог убить последнего демиурга? Если бы вопрос был лишь в создании достаточно прочной пули, кто-нибудь уже наверняка изготовил бы ее, верно? Я рассудил, что должно существовать какое-то утраченное искусство, о котором мы напрочь забыли за последние двести лет. И поскольку ты говорила, что твоя мать занималась изучением хала, я подумал, что она наверняка что-то об этом знала. И, возможно, даже поняла, в чем тут секрет.

Когда Уэс проходит в центр комнаты, ногой отодвинув в сторону опасно накренившуюся стопку книг, очертания теряют четкость перед глазами Маргарет. Поле ее зрения сужается, как воронка, до тех пор, пока в нем не остается лишь цикл трансмутации у ног Уэса, тщательно прорисованный мелом. Змей, глотающий собственный хвост, служит основой построения, окруженного отчетливыми штрихами, похожими на солнечные лучи.

Эту схему Маргарет узнала бы где угодно.

Она преследует ее в кошмарных снах. Ее след остался на половицах в этой самой комнате. Ее компонентами полнятся все зашифрованные записи ее матери. Первый шаг magnum opus – формула, разлагающая физическое тело демиурга. Благодаря ей Уэс сможет обратить хала в пепел, а если расшифрует остальные записи ее матери, то методом очистки превратит останки демиурга в сырье для получения философского камня.

– В этой книге я разбирался последние несколько недель. В ней полно причудливых иллюстраций, но твоя мама сделала к ним подписи с указаниями. Должно быть, несколько лет потратила, чтобы разгадать их смысл.

Как? Как он умудрился найти единственный манускрипт во всей лаборатории – возможно, последний уцелевший в мире, – в котором содержатся указания насчет выполнения magnum opus?

– Она все записывала шифром, так что я разгадывал его целую вечность. Судя по тем отрывкам, которые я понял, она объясняет, как строить три схемы, начиная вот с этой. Но указания она оставила незаконченными, скорее всего, намеренно, – он тычет в самое внутреннее из колец схемы, подписей в котором нет. – Знать бы только, чего здесь недостает, и мы наверняка убили бы его. Вот я и подумал, может…

– Нет, – отрывисто говорит она. – Этого делать нельзя. Больше в эту книгу не заглядывай!

Он совершенно растерян.

– Но…

– Значит, именно этим ты и занимался все время?

– Отчасти, но я…

Маргарет падает на колени рядом со схемой. Она понимает, что выглядит свихнувшейся, судя по тому, какими вытаращенными глазами смотрит на нее Уэс, но ей все равно, она судорожно стирает схему ладонями.

– Э-э! – Оттенок его голоса – что-то среднее между негодованием и озабоченностью. Уэс присаживается рядом и берет ее за руки выше запястий. Ее кисти бессильно повисают между ними, белые как кость и дрожащие. Он переводит взгляд с выпачканных мелом ладоней на ее лицо, и пока ее зрение затуманивают непролитые слезы, он говорит с ней, как с пугливым пони: – Маргарет, в чем дело?

– Уничтожь это. Сейчас же. Сожги все, что нашел. Забудь все, что, как тебе кажется, знаешь. Ты должен. Должен пообещать мне, Уэс. Пообещай!

– Но это же, возможно, наш единственный способ победить.

– Умоляю, – всхлипывает она.

– Ладно, ладно. Обещаю, – Уэс в беспомощном отчаянии смотрит на нее. Постепенно его пальцы разжимаются. – Господи, ты смотришь на меня так, словно я едва не сделал что-то ужасное.

– Ты понятия не имеешь, во что влез. Эта книга, эти трансмутации… Они влияют на людей. Меняют их.

– Значит, ты уже видела раньше, как кто-то пытался это сделать.

– Да. Моя мать.

Его губы удивленно приоткрываются. Затем глаза темнеют от гнева.

– И что она сделала?

Маргарет качает головой. И скорее чувствует, чем слышит, как зубы выбивают дробь.

– Мне ты можешь рассказать. Пожалуйста, расскажи.

– Сама она не делала ничего. Это все алхимия.

Беспокойство у него на лице сменяется скептицизмом – как всегда, когда она нелестно отзывается о любимой им науке. Как же ей убедить его? Она должна заставить его понять, даже если вновь открывшаяся при этом рана убьет ее.

– Лет шесть назад моя мать решила, что очередной этап ее исследований завершен. В ту ночь, когда она опробовала второй цикл трансмутации, который расшифровала по этой книге, меня разбудил страшный звук. Вопль.

Поначалу было так легко поверить, что ей почудилось, что просто лиса визжала в лесу у дома. Но потом звук повторился.

Мэгги.

Даже сейчас от этих воспоминаний ее всю передергивает. Казалось, будто Ивлин вспороли заживо. Будто она вновь нашла в постели закоченевшее тело Дэвида.

– Кричала моя мать, звала меня. Обычно она никогда меня не звала, даже не разрешала входить в лабораторию, так что я поняла: случилось что-то действительно ужасное, – за пределами ее спальни тени превращали мебель в чудовищ. Одно, длинное, кралось к подножию лестницы, другое, сгорбленное, притаилось на веранде, третье скребло в окно скрюченными пальцами. И все они казались в ту ночь злобными и голодными. – Когда я открыла дверь лаборатории, там было невероятно жарко и пахло так противно. Как алхимия. Как кровь.

Прошли годы с тех пор, как она позволяла себе копаться в подробностях воспоминаний, и уже сейчас ей кажется, будто она задела солнце. В груди теснит, следующий вдох дается с трудом.

– Я увидела свою мать, лежащую на полу. Почему-то отчетливее всего мне запомнились ее волосы. Она всегда была такой собранной и аккуратной, а в тот раз ее волосы разметались и были пропитаны кровью. Поначалу мне показалось, что она мертва.

Сальная копна ее волос распласталась по полу вокруг головы, как нимб. А рядом с ней цикл трансмутации, начерченный мелом и забрызганный кровью, излучал зловещий багровый свет. Но хуже всего было то, что дымилось в самом центре круга.

Нечто почерневшее, бесформенное, словно дышащее сквозь судорожные всхлипы.

Оно источало жидкость черную, как мокрая земля, как море среди ночи. Вспомнить его очертания Маргарет не могла, как ни силилась. Помнила только, что его вид наполнил ее ужасом, от которого тогда возникла страшная пустота внутри, а сейчас кружилась голова и накатывала паника.

– Что она сделала? – хрипло спрашивает Уэс.

– Не знаю. Это было… бесформенное нечто. Вообще ничто. Оно казалось злом. Словно не должно было существовать. Словно ее наказали уже за саму попытку.

Когда она перевернула мать, лицо той было пепельным, глаза запавшими, в лиловых кругах. «На этот раз у меня почти получилось, – сипло выговорила она. – Я чувствовала это. Я слышала его».

«Ну же, мама, – сказала Маргарет тоном, который вошел у нее в привычку за последние несколько месяцев, – мягким, но непреклонным, каким часто говорил отец, прежде чем ушел. – Пойдем в постель».

Она вспоминает, как поставила Ивлин на ноги, как та обмякла в ее объятиях, словно переутомившийся ребенок, льнущий к матери.

– На миг я закаменела. А потом вдруг перестала бояться. Я больше ничего не чувствовала. Все казалось нереальным, даже я сама. Я просто делала то, что должна была. Вывела ее из лаборатории, повела в ванную. А она снова и снова повторяла одно и то же – «мне жаль».

Потом Маргарет сходила на кухню и налила воды в ведро. Поднялась по шаткой лестнице, больше не высматривая чудовищ в темноте. Вошла в лабораторию, все еще полную дыма, и выплеснула на пол всю воду из ведра. Она хлестнула ее по босым ногам, пропитала подол ночной рубашки, когда она встала на колени. Пол она скребла и скребла до тех пор, пока не стерла руки в кровь, пока на нем не осталось никаких следов алхимической реакции.

– А что ты сделала с?.. – Уэс не договаривает.

– Сожгла в лесу.

Он бледнеет.

– Теперь ты понимаешь? – Маргарет не знает, как звучит ее голос – убедительно или отчаянно. – Когда-то я верила во всю эту ложь. О том, что алхимия предназначена для высшего блага. Что это путь к возрождению, совершенству или истине. Но нет. Она мостит дорогу в ад. Я видела это той ночью. Алхимия чуть не убила ее.

– Маргарет, то, что она сделала… – Он колеблется. – Не знаю в точности, что это было такое, но что бы ни было, не алхимия заставила ее. Алхимия лишь дала ей возможность. Прибегла к той трансмутации она по своей воле и собственному выбору, и если бы знала, что это опасно, то никогда не подвергла бы тебя такому риску и не заставила устранять последствия.

Но нет, выбор сделала не она. Потому что, если так, если женщина, в которую превратилась ее мать, выползла из какого-то гнилого уголка ее души, тогда Маргарет непонятно, как быть. Она не знает, как высосать этот яд. Алхимия растлила Ивлин. Наверняка она. Иначе что она была за человек? Что за мать?

Маргарет не выдержит, если то же самое ей придется увидеть вновь. Да еще с Уэсом.

– Мне нужно на воздух.

Уэс издает сдавленный возглас, она вылетает из лаборатории. Вся она обливается холодным потом, голова кружится, грудная клетка сдавливает легкие, словно корсет. Несмотря на то что солнце уже садится и тучи сгущаются, она не в силах остаться в этом доме ни единой минуты. Это убьет ее, она точно знает.

У себя в спальне она хватает ружье с настенного крепления, натягивает куртку и вываливается за дверь. Бедокура она не зовет, но он сам следует за ней по пятам, беспокойно помахивая хвостом. Солнце томится над самым горизонтом, сочится красным светом, как ломоть мяса кровью. Ветер свистит в деревьях, зовет ее.

– Подожди! – кричит Уэс с веранды.

Он обувается на ходу, вдев руку только в один рукав тренчкота. Ветер швыряет волосы ему в лицо, уносит голос. Она лишь слабо различает, как он зовет ее по имени, и его почти заглушает шорох сухих красных листьев.

– Идем, – шепчет она Бедокуру.

Тот скулит, но следует за ней как привязанный, а тени деревьев у дома удлиняются, тянутся к ней, пока не поглощают ее целиком.

* * *

Маргарет бежит до тех пор, пока в голове не остаются лишь мысли об усталости ног, пока все тело не принимается ныть от холода и адреналина, пока каждый вдох не начинает жечь легкие, как крапива. Значение имеет лишь то, что теперь она далеко-далеко от дома и от всех воспоминаний, которые она хотела бы стереть, как меловой круг с половиц.

Чувствуя, что ноги уже подкашиваются, она падает на камень. Тяжело отдувающийся Бедокур устраивается рядом. Преданный и надежный, только он один не оставил и не оставит ее. Он кладет голову к ней на колени и горячо, с облегчением выдыхает ей в ладони. Даже ради нее не следовало так гонять его.

Маргарет наклоняется и целует его в макушку.

– Извини. Как ты, ничего?

Деревья стоят над ними как часовые, дрожа на ветру. Свет, который пропускают их кроны, густой и кровавый. В глубине души она понимает, что сделала ошибку, придя сюда одна. Она же видела, какой урон способен нанести хала. Но эти леса когда-то были ее домом, ее святилищем. И если они уже несколько недель не принадлежат ей, то дом в усадьбе прямо сейчас кажется опаснее любого чудовища. Она рада, что очутилась на расстоянии нескольких миль от него.

Маргарет поднимает волосы сзади на шее и откидывается назад, пока не ложится на камень, холод которого начинает просачиваться сквозь ее кожу. Волосы она роняет, те свисают на траву. Высоко над головой в фиолетовом небе начинают подмигивать, пробуждаясь, самые яркие из звезд, и каждая сияет холодным и безжалостным серебром. Ее веки, затрепетав, опускаются.

А потом вокруг нее начинает распространяться характерный запах серы.

Маргарет, Маргарет, Маргарет.

Она рывком садится.

Температура резко падает. Передернувшись, она делает выдох, перед ее лицом расплывается облачко пара, и мир за ним становится мерцающим, как мираж. В сгущающемся запахе алхимии теперь, когда воскресли ее худшие воспоминания, она в таком замешательстве, что понять не может, что у нее в голове, а что наяву.

Ближе, ближе, ближе.

Ворчание закипает в горле Бедокура, шерсть у него на загривке встает дыбом. Опавшая листва громко шуршит и шелестит.

Здесь. Этот звук эхом отдается повсюду вокруг нее. Здесь, здесь, здесь.

Ветка ломается с хрустом, как кость. Перед глазами снова все дрожит и плывет. Где-то в зарослях во мраке сверкает пара непроницаемых, круглых, как мраморные шарики, глаз.

До Холодной Луны осталось всего два дня, его магия никогда еще не казалась настолько могущественной – и враждебной. От нее, как от электричества, гудит кожа.

Спрятаться, думает она. Надо спрятаться.

Она снимает ружье с предохранителя и хватает за ошейник Бедокура. В нескольких метрах от нее начинается ложбина, которая ведет к руслу речушки, заваленному листьями. Других укрытий здесь нет, разве что втиснуться в выеденный пожаром ствол секвойи. Но если ее найдут там, бежать будет некуда.

– Бедокур, идем, – шепчет она.

Она съезжает по откосу, морщась от боли в подвернутой ноге. На дне ложбины земля холодит ей спину, ботинки вязнут в иле. Черная вода журчит вокруг ее подошв, похожая на кровь из раны. Сквозь ее бормотание она различает лишь стук собственного сердца и стесненное дыхание Бедокура. Маргарет осторожно прикрывает ладонью его пасть. И слегка отворачивается, избегая его обиженного взгляда.

Наконец наступает полная тишина.

Она испускает срывающийся вздох облегчения – и как раз в этот момент ползучая полоса тлена выпирает на откосе, как согнутые длинные пальцы. Она растворяет землю, лижет ее, как огонь растопку, как гниль разъедает переспелый плод. Блестящая жидкость скапливается в бороздах, стекает по ним вниз, капает Маргарет на голову.

Здесь.

Маргарет прикусывает язык, чтобы не издать ни звука. На поляне с треском ломается еще одна ветка. Caput mortuum осыпает ее, как пепел с неба во время лесного пожара.

Прошу, уходи, думает она. Прошу, пожалуйста.

Она решается поднять голову. Он смотрит прямо на нее. Маргарет отшатывается, сдавленно вскрикнув от страха. Хала стоит совершенно неподвижно, а деревья изгибаются, словно стараясь очутиться подальше от него, стонут и потрескивают, как старческие суставы. Его взгляд, непроглядно-белый и бездонный, вбирает ее, пока ее мысли не вытягиваются в острый и жуткий металлический вой.

Его черные губы приоткрываются в кривой усмешке, показывая зубы. Бедокур рычит.

– Бедокур, стой!

Она неловко вскидывает ружье, но с таким же успехом могла бы держать в руках ветку. Что толку от пули, если она не заряжена алхимией? Ведь еще даже не полнолуние. Но если она ничего не предпримет, то умрет, и что тогда будет с Уэсом? Чертыхаясь, она вскидывает ружье, заглядывает в прицел. Стреляет, и пуля рассекает лису плечо чуть в стороне от жизненно важной точки. Он не взвизгивает, у него не идет кровь, только все тело передергивается, словно кости меняют положение.

Она делает шаг назад и спотыкается на корне. Ударяется об землю, поднимая брызги холодной воды из речушки. И прежде чем успевает перевести дух, Бедокур с лаем и рычанием устремляется вверх по склону.

Хала, кажется, вообще не двигается. Но только что он был здесь, а теперь его нет. Она видит его вновь лишь в тот момент, когда он вонзает зубы в плечо Бедокура. Тот взвизгивает и корчится, скатываясь вниз.

– Бедокур!

У нее трясутся руки, но она берет хала на прицел. Не думает, просто действует. Нажимает спусковой крючок еще раз, и еще, и еще, и так до тех пор, пока ей есть чем стрелять.

Когда дым рассеивается, хала уже исчез. Только несколько клочков белой шерсти плывут по ветру. В ушах звенит, слышатся далекие раскаты грома, и она не может понять, кто скулит – она сама или Бедокур.

Бедокур.

Он лежит неподвижно, его медно-рыжая шерсть – как сгусток крови на траве. Она бросает ружье.

– Нет, нет, нет…

Она повторяет это слово как молитву, пока ползет к нему. Бог никогда раньше ее не слушал, как бы она ни умоляла. После того как ее мать постигла неудача в лаборатории, после всего, что она вынесла во имя него, она не уверена, что он даже вообще существует или ему есть хоть какое-то дело до них. Если катаристы правы, они всего лишь несовершенные люди, подобие несовершенного божества. Какой интерес они могут представлять для него? Но если у него есть хотя бы толика доброты, он позволит ей сохранить Бедокура. Лишь его одного, единственное, что по-настоящему принадлежит ей.

Маргарет роняет на него голову и испускает прерывистый вздох, чувствуя, как его живот нерешительно поднимается, толкая ее ухо. Серебристая жидкость и кровь сочатся из рваных ран и прокусов на плече, но он жив. Слава богу, жив. Рана довольно глубокая, придется зашивать, но она справится своими силами.

– Бедокур… – шепчет она. – Ты как, ничего?

В ответ он слабо стучит хвостом по земле. Впервые за долгое время, кажется, за много лет, она плачет. От раскаяния, страха и облегчения. Хала пощадил его.

Начинается дождь, капли проскальзывают сверху сквозь голые ветки. Слышно, как вдалеке что-то ломится через лес. Слишком неуклюже для хала, даже если тот вдруг решил сделать круг и вернуться. Скорее, похоже, что целое стадо оленей продирается сквозь подлесок.

– Маргарет!

Уэс.

– Маргарет?..

Она зарывается носом в шерсть на шее Бедокура. Теперь, когда с нее словно содрали кожу, теперь, когда она открыла ему душу, не осталось ничего, кроме слабого, но упорного гнева. Гнева на то, что он воспроизвел труд ее матери. Гнева на то, что она оказалась слишком трусливой, чтобы довериться ему или вынести его сочувствие. Гнева на себя, потому что больше она не в состоянии сдерживать свои чувства. Если все вокруг рушится, как ей сохранить стены, которыми она себя окружила? Они ей больше не нужны.

Она не хочет быть одна.

– Я здесь, – тихо отзывается она. – Я здесь.

25

Устремляясь на голос Маргарет, Уэс не может представить себе ничего, кроме этой твари и ее жутких глаз. Ее зубы впиваются в шею Маргарет. Золотистые косы мокнут в растекающейся лужи крови. Страх вперемешку с яростью жжет ему глаза. Если с ней что-нибудь случилось…

Нет, больше он никого не может потерять.

Задыхаясь, он продирается через лес, пока не находит ее стоящую на коленях на какой-то поляне; обеими руками она обнимает Бедокура, рядом в ручье валяется ее ружье. Он хватает его, кладет рядом с ней.

– Маргарет. – Он никогда прежде не слышал собственный голос таким срывающимся и отчаянным. – Слава богу, ты цела. Я так…

Едва она оборачивается, он видит, что ее глаза мечут молнии. Этого он не ожидал.

– Что ты здесь делаешь? Это опасно.

– Само собой! – Последние три недели Уэс то и дело видел, как она замыкается в себе. Ему так осточертело мириться с тем, что она его отталкивает. Надоело смотреть, как она тонет. – Я слышал, как ты стреляла, судя по звукам, извела все пули, какие были. Что стряслось, черт возьми? И почему ты от меня сбежала?

Вдалеке рокочет гром. Маргарет не отвечает.

Опустившись рядом с ней на колени и содрогаясь от хлюпающей грязи, он видит, что ее руки испачканы светлой жидкостью, сверкающей, как толченые бриллианты. Coincidentia oppositorum. Она вытекает из раны на плече Бедокура. У него падает сердце.

– С ним все обойдется?

– Да, – она беспокойно гладит Бедокура по ушам. – Хала укусил его.

Он вызвал алхимическую реакцию у ее пса, вот что он натворил, и можно считать, что они еще легко отделались.

– Надо доставить вас обоих домой. Я придумаю что-нибудь, чтобы избавить его от боли.

Маргарет не двигается, хоть дождь и усиливается с каждой минутой. Она выглядит такой хрупкой: дождевая вода блестит на ее коже, мокрая куртка липнет к телу. Уэсу хочется дотянуться до нее, встряхнуть, рассеять чары, под действие которых она попала. Хочется подхватить ее на руки и унести домой, хотя бы для того, чтобы всю дорогу чувствовать, как их сердца бьются совсем рядом. Но их разделяет целый океан, который ему не преодолеть.

– Маргарет… – тихо говорит он. – Мы ведь уже определили, что с соображением у меня туго, так что тебе придется объяснить мне, в чем дело. Ты сердишься на меня. Я хочу все исправить, но не смогу, если ты со мной не поговоришь. Так что, пожалуйста, говори. Прошу, не надо больше отгораживаться от меня.

– Ты выглядел в точности как она. Последние несколько дней ты даже вел себя как она. Тебе есть дело до отвлеченных вещей, до твоих идеалов и амбиций. А тех людей, что прямо перед тобой, ты видишь?

Признаться, это обидно, потому что такой вопрос могла бы задать ему Мад. Значит, в нем, скорее всего, есть зерно истины.

– Конечно, вижу. Я вижу тебя.

Она вздрагивает, и он наконец понимает, что попал в точку.

– Я говорила тебе, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе осуществить твои мечты. Помнишь?

Воспоминания о той ночи по-прежнему туманны, словно скрыты за мокрым от дождя оконным стеклом. Но то, о чем она говорит, он помнит.

– Как нельзя лучше.

– Тогда слушай меня, когда я говорю, что ничего хорошего не выйдет из того, что ты обнаружил. Ты хочешь помочь людям, а эти исследования способны лишь навредить.

– В таком случае я сожгу все записи о них, как только мы вернемся домой, если ты этого хочешь. До этих исследований мне нет дела. Они интересовали меня, только когда я думал, что они помогут нам победить – если помогут, ну и… наверное, я все испортил. Извини. Мне так и не удалось дать тебе то, что нужно.

– Это неправда, Уэс. – Маргарет упорно смотрит на Бедокура. – Но ты прав: цикл трансмутации, который ты нарисовал, в завершенном виде позволит убить хала. Тот манускрипт, насколько мне известно, – единственный сохранившийся источник сведений об этом.

– А-а… – Уэс не уверен, что хочет знать ответ, но не спросить не может: – Я помню, ты говорила, что не знаешь, что твоя мать создала той ночью. И все-таки, что это должно было быть?

– Должно было получиться первовещество. Она выполнила то, что считала вторым этапом magnum opus. А этап, который пытался выполнить ты, идет первым.

Magnum opus – «великое делание». Процесс получения философского камня. Говорят, с ним алхимик может жить вечно – и создавать материю из ничего, подобно божеству.

– И насколько я понимаю, ты предпочла бы никому не дать довести этот процесс до конца, – заключает он.

На миг ему кажется, что она снова отгородится от него, захлопнув дверь. Слишком уж хорошо знакомо ему это выражение ее лица. Бывают моменты, когда девушка хочет, чтобы ты бегал за ней, а бывают – когда хочет, чтобы ты оставил ее в покое. И как бы ни выворачивало его от этой мысли, он уйдет, если она попросит. Ее лицо смягчается.

– Верно. Я готова на все, чтобы этого не допустить. Моя мать не всегда была такой, как сейчас. Но когда мне было лет шесть, мой брат заболел и умер во сне. После этого мать с головой ушла в работу. Все свое время она посвящала поискам, приобретению и переводу древних апокрифических текстов. И как только отыскала «Mutus Liber», ей удалось собрать воедино этапы процесса создания философского камня.

В большинстве справочников философский камень фигурирует в виде сноски, низводящей его до уровня дополнительного чтения или одного из пунктов в списке алхимических табу. Алхимики древности целиком отдавались исследованиям первовещества – «божественной искры, погребенной во мраке материи», как вещал один из наставников Уэса, – отдавались с пылом святых подвижников. Они были убеждены, что выделение этой божественной субстанции и придание ей вида философского камня и есть ключ, отпирающий темницу материальности.

Но никто из них так и не добился успеха, а большинство тех, кто предпринимал попытки, лишились рассудка. В конце концов катаристская церковь провозгласила эти устремления ересью, оскорблением самого Бога.

Уэс в принципе может понять, как поиски камня способны довести человека до целеустремленного саморазрушения. Лишь самые отчаявшиеся и жадные до власти люди рассчитывают достичь этой цели.

– Я ожидал от твоей матери большего прагматизма. Большинство считает, что этот камень – выдумки. С какой стати ей понадобилось посвящать ему всю жизнь?

– Просто она считала, что он вернет моего брата.

– Что?!

Если теоретически камень в состоянии создать что угодно вплоть до последнего атома, кто сказал, что он не может воскресить кого-то из мертвых – или, если быть точным, воссоздать его по одной только памяти? Уэса переполняет отвращение. Даже Бог не сумел сотворить людей как следует. Будет ли сотворенное камнем вообще человеком или же окажется пустым сосудом без души? Сгустком углерода с лицом ее брата?

– Так возникла ее одержимость, навязчивая идея. Думаю, она винила в случившемся себя. Почти не ела и не спала, а потом вообще перестала выходить из лаборатории. Отец старался оградить меня от худших проявлений этой одержимости, но, кажется, в одиночку не выдержал. Он ушел и за мной не вернулся. Даже не написал ни разу.

Каким отцом надо быть, чтобы оставить родную дочь одну с такой матерью?

– Маргарет, ты не обязана всю свою жизнь тратить на ожидание, что кто-то вернется. Тебе больше незачем оставаться здесь.

Она обхватывает себя обеими руками. На ее ресницах перламутрово поблескивает дождевая вода, так что он не может определить, плачет она или нет.

– Но я остаюсь. Я должна верить, что она изменилась не навсегда. В моих силах ее вернуть. Отказаться от родной матери я не могу. Разве ты смог бы?

– Нет, не смог. Но не потому, что я цепляюсь за воспоминания о том, какой она была раньше.

– А я делаю это, потому что люблю ее.

– Понимаю, – говорит он, хоть и не понимает, почему. – Но она причиняет тебе боль.

– Нечаянно. Нарочно – никогда, – ее голос дрожит. Дождь начинает утихать, но оба они уже промокли насквозь. На концах ее волос повисают капли. Губы бледные, глаза лихорадочно блестят. – Я не знаю даже, помнит ли она ту ночь, когда пыталась выполнить второй этап. А я не могу не помнить. Каждый раз, когда что-нибудь напоминает мне об этом, мне кажется, что я снова в той комнате. Кажется, будто я перестаю существовать, ничего не чувствую, кроме одного – как мне страшно. Извини, что тебе так часто пришлось видеть, как это происходит.

– Не надо. Пожалуйста, не извиняйся, Маргарет. Это я прошу: прости меня. – Как ни ужасно, в этом есть смысл, и ему хочется встряхнуть себя за то, что раньше этого не замечал. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько никчемным. И никогда не ощущал так остро недостаточность слова «прости». Ничего ему не хочется больше, чем прикоснуться к ней, но он не рискует, чтобы не отпугнуть ее вновь. – Твоя мать, она… ну, тебе лучше знать, какая она. Но то, что случилось с тобой, случилось с ней… В этом нет твоей вины, и не ты должна была поддерживать ее. Ты ведь сама была ребенком. Ты заслуживала заботы, и кому-то следовало о тебе позаботиться. Ты заслуживала любви.

На ужасный миг ее взгляд, обращенный на него, становится таким, будто он изрек нечто немыслимое.

– Я в этом не уверена. Бывали дни, когда мне казалось, что я стала невидимой. В конце концов я научилась убеждать себя, что так и было – что я вообще не существовала. Видимо, это единственная причина, по которой я все еще здесь.

– Ты не была невидимой, Маргарет. И сейчас это к тебе не относится. Ты делала то, что было необходимо, чтобы выжить, – он кладет руку в лужицу грязи между ними, касаясь кончиками пальцев ее руки. – Я не считаю алхимию благом или злом, точно так же, как не считаю людей добрыми или злыми. Есть что-то во мне, да и во всех нас, что способно меняться и так, и этак. Господи, когда умер мой отец, я на все был готов, лишь бы вернуть его. Может, если бы в то время я знал про камень, я испробовал бы и этот способ. Но я знаю, что его больше нет, и все, что у меня осталось, – близкие, которые еще живы. Клянусь тебе, я их не брошу.

Он молится, чтобы она услышала то, что ему мешает высказать вслух трусость: «Я не брошу тебя».

Она молчит, и он преодолевает разделяющее их пространство, чтобы переплести свои пальцы с ее. Маргарет отшатывается от него, хватает с земли свое ружье. Пока она встает, Уэс видит, как что-то в ней поддается, словно наконец прорвало плотину.

А потом она поднимает ружье и целится ему прямо между глаз.

– Э-эй, смотри, куда направляешь эту штуку.

– А я и смотрю.

Он вскидывает руки жестом капитуляции, но не двигается с места, по-прежнему стоит на коленях у ее ног.

– Ты меня прямо-таки пугаешь.

– Вот и хорошо.

Уэс открывает рот, чтобы ответить, но все известные ему слова улетучиваются из головы в тот момент, когда расходятся тучи. Сегодня небо освещено удивительно ярко. Под светом почти полной луны с листьев срываются капли воды, а концы волос Маргарет искрятся и сияют серебром. Она прямо-таки истекает звездным светом. Уэс ни за что бы не подумал, что она способна быть такой блистательной.

А потом он понимает, что она плачет. Маргарет вскидывает подбородок, утирает слезы рукавом. По щеке жирными черными полосами размазывается грязь. Она неистова, она внушает страх, как aos sí, и, когда он видит ее такой, у него в груди словно пробивают брешь. У него перехватывает дыхание, его шатает, и это чувство…

Она не просто кажется ему неистовой и пугающей. Он не просто хочет ее, несмотря на ее неказистость, или потому, что она сводит его с ума или завораживает. Все гораздо сложнее. Как его угораздило оставаться слепым так долго? Маргарет Уэлти самая прекрасная из женщин, каких он когда-либо видел, и он всецело и безнадежно влюблен в нее.

Боже, как же крупно он влип.

– Ты говорил про свои мечты жить и умереть вместе, – произносит Маргарет. – Так вот тебе мои: в мире больше не будет таких алхимиков, как Ивлин Уэлти.

– Я не настолько умен, чтобы сравняться с ней.

– Я не шучу.

– Понимаю. Клянусь тебе: если мне когда-нибудь придет в голову повторить то, что сделала твоя мама, я сам нарисую на себе мишень для тебя. – Уэс неловко поднимается, и, хотя она по-прежнему целится ему в лоб, берет ружье за ствол. И чувствует, как оно дрожит в ее руках. Он осторожно опускает ружье, отводит его от своего лица. – Хорошо?

У Маргарет никнут плечи. Ее холодная маска тает, ружье с глухим стуком падает на землю.

– Хорошо.

Она порывисто обнимает его за талию. От неожиданности у Уэса вырывается невнятный возглас, но это же самый естественный из поступков – схватить ее в объятия. Одна его ладонь скользит вверх по ее спине, притягивая ближе, другая подхватывает затылок, пальцы путаются в волосах. Сквозь промокшую рубашку, облепившую тело, он чувствует ее тепло. И биение ее сердца рядом со своим. Он прижимается губами к ее виску и вдыхает запах дождя и земли.

Он должен объяснить ей. Теперь, когда он едва не потерял ее, теперь, когда он обнимает ее вот так, он просто не в силах дольше выдержать груз своей тайны. Он хочет гораздо больше, чем позволяет себе представить. Хочет ее всю, страстно и отчаянно. Но сейчас, когда она цела, невредима и рядом с ним, ему и этого достаточно.

26

Маргарет уже заканчивает промывать и зашивать рану Бедокура, когда Уэс возникает на пороге лаборатории с двумя керамическими кружками чая. Волосы он вытер, но они все еще влажные и растрепанные, как никогда. Так и тянет пригладить их. Скрестив ноги, он садится на пол рядом с ней и подает ей кружку. Над ней вьется пар с насыщенным ароматом корицы, апельсиновой цедры и коричневого сахара.

– Спасибо.

– Да не за что, – на выдохе он тпрунькает губами, как конь. – Слушай, Маргарет…

Никто и никогда не произносил ее имя вот так медленно, вдумчиво, словно пробуя на вкус каждый слог. Она ждет.

– Раз уж мы решили все прояснить… – Он осекается, запрокидывает голову, будто рассчитывает найти недостающие слова на потолке. – Я и Аннетт… не знаю, о чем я только думал.

У нее падает сердце.

– Да ладно, Уэс.

– Нет, не ладно. Я морочил головы вам обеим. – Он ставит кружку между ними, сжимает руки на коленях. – Когда мой отец умер, казалось, рухнул весь мир. Вдруг выяснилось, что маме надо не только работать, но и в одиночку растить пятерых детей. Кристина была ближе всех нас к отцу, поэтому совсем пала духом, так что после похорон мы с Мад решили, что постараемся справиться вдвоем. Для меня это означало, видимо, отключение некой части себя. Было слишком страшно даже представлять себе, как мне его недостает, и я подумал, что лучше будет, если делать вид, что у меня все хорошо, – так у мамы одной заботой станет меньше.

Когда-то Уэс сказал ей: «Мне приходится быть галантным, иначе я сойду с ума». Теперь она понимает, от чего он спасался бегством.

– И это мне, так сказать, аукнулось, ведь теперь Мад считает, что я ничего не воспринимаю всерьез, а мама, видимо, заметила, чего я добиваюсь, но… Они же мои родные, так что я давно навострился не замечать с их стороны того, чего не хочу слышать. А с тех пор, как я встретил тебя, ты ни черта не спускала мне с рук.

Мало-помалу ты расшатывала мою уверенность, а когда я увидел тебя там сегодня, казалось, все, что я запрещал себе чувствовать, вернулось с удвоенной силой, – Уэс медлит. – Я столько раз ошибался. Я упустил почти все выпавшие мне шансы быть искренним с тобой. Я причинял тебе боль. Но ты все равно доверяешь мне. Подпускаешь меня к себе. Подталкиваешь, призывая меняться к лучшему.

Маргарет ощущает странное головокружение, она словно полностью утратила понимание языка.

Он улыбается ей, грустный и одновременно обнадеженный.

– Я вел себя как болван, да?

«Нет, – думает она. – Не ты, а я».

Наверное, ей следовало догадаться раньше. Он скорее всего уже не раз давал ей это понять, ведь она же ловила его взгляды, заметила, как восторженно он выглядел, находясь у нее на прицеле, как снова и снова лез в драку за нее.

Но ей не нужны его признания.

Верит ли она ему вообще? Изменит ли это хоть что-нибудь, когда придет время ему покинуть Уикдон навсегда? Она боится того, что случится, если она позволит себе ухватиться за счастье, робко распускающееся в ней. Если она не разрешит ему сделать это счастье реальностью, оно не исчезнет. Она не потеряет его, Уэса.

– Не надо, – шепчет она.

Облегчение и отчаяние сменяют друг друга у него на лице так стремительно, что она не может определить, какое из чувств преобладает. Это больнее, чем она ожидала, но утешать его было бы все равно что самой сделать признание. Однако он вглядывается в ее глаза и, кажется, находит то, что ему требовалось. Его лицо смягчается.

– Хорошо. Есть и другой, более насущный вопрос: через два дня охота. Мы ведь пропали, да?

Так и есть. Если, конечно, они не последуют вперед самым очевидным путем.

– Нет, – говорит она. – Не пропали.

– То есть?

Маргарет переносит свою кружку с чаем на письменный стол матери и открывает самый верхний ящик, где стопка бумаг прикрывает замок на двойном дне. Трясущимися руками она снимает с шеи цепочку и берет ключ. Поворачивает ключ в замке и вынимает из ящика дно.

Под ним лежит дневник в кожаном переплете – в нем содержится недостающий элемент цикла трансмутации, последний из секретов ее матери. Ивлин доверила ей эту тайну и просила уничтожить дневник, если с ней что-нибудь случится. Будет лучше, если дело всей ее жизни умрет вместе с ней. В этом мире нет алхимиков, помыслы которых настолько чисты, чтобы заслуживать знаний о философском камне.

Но Уэс не такой.

Маргарет смахивает слой пыли с обложки, шитой золотом и украшенной тисненым кроваво-красным изображением уробороса. Уэс смотрит, как она идет к нему, выражение его лица затуманивает пар, вьющийся над кружкой с чаем.

– Что это?

– Ты говорил, что, по-твоему, в том цикле трансмутации, который ты нарисовал, чего-то недостает. Ты прав. Вот полные записи об исследованиях моей матери. Здесь ты найдешь то, что тебе нужно. В записях подробно объясняется, как выполнить трансмутацию, которая убьет демиурга.

У него отвисает челюсть.

– Нет. После всего, что ты мне рассказала, я не могу это принять.

– Ты должен.

– Ничего подобного.

– Значит, этого хочу я, – она держит дневник в пустом пространстве между ними. – Не могу я наказывать тебя за мои страхи. И не позволю твоим близким страдать потому, что я побоялась довериться тебе. Если у нас есть хоть какой-то шанс на победу, надо им воспользоваться.

– Ты правда готова доверить его мне?

– Да, – Маргарет прикладывает дневник к его груди. – Готова.

Уэс нерешительно прижимает его к себе.

– Ты ведь понимаешь, что нельзя просто выгравировать на пуле цикл трансмутации, да? Я не смогу привести его в действие на расстоянии.

Убить хала с близкого расстояния – вариант далеко не идеальный, но она справится.

– Это ничего. Если ты нанесешь его на охотничий нож, я сумею.

– Ты знаешь, как выполнить трансмутацию? Потому что если нет…

Тогда заключительный удар придется наносить ему. Сама мысль о том, что Уэс окажется в непосредственной близости от этого чудовища, повергает ее в панику.

– Тебе нельзя. Хала тебя убьет.

– Ничего со мной не сделается. – Она слышит, как в его привычный беззаботный тон вплетается страх. – От тебя потребуется только придержать его для меня.

Она опускается на пол рядом с ним. Они стоят на коленях в центре комнаты, возле следов, оставленных неудачным циклом трансмутации ее матери. Маргарет всегда знала, что подразумевает охота. И никогда не боялась умереть. Но сегодня, когда до стартового выстрела осталось меньше сорока восьми часов, каждая возможность катастрофы ощущается слишком реально.

Проигрыш. И что еще хуже, потеря Уэса.

– Это безумие.

– Возможно, – он не сводит с нее пристального взгляда. – Ты уверена, что в самом деле этого хочешь? А если твоя мама не вернется?

– Тогда мы найдем кого-нибудь другого, кто сможет научить…

– Это меня не волнует, – мягко прерывает он. – Что это означает для тебя?

Участь слишком жестокую, чтобы задумываться о ней. Но прошло уже почти четыре месяца, гораздо дольше, чем обещала отсутствовать Ивлин. Может, привязь удерживающего ее здесь долга наконец лопнула, какой бы она ни была.

– Если не вернется, значит, не вернется. Я делаю это ради твоей семьи. Ради нас.

У него приоткрываются губы, глаза затуманивает чувство, называть которое она ему запретила. Но оно лишь мелькает и пропадает, прежде чем он отворачивается, стирая костяшками так и не пролившиеся слезы.

– Черт, сколько ни подметали в тот раз, только всю пыль подняли, да?

Она кладет ладонь ему на спину.

– Да уж.

Уэс втягивает воздух сквозь зубы, медленно поднимает и опускает плечи, собираясь с духом. Когда он снова смотрит на нее, видно, что его темные ресницы увлажнились и слиплись.

– Ладно. Посмотрим, что оставила для нас твоя мама, хорошо?

Он кладет дневник ее матери на пол и с опасливой почтительностью открывает его. У нее пересыхает во рту при виде знакомого, исступленного материнского почерка. Едва взглянув на него, Уэс издает смешок. Задыхающийся, горестный.

– Похоже, чувство юмора у твоей матери было черным.

– Ты о чем?

– Здесь сплошной шифр. Но совсем не тот, что в другой книге. Извини. Я по-прежнему считаю, что ничего не смогу поделать с… ты куда?

Маргарет хватает со стола ручку, потом отбирает у него дневник. Осторожными, неуверенными движениями выписывает единственное слово на языке ю’адир.

Уэс проводит пальцами по странице возвращенного ему дневника.

– Что это?

– Код. С помощью которого Бог сотворил мир.

«Давар».

* * *

Ночь они безвылазно проводят в библиотеке, разбирая по слову страницу за страницей зашифрованного дневника ее матери. Почти не спят, если не считать нескольких краденых моментов, когда Маргарет отключается и вдруг обнаруживает, что ее голова лежит на столе в нескольких дюймах от его головы. Ей приходится усилием воли подавлять в себе настойчивое желание провести по его мягкой щеке и убрать волосы со лба. Особенно когда он рывком садится и сонно улыбается ей. Особенно когда продолжает смотреть на нее так, словно хочет поделиться с ней самой прекрасной тайной, какую ей доводилось слышать.

За расшифровкой они проводят все время до рассвета, и когда наконец заканчивают, у них появляется рукописный текст из символов и указания по их точному расположению вокруг змея, пожирающего собственный хвост.

– Тебе надо поспать, – говорит ей Уэс, а сам принимается тщательно вырисовывать цикл трансмутации на рукоятке ее охотничьего ножа. – Остальное я закончу сам.

Ей не хочется оставлять его. Кажется, будто за эту ночь их связали некие неразрывные узы, но все же она делает так, как он просит. Усталость настигает ее, а завтра охота, так что ей нужен отдых, чтобы набраться сил.

Спустя несколько часов она просыпается под мерный шум дождя. Тучи так сгустились, что время невозможно определить. Внизу она застает Уэса сгорбленным над ломберным столом в гостиной, в окружении их беспорядочных записей.

– Который теперь час?

Он вздрагивает, переводит на нее мутный взгляд.

– Скоро четыре.

Она не может вспомнить, когда в последний раз спала так долго.

– Ты хоть спал?

– Немного. – Уэс придирчиво разглядывает охотничий нож, вертит его в руках. Лезвие вспыхивает белым, серебряным, снова белым, и так до тех пор, пока она не встречается взглядом с собственным отражением в стали. Он протягивает ей нож. – Он готов.

Схема на рукоятке воспроизведена поразительно подробно, каждая чешуйка уробороса выкрашена в цвет крови. В ее руках это суровое оружие. В его руках нож почти божественен. Ей едва верится, что вот это убьет хала. Что начертанные на рукоятке символы означают то, из чего создано мифическое чудовище и что магия Уэса обратит его в пепел. Еле касаясь, она обводит пальцем каждый символ.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Уэс.

– Прекрасно, – она кладет нож на стол. – А ты?

– Вымотался. Немного нервничаю. Но я готов, – оба они знают, что все не так просто, но Маргарет полагает, что они уже приноровились к этой игре – иметь в виду больше, чем говорить. – Ну что, сожжем улики?

Пока Уэс собирает их записи, Маргарет складывает в камине растопку и пробуждает к жизни присыпанный золой огонь. Когда он наконец с шипением взметается вверх по кирпичным стенкам дымохода, она выпрямляется на корточках и вздыхает, ощущая ласковое тепло на лице.

Уэс передает ей бумаги.

– Окажешь честь?

Она колеблется всего мгновение, а потом берет их и бросает в огонь. Он плюется и шипит, записи разлетаются палой листвой, скукоживаются в пламени. Уэс стоит, сунув руки в карманы, его лицо в мерцающем свете непроницаемо. Только когда последний клочок бумаги обращается в пепел, у нее перестает теснить в груди, напряжение уносится вместе с дымом.

– Что теперь? – спрашивает она.

– Надо отпраздновать.

– Отпраздновать?

– Ага, отпраздновать. – Уэс проходит по комнате туда, где пылится старенький отцовский проигрыватель. – Ну, знаешь, спустить пар, расслабиться, повеселиться нашей последней ночью в материальном мире.

– Не смешно.

– Смешно, да еще как, – он роется в картонной коробке, пока не вытаскивает яркий конверт, а из него – виниловый диск. Поставив его на проигрыватель, он опускает иглу и подправляет ее, пока сквозь потрескивание из раструба не раздается воркование духовых. Она узнает песню – одну из отцовских любимых. – Ты вообще умеешь расслабляться?

Маргарет кривится. Какого же он корчит из себя умника.

– Естественно, умею! Если бы еще ты не мешал.

– Так порадуй меня. Почему бы тебе не расположиться поудобнее? – Озорство клинком сверкает в его глазах. – Или не потанцевать со мной?

Ну уж нет, танцевать она не станет ни за что. Метнув в него сердитый взгляд, Маргарет пристраивается на краешке кресла.

– Мне и здесь очень удобно.

– Вот и хорошо. – Уэс деятельно гасит весь свет в комнате и совершает набег на барную тележку, задвинутую в угол. С самодовольным «ах-ха!» он потрясает найденной бутылкой скотча. Пока она, сидя в этой комнате и слушая музыку, наполняется горечью ностальгии, Уэс откупоривает элитное спиртное, за которым так и не вернулся ее отец. И улыбается ей – по-мальчишески дурашливо, так что невозможно не улыбнуться в ответ. Подчеркнуто напыщенным тоном он осведомляется:

– Могу я предложить вам выпить, мадам?

Часть опасений покидает ее. Возможно, она выдержит, если он будет рядом и развеет воспоминания.

– Можешь.

Он наливает им обоим по глотку скотча. Он мерцает, как янтарь, на дне хрустальных стаканов, отражает отблески огня, и, когда Уэс вкладывает ей в руку стакан, она вдыхает до боли знакомый аромат. Торф и древесный дым.

– Сколько же лет я его не пробовала, – говорит она.

– Но все-таки пробовала. С тобой не соскучишься.

– Всего один раз. А ты?

Он плюхается в соседнее кресло и закидывает ноги на кофейный столик.

– Я тебя умоляю! Эта бутылка стоит дороже, чем вся моя жизнь. Но, признаться, я рад, что произвожу такое впечатление, если ты считаешь, что я пил скотч, а не дешевое пиво.

Маргарет вздыхает досадливо и ласково. Вращая скотч в своем стакане, она вдруг сознает всю нереальность происходящего. Будто она подглядывает в окно за другой Маргарет с ее счастливой семейной жизнью, которую она для себя не рисовала даже в воображении. Ей и в голову не приходило, что она может существовать за пределами материнской тени, да она этого и не желала никогда.

И все же она здесь, утопает в отблесках огня и темно-карих глазах Уэса. Почти романтика. Но прежде чем она позволяет себе расчувствоваться, он подается к ней и спрашивает:

– Провозгласим тост?

– За что?

– За победу.

– За победу, – эхом повторяет она.

Звенят их соприкоснувшиеся стаканы. Пока они пьют, он смотрит на нее поверх края, и разгадать выражение его лица она не в состоянии. Узел напряжения у нее внутри затягивается, становится приятно тугим.

– Что? – спрашивает она.

– Ничего, – голос у него такой же теплый, как скотч у нее в желудке.

– Держать язык за зубами – это на тебя не похоже.

– Только потому, что ты попросила. И буду держать впредь, потому что не хочу наседать на тебя, даже если мне больно каждый раз, когда ты так смотришь на меня, потому что я же заранее знаю, что ты ответишь, и… почему? – Он решительно ставит стакан на стол, недоуменно хмуря брови. – Почему ты не разрешаешь мне об этом говорить?

Маргарет не помнит, когда в последний раз кто-нибудь говорил ей, что любит ее. Ей невыносима сама мысль об этих трех словах. Они камнем падают у нее внутри, и каждое последующее звучит фальшивее предыдущего. Ей не хочется видеть, как он обидится, заметив недоверие в ее глазах. Не хочется слышать, как сама запнется, пытаясь ответить на это признание. Это даже к лучшему, что они молчат о своем неравнодушии, оставаясь на безопасной территории благовидного отрицания.

Любовь ужасает ее. Однако разубеждать его она не хочет. Ведь он смотрит на нее в таком отчаянии. И она не желает, чтобы он отказался от нее.

– Потому что не хочу называть тебя лжецом.

– А мне и не обязательно говорить, – подумав немного, заявляет он, – если это что-то меняет.

Тупая боль возникает в центре ее груди, а потом расплывается, как капля чернил в воде. А что лицо раскраснелось, так это просто от спиртного. Хоть она и выпила всего один глоток.

– Да. Думаю, меняет.

Расстояние вытянутой руки между их креслами кажется непреодолимым. Уэс смотрит на нее, как койот, голодный и настороженный. Потом встает, и она вдруг понимает, что тоже поднялась на ноги, хоть и не заметила сам момент движения. В один шаг он преодолевает разделяющее их расстояние и хватает ее за талию. И ведет ее спиной вперед, пока она не натыкается на письменный стол у окна. Он подсаживает ее, Маргарет сдвигает кипы книг и бумаг. И почти не замечает глухой стук, с которым они валятся на пол.

Усадив ее, Уэс встает между ее коленей. Его тепло окатывает ее, и пока он вбирает ее взглядом, его алчная пристальность сменяется тихим благоговением. Отблеск огня золотит его лицо, придает радужкам такой же глубокий красноватый оттенок, как у крепкого, настоявшегося чая. Теперь она отчетливо слышит каждую его мысль. В этот момент в нем нет ни притворства, ни бахвальства, ни стремления приукрасить себя.

Он просто он, искренний и принадлежащий ей.

Внутри у нее все беспокойно трепещет, пока он вынимает заколку из ее волос, рассыпая их по плечам. Потом запускает в них пальцы, целует ее в лоб и в нос. И наконец его губы касаются ее губ с такой нежностью, что у нее прерывается дыхание.

Он гораздо ласковее, чем в ее фантазиях. Обращается с ней даже, пожалуй, благоговейно, словно небрежность может спугнуть или разбить ее. От прикосновения его рук вспыхивает каждый дюйм ее тела, он прокладывает ими путь вдоль ее щек, по бокам, дальше, до коленей. Беспокойно обводит их, и каждая еле ощутимая ласка оказывается соблазнительной, вызывает у нее головокружение и унизительный пыл. Она так долго этого ждала, и все происходит именно так, как он и говорил.

Ему не нужны слова, чтобы передать ей свои чувства.

– Уэс… – шепчет она срывающимся от волнения голосом.

Он пользуется этим шансом, чтобы провести языком по ее губам. На вкус он точно такой, как ей представлялось: черный кофе и скотч. Уэс целует ее так, словно и не собирается спешить, мучая и наслаждаясь ее вкусом. И этим сводит ее с ума, усугубляя нарастающую в ней боль вместо того, чтобы облегчить ее. Недели вожделения к нему истощили все ее терпение и способность рассуждать здраво. Маргарет сгребает полные пригоршни его волос, и его ответный стон отзывается в ее груди. Он придает ей смелости – эта непривычная новая власть над ним.

Ее ладони скользят вниз по его груди, по плоскому животу, на пути попадается холодный металл пряжки ремня. Она возится с этой пряжкой, пока не расстегивает ее, звякнувшую, как льдинка в стакане, но радость победы оказывается недолгой. Теперь, когда одним препятствием меньше, она понятия не имеет, что делать дальше. Уэс отстраняется ровно настолько, чтобы она видела, как он вбирает широко раскрытыми глазами ее всю. Вид у него одновременно испуганный и дерзкий.

– Эм-м… – голос сиплый от желания, лицо розовеет. – Должен признаться, на самом деле я никогда…

– Я тоже.

Она хватает его за лацканы, притягивает к себе и завладевает его губами. За это он награждает ее гортанным стоном и привлекает ближе. Его ладонь упирается ей ниже поясницы, бедра настойчиво вжимаются в низ ее живота. Свободной рукой он находит подол ее юбки и поднимает его, так что прохладный воздух касается голой кожи. Незримо касаясь пальцами внутренней стороны ее бедра, он вызывает у нее стон, на который она считала себя неспособной. При этом она ощущает губами его усмешку – вот самодовольный прохвост.

И тут раздается лай Бедокура.

Маргарет вздрагивает. Их зубы сталкиваются со стуком. В замке входной двери поворачивается ключ.

Уэс отшатывается от нее, словно обжегся, и ужас, вспыхнувший в ее глазах, служит отражением ее собственного страха. Потому что ключ от дома есть только у одного человека, кроме нее.

Это значит, что ее мать наконец вернулась.

27

Силуэт Ивлин Уэлти в ее отутюженном костюме отчетливо вырисовывается в мягком и теплом свете гостиной. Несмотря на худобу, своим негодующим присутствием она словно заполняет всю комнату. Оправившись от начального потрясения, Уэс первым делом замечает пугающее сходство Ивлин и Маргарет. Золотистые волосы Ивлин носит собранными в узел низко на затылке, ее глаза за стеклами очков такие же круглые, как у дочери. Но если у Маргарет глаза цвета виски, то у Ивлин – оттенка темного крепкого рома. Уэс видит, как за долю секунды преображается выражение ее лица: удивление на нем сменяется презрением, а презрение – гневом.

Уэс окидывает взглядом сцену: Маргарет, все еще сидящая на краю стола, с распущенными в беспорядке волосами. Он сам, такой же встрепанный, судорожно застегивающий ремень. Беспечное вращение пластинки, веселый треск огня и два хрустальных искрящихся стакана со скотчем.

И даже сказать нельзя, что это совсем не то, чем кажется.

Он бормочет «магистр Уэлти» в тот же момент, когда Маргарет выдыхает «мама».

Им удается лишить Ивлин дара речи, но ее гнев вполне осязаем, нацелен ему в шею, как топор палача. Теперь-то предельно ясно, у кого Маргарет научилась смотреть на мужчину, словно сдирая с него кожу живьем.

Рядом с ним бледнеет Маргарет. У нее стучат зубы, хоть по комнате распространяется тепло от камина. Ему следовало бы окаменеть от унижения, и он каменеет. Но острую боль смущения уносит ледяной поток его гнева, чернотой превосходящего океан.

«Где, черт возьми, вы пропадали? – хочется выкрикнуть ему. – Почему вас не было здесь, с ней, когда вы были ей нужны?»

Наконец к Ивлин возвращается голос:

– Вон отсюда. Сейчас же.

Она гонит его, как приблудного пса, но он глотает обиду. Ради Маргарет и ради себя самого он должен сохранить самообладание. Уэс проводит ладонью по волосам, но не надеется устранить беспорядок, в который Маргарет привела их.

– Магистр Уэлти, пожалуйста, позвольте мне объясниться. Я Уэстон Уинтерс, и я…

– Мне плевать, будь ты хоть чертов президент. Я хочу, чтобы ты покинул мой дом. – Ивлин пинком закрывает за собой дверь. Бедокур лает, мнется в углу комнаты, тревожно виляя хвостом.

Маргарет приходит в себя настолько, чтобы шикнуть на него, но, когда встает на ноги, ее голос звучит робко и слабо.

– Он поступает в ученики. Не сумел пристроиться в городе, так что жил пока здесь.

– Жил пока здесь, – эхом повторяет Ивлин. Отчужденность в ее голосе пугает его сильнее, чем другие возможные варианты. Потом она смеется, и этот невеселый отрывистый смех леденит ему кровь. – Ты пустила в дом чужого человека в мое отсутствие? Насколько же ты наивна!

Маргарет съеживается от презрения в материнском голосе. Делается меньше и меньше, исчезает прямо у него на глазах. В ней нет и следа ее обычного огня, нет и в помине дерзости девушки, которую он целовал, или свирепости девушки, которая целилась в него из ружья.

– А что до тебя… хватит, Бедокур!

Бедокур снова начинает рычать, но от окрика послушно укладывается у камина, не сводя глаз с Ивлин. Потирая виски, она испускает раздраженный вздох.

– А что до тебя, то никаких учеников я не беру, о чем моя дочь уже должна была тебе сообщить. И жду, когда ты найдешь дорогу за дверь. Тебе не кажется, что ты и без того уже злоупотребил ее гостеприимством? – Ивлин хватает чемоданы и направляется к лестнице. – Маргарет, иди сюда. Нам надо поговорить.

Когда Маргарет отзывается, ее едва слышно:

– Нет.

Ивлин смотрит на дочь так, словно впервые видит ее.

– Нет?

– Его нельзя выгонять.

– Ты ведешь себя как малое дитя. Идем наверх, поговорим как взрослые люди.

Из глубин памяти всплывает давний случай: ему всего шесть лет, он буквально приклеился к еле работающему радио в гостиной. Чуть ли не каждый вечер он наотрез отказывается ложиться спать, и отцу приходится уносить его в постель. При этом Уэс цеплялся за все, что попадалось на пути, – за край стола, за дверной косяк, – а отец терпеливо и молча отдирал его пальцы от всего, за что он ухитрялся схватиться.

Вот и Ивлин придется делать то же самое.

Он не оставит Маргарет с ней наедине и не сдастся так просто – ведь у него еще остался козырь.

– Я знаю, что вам нужен тот самый хала, знаю, над чем вы работаете. Без меня вам его не получить. Мы с Маргарет вместе записались участвовать в охоте.

Ивлин останавливается на лестнице и оборачивается к Маргарет.

– Это правда?

– Да, – шепчет она.

– Когда мы завтра победим, считайте это моей платой. – Уэс придает голосу всю убедительность, какую только может изобразить. – И за гостеприимство, и за вашу науку.

Ивлин бросает чемоданы и направляется к нему с холодной, размеренной грацией хищника. Она высокая, гораздо выше его, и взгляд ее воспаленных глаз в красной обводке способен разъесть металл. Запах затхлого кофе и серы жжет ему горло.

– Какими лестными словами ты забил ей голову, чтобы убедить участвовать в твоих замыслах, змееныш?

– Мама…

– Не смей, – обрывает она Маргарет. – Видеть тебя теперь не могу.

– Не смейте так говорить с ней!

Ивлин усмехается, словно довольная этой вспышкой.

– В вас чертовски много наглости, мистер Уинтерс, если вы обольстили мою дочь прямо в моем доме, а теперь еще учите меня ее воспитывать. Понимаю, вы убеждены, что можете обвести меня вокруг пальца, но поверьте, играть в эту игру вам не стоит. Неужели вы всерьез считали, что у вас есть хоть какие-то рычаги давления? И что у меня нет других способов получить то, чего я хочу, без вашей помощи? И что научная сфера настолько велика, что можно скрыть подобное оскорбление? И если вы намерены лезть ко мне, в мою работу и к моим детям, я позабочусь о том, чтобы у вас не было ни карьеры, ни будущего, ни надежды. Разозлите меня – и больше никогда в жизни не проведете ни одной трансмутации. Мы поняли друг друга?

Уэс не может придумать ни единого слова в ответ. И правда, что ему сказать? Нечего. Не осталось ничего, кроме клокочущей в нем ярости, но что она стоит против влияния Ивлин? Что бы он ни предпринял, он всегда будет бессилен.

– Так я и думала. А теперь, если не хотите, чтобы соответствующее письмо было разослано во все университеты, все политические организации, все религиозные школы – да и во все дома этой страны! – через час вашего духу здесь не должно быть, – она круто поворачивается. – Желаю вам прекрасно отдохнуть этой ночью, мистер Уинтерс.

Очертания комнаты расплываются у него перед глазами, пока он слушает ее шаги на лестнице, гулкие, как ружейные выстрелы. Где-то наверху хлопает дверь. Маргарет падает на колени перед камином и зарывается лицом в бок Бедокура. Даже отсюда он видит, как ее трясет. Все тепло утекает из усадьбы. То, что он раньше ощущал как дом, топорщится вокруг него, холодное и запустелое.

– Ничего, – и он продолжает, спотыкаясь на каждом слове: – Пусть ее. Если она не станет меня учить, моя карьера уже пропала. Наверное, мои родные уже в городе. Я соберу вещи, и мы сможем уехать…

– И что дальше? – Маргарет оборачивается, встречается с ним взглядом, и у него сразу перехватывает дыхание. Она прекрасна, но далека, как звезда в небе. Опустошенный взгляд убеждает его, что недавний поцелуй ему привиделся. – Какой будет наша жизнь, если мы оба откажемся от всего?

У него екает в животе.

– Хорошей. А ты как думала?

– Правда?

– Конечно! Уж получше этой. Как любая другая. – Но будет ли он по-настоящему доволен жизнью, если ему не светит стать алхимиком? А если ему предстоит остаток жизни чувствовать себя вот так – побежденным и совершенно беспомощным? Никакое это не будущее.

– Я не могу ее оставить.

– Что?.. Но почему? Она же только что обошлась с тобой как…

– Не надо. Не надо считать, что знаешь о ней хоть что-нибудь.

– Извини. – Уэс садится на пол рядом с ней. – Я знаю лишь то, что видел.

– Она не всегда такая. Просто она… – Маргарет с силой надавливает ребрами ладоней на глаза. – Может, на этот раз все пойдет по-другому. А без меня не знаю, что с ней будет. Ведь она уже все потеряла. Это было бы жестоко.

– Она прекрасно справлялась без тебя почти четыре месяца. Что будет с ней, не твоя забота. – Он сдерживается, но досада все равно сквозит в каждом слове. – Маргарет, ты не обязана заботиться о ней, если она не отвечает тебе тем же. Любовь не должна быть такой, неужели ты не понимаешь?

– А какой она должна быть? – Ее голос дрожит. – Любовь – это следовать за тобой, не задавая вопросов?

– Нет! Господи, да нет же. Я не этого прошу. – Он жалеет, что нельзя снова прикоснуться к ней, взять ее за плечи и заставить понять. – Мы могли бы уехать куда угодно, куда ты захочешь. Мы решили бы это вместе.

На миг ему кажется, что он сумел достучаться до нее. В ее глазах вспыхивает надежда, губы вздрагивают. Но она тут же сжимает их в тонкую линию и качает головой.

– Не могу. Не могу поверить, что так будет лучше. Я не такая, как ты, Уэс. Мне всегда хотелось лишь одного – быть под защитой. Здесь мой дом и единственная защита, которая мне известна. И отказаться от нее я не могу, как не могу всю жизнь провести в ожидании очередной беды.

– А если ее так и не случится? – Теперь он умоляет. Он различает отчаянные нотки в своем голосе, но вспоминать о гордости уже слишком поздно. – Откуда тебе знать?

Все ее тело напрягается, словно она готовится к удару.

– Я не могу рисковать всем ради всяких там «а если». Пустых обещаний недостаточно.

Этими словами она будто вспарывает ему живот. Пустых обещаний? Значит, только на это она и считает его способным?

– Так, значит, это все?

– Да. Это все, – ее лицо леденеет. – Я не могу уйти с тобой.

Что-то ломается у него внутри. Раз – и у него ничего не стало. Ни перспектив. Ни денег. Ни Маргарет. И он опять становится не кем иным, как сумасбродным юнцом из Пятого Околотка, мечты которого слишком масштабны для таких, как он. Но на этот раз все его шансы иссякли. И хуже всего, ему совершенно нечего сказать ей. Маргарет всегда успешно удается лишать его дара речи.

Уэс идет наверх собирать вещи. Уже хорошо знакомый ритуал – укладываться и убираться восвояси. Позднее, пока он плетется до Уикдона в мутном свете угасающих сумерек, он никак не может вспомнить процесс сборов – только что ему потребовалось не более десяти минут, чтобы затолкать все свои пожитки в единственный чемодан, привезенный из Дануэя. Что он помнит, так это выражение лица Маргарет, когда он сказал ей: «Береги себя».

Тоска.

Он думает, что теперь всю жизнь проведет в попытках избавиться от этого чувства. Оно заполняет его изнутри подобно холодной темной воде.

Маргарет его отвергла. Это он еще может пережить. И то, что он видел любимую женщину в последний раз, он выдержал, хоть и с трудом. Что гораздо хуже, так это отвергнутое ею все. Его замысел, их мечты, их будущее.

Он не смог убедить ее. Потерпел фиаско.

Впервые за всю жизнь Уэс понимает, что такое настоящее разочарование. Без алхимии он всего лишь человек. А без Маргарет он даже не представляет, кем себя считать.

* * *

Аннетт бледнеет, едва увидев, как он входит в двери гостиницы.

В другое время Уэс, возможно, с удовольствием отметил бы панику и стыд у нее на лице, но сейчас точка эмоционального изнеможения осталась для него далеко позади, так что он не в состоянии думать о ее чувствах, как и таить обиду. Видя, как она вжимается в стену, словно в попытке убедить его, что она – часть интерьера, он испытывает лишь странное, зловещее равнодушие. В ярком свете хрустальной люстры все здесь выглядит фальшивым и стерильным. Он снимает кепку, сует ее под мышку и подтаскивает чемодан к стойке регистрации.

– Привет.

– Уэс, – с запинкой отзывается она. – Что ты здесь делаешь?

– Ищу своих родных.

Словно не услышав его, она выпаливает:

– Я так сожалею! Если бы я знала, что он задумал, клянусь Богом, я бы ни за что на это не согласилась.

– Да? – Он следит, чтобы голос звучал легко, почти беспечно. – И что же, по-твоему, должно было произойти?

– Не знаю! Я просто решила, что он хочет припугнуть тебя, а не…

– И против этого ты не возражала.

– Я не задумывалась. Мне было обидно, а Джейме умеет быть убедительным, особенно когда расковыривает чужие раны. – Она наклоняется над стойкой и понижает голос до шепота: – Все равно это неправильно, я вовсе не горжусь тем, что сделала. Но это правда. Мы оба знаем, что на меня при нем нападает трусость.

Его так и подмывает спросить, в каком номере остановились его родные, пожелать ей спокойной ночи и больше ни слова ей не сказать. Но он, видимо, не настолько эмоционально опустошен, как думал еще недавно, потому что вдруг вспыхивает и содрогается в приливе гнева. Все это время он отрицал свои чувства к Маргарет. И ради чего? Ради девчонки, точно такой же, как он, обольщающей пустыми словами, едва прикрытыми позолотой. Господи, какой же он болван, если раньше этого не разглядел.

– И сколько во всем этом было притворства?

– Нисколько, – тихонько говорит он.

К его стыду, у него срывается голос, когда он вновь спрашивает:

– Сколько?

– Когда я увидела тебя в первый раз, я начала заигрывать с тобой, потому что знала, что ты из города, и хотела позлить Джейме. А еще хотела, чтобы ты меня захотел. А еще – поверить, что ты можешь стать моим пропуском, чтобы вырваться отсюда. Но в конечном итоге я просто развлекалась, и хотя злилась на тебя за то, что было на демонстрации, я все равно считала, что ничего страшного не случится, если я, как просил Джейме, отвлеку тебя во время состязания в стрельбе.

– Значит, ты знала, что он намерен смошенничать?

– Нет! Клянусь, я не знала, – она опускает глаза. – Но ты мне нравился, Уэс. Правда, нравился. Потому я и расстроилась, когда не смогла завладеть твоим вниманием. И, видимо, когда ты рассказал мне о своих родителях…

– Я показался уже не настолько перспективным? – криво усмехается он.

– Да, – признается она.

– Значит, я тебе никогда не нравился. Тебе нравились свои представления обо мне.

– Когда ты так говоришь, звучит ужасно, – ее глаза наливаются слезами. Благодаря четырем сестрам у него к таким штучкам крепкий иммунитет. Слезы подобного рода порождены желанием получить прощение, а не загладить вину.

– Хочешь уехать – так уезжай. Тебе вовсе незачем дожидаться, когда я тебя увезу, и уж конечно, к чертям Джейме и остальных – они тебе не нужны. Они пробуждают все худшее, что только есть в тебе. – В голосе появляется резкость, о чем он сожалеет. Личный кодекс чести предписывает ему воздерживаться от любых упреков в адрес женщин, которые не приходятся ему сестрами, и он не желает нарушать его теперь, в момент слабости. Глубоко вздохнув, он проводит пятерней по волосам. – Ты поступила жестоко, но теперь это уже не имеет значения. Джейме получил, чего добивался, но не благодаря своим выходкам. Я выхожу из игры.

– Выходишь? Почему?

– Ивлин пожелала, чтобы я покинул ее дом, что я и сделал. Завтра я возвращаюсь в Дануэй.

– А как же Мэгги?

Даже имени ее хватило, чтобы сердце сжалось от безнадежной тоски. Она чуть не выбивает его из колеи.

– А что с ней?

Паузу заполняет болтовня посетителей в баре, звон бокалов, искрящиеся обрывки музыкальных фраз. От этого ему становится невыносимо, мучительно одиноко.

– Прости, Уэс, – говорит Аннетт. – За все. Так или иначе, теперь я знаю, что Джейме вовсе не безобиден. И я хотела бы взять свои поступки обратно или найти какой-нибудь способ загладить вину перед тобой.

Он с трудом удерживается от смеха. Разве может хоть кто-нибудь загладить вину перед ним? Вот если бы она сумела уничтожить гнилое нутро Нового Альбиона, рождающее мерзавцев вроде Джейме Харрингтона, – тогда да, пожалуй. Но она же просто девчонка, которой вообще не придется отвечать за то, что она сделала с ним и с Маргарет.

Впрочем, он незлобив, а она на этот раз, похоже, говорит искренне.

– Я тебя прощаю, – он вздыхает. – В основном потому, что просто хочу спать. Ты не видела, здесь не появлялись недавно четыре женщины и девочка? Шумные? Внешне похожие на меня?

– Да, вообще-то… постой. Это твоя семья?

Уэс умудряется изобразить искреннюю улыбку в ответ на ее встревоженное выражение лица.

– Она самая.

Аннетт выдвигает ящик и начинает рыться в нем.

– В таком случае ты просто обязан разрешить мне оплатить номер. Пожалуйста. Это самое меньшее, что я могу сделать.

– А тебе за это не влетит?

– Должно же мне влететь хоть за что-то, тебе не кажется? – Она сует ему пачку купюр. Так много денег он уже давно не видел. Должно быть, Мад потратила немалую долю своих сбережений, чтобы привезти их сюда, и при этой мысли у него внутри все сжимается: и от чувства вины, и от благодарности.

– Спасибо. Ты даже не представляешь себе, как много это значит.

– Не за что, – она нерешительно улыбается. – Они на втором этаже, в двухсотом номере.

Уэс перебегает через вестибюль, устремляется вверх по лестнице и почти сразу слышит их. Господи, как он сочувствует постояльцам из соседних номеров! Звучный голос Коллин разносится на целую милю, а от заливистого смеха Кристины дрожит на гвозде зеркало в золотой раме, висящее в конце коридора. На свое отражение в нем Уэс не глядит. Ему уже и так жаль себя, и он не нуждается в напоминаниях о том, каким взъерошенным и опустошенным он выглядит, чтобы жалость нахлынула с новой силой. Его тяжелые шаги по натертому до блеска паркетному полу отзываются гулким эхом, он медленно приближается к двухсотому номеру. Стучит, и чуть ли не в ту же секунду дверь распахивается.

– Уэс! – Коллин кидается ему на шею, чуть не сбив с ног. А когда ослабляет свою мертвую хватку, чтобы взглянуть на него, сразу хмурится. – О-о, выглядишь кошмарно.

Прежде чем он успевает придумать какую-нибудь вялую ответную колкость, в дверном проеме появляются еще четыре темноволосых головы. Мать буквально сияет от радости, которую, стоит ей только окинуть его взглядом, приглушает тревога:

– О, a thaisce, что случилось?

– Почему ты такой грустный? – вторит Эди.

– В чем дело? – спрашивает Кристина.

Мад глазеет на него молча, за что он только благодарен, ведь он понятия не имеет, с чего начать ответы на шквал вопросов. Все, о чем он в состоянии думать: как нестерпимо ему хочется прилечь. Бросив чемодан, он падает на ближайшую кровать, заваленную поразительным множеством пестрых и излишне декоративных подушек. Пружины слабо протестуют, когда сестры и мать всей толпой усаживаются рядом с ним.

– В общем, в охоте я не участвую, – объявляет он так жизнерадостно, как только может. – Но есть и хорошие новости: я получил обратно твои деньги, Мад.

И тут же в глазах возникает нестерпимое жжение, зрение затуманивается, и вот уже он, черт бы его побрал, льет слезы, как болван, на виду у всей семьи. Это ему будут припоминать до тех пор, пока он жив.

Кристина ухитряется вложить в невнятный возглас и умиление, и снисходительность. Коллин спрыгивает с кровати, чтобы принести ему туалетной бумаги из ванной, а Эди крепче прижимается к нему, свернувшись калачиком.

Скованным движением Мад кладет руку ему на лоб и отводит упавшие на него волосы. Ее нежность изумляет его.

– Где Маргарет?

Далее следует поток слов – обо всем, начиная с диверсии Джейме до исследований Ивлин и отказа Маргарет уйти вместе с ним. К тому времени, как он заканчивает, все притихают. Понять озадаченное выражение их лиц он не в состоянии. Даже жутковатое изображение лисы над изголовьем смотрит на него осуждающе.

– Так, дай-ка я попробую разобраться, – начинает Кристина. – Хочешь сказать, что ты просто оставил ее там?

– А как я должен был поступить? Броситься на колени и умолять ее?

– Да! – все оборачиваются к Коллин, она густо краснеет. – В смысле, мне кажется, это было бы романтично.

Гнев и горе обрушиваются на него с новой силой, а вместе с ними и жалость к себе. Он утирает слезы со щек.

– Ничего романтичного в этом нет. И даже если бы она ушла со мной, мне нечего ей предложить. Ни денег, ни работы, ни перспектив. Ничего. Я пустое место.

Все, что у него есть, – мечта о лучшем мире, где они могут быть счастливы вместе. И только. Дурацкая мечта. Пустое обещание, в точности как она сказала. Когда-то он верил, что одной только силы воли достаточно, чтобы приблизить его к исполнению этой мечты. Но теперь он понимает, что Мад и Маргарет всегда были правы. А он наивно верил, что способен сделать нечто из ничто, строил свое мировоззрение на немыслимом с точки зрения алхимии.

– Уэстон Уинтерс, – говорит его мать, – не смей так говорить о себе.

– Да хватит уже, мам! Маргарет сказала мне то же самое, и это правда. Я не смог помочь тебе. Не смог помочь никому из вас и чертовски уверен, что не смог бы помочь Маргарет. Какой от меня прок, если я не в состоянии сделать ничего конкретного для тех, кого люблю?

– У нас с твоим отцом не было ничего, кроме друг друга и мечты, когда мы уехали из Банвы. А у тебя есть более чем достаточно, чтобы отдать ей, – она указывает в центр его груди. – Вот это.

Уэс изо всех сил зажмуривается, стараясь держаться.

– Она этого не хочет.

«Она не хочет меня».

– Да брось ты, – рявкает Мад. – Когда это останавливало тебя раньше?

Кристина напускается на нее:

– Вы что, не можете обойтись без скандала хотя бы один вечер? Как же мне это осточертело! Вы же годами чуть что вцеплялись друг другу в глотки, и…

– А я и не рвусь скандалить, – Мад чопорно оправляет юбку. – Просто хочу, чтобы он ответил на мой вопрос. Когда отказ тебя останавливал? Когда вообще бывало, чтобы ты решил, что все твои возможности иссякли? Когда чье-либо мнение о твоих наивных и эгоистичных решениях мешало тебе осуществить их?

Уэс хмурится.

– Никогда.

– Вот именно. А теперь объясни, в чем принципиальное отличие нынешней ситуации.

– В том, что она велела мне уйти.

– И что? То же самое ты уже слышал от всех до единого учителей алхимии в Дануэе. Заметь: я не хочу сказать, что у нее не было веских причин велеть тебе проваливать. Уэстон, я, конечно, тебя люблю, но не могу не согласиться с тобой, когда ты называешь себя далеко не самой перспективной партией. Ты опрометчивый идеалист без гроша в кармане, а она – практичная девушка, которая уединилась в своем доме, прячась от целого мира. Ее осторожность вполне объяснима.

«Не у каждого из нас есть заветная мечта», – однажды сказала она ему.

В тот раз Уэс счел ее такой ограниченной и недалекой, а теперь готов кусать локти, настолько глупым кажется сам себе. Разумеется, откуда у нее возьмутся заветные мечты? Ей дожить бы до следующей недели. Мечты не возьмешь в руки, как ружье, не съешь, не сожжешь в камине, чтобы обогреть дом.

– Ты признался ей в своих чувствах? – спрашивает Кристина.

– Нет, но…

В этот миг все они, кроме Мад, разражаются неразборчивыми и возмущенными воплями.

– Но почему этого хватило бы, чтобы убедить ее? – стонет Уэс.

– Потому что ты предложил бы ей не просто любовь, – объясняет Мад, – но и надежду.

«Я не могу рисковать всем ради всяких там «а если». Пустых обещаний недостаточно».

В таком случае он даст ей нечто надежное, на что можно опереться. Если ему удастся убедить ее хотя бы в одном, то пусть это будет вот что: жизнь за пределами ее дома, вдали от всех населяющих его признаков, – мечта, в которую стоит поверить. Достойная, чтобы попробовать ее осуществить.

– Мад… спасибо те…

– Потом поблагодаришь, – она пожимает ему плечо. – А теперь иди за своей девушкой.

28

Теперь, когда дверь материнской лаборатории заперта, а тишина дома пробирает до костей, как озноб, Маргарет не знает, куда себя девать. Она понятия не имеет, как быть с гневом матери, наполняющим дом, подобно дыму.

Скоро все снова будет так, как обычно. Восстановится комфортный ритм их жизни – планеты и спутника на ее орбите. Этим мыслям следовало бы служить утешением. А полоске света, пробивающейся сквозь щель под дверью, – приносить облегчение. Ивлин наконец-то дома и принадлежит только ей.

А ей все равно одиноко.

Отзвук закрывшейся за Уэсом двери все еще слышится в коридорах, и Маргарет готова поклясться, что натянутую официальность его прощания и боль в глазах не забудет до конца своих дней. Смотреть, как он уходит, было почти невыносимо, и теперь все ее давние раны отчаянно ноют. Если она и дальше позволит себе думать о нем, то совсем раскиснет. И она наводит порядок в доме. Оттирает и отскребает каждую поверхность до блеска, пока ее разум не начинает утрачивать связь с реальностью, а боль не становится далекой. Но когда она принимается мыть посуду, одного взгляда на заляпанные кофе кружки, которые за целые дни скапливались в комнате Уэса, хватает, чтобы рывком вернуться в собственное тело. Даже эту привычную работу он ухитрился запятнать собой. И некому раздражать ее, отвлекать, заполнять молчание непрестанной болтовней, невнятным пением под нос и смехом. По любым меркам, последнее обстоятельство следует считать благом.

Но нет. От него душно.

В этом доме не осталось ничего нетронутого Уэсом. Маргарет хочется выбросить в окно плечики, на которые он вешал свой потрепанный тренчкот. Сломать пополам все отцовские пластинки. Перебить все хрустальные стаканы и сжечь все до единой книги по алхимии, собирающие пыль на полках. Визжать, пока эхо, которое сейчас кажется чужим, не будет откликаться ей, только ей. Набирая воду в ведро над раковиной, она смотрит, как дробится ее отражение, бледное и уже полумертвое. Ее мать всегда довольствовалась призраками, а Маргарет впервые за долгие годы чувствует себя живой. И она не готова опять скользить по дому как привидение, бесшумное и невидимое.

– Маргарет, – высокий силуэт Ивлин возникает наверху лестницы. – Нам надо поговорить.

У нее так трясутся руки, что она чуть не роняет ведро. Неуклюже ставит его на пол. Вода выплескивается ей на ноги, и она оставляет по дому мокрые отпечатки, поднимаясь по лестнице и направляясь вслед за матерью в лабораторию.

За последние несколько недель они с Уэсом сумели вытеснить почти все мучительные воспоминания из этой комнаты новыми, светлыми и радостными. Но когда мать занимает место за столом и складывает на нем руки, атмосфера здесь вновь становится гнетущей, а свет – слишком сумеречным для раннего вечера. Рукава жакета Ивлин слегка приоткрыли запястья. Маргарет не следовало бы удивляться их хрупкости, но она поражается ей всякий раз.

– Окно разбито, – говорит Ивлин, – и, кажется, несколько моих алембиков и манускриптов пропали.

В своем роде ее мать искусная охотница. Капкан она расставила с помощью простых наблюдений и неестественно легкого тона. Теперь ей остается только ждать, когда Маргарет шагнет в него. Но из всех мест, где мать могла бы приступить к допросу, она выбрала самое удобное для Маргарет. Ей нечего скрывать.

– Здесь побывал Джейме Харрингтон. Он разгромил лабораторию.

– И зачем же ему это понадобилось?

– Ты знаешь, зачем.

– Да, пожалуй. – Ивлин снимает очки и потирает переносицу. – Его отца известили об этом?

– Нет.

Ее самообладание дает первую тонкую трещину.

– И почему же?

– Он бы все равно ничего не сделал. Мы с Уэсом…

– «С Уэсом», – его имя она произносит так язвительно, словно оно раздражает ей язык. – Да, вот и давай о нем поговорим. Думаю, ты понимаешь причины моего недовольства, Маргарет. Если бы вы двое втайне от меня не записались на охоту, очень сомневаюсь, что Джейме вообще уделил бы тебе хоть какое-то внимание. Сомневаюсь, что мне пришлось бы потратить десятки долларов на замену лабораторного оборудования и тем более – что нам пришлось бы вести этот неприятный разговор. Но что есть, то есть.

Ее дневник в кожаной обложке плюхается на стол между ними. Туман клубится на периферии зрения Маргарет, и вскоре она уже не видит ничего, кроме позолоты на уроборосе, отливающей красным, как закатное солнце. Рисунок дрожит, как монетка, оброненная на дно колодца.

– Итак, не будешь ли ты так любезна объяснить, зачем брала это из моего стола?

Маргарет вернула дневник в ящик точно на то же место, откуда взяла его. Стерла все сделанные в нем пометки. Как она догадалась?

– Ну? – Ивлин все еще не повышает голос. Ей никогда еще не приходилось прибегать к этой мере, чтобы донести до дочери свою точку зрения. Ее гнев подобен кипению воды на медленном огне. А столкновение с ним – первому робкому шажку по тонкому льду на поверхности пруда.

– Извини, – вот все, что удается выдавить Маргарет сквозь клацающие зубы.

– Так я и думала, – фыркает Ивлин.

Она угодила прямиком в ловушку. Силки затягиваются на ее горле.

– Извини.

– Ну и что ты дрожишь, как побитая собака? Я же ничего тебе не сделала. – Голос Ивлин звучит приглушенно, будто уши Маргарет плотно забиты толстой шерстью. Трудно улавливать детали, когда ей отчаянно хочется лишь одного – бежать. – А ты думала, я вернусь домой, застану свою лабораторию разгромленной и разграбленной, свою дочь – развлекающейся с каким-то выскочкой, и обрадуюсь? Буду наблюдать со стороны, не вмешиваясь? Нет. Такой непочтительности я не потерплю. А теперь отвечай мне: ты показывала это ему?

– Да.

– У него есть копия?

– Нет, – Маргарет съеживается еще сильнее. – Нет, клянусь тебе.

– Но он это видел. Господи, Маргарет, о чем ты только думала?

Маргарет кажется, будто ее отбросили в прошлое, в ту пещерку, и теперь она сжалась рядом с Мэттисом, а вокруг нее поднимается прилив, взбивающий его кровь в розовую пену. Она утонет, если не поспешит, но она не в силах. Все, на что она способна, – дрожать, пока воды ее собственного страха поднимаются вокруг, заливают уши, рот, глаза. Мать никогда не поднимала на нее руку, но когда Маргарет думает о том, что будет, если она расстроит ее так сильно, что не сумеет вымолить прощение, то в ней разверзается пустота такая же обширная и пугающая, как воспоминания о том, что дымилось в круге трансмутации, начертанном Ивлин. Потому что слишком долго Ивлин была для нее целым миром и божеством в нем. Есть наказания гораздо страшнее побоев. Быть забытой и нелюбимой – худшая участь.

Уэс всегда так возмущался из-за нее. «Кто-то же должен был сделать хоть что-нибудь», – однажды сказал он ей. Но что можно было сделать? Во что вмешаться? Ивлин никогда не причиняла ей вреда, который могли бы заметить посторонние.

– Ты понимаешь, какими будут последствия, если расшифрованная трансмутация приобретет широкую известность? Ты хоть представляешь, что может случится, если эти исследования попадут не в те руки?

– Да, представляю, – Маргарет застывает, едва успев выговорить эти слова. Она не уверена, что сама произнесла их, но ясно, что и мать здесь ни при чем, потому что она растерянно моргает, как от пощечины.

– Будь осторожна в своих намеках.

– Я своими глазами видела, на что способны эти исследования не в тех руках, – ее голос сильно дрожит, но она заставляет себя продолжать: – Я показала их Уэсу потому, что другого способа убить хала не существует. Показала потому, что доверяю ему, и он мой друг.

– Так, значит, я застала проявление вашей дружбы? – Ивлин поднимается со своего места. Ее тень косо ложится на пол. – Положа руку на сердце, неужели ты настолько изголодалась по вниманию, что позволила юнцу с хорошо подвешенным языком развратить тебя и…

– Да! Потому что ты оставила меня здесь одну. Долгое время я жила так, будто меня не существовало. Я думала, это magnum opus завладевает людьми. Думала, все дело в алхимии. А оно с самого начала было в тебе. Ты позволила ей завладеть тобой. Как ты можешь притворяться моей матерью теперь, после того, как много лет этого не делала?

Произнесенные вслух, эти слова что-то вскрывают в ней, и теперь ее зрение приобретает предельную четкость. Худшее уже происходило с ней тысячи раз, и она выжила. Ивлин уже отреклась от нее.

Такой любовь быть не должна.

Маргарет не в силах поверить, что только что отказалась от шанса самой узнать, какой она должна быть. Не в силах поверить, что она чуть ли не вытолкала Уэса за дверь.

– Что на тебя нашло? – Глаза Ивлин обиженно блестят. – Можешь осуждать меня сколько угодно, но все, что я делаю, я делаю ради нашей семьи. Уж извини, что не могу, подобно другим добрым катаристкам из города, всю свою жизнь посвятить тебе. После того как твой отец ушел, мне пришлось растить тебя одной, и я не оставила бы тебя здесь, не будь ты достаточно взрослой, чтобы справиться самой.

– А может, я еще недостаточно взрослая.

Ивлин глубоко вздыхает, словно собираясь с остатками терпения.

– Да. Вполне возможно. Но теперь я дома, и я думала о тебе каждый день. И была так терпелива с тобой, как могла, учитывая обстоятельства. Неужели этого тебе мало? Могла бы, по крайней мере, вести себя со мной прилично, без лишней жестокости.

Да, хочется ответить ей, этого мало.

Ивлин здесь, но на самом деле ее нет и не было уже много лет. Часть ее существа вышла за дверь в день смерти Дэвида и обратно не вернулась. Горячие слезы струятся по лицу Маргарет, она ощущает вкус соли на губах. Так унизительно плакать, так унизительно подтверждать, что ее мать права. Может, она и вправду недостаточно взрослая, чтобы справляться, но от попыток она уже устала. Страшно устала ждать, когда хоть что-нибудь изменится.

Так устала быть одна.

– Утром первым делом, – говорит Ивлин, – мы пойдем в город и запишем в качестве твоего алхимика меня вместо него. У меня, разумеется, имелись другие планы, но раз уж ты дала мне такую возможность, глупо было бы упустить ее.

– Нет, – тихо говорит Маргарет. – Этого я больше не сделаю. Не буду.

Ивлин недоверчиво смеется.

– Пробуешь и со мной торговаться? С твоим другом получилось удачно. Не стесняйся.

– Нет. Это не торг. И не сделка. Я уезжаю. Завтра утром мы с Уэсом победим на охоте, а ты поступай как хочешь. И непременно продолжай работать не покладая рук ради своей семьи из одного человека.

Пока не сдали нервы, Маргарет выбегает в коридор. Она слышит нерешительную попытку матери погнаться за ней – раздраженный скрежет ножек стула по половицам, снисходительно медленный стук каблуков.

– Да кем, черт возьми, ты себя возомнила, если смеешь так разговаривать со мной?

Маргарет распахивает дверь своей спальни и вытаскивает из-под кровати чемодан. Все, что она слышит – дикий стук сердца, отдающийся в ушах, панический ритм дыхания. Возьми себя в руки. А руки дрожат так, что она едва не рвет все свои кофточки, сдирая их с вешалок и засовывая в чемодан.

Наверняка она что-нибудь забыла, что-то еще, принадлежащее ей. Но если не считать одежды и ружья, ничто в этом доме не имеет для нее сентиментальной ценности. Ничто, кроме ее книг, но истертые от времени страницы раскрошатся в пыль, если она попытается свезти их вниз с горы в тележке. Придется их оставить.

Ивлин ждет ее на площадке лестницы, раздраженно скрестив руки на груди.

– Ну и куда ты пойдешь на ночь глядя? Об этом ты хотя бы подумала?

Подальше от тебя. Куда угодно. К Уэсу.

– Пропусти.

– Я не дам тебе уйти от этого разговора.

Она проталкивается мимо Ивлин и торопливо сбегает с лестницы.

– Бедокур!

Он вскакивает, тем временем Маргарет прихватывает из гостиной охотничий нож с разрисованной рукояткой. И сует его в карман юбки, стараясь сделать это как можно незаметнее.

– Не смей, – резкость материнского голоса чуть не лишает ее самообладания. – Ты не имеешь права так поступать. И бросать меня тоже. Я же люблю тебя, Мэгги. Неужели для тебя это ничего не значит?

«Я люблю тебя». Сколько времени прошло с тех пор, как Ивлин говорила ей об этом?

Когда-то она заявляла об этом ежедневно тысячей разных способов. Заглянув в этот светлый карман ее памяти, полный самых счастливых и надежных воспоминаний, она находит одно – золотистое, как рожь и солнечные лучи. Весной они ходили гулять по холмам, где буйно расцветали маки, раскинувшись на целые мили, и ястребы парили над головой. Ивлин указывала на каждое растение, которое им попадалось, и сообщала их названия, как важную тайну: тис, вьюнок, шлемник. Они лежали бок о бок в траве, а мать старательно плела венок. Королева Мэгги, благоговейно произносила она, возлагая готовый венок ей на голову.

Подавив всхлип, Маргарет вцепляется в дверную ручку.

Как оторваться от родной матери? Как отплатить бегством за любовь? Как заставить себя забыть все маленькие проявления доброты и нежности? Но этим знакам внимания никогда не заменить ее целиком, или их обеих, как бы отчаянно ни хотела этого Маргарет. Она создала себе мать из драгоценных воспоминаний и жила ими. Но больше она не может довольствоваться этими крохами.

Открыв дверь, она делает ошибку – оглядывается. Ивлин подсвечена со спины призрачным, желтоватым сиянием настенных светильников, но Маргарет видит, как быстро она меняется. Ее скривившееся лицо разглаживается, превращается в маску такого спокойствия и собранности, словно ей все равно.

– Отлично. В таком случае, уходи. Ты истинная дочь своего отца.

Маргарет выходит, хлопнув дверью.

С мрачной решимостью она идет к загону и забирает Отблеска. А потом, вместе с конем и гончей, направляется по тропе к лесу. Продолжая двигаться, она не разобьется вдребезги. Однажды миссис Рефорд сказала ей, что жизнь – это не только старания сохранить усадьбу и что в ней есть люди, которые любят ее. Такие, как она – и Уэс. Они бросали ей один спасательный круг за другим, и она наконец готова схватиться за них. Где-то по ту сторону леса из вековых секвой ее ждет целый мир.

Мало-помалу возвышающиеся вокруг деревья уступают место пологим холмам и полям ржи на них. Полулунное море сегодня лениво раскинулось вдоль берега и поблескивает при свете нарастающей луны. А вдалеке она различает человеческий силуэт.

Ее сердце вздрагивает от предчувствия. Обычно никто не забредает так далеко от Уикдона, особенно пешком и в такой поздний час. Маргарет трусцой следует по тропе, пока фигура не становится более отчетливой, купающейся в серебристом сиянии луны. Отсюда она уже различает развевающиеся фалды и встрепанные темные волосы.

– Уэс? – зовет она. Ветер относит голос в сторону.

Но, судя по тому, как внезапно обмякают его плечи, он ее слышит. Ничего слаще этого облегчения она никогда не испытывала. Она сомневалась в нем. Она его отвергла. А он все-таки вернулся за ней. Упрямый, как всегда.

Маргарет бросает поводья Отблеска и свой чемодан и бежит к нему. Едва они сближаются, он хватает ее в объятия так крепко, что чуть не выжимает из нее дух. Этим ощущениям она могла бы отдаться полностью, самозабвенно. Тепло его тела, пьянящий и нелепый запах его лосьона после бритья и резкий, насыщенный солью ветер с моря; и то, как он держит ее в объятиях – словно сокровище.

– Не надо было мне оставлять тебя, – говорит он ей в ухо.

– Не надо было мне тебя отпускать.

Уэс отстраняется лишь настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, но по-прежнему держит ее за плечи. Он предельно серьезен, при виде его лица у нее екает в животе.

– Маргарет, я понимаю, что мало что могу предложить тебе, и знаю, как трудно представить себе, что все сложится удачно после охоты, а еще знаю, что ты, вероятно, могла бы найти не меньше сотни мужчин лучше меня, чтобы выйти замуж, но я не шутил, когда говорил, что у нас впереди жизнь, причем хорошая. Страна, где нам не надо будет бояться. Дом за городом. Целая библиотека похабных книжек, огромная кухня и семеро детей – или нет, не детей, а пять таких же собак, как Бедокур. Чего бы ты ни захотела, я обещаю сделать так, чтобы твои желания сбылись. Клянусь, что ты станешь счастливой.

У нее перехватывает дыхание. Однажды, когда он был сильно пьян, он описал ей именно эту картину, и ничего прекраснее она никогда не слышала. Ей никогда не удавалось вообразить ничего, кроме Уикдона или стен материнского дома. А в глазах Уэса она видит тысячи возможностей, и все они яркие и сияющие, как жемчужины.

Как же он может всерьез считать, что ему нечего предложить ей? Она всегда была лишена дара воображения, не имела ни мечты, ни будущего, чтобы в него верить, а он дал ей все это. Она хочет этого, хочет его самого больше, чем чего-либо в жизни, и это ее пугает. Ей кажется, что она шагнула с края пропасти. Но пожалуй, всего разок она может позволить себе поверить, что кто-то успеет схватить ее.

– Ты только что сделал мне предложение?

– Что?.. Нет! Господи, да нет же, – при этом он бледнеет. – Но не потому, что не хочу, а… У меня даже кольца нет, и я еще не сказал тебе…

– Знаю, – Маргарет прикладывает ладонь к его щеке.

– Я просто хочу, чтобы все было как полагается. И когда-нибудь сделаю это, если ты позволишь. – Он смотрит на нее, словно ярче ее здесь ничего нет и она затмевает даже Холодную Луну и все звезды над ними. – Ну, как ты?

Она тихо смеется.

– Честно говоря, не знаю. Я никогда еще не была так несчастна и так счастлива.

– Это поправимо. – Он растирает ладонями ее голые руки, покрытые гусиной кожей. – Где твоя куртка?

– Забыла. В спешке.

– Ну, замерзнуть насмерть мы тебе не дадим. – Он сбрасывает с себя пиджак и накидывает ей на плечи как плащ, как обычно носит его сам. От одежды пахнет Уэсом, ткань мягкая от долгой носки. Он поправляет рукав, и на лице у него особенное выражение, словно он изучает на редкость странное произведение искусства.

– Настолько плохо?

– Нет, вовсе нет. Тебе идет. Мне нравится, когда ты мне это разрешаешь.

– Разрешаю что?

– Заботиться о тебе, – он потирает затылок. – Все мои родные ждут тебя. Им не терпится тебя увидеть.

– Правда?

– Правда. Но если ты устала, я могу их отвадить.

Как ни странно, мысль о том, чтобы побыть со всеми пятью женщинами семьи Уинтерс, кажется… заманчивой.

– Нет, это ничего. Я тоже буду рада повидаться с ними.

Он берет ее за руку и целует в костяшки.

– Поживем – увидим, Маргарет.

Может, все дело в его одежде, но, когда он так улыбается, ей становится тепло.

* * *

Два соседних номера в гостинице «Уоллес-Инн» выглядят так, будто по ним пронеслась буря. Пол занимают шесть чемоданов и все постели вместе с подушками, так что едва остается место, чтобы пройти. Под ноги то и дело что-то попадается, когда Маргарет вырывают из объятий Уэса и передают из рук в руки. Она убеждена, что еще никогда в жизни ее не обнимали так крепко и много. Ощущения странные, на грани головокружения, и когда наконец ее усаживают, в руки тут же дают чашку чая. Она начинает понимать, что семейство Уинтерс способно превратить в дом любое место, где очутилось.

– Мы по тебе соскучились, дорогая, – говорит Ифе. – Как же мы рады тебя здесь видеть.

Маргарет улыбается и опускает взгляд.

– Спасибо. Кажется, Бедокур тоже доволен.

Он быстро обрел любимицу в лице Эди, которая пристроилась рядом с ним на полу и чешет его за ушами.

– Схожу куплю какой-нибудь еды к ужину. Принести тебе чего-нибудь?

– Нет, ничего. Спасибо, миссис Уинтерс.

Ифе вздыхает, явно расстроенная.

– Ну, ладно. Скоро вернусь.

Как только дверь за ней закрывается, Кристина заявляет:

– Надеюсь, ты понимаешь, что тебя все равно накормят силком. Отказываться бесполезно.

– Когда придет время, тогда и посмотрим. – Уэс нарочито потягивается и зевает, потом наклоняется за ее чемоданом. – День выдался долгим для нас обоих, так что я перенесу наши вещи в другую комнату.

– Еще чего! – Кристина выхватывает у него чемодан. – Даже не рассчитывай, что второй номер будет только вашим, как у новобрачных, а мы, все остальные, останемся ютиться здесь.

Коллин зажимает уши.

– Да? А что, нельзя?

– Номер займем мы с Маргарет, – все головы разом оборачиваются к Мад, которая стоит у окна, обращенного к океану. И постукивает о раму длинным лакированным мундштуком, стряхивая пепел вниз. – Давно хотела познакомиться с ней поближе.

Лицо Уэса вытягивается.

– И нечего так расстраиваться. Кристина, Маргарет, идемте со мной, – зовет Мад. – Будем готовиться.

– К чему? – спрашивает Кристина.

– К выходу в люди.

– На какие шиши? – фыркает Уэс.

– Помнится, ты, кажется, пустил в ход свою магию – с той девушкой внизу.

– Точно, – Уэс потирает в затылке. – Слушай, так это что, наконец-то признание моего вклада в семейный бюджет?

Коллин хлопает в ладоши.

– А мне с вами можно?

– Нет, – любезно отзывается Кристина. – Занудствуй сама по себе. Или поиграй с сестрой.

– Не хочу я с ней играть! – Эди обнимает Бедокура, который с ворчанием просыпается и сонно моргает, глядя на нее. – У меня есть Бедокур.

– В таком случае твой единственный выход – поболтать с Уэсом. Сочувствую. Пока!

– Эй! – протестует Уэс.

Маргарет остается лишь сохранять самообладание, пока Кристина и Мад увлекают ее в другой номер. Ее усаживают перед туалетным столиком, косметики на котором больше, чем она когда-либо видела в одном месте. Рама зеркала усажена чересчур яркими лампочками, в зеркале отражается ее усталое лицо. Две старших сестры Уинтерс, темноглазые и внимательные, пристально изучают ее.

Кристина первой нарушает молчание:

– Если ты устала, тебе незачем никуда ходить, даже если кажется, что у тебя нет выбора, если послушать Мад.

– Мне хочется, – говорит Маргарет, хоть и не понимает толком, на что соглашается. «В людях» она никогда не бывала.

Ее уступчивость, похоже, радует Мад. Она поднимает прядь волос Маргарет.

– Можно?

Маргарет кивает. Мад старательно собирает ее волосы и распускает их по спине. Их спутал резкий ветер с океана, так что Мад усердно разбирает пряди пальцами, пока они не ложатся ровно. Глаза Маргарет жгут слезы, ей хочется встряхнуться, выругать себя за то, что растрогалась от такого мелкого проявления заботы. Не хватало еще разреветься перед сестрами Уэса, тем более когда они так добры к ней.

– Эй! – Кристина пожимает ей плечо. – Ты же с нами. Все будет хорошо.

– Будет, – рассеянно подтверждает Мад. – Так что у тебя с моим братом?

Кристина стонет.

– А другого времени не нашлось?

– Я просто поддерживаю разговор.

– Нет, ты нацелилась устроить допрос. Слушай, Маргарет, не обращай на нее внимания. Она же прет как бульдозер.

– Просто проявляю осмотрительность. И потом, должна же она знать, во что вляпалась. – Мад встречается с Маргарет взглядом в зеркале. – Ты ему нравишься, но сомневаюсь, что об этом он говорил тебе напрямую, ведь у него чуть ли не в половине случаев аллергия на честность. Он болтает без умолку, хвалится, но уходит в свою раковину, когда пора переходить к делу. А когда все-таки переходит, не способен сделать что-нибудь наполовину, особенно если есть хоть малейший шанс развернуться вовсю. Если тебе кажется, что ты этого не вынесешь, я вполне тебя пойму. Просто не хочу видеть его обиженным. В такие моменты он страшно бесит.

Ничто в словах Мад не удивляет и не пугает Маргарет, но она медлит с ответом, желая дать его правильно. Ничуть не смущенная ее молчанием, Мад роется в косметичке, достает палетку теней и окунает в нее кисточку. Поддев пальцем подбородок Маргарет, заставляет ее наклонить голову и принимается красить веко вдоль линии ресниц. Глаза Маргарет протестующе наливаются слезами, но она не смеет ни пошевелиться, ни вздохнуть, пока Мад не отстраняется и не издает одобрительный возглас.

– Ты права, – говорит Маргарет. – Ты все правильно про него сказала, но вместе с тем он добрый и хороший. Завтра я намерена защищать его ценой своей жизни. А потом – делать все, что в моих силах, чтобы помочь ему исполнить свои мечты.

И когда-нибудь она наберется смелости и позволит себе любить его так, как ей хочется и как он заслуживает.

Мад с отчетливым щелчком закрывает палетку.

– В таком случае прими мое благословение. А теперь идем.

Кристина с облегчением вздыхает, сердце Маргарет наполняется надеждой.

Завтра утром начнется охота. Мечта ее и Уэса, висящая на волоске, как и участь всей его семьи. Но сейчас, в окружении людей, которые приняли ее как свою, ей нетрудно поверить, что все в самом деле сложится удачно.

29

До начала охоты остается меньше двадцати четырех часов, и Уикдон оживленно бурлит.

В «Слепом лисе» на импровизированной сцене играет группа, негустой табачный дым клубится над баром, как туман над гаванью. Посетители пляшут – в коротких шуршащих платьях, в рубашках с закатанными рукавами. Сегодня здесь все блестит: пайетки, хрустальные стаканы, глаза Маргарет, которая глядит по сторонам как завороженная. Уэс не в силах оторвать от нее взгляда.

В глубине зала они обнаруживают чудесным образом пустующий столик. Кристина располагается на диванчике, растягивается, чтобы застолбить территорию. Маргарет пристраивается напротив, явно ошеломленная новым испытанием, судя по тому, как скованно она держится. Уэс все еще не может поверить, что его Маргарет – свирепая, перепачканная грязью Маргарет, – и эта Маргарет с накрашенными глазами – один и тот же человек.

– Уэс, – Кристина хлопает ресницами, – у меня в горле пересохло. Будь другом, а?

Он вздыхает.

– Чего тебе? Схожу принесу вам обеим.

– Что угодно подойдет, – говорит Маргарет.

– Джин!

Мад кладет ладонь ему на плечо.

– Я с тобой.

– Ладно. – Странно, что его голос не дрогнул от удивления – и страха.

Они пробираются между раскачивающимися в танце посетителями и взлетающей бахромой и кисточками на юбках и наконец выходят к стойке бара. В дальнем конце он замечает миссис Рефорд, наливающую пинту пива с пышной пеной, которая стекает по стенкам запотевшей кружки. Наконец замотанный бармен принимает их заказ, и Уэс остается с Мад совсем один впервые за много недель. Она подпирает подбородок кулаком, склоняется над стойкой и окидывает зал взглядом так, будто ждет кого-то или чего-то.

– Ты говорила, я потом смогу поблагодарить тебя. Вот я и благодарю – сейчас, – Уэс придвигается к ней, чтобы не перекрикивать шум. – И прошу прощения.

– За что?

– Тебе выдать весь список?

– Ага, валяй, унижайся, – говорит она, и это немного обидно. Но ему все равно хочется, чтобы она улыбнулась или хотя бы перестала выглядеть настолько недовольной. – Жду.

– Извини за то, что порчу тебе жизнь.

– Маловато.

Бармен со стуком ставит перед ними напитки. Но даже после того, как они рассчитались, она не делает попыток вернуться к столику. С мрачной сосредоточенностью она вращает виски в своем стакане. Он отбрасывает водянисто-янтарный отблеск на стойку.

– Я подвел тебя. Мы договорились справиться вместе, а я свалил на одну тебя больше, чем следовало, как только все мое время начало отнимать ученичество.

– Между прочим, я и не требовала, чтобы ради меня ты поставил всю свою жизнь на паузу.

– Помню. Но все равно я мог бы чаще с тобой считаться. Извини за то, что думал, будто ты стараешься навредить мне и не хочешь мне добра, и за то, что ждал от тебя одобрения всем своим поступкам, и…

– Ладно, ладно. Хватит.

– Я тоскую по нему, – помолчав, говорит он. – Тоскую по нему каждый день.

Ее лицо смягчается.

– Я тоже.

– И по тебе скучаю.

– И я по тебе. – Мад закидывает ему руку за шею и притягивает к себе. Ему приходится слегка наклониться, чтобы ей было удобнее, и она сразу же целует его в макушку. – И ты меня извини – за то, что подозревала тебя в худшем.

– У тебя были на то причины. Но я обещаю: я все исправлю.

– Лучше просто не умирай. А не то, клянусь богом…

Уэс усмехается, зная, что раздосадовал бы этой усмешкой сестру, если бы она увидела ее.

– Ой, Маделин, ты что разнюнилась?

– Тьфу, – она отталкивает его. – Ты несносен.

– А ты меня любишь.

– Да, люблю. – Уэс не обращает внимания на ее многозначительный взгляд – нечто среднее между проказливым и расчетливым. Она открывает висящую через плечо сумочку, здоровенную, расшитую бисером, полученную ею на день рождения в прошлом году. – Закрой глаза и протяни руку.

Детский опыт советует ему не слушаться. Чего только ни клала ему на ладонь Мад под этим нехитрым предлогом. Кубик льда. Молочный зуб одной из сестер. Дохлого таракана. Но глаза у нее блестят так, что с ней лучше не спорить, так что Уэс делает как велено. Неизвестный предмет шуршит, ложась ему на ладонь, и Уэс, взглянув на него, чуть не швыряет его обратно Мад.

– Да ну? – вырывается у него.

На ладони поблескивает упаковкой из фольги презерватив.

С притворно-невинным видом Мад выуживает из сумочки пачку сигарет и закуривает.

– Мама не дала бы его тебе, и вообще она сгорит в аду раньше, чем произнесет слово «секс», так что время этого разговора для тебя давно осталось в прошлом. Но если вы двое поселитесь с нами, пока не встанете на ноги, Господь свидетель, мелюзги нам в доме больше не нужно.

Он готов взорваться. Или растаять. Что угодно, лишь бы вырваться из этого ада.

– Прекрасно. Спасибо. Больше ничего не желаешь мне сказать? Может, посоветовать?

– Посоветовать? Само собой. Не будь эгоистом, выясняй, что ей нравится, и, ради бога, не глазей на нее так, будто ей всю ночь предстоит высасывать из тебя душу через рот. Будто ты женщин в глаза не видел.

Уэс запихивает резинку в карман, надеясь, что ее никто не успел заметить. Хоть он и представляет довольно отчетливо, что случилось бы, если бы Ивлин не помешала им с Маргарет, сам факт наличия этой штучки вызывает в нем целую мешанину чувств, среди которых преобладает самонадеянность. И страх. Пожалуй, в основном страх.

– Вообще-то, это был сарказм. Господи. А можно больше об этом не говорить? Пожалуйста! В идеале больше никогда?

– Когда-нибудь ты меня еще поблагодаришь. А теперь идем, пока Кристина не спугнула Маргарет.

Они берут напитки, начинают пробираться через толпу, и кто-то толкает их. Пиво для Маргарет выплескивается ему на руки, он медленно и раздраженно выпускает воздух сквозь зубы.

– Уинтерс.

От этого зловещего голоса у него все вздрагивает внутри. Джейме Харрингтон стоит на расстоянии вытянутой руки, слегка покачиваясь, с раскрасневшимся от выпитого и холода лицом. Ненависть горит в сердце Уэса ровным пламенем, но вид синяков на лице Джейме помогает отозваться жизнерадостным тоном:

– Харрингтон. Как всегда, приятно повидаться.

Мад останавливается рядом с ним, проводит жестким, как грабли, взглядом по лицу Джейме.

– Кто это?

Джейме открывает рот, вероятно, чтобы брякнуть что-нибудь едкое и бессмысленное, но смотрит на Мад, и у него отвисает челюсть. Он стреляет взглядом то в Уэса, то в нее, и никак не может осмыслить или их сходство, или внешность Мад. Уэс хорошо усвоил урок, но господи, чего бы он не отдал за возможность еще раз врезать ему! Этому мерзавцу хватает наглости пялиться на его сестру!

– Это Джейме Харрингтон, – говорит Уэс. – А это моя сестра Маделин.

– Сестра? – эхом повторяет Джейме.

– А, да, знакомое имя, – улыбка Мад слаще всех, какие за всю жизнь видел на ее лице Уэс. Он ошеломленно замирает. – Мне нравится твоя куртка. Дорогой бренд.

– А-а, – Джейме оглядывает себя в явном замешательстве. – Спасибо…

Прежде чем он успевает договорить, Мад выплескивает на его куртку все содержимое своего стакана. Проходя мимо, она прихватывает его за плечо.

– Упс!

Джейме чертыхается, а Уэс колеблется, пораженный и нерешительный, между страхом и удовольствием. Но не успевает оправиться и улизнуть, как Джейме хватает его за воротник и тащит к себе. Уэс чувствует запах пивного перегара у него изо рта и запах виски, подсыхающего на куртке.

– Аннетт больше не разговаривает со мной. Я знаю, это из-за тебя.

– А может, и не стоит принимать это близко к сердцу. Чтобы не выставлять себя на посмешище. – Уэс видит, как ярость вспыхивает в глазах Джейме: он узнает собственные слова. – Это я уже проходил и выяснил, что женщины лучше относятся к тем, кто признает за ними право самим принимать решения.

Джейме скалит зубы.

– Сотри с лица это самодовольство. У тебя на все готов план и шутка, да? Но мне надоело с тобой шутить, Уинтерс. Лучше бы тебе надеяться на то, что ты не попадешься мне на охоте один, потому что в этом случае я прикажу своей собаке разорвать тебя, как вредную тварь, – ведь это ты и есть.

Уэсу хочется рассмеяться, но все ответы вылетают у него из головы, когда он встречается с Джейме глазами. Такого пронизывающего, одержимого страстью взгляда он прежде у Джейме не видел. Это не просто досада, не просто ненависть. А отчаяние в чистом виде.

Он и не думает шутить.

Джейме отпускает его воротник, но продолжает впиваться в него глазами. Встревоженный Уэс делает назад шаг, другой, потом поворачивается и спешит к столику. Ему досадно, что Джейме вывел его из себя, но он не может отрицать, что это скорее дурное предвестие, чем угроза. В маминых преданиях богиня войны всегда являлась людям перед самой битвой, осыпая предвестиями смерти наиболее неудачливых из них. И вот теперь она как будто предсказала устами Джейме его страшную судьбу. Уэсу представляется, как его волочат по земле, словно не успевшую убежать лань.

Он садится рядом с Маргарет и протягивает руку по спинке ее стула. И она сразу пригвождает его к месту своим не в меру проницательным взглядом.

– Все хорошо?

– Ага, – он одним махом опустошает свой стакан. – Просто замечательно.

– А кое-кто готов потанцевать, – нараспев произносит Кристина.

– Я – определенно да, – отзывается Мад.

– Так идем.

Кристина утаскивает ее в толпу, которая достигает почти предельного исступления, когда группа начинает играть залихватскую, головокружительно быструю композицию. Уэс смотрит, как они крутятся и вертятся, пораженный тем, как иначе выглядят его сестры в этом свете. Беззаботные, словно городские подростки, ускользающие каждые выходные в какой-нибудь кабачок. Словно им и не грозит разорение.

Ради них завтра надо победить.

Когда он снова поворачивается к Маргарет, она все еще смотрит на него. Он вздыхает. От нее таиться бессмысленно.

– Я опять столкнулся с Харрингтоном. Он был очень рад видеть меня.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Сказал, что если завтра застукает меня одного, то убьет.

– Я не дам ему ни единого шанса. – Маргарет прижимает колено к его ноге, которая, как он замечает только теперь, подскакивает со скоростью, с какой могла бы пройти милю в минуту. – Я пообещала Мад защищать тебя ценой собственной жизни. И намерена сдержать обещание.

– Что бы я делал без тебя? – Он вращает в стакане остатки своего напитка. Льдинки звенят, звук получается натянутый, как его нервы. – Знаешь, до сих пор мне всегда было легко говорить, что мне хватит смелости участвовать в охоте. А теперь взгляни на меня: боюсь Джейме, боюсь самого себя. Вдруг я вообще не сумею себя заставить?

– О чем ты?

– Без силы и власти нельзя сделать то, что мне необходимо. Но если я убью эту тварь, чем я лучше остальных алхимиков этой страны? Если готов пожертвовать своими корнями, если согласен играть по правилам их игры…

– И все же ты не такой, как они. Да, ты играешь в их игры, с этим не поспоришь. Но уже в тот момент, как ты записался участвовать в охоте, ты нарушил их правила. И если мы победим, ты продвинешься по пути к тому, чтобы до неузнаваемости изменить саму игру.

Что означала бы победа для парнишки-сумиста из Пятого Околотка и девчонки-ю’адир из провинции? Ничего и вместе с тем все. По крайней мере, на одну ночь и в одном захолустном городке она заставила бы Новый Альбион пересмотреть привычные представления о героях. Признать, что его наследие и отличительные черты неоднородны и никогда не были таковыми.

Жаль только, что этого нельзя добиться, не совершая смертный грех.

– Значит, вот как ты себя уговариваешь? – спрашивает он.

– Нет, – Маргарет улыбается ему мягко, почти печально. – Я не знаю, вправе ли утверждать, будто я предаю что-то или кого-то так, как ты. Я говорю себе: я делаю то, что должно быть сделано. Как и ты.

– Ага. Похоже на то, – он роняет голову на стол.

– Ты хороший человек, Уэс, – ее ладонь тяжело ложится ему на спину, он выпрямляется, чтобы посмотреть ей в глаза. – Твоя мама простит тебя. А если Бог поместил того самого хала на землю ради нас, значит, и он вряд ли рассердится, если ты им воспользуешься. Постарайся отвлечься сегодня от этих мыслей. Составь компанию сестрам.

– Давай составим им компанию оба.

– Нет, я не могу.

– Да ладно тебе, – уговаривает он. – Потанцуй со мной.

– Я же не умею.

Уэс протягивает ей руку.

– Поверь, это несложно.

С крайней неохотой она соглашается. Она разрешает подвести ее к краю толпы там, где она пореже, и Уэс вдруг замечает, что его мандраж отчасти улетучился. Темп музыки меняется как раз в тот момент, когда он обнимает ее, и он невольно ощущает удовольствие, даже счастье, потому что она здесь, с ним, разрешает обнимать ее, а еще сегодня он думал, что потерял ее навсегда.

«Я никогда еще не была так несчастна и так счастлива», – сказала Маргарет.

Ему кажется, что теперь он ее хорошо понимает. Певец воркует, ритм ударных нарастает, очертания бара становятся мягкими, затуманенными и мерцающими, и магия, которую он улавливает в этих людях, наконец находит отражение в ее глазах. Они теплые и пьянящие, как виски, и если он не поцелует ее немедленно, он, наверное, умрет.

Словно прочитав его мысли, Маргарет ловит его за лацканы. Но не успев даже подумать о том, чтобы прильнуть к ней, он обливается холодным потом, взглянув поверх ее плеча.

Джейме Харрингтон наблюдает за ними с видом человека, знающего, что уже победил.

* * *

Утром в день Полулунной Охоты Уэс просыпается раньше, чем встает солнце.

Кристина посапывает рядом с ним, все еще в той же одежде, как вчера вечером. Выбираясь из постели, он мысленно берет себе на заметку не забыть поддразнить ее. Мать и Эди даже не шевелятся, а в соседнем номере Мад и Коллин лежат по разные стороны стены, возведенной из подушек. Постель Маргарет пуста и тщательно заправлена, складки заглажены так, словно на ней вообще никто не спал.

Судя по тупому изнуряющему гудению в голове и темноте неба, на часах не может быть больше трех-четырех утра, и от этого ему немного тревожно. Может, она так и не смогла уснуть и сошла вниз почитать. Господь свидетель, что и ему не до сна теперь, с паническим осознанием, что охота начнется через каких-нибудь несколько часов.

Он чистит зубы, жадно выпивает полную кружку воды и одевается в темноте, чтобы потихоньку пробраться вниз и разыскать ее. В вестибюле мертвая тишина. Только Аннетт на своем посту дремлет, подложив под голову сжатые на стойке кулачки.

– Ты Маргарет не видела? – спрашивает он.

Аннетт вздрагивает.

– А, Уэс!.. Доброе утро. Вообще-то да, я видела, как она уходила минут пятнадцать назад. Кажется, она сказала, что идет купаться.

Это звучит настолько смехотворно, что вполне может быть правдой.

– Спасибо.

Она понимающе улыбается ему.

– Удачи.

Он набрасывает пиджак и направляется по каменистой тропе к утесам над водой. Костер, сложенный из выброшенных на берег коряг, виднеется в бухточке, его пламя вспыхивает лиловым – сгорают соль и металлы. Отражение полной луны мерцает и дробится в волнах, и он готов поклясться, что по этому мосту из света можно дойти до самого горизонта. А ближе к полосе прибоя он замечает темную фигурку.

Маргарет.

Он видит, что она оставила одежду аккуратно сложенной на песке, вне досягаемости для прибоя. Робкая, богобоязненная часть его души говорит: «Поверни обратно и иди в гостиницу». Но другая, более сильная часть велит: «Признайся ей сейчас, трус, пока еще не поздно».

Сегодня один из них может умереть. Им нечего сказать друг другу такого, чего они еще не знают. Он видит это в ее глазах. Чувствует во вкусе ее губ. Она пишет это на его коже всякий раз, когда прикасается к нему. Но во всех материнских преданиях говорится, что в словах есть связующая сила, и Уэс не хочет умирать, не сплетя прежде свою душу с ее душой.

Он неуклюже спускается по тропе, чертыхаясь, когда камни осыпаются у него под ногами. Ночь выдалась тихая. Только еле заметный ветер ерошит ему волосы и расписывает солью губы. Он боится, что разобьет этот похожий на стеклянный мир, если скажет хотя бы слово. Лишь подойдя к самой воде, он отчетливо видит Маргарет. Луна сегодня громадная, яркая, как уличный фонарь, под лунным светом серебрятся плечи Маргарет, словно покрытые пыльцой. Мокрая голова кажется гладкой, длинные волосы распускаются в воде веером. Сейчас она выглядит существом из совершенно другого мира. Сиреной или одной из aos sí, способных утащить его в подводную могилу. Эльфом, обладающим столь же древней и дикой магией, как хала, и вселившимся в тело девушки.

Как она прекрасна.

Последние несколько недель он запоминал каждую подробность, касающуюся ее. Каждую особенность игры света в ее медовых глазах. Как она улыбается ему, собираясь рассмеяться, или когда не может притвориться, что он раздражает ее, в чем она пытается его уверить. Как смотрит, когда еле держится. Но то, что происходит сейчас, ему в новинку. Он не знает, что будет, если он признается ей, не ходя вокруг да около и не делая предположений. Будущее видится радужным с его бесконечными возможностями, а настоящее и пугает, и воодушевляет.

Он не знает, что будет делать, если она захочет закончить то, что у них началось. Но ему больше нечего скрывать – и рядом нет никого, они вдвоем.

На этот раз, решает он, все пройдет как по маслу.

Уэс громко откашливается, Маргарет резко поворачивает голову, погружается глубже в воду и изумленно ахает:

– Уэс?

Он пытается усмехнуться, но губы дрожат.

– Привет, Маргарет.

– Что ты здесь делаешь?

– Ну, утро выглядит славным для прогулки по берегу, – отзывается он так беспечно, как только может. – Похоже, не одному мне в голову пришла такая мысль.

– Берег большой, гулять можно где угодно.

– А мне нравится именно этот уголок. – Кажется, он обрел опору здесь, в этом льстивом тоне, которым раньше так часто раздражал ее. – Пожалуй, здесь я и останусь, если тебе все равно.

Она бросает на него такой недовольный взгляд, словно сейчас выберется на берег и утопит его. И он, в сущности, не прочь умереть от ее рук.

– Как знаешь.

– А если серьезно, я хотел поговорить с тобой. Одно дело у нас осталось незаконченным.

Ее лицо смягчается, она постепенно начинает понимать, в чем дело.

– Так иди сюда.

– Дело в том, что я не умею плавать.

Она улыбается ему. Ласково и досадливо – эту ее улыбку он любит особенно.

– Здесь мелко, ноги достают до дна.

– Уже иду.

Где-то в промежутке между бросанием пиджака на песок и расстегиванием рубашки ему в голову приходит мысль, что они на самом виду и что любой может наткнуться на них здесь. Но еще не рассвело, и трепет, вызванный предстоящим – и ею, – сжигает его сомнения, как огонь – морскую соль.

Он сдирает обувь, ремень, а когда бросает на берег последнее, что на нем надето, и делает шаг в воду, то застывает. Она адски холодная, что ему ничуть не льстит, хорошо хоть Маргарет слегка отвернулась, щадя его самолюбие.

Собравшись с духом, он заходит глубже в море. От холода у него перехватывает дыхание сразу же, как только вода поднимается выше пояса, но он не сдается. А когда между ними остается всего шаг, застывает, как парализованный, вспомнив, что презерватив остался в кармане на берегу. А еще думает, каково будет прикоснуться к ней сейчас, повторить языком путь воды, стекающей по ее шее.

– Так чего же ты хотел?

Он явился сюда, чтобы поговорить. Хотел что-то сказать ей. Но растерял все слова, особенно с тех пор, как она начала теребить губу зубами и выжидательно уставилась на него. Он поднимает руку к изгибу ее шеи, шагает ближе и чувствует губами ее теплое дыхание.

– Не помню.

Маргарет упирается ладонями ему в грудь, оставляя между ними расстояние.

– А если еще кто-нибудь решит, что утро в самый раз для прогулки?

– Ну и что. Пусть смотрит. Я помню, ты говорила, что не надо, но я не могу не сказать тебе…

– Я уже знаю, Уэс.

Он стонет.

– Ты меня убиваешь.

– Тогда объясни, почему.

– Как же можно сказать это так, чтобы выразить все сразу? Никаких слов не хватит, – он прижимается лбом к ее лбу. – Потому что ты преданная и добрая, несмотря на то что мир вознамерился сделать тебя другой. Потому что ты вызываешь у меня смех, помогаешь спуститься на землю и бросаешь мне вызов. Потому что ты, наверное, смогла бы убить меня, если бы захотела.

С кратким возгласом она обвивает обеими руками его талию.

Как ни странно, она кажется лихорадочно-горячей, несмотря на холодные объятия океана. Уэс испускает беспомощный вздох, скользя ладонями вниз по ее гладкой спине, талии, округлым бедрам. К этому невозможно не пристраститься – к тому, как сбивается ее дыхание, когда он целует нежное пятнышко кожи под ее подбородком. Жилка трепещет под его зубами, и, господи, одного стона, который она издает, ему довольно, чтобы выдержать что угодно. Он вполне мог жить на одних ее стонах.

Когда он наконец касается губами ее губ, пламя вспыхивает в нем жарче, чем при алхимической реакции. Если она не желает слушать его, он выразит свою любовь к ней единственным известным ему способом. Он запускает пальцы в волосы у нее на затылке и пьет морскую соль с ее губ. В тот день, когда он увидел ее, перепачканную грязью и полную презрения к нему, он даже помыслить не мог, что она способна с ним сделать. Да как Маргарет могла подумать, что он отдастся алхимии, если он уже безнадежно, целиком и полностью отдан ей?

Маргарет отстраняется, но лишь слегка.

– Холодно.

– Правда? – невнятно спрашивает он. – А я и не заметил.

– Правда.

Он старается не выдать разочарования, а она берет его за руку и ведет к расщелине в скалах, милосердно укрытой от чужих глаз и ветра. Они жмутся к костру, который плюется искрами, а те взлетают в ночь, как светящиеся пылинки. Удивительно, но она даже не протестует, когда он открыто смотрит, как она вытирается, жадно стараясь запомнить каждый дюйм ее тела. Закончив, она бросает полотенце ему, и оно влажно шлепает его по груди.

– Спасибо, – иронично говорит он.

С самодовольной улыбкой Маргарет натягивает платье и выжимает волосы, как посудную тряпку. К этому моменту полотенце уже ни на что не годится. Прилипший к нему песок чуть не сдирает с него кожу – впрочем, вытереться все же удается настолько, чтобы влезть в отсыревшие брюки.

Свой пиджак он раскладывает у костра и растягивается на нем. Голова слегка кружится, он купается в волнах тепла – и в ее присутствии, отметив, что она выглядит сияющей, как святая, в отблеске синего пламени.

– Кстати, что ты здесь делаешь?

– Не могла уснуть, вот и пришла сюда проветрить голову, – она подтягивает колени к груди. – Океан меня всегда успокаивает.

– Помогло?

– В основном.

Он складывает руки под голову и сверкает своей самой дерзкой улыбкой.

– М-м… все еще думаешь обо мне, Мэгги?

Она закатывает глаза.

– Не обольщайся.

– Ну а я все еще думаю о тебе, – подчеркнуто обиженно отзывается он. – Пойдешь сюда?

Маргарет вздыхает и пересаживается к нему. Не удержавшись, он обвивает рукой ее талию и переворачивает ее так, что она оказывается лежащей под ним. От удивления у нее вырывается «уфф». Волосы разметались по его пиджаку и по песку, как жидкое золото, глаза потемнели до оттенка теплой патоки. Смотрит она так, словно раздумывает, не оттолкнуть ли его просто так, назло ему, но жажда в ее глазах убеждает его, что все его достоинства останутся при нем, даже если он не отстранится.

Он рассеянно рисует узоры у нее на груди, а когда раздвигает коленом ее ноги, она приподнимает бедра как раз под таким углом, что у него чуть не сносит крышу от вожделения к ней. Против нее он бессилен. Никчемен. Он зарывается носом в ее волосы и вдыхает их соленый запах.

– Какой ты настырный, – упрекает она его, хотя и беззлобно.

– Я слаб, – мямлит он, – а ты восхитительна. Но если хочешь, я буду держать руки при себе.

– Нет. Пожалуйста, не надо. – Маргарет отводит с его лба мокрые волосы. Ее ладони, облепленные песком, царапают ему кожу. А потом она приподнимается и целует его до тех пор, пока не превращается для него в целый мир и не занимает все его мысли.

Он отстраняется и продолжает путь вниз по ее шее и ключицам, затем, подняв юбку, – с живота по обоим бедрам. У него саднит губы от соли и песка, но ему все равно, ведь она перебирает пальцами его волосы и почти подтаскивает его голову за них туда, куда хочет. Он раздумывает, не поддразнить ли ее за нетерпеливость, но решает лучше не испытывать удачу: бросить его в костер – проще простого. Он поднимает на нее взгляд, восхищаясь игрой прохладного света на изгибах ее тела, и приникает в поцелуе к внутренней поверхности ее бедра. У Маргарет перехватывает дыхание.

– Знаешь, как часто я думал о том, чтобы сделать вот это? – Он с удовольствием отмечает, как все ее лицо заливается румянцем, как она ерзает от каждого слова, которое он произносит, касаясь губами ее кожи. Это невообразимо мило и трогательно. – С тех пор как я увидел ту сцену в твоей книжке, для меня пыткой было смотреть, как ты ее читаешь.

Медовым голосом она отзывается:

– Так почему бы тебе не прекратить разговоры и не избавить нас обоих от этих мучений?

С этим не поспоришь, и он от слов переходит к делу. Когда он находит ритм движений, который ей нравится, у него возникает смутная мысль, что ему следовало бы вести себя скромнее, ведь одного прикосновения ее пальцев к коже его головы и ее вкуса хватило, чтобы вызвать у него прилив усердия и тихие стоны. Но ему кажется, что он никогда не испытывал ничего изощреннее удовольствия слышать, как она со стоном выговаривает его имя, пока он доводит ее до предела.

Перевести дыхание он не успевает: она выворачивается из-под него, опрокидывает его на спину и усаживается на него верхом. Ее грудь тяжело вздымается, а простое ситцевое платье, которое он основательно помял и взбил, сводит с ума, скрывая ее от жадного взгляда.

Видя ее такой, раскрасневшейся, чуть затуманенной и окруженной нимбом лунного сияния, он в самом деле верит в существование божества, и зовут это божество Маргарет Уэлти.

Она склоняется к нему, ее волосы падают с плеч и укрывают их обоих.

– Я хочу тебя.

– Господи, да, – выдыхает он, и в тот момент это все, что он способен произнести. А потом во внезапном приливе ясности он с запинкой добавляет: – Я… только надо… Подожди.

Его сердце от волнения угрожает выскочить из груди, пальцы не слушаются, пока он роется в карманах в поисках резинки. А когда наконец находит, спускает брюки и разрывает фольгу. Маргарет внимательно смотрит, как он раскатывает содержимое пакетика. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько неловко, настолько неуверенно, настолько чересчур.

Ее взгляд теплеет, становится чуть озадаченным, она проводит большим пальцем по его нижней губе.

– Нервничаешь?

– Конечно! Я же хочу, чтобы это получилось…

Маргарет выжидательно смотрит на него. Ему следовало сразу догадаться, что просто так она от него не отстанет. А выудит из него всю правду до последней капли.

– Я хочу, чтобы это получилось идеально, – выговаривает он.

Она награждает его очередной редкой и тайной улыбкой.

– Уже и так.

«Уже и так». Три самых сладких слова, какие он слышал.

Она усаживается на него – медленно, мучительно и так приятно, что он боится никогда не спуститься с этих высот блаженства. В ее глазах – те самые слова, которые ему так отчаянно хочется произнести. Но и это почти признание. Он способен целую вечность учиться любить ее вот так, и все равно хотеть большего. Однако все заканчивается гораздо раньше, чем он надеялся. Притянув ее к себе на грудь, он бормочет ей в ухо «прости».

Она смеется и укладывает голову ему под подбородок.

– Не надо. Пожалуйста.

Вместе они слушают, как волны бьются о берег. Его сбивчивое дыхание постепенно выравнивается, подстраивается к ритму прибоя и упорному шепоту «Маргарет, Маргарет, Маргарет». За считаные минуты она засыпает, и он дает ей поспать, пока небо не наливается рассветным оттенком лаванды.

30

Охота начнется через каких-нибудь три часа.

После возвращения в гостиницу Маргарет и Уэс прокрались в номер, стараясь не шуметь, чтобы приняться за сборы. Она заплела волосы и облачилась в официальный охотничий наряд: белую водолазку, бежевые бриджи, коричневые сапоги для верховой езды. Ее черный жакет висит на спинке стула, который она заняла в столовой гостиницы. Она сидит за столиком, беспокойно ломает печенье, принести ей которое выразила настойчивое желание Аннетт, и ждет, когда спустится Уэс.

За окном сбоку от нее открывается вид на воду – темно-серую, расписанную под мрамор беспокойными белыми гребнями волн. Океан сейчас выглядит совсем не тем, возле которого она лежала сегодня утром и слушала, как ровно бьется под ее ухом сердце Уэса. Даже сейчас ей кажется, будто она все еще видит сон. Она опасается, что приятную боль у нее внутри смоет надвигающийся шторм, а немыслимо яркое счастье отнимут у нее еще до того, как кончится этот день.

В тишине гулко звучат шаги. Уэс, радостно вздрагивает ее сердце.

Но к столику подходит не Уэс, а Ивлин.

– Мама.

Ивлин в твидовом костюме, ее золотистые волосы заплетены в свободную косу, которая изгибается на плече змеей. Теперь, когда ее глаза не затуманены ни отчаянием, ни усталостью, она выглядит более вменяемо, чем когда-либо за долгие годы. Почти такой, какой запомнилась Маргарет со времен, предшествовавших трагедии, которая разрушила их семью.

– Мне надо поговорить с тобой.

– У меня есть всего минута.

– Мне больше и не нужно.

Сердце Маргарет чуть не выскакивает из груди, Ивлин садится напротив нее. Воздух вокруг них сгущается, дышать становится труднее.

– Не надо было тебе уходить, Маргарет. И долго ты собираешься прятаться от меня?

Маргарет упорно смотрит на запонки матери, не доверяя своему голосу.

– Я беспокоилась за тебя. Что хорошего может выйти из побега с ним?

– Он порядочный человек.

– Не лучше остальных. Они приходят и уходят, как только получают то, что хотели. Наверное, я слишком опекала тебя, если ты этого не понимаешь. Твой отец…

«Ты истинная дочь своего отца».

– Я не хочу слышать о моем отце. И не хочу выслушивать то, что ты собираешься сказать про Уэса.

– А почему бы и не прислушаться к голосу разума? Ты же образованная девушка. Хоть мы и переживаем трудные времена, фамилия Уэлти кое-что значит. А этот Уинтерс – он… – Ивлин делает неопределенный жест. – Он шпана. Если он что-то и может предложить тебе, так только неприятности. Он тебя погубит, если уже не погубил.

Гнев жарко вспыхивает в ней.

– Что я решаю, это не твое дело.

– Я твоя мать. Разумеется, это мое дело.

– Ты уже показала мне, что это значит для тебя.

На лице Ивлин проступает неподдельная обида – ее достаточно, чтобы Маргарет пожалела о своих словах. Ее мать наклоняется над столом, словно собирается взять ее за руку.

– Это значит для меня все, что только возможно. Все, что я делаю и делала прежде, – только ради моих детей.

«Детей». Не ребенка.

– Я люблю тебя, Маргарет. Я старалась заботиться о тебе, как только могла, но этого, видимо, было тебе недостаточно. Только поверь мне: я знаю мужчин вроде Уэстона Уинтерса. Они учились у меня. Я любила их. Он бросит тебя сразу же, как только у него с тобой все будет кончено. Или после охоты, или после того, как он женится на тебе ради моей усадьбы.

– Ты ошибаешься.

– Он тобой пользуется, – умоляюще твердит Ивлин. – Неужели ты этого не видишь? Какой интерес он может представлять для тебя? Что он дал тебе, кроме обещаний и красивых слов? Может, сейчас он и любит тебя, но что будет через год, когда он заскучает и потеряет покой? Я поняла это в тот же момент, когда увидела его. На мир он смотрит так, словно хочет заглотить его целиком.

Мать облекает в слова ее худшие опасения, те самые, от которых она отгораживалась с тех пор, как поняла, что он любит ее, даже стоя под дулом ее ружья. И теперь Маргарет не в силах избавиться от страха перед тем, что ждет ее за пеленой сегодняшнего дня. Возможно, им уготована жизнь вместе – настолько хорошая, как мечтает он. Но эта жизнь может оказаться и ужасной. Уэс, жаждущий того, в чем отказал себе ради нее. И она, его жена-шелки, в беспощадном скопище Дануэя. Оба они, бедные, ожесточенные, пойманные в капкан.

«Он заскучает. Будет врать. Он тебя бросит».

Он уже показал ей обе стороны себя: любящую и злопамятную, честолюбивую и бескорыстную, необузданную и беззаветно преданную. И то и другое – это он. И всегда им останется. Ей нельзя вновь совершить ту же ошибку, нельзя воспринимать как целое всего одну его половину. Если и есть законы алхимии, в которые она верит, то прежде всего этот.

– Я вижу в нем себя. Типаж, который заинтересован скорее в том, что может получиться, чем в том, что есть. Но к тебе это не относится, Мэгги. Его амбиции изнурят тебя.

– Он хочет быть алхимиком не ради исследований. Он стремится стать политиком, чтобы помогать людям.

– Ты только послушай себя! – Ивлин пожимает ей руку. – Если ты показывала ему мои записи, значит, ему известно, как получить первовещество. Если ты победишь, то получишь хала. И пока он у тебя, это всегда будет искушением для него. Политика – не что иное, как бюрократическая каторга. Но как думаешь, что произойдет, когда он осознает весь потенциал философского камня? Какой идеалист откажется от власти, позволяющей осуществить любую мечту? Не найдется среди живых человека, который, имея в пределах досягаемости власть, равную божественной, не попытается завладеть ею.

У нее трясутся руки.

– И как же я должна поступить, по-твоему?

– Отдать лиса мне, – пальцы Ивлин больно впиваются ей в руку сквозь толстую ткань свитера. Глаза горят. – На этот раз я все сделаю как надо. Мы снова будем семьей.

Семьей. От этого слова ее наполняет настолько острая тоска, что она вызывает тошноту. Как же долго она изнемогала и чахла, словно прикованная цепью в пустыне у самой границы оазиса материнского внимания. Услышать эти слова – все равно что сделать первый за долгие годы сладкий глоток воды. Если мать потерпит фиаско, ее страданиям придет конец. Этот хала – последний демиург, последняя возможность создать камень. Как только он исчезнет из этого мира, поиски Ивлин завершатся. Они в самом деле смогут снова стать семьей.

Но пойдет ли все действительно по-прежнему, так легко, словно вернуться в прошлое – просто перевести стрелки часов? После всего, что обещал ей Уэс, сможет ли она довольствоваться тихой, уединенной и безопасной жизнью?

– Подумай об этом. И удачи тебе сегодня, – с этими словами Ивлин отпускает ее руку, поднимается и оправляет жакет.

Ивлин выходит в вестибюль в тот же момент, как по лестнице спускается Уэс. Оба застывают как вкопанные, едва встретившись взглядами. Кулак Уэса сжимается. Мир замирает. Воздух замерзает в легких Маргарет.

Но выражение лица Уэса не меняется. Сунув руки в карманы, он продолжает путь к столику Маргарет, будто вообще не заметил Ивлин.

Маргарет испускает прерывистый вздох и закрывает лицо ладонями.

Ножки отодвинутого им стула скрипят, скользя по плиткам пола. Звук слишком громкий и фальшивый, у нее и без того звенит в ушах.

– Что она тебе наговорила? – спрашивает он.

– Вообще-то ничего.

– Маргарет… – беспокойство в голосе Уэса и взгляд, брошенный на ее расковырянный, но несъеденный завтрак, для нее почти невыносимы. Ее сердце разорвется надвое еще до того, как кончится этот день.

– Со мной все хорошо. Пожалуйста, не беспокойся за меня.

Ей кажется, будто ее нанизали на провод под напряжением, и теперь ее трясет и она обезумела от страха. Ничто не может быть хорошо, когда все так неопределенно. Единственной определенностью в ее жизни всегда была одна и та же стержневая истина. Выживание – это в первую очередь верность тому, что ей известно. Оно означает борьбу всеми силами за то, что у нее есть, а не за то, чего ей хочется. Но прямо сейчас она не знает, что у нее есть, – вернее, знает не больше, чем чего ей хочется.

Уэс берет ее за руки и прижимается к ним губами. На ее костяшках его губы такие мягкие и теплые. Волосы он пригладил, привел в порядок, теперь они блестят, как лак. Но несколько упрямых прядей выбились и падают ему на глаза. Порой он очарователен. Какая же дура, думает она, что влюбилась в него.

Я люблю его. Ее не удивляет наконец сделанное самой себе признание. Оно воспринимается не как откровение, не как падение – только как ударная реплика некой жестокой, предсказуемой шутки. Она всего лишь дала миру больше возможностей ранить ее.

– Ты готова? – спрашивает он.

– Да, – Маргарет невольно улыбается. – А ты?

– Куда уж больше, – он медлит. – Боишься?

– В ужасе.

Но это не страх перед хала.

Она боится принять неверное решение, когда придет время.

* * *

Для середины осени слишком холодно, холоднее, чем все последние недели.

К тому времени, как они регистрируют у официальных лиц все алхимизированное снаряжение, день уже перевалил за половину, в небе сгустились плотные и темные грозовые тучи. Маргарет слышит далекий рокот грома – словно предостерегающее ворчание пса. От предчувствия трещит воздух, как от электрических разрядов. Они стоят во ржи высотой до пояса, поле простирается перед ними почти на милю. В него врезаются ограды пастбищ, вдалеке оно сливается с рощами кипарисов и кленов, кривые узловатые ветки которых похожи на подманивающие пальцы.

Повсюду вокруг – целые своры собак, рычащих и лающих из-за ограждения вольеров, храпящие беспокойные кони, выпускающие из ноздрей целые облака пара в обжигающе-холодный воздух. Охотники в алых куртках болтают между собой, молодежь, по возрасту еще не допущенная к охоте, разносит бокалы хереса на серебряных подносах. Ближе к Уикдону представители элиты, жаждущие увидеть редкое зрелище, седлают лошадей. Ветер жадно треплет их плотные черные накидки, ткань развевается, как темные волны, на фоне золотистых полей.

Их гораздо больше, чем ожидала Маргарет. Большинство туристов следуют за охотниками ради показухи, а не кровопролития. Многие будут спать с похмелья до самого вечера, когда хала наконец четвертуют на городской площади, совершив ритуальное помазание его кровью тех, кто участвовал в охоте первый раз. Все, что не захотят оставить себе победители, отдадут собакам… конечно, если в этом году будет победитель.

А он будет. Должен быть.

Но перспектива победы, еще недавно столь незамысловатая, теперь лишь переполняет ее диким ужасом. Если она отдаст хала Уэсу, мать больше никогда не заговорит с ней. Если отдаст его матери, рискует лишиться ее – мать будет отнята камнем. Если выйдет из состязания, семью Уэса ждет разорение. Что бы она ни сделала, она причинит боль тем, кого любит.

Флегматичный голос говорит в потрескивающий микрофон:

– Я приступаю к благословению собак.

Пастор Моррис в мрачной черной сутане и бархатной епитрахили стоит спиной к лесу. Щурясь, он глядит на невидимое солнце, на вольеры. Где-то среди этих собак сотрясает решетку Бедокур. Маргарет даже думать боится о том, что будет, если он вырвется на свободу. Магия хала вплетается в воздух, ощущается в нем, манит собак, все они рвутся убить его, и ей страшно, что Бедокур погибнет.

Пастор Моррис говорит, но она почти не слышит его сквозь страстный вой ветра и шорох колосьев. Рожь волнуется вокруг них, словно штормовое море.

– Отец небесный, творец всего сущего, тот, кто есть все сущее, сегодня мы собрались здесь, дабы сберечь самую давнюю и священную из традиций этой страны.

Мы просим твоего благословения для всех охотников, стоящих передо мной, и чтобы один из них наконец убил того самого хала, последнего из лжебогов. Мы возносим тебе хвалу и благодарность за наших боевых собак, за наших лошадей, крепко стоящих на ногах, за леса и море, и за все сущее на нашей свободной земле Нового Альбиона. Спаси нас и сохрани, направь по истинному пути, благослови всех собравшихся на освященную временем охоту и всех, кто умер с твоим именем. Направь их души к твоему святому свету, освободи от оков материального мира. Аминь.

Ему отвечает хор приглушенных «аминь». Как только вновь воцаряется тишина, распорядительница охоты, егермейстер, пришпоривает свою лошадь, пускает ее галопом и мчится к лесу.

– Мрачновато, – бормочет Уэс. – Что происходит?

– Она отправилась искать укрытие добычи. По традиции егермейстеру полагается вспугнуть лиса и держать некоторую дистанцию между ним и гончими. Охоте не подобает заканчиваться слишком быстро.

– И сколько это продлится?

– Пару минут. Пару часов.

– Пару часов?

– Не знаю, – Отблеск кладет голову ей на плечо, она рассеянно чешет ему щеку. Этим утром Ифе заплела его гриву сложным узором, уверяя, что он принесет им удачу.

Сегодня им не приходится ждать дольше нескольких минут. Рев охотничьих рогов разносится над полями, им вторит раскат грома. А потом вдалеке кто-то кричит: «Улюлю!»

Над толпой поднимается гомон, несколько добровольцев спешат открыть дверцы вольеров. Сотни собак вырываются наружу, лая и огрызаясь. Как медно-черная река, они устремляются в высокую шелестящую траву. Шум стоит ужасный, такого она никогда не слышала.

– Первый отряд! Первый отряд – на исходный рубеж!

У Маргарет неприятно тянет в животе. Все происходит слишком быстро. Она уже чувствует, что покидает собственное тело, когда Уэс вдруг переплетает пальцы с ее пальцами. Она разом приходит в себя.

– Это нас зовут, – говорит он.

– Верно, – не отпуская руку Уэса, Маргарет крепче сжимает поводья и направляется к исходному рубежу. Люди стоят вплотную друг к другу, слишком тесно, и несколько ярдов вдруг кажутся растянувшимися на мили. Кто-то ударяет ее локтем в бок, и пока они проталкиваются в толпе, отовсюду слышно шипение сквозь зубы.

Банвитянин. Ю’адир.

Должно быть, кто-то пустил слух, и она удивилась бы, узнав, что Джейме тут ни при чем. Кто-то выплескивает пиво на ботинки Уэса. Еще один зритель бросает им под ноги пригоршню монет, которые поблескивают на мерзлой земле, как капли пролитой крови.

Отблеск пугается, беспокойно ржет. Лицо Маргарет вспыхивает от гнева и унижения, но она держит голову высоко поднятой. Рядом с ней Уэс напрягается, таким несчастным в центре всеобщего внимания она его еще никогда не видела.

Они прорываются сквозь толпу туда, где собирается первый отряд. Его участники рассредотачиваются за фельдмейстером, на всех охотничьи куртки – яркие, блестящие, как драгоценные камни. Но Маргарет не даст запугать ее. Никому, даже Джейме.

Она сразу находит его взглядом в толпе – он сидит верхом на своей кобыле. Она вороной масти, черная, как клубящееся тучами небо над ними, и ее цвет ярко контрастирует с его алой курткой. Джейме отворачивается и что-то вполголоса говорит своему алхимику, рыжей женщине, которая держится рядом. Обернувшись, она с усмешкой встречает взгляд Маргарет. Ее губы в боевой раскраске, они покрыты помадой ядовито-кровавого оттенка.

Маргарет приходит в голову лишь то, что она услышала от Уэса прошлой ночью. «Он сказал, что если завтра застукает меня одного, то убьет».

Значит, надо оторваться от них как можно быстрее. Отвернувшись, Маргарет помогает Уэсу влезть на спину Отблеску и сама садится верхом. Отблеск пляшет под ними, ему не терпится пуститься вскачь. Она подбирает поводья, Уэс сцепляет руки у нее на талии. На горизонте возникает алое сияние солнца, видное в прореху клубящихся туч. Это красный цвет углей под золой. Краснота философского камня.

Стук сердца отдается у нее в ушах. Ветер шепчет ее имя. Трубит рог.

И начинается охота.

31

Они скачут под тучами, черными, как caput mortuum. Против ветра, рвущего волосы Уэса из-под наслоений геля, а волосы Маргарет – из заколки. Волосы путаются на ветру, темные со светлыми, хлещут его по лицу, так что слезятся глаза. Из-за плеча Маргарет ему отчетливо виден хаос на протянувшемся перед ними поле. По пути следования хала трава обуглена и обрызгана, как росой, серебристой влагой coincidentia oppositorum. Больше лошадей, чем он в состоянии сосчитать, галопом проносятся мимо, топот их копыт эхом повторяет приближающиеся раскаты грома.

Суставы пальцев Маргарет, сжимающей поводья, побелели. Все мышцы Уэса напряжены, он крепко держится за ее талию, ногами упирается в стремена их двойного седла. Мало-помалу они нагоняют гончих, которые все до единой захлебываются лаем. В самой середине собачьей стаи он замечает знакомую медно-рыжую спину и уши Бедокура, хлопающие на бегу. Он выглядит громоздким по сравнению с небольшими поджарыми биглями и фоксхаундами, но держится вровень с ними. А дальше впереди белая полоса бритвой рассекает траву.

Хала.

Он проскальзывает под изгородью, преследуемый восходящим облаком дыма. Гончие протискиваются через перекрещенные перекладины, огрызаются друг на друга. Первые из всадников, следующих за ними, прыгают через изгородь вслед за стаей, но если попытаются прыгнуть и Маргарет с Уэсом, то он вылетит из седла или в лучшем случае отделается переломом копчика. Путь в объезд отнимет драгоценное время, но выбора у них нет.

Маргарет заставляет Отблеска повернуть, держась вплотную к изгороди. Несколько всадников послабее следуют за ними вплотную. Ногу Уэса чуть не сдавливают бока двух лошадей, у него кружится голова от усиливающейся серной вони, но пока деваться отсюда некуда. Скрипя зубами, он поворачивает голову – просто чтобы взглянуть, кто скачет рядом с ними, ноздря в ноздрю.

Алхимик Джейме.

Рыжие волосы развеваются за ней как пламя, она тянется к плечу Отблеска. Цикл трансмутации, вышитый тонкой голубой нитью, поблескивает на ее кожаной перчатке. Уэсу хватает мгновения, чтобы узнать символы разложения углерода. Едва она коснется тела Отблеска, у него появится ожог. Уэс должен что-то предпринять, а он сидит как истукан. И даже не может разжать руки, боясь вылететь из седла.

– Маргарет, слева!

Она резко поворачивает голову как раз в тот момент, когда еще один всадник, блеснув охотничьим ножом, ранит лошадь рыжей женщины-алхимика. Рванувшись в сторону, та сбрасывает всадницу. Уэс не смеет оглянуться, услышав ее сдавленный крик боли.

– Надо выбираться отсюда, – говорит Маргарет. – Держись.

У него уже ноют крепко сцепленные руки, но он находит в себе силы решительнее схватиться за нее. Они выдираются из грызущейся стаи, вытаптывающей рожь, и быстро сокращают расстояние между ними и лидерами. Уэс не сводит слезящиеся глаза с проблеска белого меха, пока тот не скрывается в густом подлеске. Гончие ныряют под перекладинами изгороди и устремляются прямиком в лес. Деревья высятся, поджидают их.

Перекрывая лай, кто-то кричит: «Оцепление!»

Уэс чувствует, как сердце уходит в пятки, и отсчитывает секунды до того, как лес поглотит их целиком.

Здесь, под соснами, света нет. Дышать трудно, в воздухе висит туман. Почему-то дыхание слышится громче, чем яростный лай собак, натужный храп Отблеска и треск веток под копытами. Они уже так близко к лидерам, что Уэс отчетливо различает Джейме в его алой куртке, словно пятно крови на чернильно-черной спине кобылы. На что он надеется без алхимика, черт бы его побрал?

Порыв ветра налетает на них, вызывая у него дрожь. Точно так же его передергивает, когда он придает направление алхимической реакции, и тот же животный ужас он ощущал прямо перед тем, как столкнулся с хала один в лесу.

Уэс смаргивает, гончие вдруг рассыпаются во все стороны, как бильярдные шары после удара. Их решительный лай сменяется растерянным, отчаянным скулежом. Должно быть, это работа лиса – какое-нибудь изощренное воздействие на божественную искру в каждом из них. Маргарет круто сворачивает влево, за Бедокуром. Ветер, который свистит в ушах Уэса, приговаривает смутно знакомым, шепчущим голосом: «Приди».

Он чертыхается.

– Ты слышала?

– Да, – угрюмо отзывается Маргарет.

Лошадь перед ними шарахается и оступается, ее всадник валится на землю мешком и ударяется головой о край пня. Уэс видит его лишь мельком, пока они галопом проносятся мимо, но этот образ намертво врезается ему в память. По неестественно вывернутой шее и струйке крови из уха Уэс понимает, что этот человек уже не встанет никогда. У него сводит желудок. Смерть заметно повлияла на его жизнь. Но он никогда не видел, как она происходит, сам ее простой и ужасный факт. Кто-то только что был здесь, и вот его нет. Он еще ни разу не видел момент, когда чья-то душа покидает тело.

Каким надо быть человеком, чтобы участвовать в охоте каждый год? С ее начала прошло не больше получаса, а он уже навидался на целую жизнь. Уткнувшись лбом между лопатками Маргарет, он в отчаянии пытается припомнить молитву, хоть какую-нибудь.

Господи, думает он, дай только Маргарет пережить все это.

Когда он поворачивает голову, прижавшись щекой к ее спине, то оказывается, что мир вокруг стал менее отчетливым, подернулся морозной дымкой. Серебристый туман вьется между толстыми стволами секвой, как крадущийся кот. Весь лес шипит и шепчет, словно океан, яростный и дикий, и хотя Уэс мало что видит, кроме темных нечетких силуэтов вокруг, он готов поклясться, что в тени мигают белые глаза. Невозможно определить, сколько людей вокруг и есть ли вообще поблизости люди.

Похоже, хала пытается отделить их от остальных. Загоняет их, будто это они его добыча.

Копыта Отблеска взбивают похожую на сажу caput mortuum, которой припорошен подлесок. Серная вонь висит в воздухе, исходит от почерневших полос тлена, которые оставляет за собой хала, как приманку, вроде дорожки из хлебных крошек. Сухой, костяной шелест листьев становится громче, грубее, и из этого жуткого водоворота звуков всплывают в тумане их имена.

А потом – отчетливый, на четыре счета ритм копыт скачущей галопом лошади, быстро нагоняющей их.

– Мы не одни. – Уэс оглядывается через плечо как раз вовремя, чтобы заметить проскочившего мимо гладкого фоксхаунда.

Грохочет выстрел.

Заряд дроби со свистом пролетает над головой. Ветка дерева взрывается, распадаясь на тысячи кусков, и осыпает их градом. Отблеск вскидывает голову, рвет поводья, выкатывая белки глаз, но Маргарет держит его крепко.

– Какого черта? – рявкает она.

Уэс отваживается снова оглянуться. И видит Джейме Харрингтона, возникшего из тумана, подобно призраку с дымящимся ружьем. Одной рукой он держится за гриву своей лошади, в другой мотается дробовик. Неудивительно, что его меткость оказалась паршивой.

– Ты спятил? – кричит Уэс. – Ты же кого-нибудь убьешь!

– Я же предупреждал: если застукаю тебя одного, Уинтерс, ты покойник!

– Я не могу от него оторваться. – В голосе Маргарет слышны панические нотки. – Он слишком быстрый.

– Ничего. Я что-нибудь придумаю. – Но мысли у него в голове мелькают так быстро, что он не может зацепиться ни за одну. Во рту расплывается кислый привкус страха. Одна радость – на скаку Джейме не может перезарядить ружье.

Джейме быстро настигает их, и наконец они скачут бок о бок по предательской тропе, уворачиваясь от жадных объятий низко нависших веток, ныряя под них. Их соперник легко мог бы обогнать их, последовать за гончими туда, где закончится погоня, сделать победный рывок. Но он играет не на победу, вдруг понимает Уэс.

Он играет на их поражение.

Пока они огибают лощину, Джейме оттесняет их все ближе и ближе к краю. Камни катятся по склону от каждого удара копыт Отблеска. Теперь они едут плечом к плечу. Так близко, что Уэс видит горящую в глазах Джейме чистую, полную решимости злобу.

Время замедляет ход, едва Джейме выбрасывает в сторону руку, чтобы толкнуть его. Если он потеряет равновесие, то утянет за собой и Маргарет. Он не раздумывает. Выпростав ноги из стремян, он отпускает ее. И хватает Джейме за запястье.

А потом вокруг уже нет ничего, кроме пустоты.

– Уэс!

Он ударяется об землю с такой силой, что воздух вылетает из легких, и слышит, как что-то лопается в нем. Вместе с Джейме они скатываются по склону, рыча и сплетясь в клубок, как бойцовские псы. Выступающие камни и корни рвут их всю дорогу до дна лощины. На дне Джейме накидывается на него, встает коленями на руки Уэса, давит его всей тяжестью. Из-за резкого прилива адреналина в момент удара об землю он не почувствовал, что именно пострадало, но теперь в плечо стреляет такая боль, что темнеет в глазах. Он кричит в пульсирующую темноту.

Алая куртка Джейме перепачкана грязью, глаза все в красных жилках, как бетонная плита в трещинах. Его сжатый кулак и злобная улыбка – последнее, что видит Уэс, прежде чем перед глазами вспыхивают звезды. Боль возникает долю секунды спустя, лизнув череп, как язык пламени. К тому времени, как он приходит в себя, по лицу уже течет жаркая и мокрая кровь.

– Как же долго я этого ждал.

Уэс чувствует привкус меди во рту, сплевывает сгусток крови. Быстро проводит языком по зубам – хотя бы они еще все целы.

– Отвел душу, Харрингтон? И ради этого ты испортил всю проклятую охоту?

– Лучше пусть упустят его, чем он попадется вам.

– Даже после того, что случилось с твоим другом? Хочешь, чтобы эта тварь в следующем году вернулась и снова напала на него?

– Эта тварь – последнее, что у нас осталось! Последняя новоальбионская традиция, которая еще наша.

Джейме передергивает плечами, сбрасывает со спины рюкзак и роется в нем, пока не находит тускло поблескивающую серую гильзу. Поднимается на ноги, перезаряжает оружие.

– Я же не идиот, Уинтерс, – он передергивает дробовик. – Невозможно остановить приток таких людей, как ты, какие бы квоты ни вводились. Очень скоро даже такое захолустье, как Уикдон, будет перенаселено. И будь я проклят, если не стану защищать наш образ жизни до тех пор, пока могу.

– Да уж, ты прекрасно…

Джейме направляет на него дробовик.

– Не желаю больше слушать, как ты умничаешь. Я не шучу.

– Так и я тоже. Ты высказался, так почему не выслушать меня? Ты ведь не убийца.

– А я и не буду им ни по каким меркам, даже если убью тебя. Думаешь, хоть кто-нибудь встревожится, если ты не вернешься? Думаешь, тебя хватятся? Просто двумя паразитами в этой стране станет меньше.

Двумя меньше.

– Не втягивай ее, сукин ты сын! Если тронешь ее хоть пальцем… – Вскочить Уэс не успевает: Джейме пинает его в бок, и он корчится, задыхаясь.

– Джейме.

– Маргарет, – ахает Уэс. Она стоит в нескольких шагах, нацелив ружье точно на Джейме, и ее золотистые волосы развеваются на ветру. – Беги отсюда!

– Положи ружье, Мэгги, – велит Джейме.

Она не двигается. В глазах горит безмолвная ярость.

– Сейчас же! Или, клянусь Богом, я пристрелю его, ты и моргнуть не успеешь.

На ее щеке напряженно бьется жилка. Каждая секунда тянется вечность.

Пожалуйста, думает Уэс. Уходи отсюда. Просто уходи.

У него падает сердце, когда она кладет ружье на землю и жестом капитуляции поднимает руки.

– Ну и что ты затеял?

Джейме направляет дуло дробовика на нее.

– Я заставлю его смотреть, как из твоих глаз утекает жизнь. А когда сделаю с ним то, что он сделал со мной, я убью и его.

Нет. Не может быть, чтобы все кончилось вот так. Ему нельзя терпеть неудачу, пытаясь защитить близкого человека, тем более единственный раз, когда это в самом деле важно. Уэс рывком садится, но тут же падает от острой боли в боку. При каждом вдохе в легких будто проворачивается нож.

– Не смей. Не смей, чтоб тебя! Неужели тебе еще мало?

– Ты правда надеешься, что мы когда-нибудь рассчитаемся? Моих родителей выжили из города ее сородичи. Из-за тебя я потерял Аннетт. Из-за тебя! Банвитянина без гроша за душой. А ты все хапаешь и хапаешь то, чего не заслужил, и будь твоя воля, оставил бы от этой страны пустую оболочку. Марионетку вашего папы и вашей пародии на религию. То, что делаю я, – такое же служение стране, как убийство чудовища.

Джейме вскидывает дробовик, прижимает его к плечу. Затаивает дыхание. Маргарет молчит, но Уэс достаточно хорошо знает ее, чтобы заметить дикие искры страха в глазах. Она закрывает глаза и расправляет плечи.

– Не смей. Я убью тебя, – Уэс едва узнает собственный голос, хриплый и бешеный. – Убью! Клянусь Богом, я…

Порыв ветра проносится через поляну. Шелестит в опавших листьях, стучит голыми ветками. На языке Уэса появляется привкус соли, от серной вони першит в горле.

А потом краем глаза он замечает его.

Словно марионетки, которых дергают за ниточки, все трое поворачиваются к нему. Хала сидит на расстоянии вытянутой руки, искрясь в тумане. Его ужасные пустые глаза широко распахнуты – так широко, что можно упасть в них. Он смотрит прямо на Джейме, совершенно неподвижный и безмолвный. Даже когда Уэс видел его один, ощущения были не такими.

От него исходит аура зла.

– Какого черта он делает? – бормочет Джейме.

Губы хала медленно растягиваются в усмешке, зубы плотно сомкнуты, как застежка-молния.

Джейме переводит дробовик на хала, но прежде чем успевает выстрелить, хала срывается с места. И с тошнотворным треском впивается зубами в голень Джейме.

Тот взвизгивает, его кожа обугливается и пузырится. Дробовик с грохотом падает к его ногам, грязь впитывает его кровь, земля окрашивается серебряным, красным и черным. Едва Джейме успевает скорчиться, лис отпускает его ногу и вцепляется в плечо. Плоть легко поддается, обнажается волокнистое месиво кровавой раны. Уэс способен лишь в ошеломлении и ужасе смотреть на все это, с трудом поднимаясь на ноги.

Маргарет выхватывает из ножен на бедре нож. Его лезвие отражает сияющую белизну меха. Нож она вонзает в спину лиса.

Тот верещит, и от этого звука содрогаются все кости в теле Уэса и леденеет кровь в жилах. Он ужасен, как крики тысячи человек, различимые сквозь пронзительный, жуткий голос лиса. Хала бьется, пока не вскакивает на ноги, потом несется в гущу деревьев, а покрытая символами рукоятка все еще торчит возле его хребта.

– Давай! – кричит Уэс.

– Я не могу убить его без тебя.

– Сейчас догоню, – он стреляет взглядом в Джейме. – Мне надо заняться им.

Маргарет колеблется, но кивает. Едва она скрывается в подлеске, Уэс переводит взгляд на Джейме. Он лежит у самых мысков его заляпанных кровью и грязью ботинок. И держится за зияющую на плече рану так крепко, словно надеется запихнуть в нее изуродованную мышцу. Отчасти Уэс восхищен тем, как стойко он держится. Ни слез. Ни просьб. Он лишь гневно глядит на Уэса глазами, полными злой гордости.

– Ну что, давай, – выговаривает Джейме.

– Ты вообще о чем?

– Не прикидывайся. Ты ведь ради этого остался? Чтобы отомстить?

Уэс не может отрицать, что эта мысль обладает для него притягательностью странного рода. Пожалуй, Маргарет всегда была права, сомневаясь в нем и опасаясь его. Таится в нем нечто темное, что наслаждается этой пьянящей властью. Голову кружит осознание, что наконец-то у него на руках все козыри и чужая жизнь всецело зависит от него. Частица божественного живет в каждом из них, но лишь алхимик способен поставить эту искру себе на службу. А искра Джейме по сравнению с его – бледный, почти незаметный проблеск.

Ради этого он и хотел стать алхимиком. Чтобы защищать людей от таких, как Джейме Харрингтон. За все, чему он их подверг, за все, чему намерен и впредь подвергать беззащитное население Нового Альбиона, было бы справедливо или положить конец его мучениям, или, по крайней мере, отвернуться и дать ему истечь кровью. Никто не усомнится, что рану нанес лис, если завершить начатое им с помощью алхимии. Девяносто девять процентов человеческого тела состоит из шести простых компонентов – углерода, водорода, кислорода, азота, кальция и фосфора. Уэс прикидывает, больно ли при этом будет, или тело вспыхнет все сразу. Размышляет, с одинаковой ли легкостью можно провести разложение камня и человеческого тела. Если Все Едино и Единое – во Всем, какая, в сущности, разница?

Джейме читает все эти мысли по его глазам. У него вздрагивает кадык.

Но Уэс просто не может.

Он не в состоянии решить эту комплексную задачу. Недостаточно верить в лучшее будущее, словно это что-то столь же неизбежное и вечное, как сам Бог. Он должен это будущее потребовать. Должен работать ради него. И хотя Джейме заслуживает страданий, и несмотря на то, что никогда не изменится и никогда не перестанет ненавидеть его, Уэс не может заставить себя размахнуться краденым моментом превосходства как дубиной. Если он намерен изменить мир и убить хала с чистой совестью, сделать это надлежит на своих условиях.

– Ну, давай, – говорит Уэс. – Поднимайся.

В меру своих сил, тем более что Джейме почти вдвое крупнее и неуклюж как никогда, Уэс взваливает его здоровую руку к себе на плечи. Боль в боку усиливается на каждом шагу, но он умудряется дотащить раненого до дерева. Прислонив его стоймя к стволу, Уэс стаскивает с себя пиджак.

– Ты чего делаешь? – стонет Джейме.

– Перевязку, – рявкает он. – Тебе что, жить надоело?

Джейме умолкает, хотя продолжает исходить почти осязаемым гневом, который отчетливо чувствует Уэс. Морщится, когда Уэс затягивает рукава пиджака узлом выше раны на плече – достаточно туго, чтобы остановить кровотечение.

– Почему?..

– Я бы лучше дал тебе умереть, но, думаю, Маргарет убьет меня за такое, а этого я допустить пока не могу, – он хлопает его по здоровому плечу. – Зато теперь ты в долгу перед банвитянином. Запомни.

Как бы Уэсу ни хотелось задержаться и позлорадствовать при виде горечи и смятения, исказивших лицо Джейме, ему надо отыскать девушку – и убить лиса.

32

Легкие Маргарет жжет, словно они полны морской воды, но она не сбавляет скорость. Стоит ей промедлить всего мгновение, хала скроется из виду. И все их мучения, все, ради чего они сражались, окажутся напрасными.

Ветви над головой рвут слабую струйку лунного света в клочки, но его все же хватает, чтобы дорожка крови хала давала маслянистый, переливчатый отблеск. Перед собой Маргарет видит Бедокура и гончую Джейме – рыжее и черное пятна в тумане. Они скрываются в зарослях, и Маргарет вырывается на поляну спустя считаные мгновения после них, отряхиваясь от листьев и паутины. И как раз успевает увидеть, как хала, цепляясь когтями, взбирается по толстому стволу секвойи. Бедокур обегает вокруг дерева и торжествующе лает.

Наконец-то хала загнан в угол.

Маргарет сдергивает с плеча ружье и прицеливается. Есть что-то душераздирающее в том, как выглядит еще недавно величественный, а теперь раненый и испуганный хала в перекрестье ее прицела. Ее нисколько не радует то, что она положит конец его долгой жизни, ведь она чувствует странное родство с этим существом. Дело не только в ее крови ю’адир, не только в том, что он спас ей жизнь. А в том, что сотни лет он ускользал от каждого, кто надеялся убить его. И выживал. Может, подобно ей, это единственное, чего он всегда хотел.

Прерывисто вздохнув, она стреляет.

Тонкая ветка, на которой хала нашел убежище, ломается под ним, и он, несмотря на отчаянные попытки зацепиться за что-нибудь когтями, летит вниз, изворачивается в воздухе и с глухим стуком падает на бок.

Собаки сразу кидаются в бой. Бедокур хватает хала за загривок, гончая Джейме – за ногу. Хала огрызается, корчится и верещит. Продлевать его мучения таким образом – страшная жестокость, но ей не остается ничего другого, пока Уэс не найдет их.

Она добилась своего, но случившееся не ощущается как триумф. Ее мутит от чувства вины и нерешительности. Последний демиург падет от ее руки. Девчонку-ю’адир запомнит вся страна. Семья Уэса будет обеспечена. А сам Уэс…

Если он захочет, ему хватит силы подчинить своей воле весь мир.

Слова матери мучают ее даже сейчас. «Какой идеалист откажется от власти, позволяющей осуществить любую мечту? Не найдется среди живых человека, который, имея в пределах досягаемости власть, равную божественной, не попытается завладеть ею».

Она доверила ему magnum opus, но это случилось еще до того, как он мог претендовать на нечто осязаемое. Теперь же, глядя на самого настоящего хала, орудие ее падения или спасения, она не знает, как последовать мольбам миссис Рефорд – решить, что лучше для нее. Выживание или надежда. Привычная боль или жизнь за пределами Уикдона с ее бесконечным множеством катастрофических и чудесных возможностей. Ивлин или Уэс. Даже сейчас эти двое рвут ее сердце надвое, как гончие.

За спиной шуршат листья, Уэс вываливается из подлеска, задыхаясь и держась за бок. Его правый глаз заплыл, но другой широко открыт и сияет от восторга. Синяки, крапчато-лиловые, как галактическая туманность, сбегают сбоку по его лицу. Даже в таком виде он – самое захватывающее зрелище, какое ей попадалось. Больше всего ей хочется удержать его при себе.

Но нельзя.

Вчера она думала, что ей хватит сил уйти от матери. Всю ночь ей казалось, что его любви достаточно, чтобы спасти ее. Но если она вновь позволяет себе так легко усомниться в нем, неизвестно, сумеет ли она когда-либо стать чем-то большим, чем сгусток страха у нее внутри, чем бесстрастное, дикое стремление выжить.

В облаках возникает прореха, холодный свет луны омывает поляну. Как будто они очутились в самом центре гигантского цикла трансмутации. Магия искрится в воздухе, покалывает Маргарет руки.

– У нас получилось? – Голос Уэса благоговейно трепещет.

– Почти. – Все, что ему осталось сделать, – привести в действие схему, начертанную на рукоятке ножа. Он делает шаг к хала, и Маргарет вскидывает ружье, целясь в него.

– Ни с места.

Щелкает предохранитель, Уэс медленно оборачивается, вскинув руки. Его лицо непроницаемо.

– Я же предупреждала, что застрелю тебя, если ты дашь мне повод, – говорит она.

– Предупреждала. Но разве я дал тебе повод?

– Нет, – она вглядывается в его лицо. – В том-то и беда.

Растерянность смягчает его черты.

– Не понимаю.

– Ты обещал мне все, – ее руки дрожат. – И все же я не могу… я не знаю, как должна поступить. Не знаю, как мне поверить, что ты не нарушишь свои обещания. Не знаю, как поверить, что ты не уйдешь в тот же миг, как я сегодня закрою глаза, или что не создашь камень, или что мы сможем быть счастливы. Что я смогу быть счастливой. Откуда мне знать?

– Неоткуда. Маргарет, пожалуйста… что мне сказать? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Ничего! Ты ничего не можешь ни сделать, ни сказать. Я никогда не изменюсь к лучшему. Я всегда буду сломленной. В этом я вся.

Ветер налетает из-за деревьев, шуршит и шипит.

– Ты не сломлена. А удивительна. Ты проделала такой долгий путь с тех пор, как я встретил тебя, хоть тебе до сих пор страшно. Хоть тебя и одолевают сомнения. Глядя на тебя, я вижу не сломленного, а раненого человека, чьи раны уже затягиваются. Для этого понадобится время, но от меня это не зависит. – Уэс робко подступает ближе, пока дуло ее ружья не упирается ему в грудь чуть выше сердца. – Я люблю тебя. Прошу, позволь мне.

От этих слов она пятится, но он сжимает пальцы вокруг ствола ружья и удерживает его на месте. Выражение лица у него нестерпимо искреннее, глаза теплые, сочного кофейного цвета.

– Я уже говорил об этом и скажу еще раз. Я люблю тебя, Маргарет Уэлти. Видимо, люблю с того самого момента, как впервые увидел. Я люблю тебя сейчас, буду любить, когда мы вернемся в Уикдон и весь мир нас возненавидит, буду любить, что бы ни случилось завтра. Посмотри мне в глаза и назови меня лжецом.

Она не может.

– Как только он умрет, он твой. Можешь отдать его матери, если хочешь. Да мы сегодня же можем сжечь его целиком до caput mortuum и развеять пепел над морем, если надо. И больше никаких слов. Никаких обещаний. Никаких шансов для алхимиков вроде твоей матери. А если этого мало, я… – У него срывается голос. – Мы могли бы нарочно проиграть.

Романтичный болван, неужели он не шутит. Какое дурацкое обещание, сделанное себе во вред. Если ее мать не станет учить его и он не добудет труп хала в доказательство своих способностей, путь в алхимики для него закрыт навсегда.

– Если мы не победим, ты не станешь алхимиком. Не станешь политиком.

– Знаю.

– И не сможешь заплатить за операцию своей матери.

На этот раз он медлит дольше.

– Знаю.

Маргарет крепко зажмуривается.

– Нет. Так нельзя, Уэс. Я не могу просить тебя об этом. Не могу просить отказаться от всего ради меня.

– Это единственная гарантия, которую я могу тебе дать.

– В таком случае я ее не хочу.

Как только эти слова вырываются у нее, слезы затуманивают зрение. Она не желает жить в мире, где он страдает из-за нее. Ей невыносимо думать, что именно она должна задушить его мечты. Гарантия того, что он уже поклялся не совершать, этого не стоит. Ничто не стоит, особенно потому что в действительности душевный покой ей невозможно обеспечить. Она всю жизнь провела в ожидании очередного удара, но никакие приготовления или предосторожности не удержали их от падения.

Всю ее жизнь любовь была скудным и ценным ресурсом, которого заслуживали или лишали, тем, чего она жаждала каждый день. А с Уэсом любовь другая. Безрассудная и неиссякающая. Она достается даром. Просто существует. Раз за разом он оставался рядом с ней вопреки всем ее сомнениям. Он показал ей, что ее достаточно, что она может быть любимой, несмотря на все опасения и стены, которыми она себя окружила. Что она – не просто события ее жизни и приложенные ею старания избежать их повторения. И теперь он дал ей шанс доказать это самой себе.

Она так долго выживала. Теперь она хочет просто жить.

– Все, чего я хочу, – чтобы ты был счастлив. Так что я должна тебе доверять. И я тебе доверяю.

– Мне легко угодить, – негромко отзывается он. – Просто позволь заботиться о тебе. Клянусь, я не обману твоих ожиданий. Не оставлю тебя, пока ты об этом не попросишь.

– Тогда не оставляй. – Маргарет бросает ружье и обнимает его за шею обеими руками. – Я тоже люблю тебя.

Уэс ошеломлен, румянец заливает его лицо. Потом он улыбается ей так лучезарно, что больно смотреть.

– Хотел бы я лечь с тобой прямо здесь, но нам надо еще победить в охоте.

Он неисправим, а она так влюблена.

Приятные ощущения в ее груди рассеиваются, стоит ее взгляду упасть на хала в лужице лунного света. Его бока тяжело вздымаются, но он уже не сопротивляется собакам. За такую добычу половина сегодняшних участников охоты готовы на убийство. Последний демиург: последний из лжебогов для катаристов, последний из детей Божиих для сумистов, последний из божественных даров для ю’адир.

Почти весь его боевой дух улетучился, но деревья все еще шелестят и вздрагивают, когда оба охотника подходят ближе. Маргарет опускается рядом с хала на колени, и голос ветра, со вздохом шепчущий ее имя, чуть ли не утешает. Он узнает ее.

Однажды она спросила отца, как может быть даром нечто столь ужасное и губительное, даже если Бог вложил в его сердце тайну сотворения мира. И вот что он ответил: «На языке ю’адир есть слово «хохма» – мудрость. Писание учит нас, что хохма – чистое зеркало могущества Бога, образ его благости. Страх Божий – основа понимания. Мы всегда должны стремиться к хохма, даже если это нам дорого обходится».

Уэс берется за рукоятку ножа, все еще торчащего в спине хала. Между его пальцами Маргарет видит ярко поблескивающий цикл трансмутации. Он смотрит на нее сквозь упавшую на глаза прядь волос, словно просит разрешения.

Она кивает.

Он затаивает дыхание. Лезвие наливается светом, белым и слепящим, как молния, белым, как глаза хала. Он испускает сдавленный, скорбный вой. Содрогается, замирает и больше уже не шевелится. Собаки отпускают его. Проносится ветер, трепетный, как давно сдерживаемый вздох.

И магии в этом мире становится меньше.

Уэс тихонько всхлипывает. Маргарет придвигается к нему, наклоняется, чтобы стереть слезы с его щек. Он вытаскивает нож из раны и роняет его между ними. Лезвие покрыто черной caput mortuum, осыпающейся, как ржавчина.

– Он говорил со мной.

– И что сказал?

– Точно не знаю, – он грустно улыбается. – Я понимаю, что так надо было, но все равно кажется, что это неправильно.

– Отец объяснял мне, что Бог даровал человечеству демиургов, чтобы мы учились у них. Он верил, что цель алхимика – всегда стремиться к хохма, к истине, – она берет его за руку. – Он говорил, что истинное понимание мира не дается без боли и жертв. И ссылался на псалом: «Хохма способна сотворить все и сделать все новое». Если кто-то и способен на такое – изменить мир к лучшему, – так только ты.

– Маргарет… – Его голос дрожит.

– И потом, твоя семья будет спасена. Никто больше не умрет из-за него. И ты верил, что он обладает достоинством. Все это благородно.

– Спасибо, – он слабо и нерешительно улыбается, жмет ей руку. – Что нам теперь делать?

– Надо подать клич.

Он замирает.

– Какой?

– Клич смерти.

– Что, извини? Клич смерти? Ты его выдумала.

– Ничего подобного. Надо сделать вот так трижды.

Она приставляет сложенные ковшиком ладони ко рту и издает звук. Поначалу он низкий и негромкий, но нарастает, как прилив. Этот клич, состоящий из трех частей, Бедокур сопровождает возбужденным лаем.

Уэс озадаченно моргает, не веря, что такие звуки исходят от нее. Потом запрокидывает голову и подражает ей. К третьему повтору они приходят в исступление и обрывают клич, разразившись задыхающимся смехом. Он далеко разносится в неподвижном воздухе. Прежде чем тишина снова окутывает лес, вдалеке слышится чистый и звучный отклик охотничьего рога.

Все наконец завершилось.

Уэс проказливо и глуповато усмехается Маргарет, и от этой усмешки ее сердце сбивается с ритма. Забыв о разбитом лице и о том, что у них обоих на коже подсыхает кровь, Уэс притягивает ее к себе и целует до тех пор, пока в мире не перестает существовать все, кроме них двоих.

* * *

Без Отблеска – вероятно, трус уже пасется в чьем-нибудь саду, – им требуется без малого два часа, чтобы выбраться из леса. Ночное небо над головой невозможно чистое и яркое, океан светится в темноте драгоценной синевой. Полная луна уютно устроилась в облаках, как жемчужина в раковине.

Но на земле еще сохранились мрачные напоминания об охоте. На ветру безвольно кружит пепел. Капли крови усеивают листья, словно роса. Неподвижные тела лежат, укрытые белыми простынями.

Уэс не отпускает Маргарет от себя ни на шаг, когда они выходят на простор полей. Им навстречу едет кавалькада – еле различимые темные мазки на фоне золотистой ржи. Должно быть, Джейме постарался, распуская сплетни. Когда всадники приближаются, Маргарет видит по их лицам, что их одолевают те же мысли, которые точат ее. Как воспримет толпа известие о том, кто стал победителем?

В ожидании всадников Уэс шепчет ей на ухо:

– Думаешь, нас скормят гончим?

Маргарет с каменным лицом устремляет на него пристальный взгляд.

– Может быть.

Официальные лица, устроители охоты, останавливаются перед ними. Они восседают на выстроившихся в ряд внушительных вороных жеребцах, которые фыркают, выпуская из ноздрей клубящийся в воздухе пар. Егермейстер окидывает их долгим, оценивающим взглядом.

– Вы, ребята, подождите здесь минуту, пока мы решим, как быть с вами.

Они возвращаются спустя почти целый час – вместе с миссис Рефорд и медиком из «скорой». Не успевает лошадь миссис Рефорд остановиться, как она соскальзывает с седла и бросается к ним, похожая на взъерошенную кошку в своем жакете из длинного меха.

– Вы оба перепугали меня до полусмерти! – возмущается она.

И стискивает их в объятиях. Уэс протестующе скулит. Но уже через мгновение миссис Рефорд отстраняется и машет рукой официальным лицам. Один из них нерешительно приближается, чтобы взять поводок Бедокура у Маргарет, а миссис Рефорд тем временем почти грустно смотрит на хала.

– Можно?

Маргарет кивает, и женщина забирает у нее хала и заворачивает в полотно, как сыр с рынка.

– Как вы понимаете, мы озабочены возможной реакцией собравшихся в том случае, если мы устроим пышную церемонию, так что было решено провести все быстро и слаженно. Во-первых, мы сделаем что-нибудь с твоим лицом… – Уэс вспыхивает, когда она тычет в него пальцем. – …а затем отправимся в город, чтобы коротко представить вас публике. При этом вы не говорите ни слова и не отходите от меня ни на шаг, пока мы не доставим вас домой, или пеняйте на себя. Мы поняли друг друга?

Они кивают.

– Вот и хорошо, – миссис Рефорд вздыхает. – Поскольку потом будет не до того, сделаю сейчас еще кое-что. По традиции, впервые участвовавшим в охоте предстоит помазание кровью добычи.

Она кладет хала на одну руку и проводит пальцем вдоль раны у него на спине. Потом, оставив хала на земле, хватает Уэса за подбородок. Он морщится, а она рисует у него на лбу и щеках искрящиеся серебряные линии. Кровь хала подсвечивает плоскости его лица, придает им мягкий пульсирующий отблеск.

– Незачем так кривиться, Уэстон. Это неуважительно, – еле слышно цедит сквозь зубы миссис Рефорд, но Маргарет видит, что она лишь притворяется раздраженной. – А теперь дай-ка взглянуть на твои раны.

Затем она переключает внимание на Маргарет. Взяв ее за подбородок, наносит кровь хала на скулы. Кровь еще теплая. Пока она подсыхает на ее коже, миссис Рефорд с безмолвным благоговением встречается с ней взглядом, и мир смягчает серебристая светящаяся дымка, он утопает в том, что реально. Даже если весь город будет презирать их, даже если их свидетели – всего-навсего шесть человек и Холодная Луна, здесь, в ночной тиши, случившееся неоспоримо.

Девчонка-ю’адир и банвитянин победили в Полулунной Охоте, и теперь все их мечты досягаемы, осталось лишь протянуть руку.

– Итак?.. Ты уже разобралась, как поступить?

Маргарет бросает взгляд на Уэса – тот уже воодушевленно болтает с задерганным медиком, который светит ему фонариком в глаза. Уголки ее губ невольно подрагивают в улыбке.

– Да. Думаю, разобралась.

Глаза миссис Рефорд блестят от слез, она целует девушку в лоб.

– Я так рада за тебя, Мэгги. Не забывай навещать меня иногда, ладно?

* * *

Остаток ночи проходит как в тумане.

Изрытая копытами грязь сменяется булыжной мостовой, все вокруг мягко освещают уличные фонари, шум толпы достигает предела исступления. Торжественно прошествовав по многолюдным улицам под гирляндами красных флажков и широко открытым глазом луны, они поднимаются на помост, воздвигнутый на главной площади. На них устремлены взгляды всех, кто только есть в Уикдоне.

В своих охотничьих куртках зрители выглядят мешаниной цветов – коричневого, синего, черного, – словно водовороты ночного прилива. Далеко не все взгляды враждебны: Маргарет мельком замечает, что Аннетт Уоллес и Халанан воодушевленно машут им, пока они проходят мимо, но при виде других лиц у нее перехватывает дыхание от страха.

Церемония краткая, как и обещала миссис Рефорд. Их представляют собравшимся, пастор Моррис произносит заключительное слово, вернее, заунывную речь о благодати Божией и порочности материального мира. Их фотографируют – усерднее, чем она могла вообразить. Если ей ничего не хочется так, как проспать ближайшую тысячу лет, Уэс прямо-таки купается во всеобщем внимании. Медики сделали с его лицом, что смогли, сумели слегка убрать опухоль, хотя один глаз все еще налит кровью и ссадина тянется вдоль носа, как изгиб реки. Почти все время, пока их фотографируют, он поворачивается в профиль, стараясь, чтобы ссадина была не видна.

К тому времени, как их отпускают, большинство участников охоты уже засели в пабе или разошлись по своим номерам. Однако у Маргарет осталось еще одно, последнее дело перед тем, как она сможет отдохнуть.

Когда рассеиваются худшие из пробок, они вызывают такси, чтобы добраться до Уэлти-Мэнора. Едва завидев впереди дом, одинокий и съежившийся, будто спящий пес в ложбине, Маргарет становится жаль, что обратного пути нет. От страха ее дыхание учащается, но рука Уэса в ее руке успокаивает, пока они сворачивают на подъездную дорожку. Свет горит только на втором этаже, сочится сквозь осколки стекла в разбитом окне комнаты ее матери.

– Я буду рядом с тобой, – говорит Уэс, пока они выбираются из машины. – Я тебя прикрою.

Таксист выглядывает в окно.

– Жду только десять минут, ясно?

– Спасибо, сэр, – с убедительной любезностью отзывается Уэс. – Больше нам и не нужно.

Маргарет размеренно дышит, отгоняя страх, пока они поднимаются по шатким ступеням веранды и открывают входную дверь. Холодный пот струйкой стекает за ее воротник и вниз по спине. В доме пыль взвивается в столбах водянисто-голубого лунного света. Это все равно что блуждать по склепу. Спокойствие и гнетущая тишина.

Наверху не слышно ни шороха, даже когда они захлопывают дверь, даже когда идут в комнату Маргарет, чтобы сложить остатки ее вещей в чемодан. Ивлин намерена отпустить ее, не сказав ни слова, и почему-то это хуже любого другого варианта.

Только когда они возвращаются обратно в прихожую, Ивлин возникает на верхней площадке лестницы. Смотрит на их сцепленные руки, затем на чемодан Маргарет, который несет Уэс. Ее очки бликуют, разглядеть выражение ее глаз невозможно.

– Вижу, ты приняла решение.

– Да.

– Отлично, – голос Ивлин звучит устало. – В таком случае я обращаюсь к вам, мистер Уинтерс. Может, вы окажетесь более вменяемым или сумеете образумить ее.

– Вас ждет разочарование. Я не указываю вашей дочери, как ей поступать. Она несколько упряма.

– Значит, кое-что общее у вас есть. И раз на угрозы вы не реагируете, предлагаю компромисс. Забирайте ее. Забирайте и дом, если хотите, вы ведь все равно потащите ее в суд и будете ждать моей смерти. Все, чего я прошу, – отдать мне хала. А я дам вам что угодно. Вы хотели поступить в ученики? Предлагаю вам кое-что получше. Я сделаю вас выпускником и напишу рекомендацию в Дануэйский университет – или куда захотите и где у меня есть связи. Только назовите. Все, что в моих силах отдать вам, – ваше.

– Нет. Вряд ли.

Ее лицо искажает гнев, но пауза длится, и гнев рушится, вытесненный поражением. Ивлин обхватывает перила так крепко, что белеют костяшки пальцев.

– Маргарет, пожалуйста. Не поступай так со мной. У меня же не останется ничего.

Маргарет наконец-то видит, кто она такая на самом деле: слабая женщина, цепляющаяся за остатки былой власти. Она внушает сочувствие. Это неправильно – видеть, во что превратилась ее мать. Когда-то она была деятельной, увлеченной и любящей. Но Уэс был прав, когда говорил, что тьма есть в каждом. Может, во всех таится второе «я», ждет, незримое, как обратная сторона луны. Смерть Дэвида воспламенила в ней что-то, и увлеченность усугубилась, стала одержимостью.

– Тебе в самом деле так нужен этот камень? – спрашивает Маргарет. – Он же ничего не исправит. Не вернет его, а если и вернет, будет ли это иметь значение после всего, от чего ты отказалась? Или же ты всегда любила память о нем больше, чем меня, реально существующую?

Вот он. Маленький, жуткий страх, который она так долго прятала в себе.

– Я всегда была здесь. Расти рядом с тобой – все равно что умирать от нехватки. От нехватки всего: твоего внимания, твоей защиты, твоего интереса. Я думала: если я ни в чем не буду нуждаться, ничем не стану беспокоить тебя, буду заботиться о нас обеих, пока ты заканчиваешь работу, ты меня полюбишь. Но ничего не вышло. Ты никогда не замечала меня. Тебе было все равно.

– Все было обоюдно. И если ты хочешь изобразить меня такой, тогда, полагаю, и ты меня не замечала. – Эти слова будто окатывают ее ледяной водой.

Значит, она никогда не изменится.

– Почему мой отец так и не прислал письма? – Она ждала от себя разных слов, но только не этих. – Почему так и не вернулся за мной?

Ивлин удивлена не меньше. Она вздыхает, в этом вздохе тоже слышится капитуляция.

– Он хотел забрать тебя с собой. Но я не вынесла бы еще и этой потери. И я предупредила его, что он пожалеет о том дне, когда снова попробует приблизиться к тебе.

Маргарет будто вонзают нож в кишки и в то же время отпускают грехи и даруют прощение. Он не забыл ее. Не бросил. Воспоминания не обманывали ее: он в самом деле был добрым. Мысли о том, какой могла быть ее жизнь, наполняют ее тоской и яростью, терзающими ее, как лесной пожар. Но Маргарет все равно не может заставить себя ненавидеть эту женщину. Когда гнев остывает, он оставляет за собой мрачную уверенность.

Это последний раз, когда ее нога ступила в Уэлти-Мэнор.

– Спасибо, – тихо говорит она. – Пока, мама.

Не дожидаясь ответа, Маргарет толкает дверь. Таксист нетерпеливо сигналит, едва они появляются в свете фар, но ей невыносимо сейчас сидеть в душной машине, ей страстно хочется содрать с себя кожу. И кажется, будто она рассыплется в пыль, если хотя бы сделает вдох. Маргарет оседает на крыльцо, Уэс опускается рядом. Клаксон снова ревет, и Уэс с напряженной улыбкой машет таксисту.

– Урод… – бормочет он и говорит Маргарет: – С твоей стороны это было смело.

– А казалось жестоким и несправедливым.

– Но не было таким, – Уэс обнимает ее. Маргарет хочется утонуть в уютном тепле его тела, в привычном запахе лавра и серы. – Это она была жестока и несправедлива к тебе. Ты ничем ей не обязана, Маргарет. Ты делаешь то, что лучше для тебя.

– Ты правда так думаешь?

– Я не прочь так думать, – Уэс застенчиво улыбается. Не своей обычной кошачьей или заигрывающей усмешкой. Эта улыбка – одна из немногих, какие он приберегает для нее одной. – Но я бы не дерзнул.

Она кладет голову ему на плечо.

– Тебе можно.

– Ну же, – он касается легким поцелуем ее виска, – поедем домой.

33

Город Уикдон выписывает ему чек на очень-очень крупную сумму.

Когда кассир в банке вручает этот чек ему, особое удовольствие доставляет увидеть имя Уолтера Харрингтона, выписанное узкими заостренными буквами, словно в самом акте подписания было некое недопустимое принуждение. Сумма в чеке поражает воображение. Семьдесят пять долларов – больше денег, чем Уэс видел за всю свою жизнь и гораздо больше, чем ожидает увидеть когда-либо вновь. Их хватит, чтобы заплатить за операцию маме. Хватит, чтобы поселиться с Маргарет где-нибудь – где угодно, лишь бы не здесь.

И он надеется, что их хватит, чтобы искупить всю его вину перед родными.

С тех пор как вчера закончилась охота, город опустел. Только крики чаек, скандалящих из-за кусков черствого хлеба, нарушают утреннюю тишину. Со своего места Уэс видит, как волны ласково лижут берег, кроткие, как котята. Свежий бриз, попетляв по улицам, перебирает пальцами его волосы. И не приносит никаких голосов. Никаких тайн мироздания, которые, как ему кажется, он будет пытаться вспомнить до конца своих дней. Ветер пахнет как море, этот запах полон обещаний.

Свою семью он застает вместе с Маргарет в кафе. Они сидят за столиком на открытой террасе, в окружении чемоданов, напоминающих зарождение небольшого города. Его родные верны себе, то есть слышно их издалека. Маргарет попивает чай из хрупкой керамической чашечки и явно пытается решить, забавляет ее или конфузит эта компания.

Уэс подкрадывается как можно тише и закрывает ладонями глаза Коллин.

– Угадай, кто…

Она дергается на своем стуле, машет руками, попадает ему в бок. Весь воздух вылетает из его легких, острая боль пронзает все тело. Медики сказали, что у него сломано ложное ребро, и хотя они сумели ускорить заживление с помощью алхимии, пройдет время, прежде чем он восстановится полностью. А теперь ждать придется дольше.

Коллин зажимает руками рот.

– Господи, прости меня, Уэс!

– Сам напросился. – Кристина с чопорным, почти неслышным стуком ставит свою чашечку на блюдце.

– Надо бы за это лишить причитающейся доли вас обеих, – заявляет он, – но, на ваше счастье, у меня приступ щедрости.

Он выкладывает чек на стол перед матерью. Она ахает – искренне ахает, от чего внутри у него все сжимается.

– Уэс, это слишком много! Я не могу его принять.

Мад делает большой глоток своего кофе.

– А я могу.

Кристина хватает чек со стола.

– Еще чего!

– Дай посмотреть, дай посмотреть! – кидается за чеком Коллин.

– Порвете – убью обеих, – предупреждает Мад.

– Все должны делиться, – безмятежно вставляет Эди.

Пока сестры препираются, мать встает и заключает Уэса в объятия.

– Даже не знаю, что и сказать, кроме спасибо.

Он кладет подбородок ей на макушку.

– Благодари не меня, а Маргарет.

Маргарет вспыхивает, но быстро прячет лицо, наклоняясь к позолоченному ободку чашки.

– Это пустяки.

– Вовсе нет. – Мать осторожно берет руку Уэса в свою забинтованную, а другой привлекает к себе Маргарет. – Я так благодарна вам обоим. И рада, что вы нашли друг друга. Знаешь, я ведь всегда мечтала о пятой дочери. А Уэстону надо остепениться.

– Мам! – протестует он. – Хватит, хорошо? Ты ее спугнешь.

– Ладно-ладно, – она понимающе улыбается. – Приедете сегодня домой – обустроим вам комнату. Кажется, наше такси уже подъезжает.

Уэс целует ее в щеку.

– До встречи. Будьте осторожны, ладно?

Гладкое черное такси, прогрохотав по булыжникам, останавливается перед ними. Уэс заглядывает в окно, видит лихо закрученные светлые усы и стонет. На его удачу, это, конечно, Хон. Уэс видит его в тот самый момент, когда он раскаивается в том, что принял вызов. Смертельно побледнев, он все же опускает стекло и нерешительно улыбается.

– О, мистер Уинтерс! И… все мисс Уинтерс?

– Правильно! – жизнерадостно подхватывает Коллин.

Пока его семейство рассаживается, Уэс открывает багажник и грузит вещи.

– Позаботьтесь о них, Хон. И удачи вам!

Господь свидетель, таксисту она понадобится.

Уэс машет вслед такси, и пока оно катится прочь, готов поклясться, что визг и смех его сестер разносятся на несколько кварталов.

Морской бриз овевает его лицо, ворошит волосы на затылке Маргарет. Она задумчиво смотрит на него, под солнцем ее глаза цвета виски теплеют. У них в запасе есть целый день, за это время она свыкнется с мыслью об отъезде. А уже там, потом…

Словом, по его разумению, возможности безграничны.

– Наконец-то одни, – произносит он самым озорным своим тоном.

– Да уж, – она отвечает отрывисто, но он различает в ее голосе улыбку.

Зацепив за талию, он притягивает ее ближе – настолько, что почти чувствует сладость чая в ее дыхании. Мята, мед и неповторимый аромат самой Маргарет.

– И как же мы проведем это время?

Маргарет прикусывает губу, чтобы удержаться от смеха. Но ответить она не успевает: перебивает чей-то голос.

– Прошу прощения за вмешательство. Уэстон Уинтерс, если не ошибаюсь?

– Да, это я. – Уэс ослабляет хватку на талии Маргарет и нехотя поднимает глаза. Ему требуется некоторое время, чтобы узнать стоящую перед ним молодую женщину, ведь одета она гораздо скромнее, чем во время первой встречи с ней на демонстрации мастерства алхимиков. Но такую искреннюю и открытую улыбку он бы ни за что не забыл – как и человека, который помог ему, не требуя ничего взамен. – Мисс Харлан?

– Так вы запомнили! Зовите меня Джудит. Что ж, полагаю, вас можно поздравить. Мне с самого начала показалось, что я вижу в вас искру, но чтоб мне провалиться! Кто бы мог подумать, что в конце концов эта задача окажется по плечу алхимику без лицензии?

Маргарет каменеет рядом с ним. Они переглядываются. Он до сих пор так и не придумал, что сказать, если кто-нибудь спросит, как ему это удалось.

– Не я, – с нервным смешком отвечает он. – Но спасибо, я вам благодарен.

– Ну что вы, о чем речь! Хорошо, что я вас встретила. Кстати, у меня для вас предложение.

– Какого рода?

– Как насчет прогулки?

Он смотрит на Маргарет, та кивает. В ее глазах он замечает предупреждение – будь осторожен! – но голос звучит любезно, когда она сообщает:

– Я подожду здесь.

– Тогда ладно. – Уэс сует ладони в карманы. – Давайте пройдемся.

Они идут мимо ряда красочных витрин, где торговцы всеми правдами и неправдами пытаются сбыть с рук остатки товара на тему охоты – палантины из лисьего меха, охотничьи рожки из коровьих рогов, капкейки с белыми лисьими масками из глазури. Квартал еще не кончился, а Уэс уже выходит из себя от нетерпения.

– Я не стану выспрашивать, как ты ухитрился убить его, – начинает Джудит, – и вообще сомневаюсь, что ты ответил бы мне. Но это не важно. Я сама только недавно получила лицензию, так что с финансами у меня сейчас туговато. Ну, знаешь, как это бывает. Я живу в Бардовере, через несколько городков к северу отсюда, и как раз надеялась подыскать ученика, чтобы получить правительственную поддержку и приобрести репутацию.

– И ты предлагаешь мне? Почему?

– Нам, ребятам из Пятого Околотка, надо держаться вместе. И потом, таланту нельзя научить, а у тебя он явно есть. Обидно будет, если он пропадет напрасно. – Джудит замедляет шаг, чтобы оглядеть очередной прилавок, весь выложенный глазированными витушками с корицей. – Скажи, чем ты вообще хочешь заняться?

Уэс колеблется.

– Хочу стать политиком.

– Ну а я как раз закончила Дануэйский университет, так что мы можем оказаться полезными друг другу. – Она роется в сумочке и достает визитку. Уэс нерешительно берет ее. – Загляни ко мне, если будешь в наших краях и захочешь выправить рекомендательное письмо. И свою девушку привози. Знаешь, избиратели любят истории «из грязи в князи». Особенно если в них есть романтика.

Уэс разглядывает ее визитку. Ее имя вытиснено золотом, оно отражает свет, как драгоценность. Уэс чувствует себя бутылкой шампанского, которую встряхнули. В груди нарастает давление, от этого трудно подобрать слова. Его девушка. Рекомендательное письмо. Еще один шанс на исполнение его мечты.

Это же все, чего он когда-либо хотел.

– Что ты сказал?

– Мне только надо сначала поговорить с родными и с… моей девушкой. – Прокашлявшись, Уэс старается выбрать наиболее зрелый, уравновешенный тон. – Мы обязательно скоро свяжемся.

– Непременно.

Ему требуется вся выдержка, чтобы вернуться к Маргарет шагом, а не бегом, и вдобавок с широченной дурашливой улыбкой на лице. Наконец-то будущее обещает быть таким радужным, о каком он всегда мечтал.

34

Тем вечером они идут к морю.

Маргарет сидит на выброшенном на берег дереве, гладком и светлом, как мрамор, и смотрит, как Бедокур носится кругами вдоль кромки воды. И хватает ртом соленую воду, которая с каждым радостным прыжком брызгает у него из-под лап. А чуть поодаль Уэс рисует на песке палкой цикл трансмутации. Его ботинки лежат рядом с ней, брюки закатаны выше щиколоток.

Закончив, он ставит в центр круга деревянный ящик. В нем останки хала, напитанные светом убывающей луны. Как сосулька, сверкающая на солнце, его мех холодно искрится на бархатной подкладке импровизированного гроба. Уэс присаживается рядом на корточки и кладет ладони на схему.

Неудивительно, что алхимию считают волшебством. Кажется, будто в ней вообще не приходится прилагать усилий. Вот Уэс встал на колени в песок. А уже в следующий миг отдернул руку от порыва горячего воздуха над пламенем, которое сам породил. Его языки пляшут в ночи, яркостью затмевая падающие звезды.

Когда огонь выдохся и угас, оставив после себя потрескивающие угли, в ящике осталась лишь кучка черной caput mortuum. С помощью еще одной трансмутации Уэс мог бы очистить ее, превратить в первовещество, а из него получить философский камень.

После сегодняшнего дня на это не будет шансов уже ни у кого.

Маргарет поднимается со своего места и подходит к Уэсу. Даже теперь она ощущает жар алхимической реакции. Он омывает ее, запах серы смешивается с насыщенным соленым раствором моря. Уэс берет ящик и вкладывает ей в руки. Он теплый на ощупь, его содержимое черно, как морские волны. Вся ее боль, все традиции, ненависть и шумиха – ради этой жалкой кучки пепла.

Набегает волна, окатив им щиколотки. Пальцы Маргарет сами собой поджимаются на песке от неожиданно жгучего холода. На горизонте отражение луны искрится на волнах, словно Бог рассыпал по воде пригоршню бриллиантов. Уэс сует руки в карманы, его взгляд устремлен куда-то вдаль – куда именно, она не может разглядеть. Ветер ерошит ему волосы и развевает фалды.

Такой, как сейчас, Уэс выглядит предельно серьезным, почти зрелым. В глубине души ей по-прежнему стыдно за отнятую у него возможность совершить magnum opus. И так равнодушно зачеркнутые бесплодные искания ее матери.

– Уверен? – спрашивает она.

– А зачем мне куча пепла, Маргарет?

В его словах не чувствуется улыбки. Он воспринимает происходящее со всей почтительностью, как похороны, и она этому рада. Хорошо, что он не считает эту импровизированную церемонию смехотворной. Мад была права насчет своего брата. Когда дело доходит до пафоса и драмы, он ничего не делает наполовину.

Ее сердце сжимает тоска. Когда-нибудь, когда он достигнет всего, что наметил совершить, ему будут посвящать радиоэфиры и газетные статьи. Человеку, любившему страну, которая никогда не отвечала ему взаимностью. Человеку, который изменил ее к лучшему. Маргарет знает, что в этих сюжетах будут отражены многие свойства Уэса. Его твердость и упорство, его горячность и жажда справедливости. Но больше всего она надеется, что мир увидит то же, что видит сейчас она, глядя на него. Его сострадание и доброту. Его готовность сойти в ад вместе с ней.

Она говорит:

– Если кто-то и мог довести дело до конца, так только ты.

– Нет, вряд ли. Я все еще пытаюсь разобраться в том, что он сказал мне, чему мне надо учиться. Но думаю, magnum opus – это ловушка или проверка, или же напрасный труд. Все, что я знаю наверняка, – что если Бог, или истина, или назови это как хочешь, где-то есть и мы можем достичь его, то найдем вовсе не в этом ящике. А в других людях.

Маргарет обдумывает его слова.

– Или, может быть, только в тебе, – поправляется он.

Она опускает голову, чтобы скрыть от него улыбку.

– Какое кощунство.

Уэс подмигивает.

– Пожалуй, надо было тебе найти вместо меня хорошего мужчину-катариста.

– Думаю, я и с тобой справлюсь.

Она не знает, что именно ждет ее впереди. Все их пожитки уместились в чемоданы, сваленные на песке позади них. Но когда она стоит рядом с Уэсом, волнистая линия горизонта кажется не концом света, а его началом. Уэс встречается с ней взглядом, и то, что она видит в его глазах, до отказа наполняет ее искрящимся, кружащим голову счастьем.

Это надежность. Это любовь.

Бедокур весело носится кругами по мелководью, Уэс вкладывает ладонь в ее руку, ветер нежно приподнимает ей волосы на затылке и нашептывает свои секреты на ухо. Не сводя глаз с горизонта, она отпускает пепел на свободу.

Благодарности

Насчет второго романа обычно предостерегают все. Но каким-то чудом эта книга сопротивлялась мне лишь периодически и почти не кусалась. Во многих отношениях писать ее было все равно что возвращаться домой. Все равно что впустить свет в комнату, которая долгое время простояла запертой. Я невероятно благодарна всем людям, которые сделали появление «Особо дикой магии» возможным и поддерживали меня на каждом этапе пути к ней.

Прежде всего спасибо моему редактору Дженни Конуэй. Работать с вами было поистине честью и радостью, и я так горжусь тем, что окончательный вид этой книге мы придали вместе! Спасибо вам, как всегда, за ваши поразительные замечания, за всю вашу поддержку, оказанную мне и моей работе, и особенно – за любящую и преданную Маргарет.

Спасибо вам, мои агенты Джесс Майлео и Клэр Фридман. Что бы я делала без вас! Спасибо за то, что прикрывали меня и всегда направляли по верному пути. Хотя поначалу я пришла в отчаяние, услышав вашу просьбу вырезать всю вторую половину содержания этой книги, вы, как обычно, были правы.

Благодарю редакцию Wednesday Books, где мои книги нашли идеальный приют. Особая благодарность Мэри Моутс за упорную работу – и за неизменное оживление моего почтового ящика! Хочу также поблагодарить вас, Ривка Холлер, Брэнт Джейнуэй, Натали Фигероа, Сара Гудмен, Эйлин Ротшильд, Мелани Сандерс, Лена Шехтер и НаНа Штольцле. Спасибо вам, Керри Резник, за оформление обложки моей мечты, и вам, Эм Аллен, за совершенно роскошную иллюстрацию, и вам, Деван Норман, за еще одно выдающееся внутреннее оформление, и вам, Рис Дэвис, за бесподобную карту. Эта книга стала еще и предметом искусства благодаря всем вам.

Спасибо всем людям, благодаря которым эта книга приобрела окончательный вид. Алекс Хаффмен, вы обеспечили меня топливом и искрой, с которыми написание этой книги стало возможным. Кристина Хермен, вы ничего не спускали мне с рук: я так рада тому, что помучилась из-за вас. Ава Рид, вы убеждали меня писать о самых уязвимых уголках моей души и принимать их, и это помогло мне понять, о чем должно говориться в этой истории.

Спасибо вам, остальные члены «Могучей Пятерки» – Одри Култхерст, Элиша Уолкер, Хэлен Уайли и Ребекка Лич, – за моральную поддержку в жизни и в литературном труде. Все вы помогли мне продержаться этот год. Отдельное спасибо Одри за прелестную аннотацию на обложку и Элише за консультации по поведению животных. И несмотря на то что я позволила себе некоторые вольности, можете не сомневаться: ни одна лошадь при мне никогда не будет ржать от страха.

Спасибо вам, Лекс Дункан и Скайла Арднт. Ваш талант и несравненная профессиональная этика вдохновляли меня каждый день. И вам, Зульфа Кату, Мерин Лобб и Келли Эндрю. Спасибо вам за первые вычитки и вашу поддержку (для меня, разумеется, но главным образом – для Уэса). И вам, Кортни Гулд и Рейчел Моррис, без вас я просто пропала бы. Мне так повезло быть знакомой с такими великодушными и одаренными людьми.

Дебютировать в 2021 году было непросто, но в книжном сообществе нашлось множество людей, умеющих поразительно щедро дарить свое время, силы и любовь. Спасибо вам, Джосс Диас, за то, что вы во всех отношениях прекрасный человек и за всю вашу упорную работу в ходе кампании предзаказа. Спасибо вам, Коди Реккер, за аннотацию для Indie Next, и, что еще важнее, за вашу дружбу. Вы буквально берете штурмом публикации. Спасибо вам, Коссетт из teatimelit и Тейлор (taylorreads) – неутомимые поклонники книги «Надвигается ночь» (Down Comes the Night). Не знаю, чем я заслужила вас обоих! Искренне благодарю вас, диджей ДеСмайтер, Кристина Расселл, Кейли Барнс-Янг, Рейчел Штролле, Майк Лазанья, Мэдди из Books Inc., Пало-Альто, Лори и Глен из Books Inc., Маунтин-Вью, Хлоя (theelvenwarrior), Скай из Quiet Pond, Шарлотта из Reads Rainbow, Мишель из Magical Reads, Элли Уильямс, Шайенн (cheykspeare), Эмили из Adaptation Brain, Кейт Джейкобс и все участники «Королевской гвардии». Ваша поддержка означала очень многое и изменила все.

Спасибо вам, Азиз, Фадж, Брэндон и Райан, последний босс BYB, за обеспечение меня кофеином и обучение смирению. Спасибо, что вытаскивали меня из дома на солнечный свет (и порой – в дым лесных пожаров).

Спасибо тебе, Митч Терье. Спасибо за то, что любишь меня. Спасибо за то, что помогаешь мне мечтать.

И наконец, спасибо каждому читателю, который выбрал эту книгу. Спасибо, спасибо, спасибо. Именно вы – причина того, что я занимаюсь тем, чем занимаюсь, искра, без которой было бы холодным написанное мной. Если оно нужно вам, надеюсь, вы найдете утешение на этих страницах.

Примечания

1

Сокровище (ирл.) – Прим. пер.

2

Ребенок, малыш (ирл.) – Прим. пер.

Content

Эллисон Сафт
Особо дикая магия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Благодарности

Примечания