Дмитрий Скирюк

Жуга. Осенний лис

© Скирюк Д.И., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Жуга. Осенний лис

От автора

К роману «Осенний лис» у меня отношение особое. Двадцать лет прошло со времени его публикации и почти двадцать пять – с момента написания первых строк. Так сложилось, что у него никогда не было нормального редактора – всё ограничивалось литературной правкой, не всегда качественной. Сегодня многое изменилось. Я стал старше, прибавилось опыта. Курсы литературного мастерства, которые я много лет веду один и в соавторстве, заставляют меня строже относиться к своим старым текстам. Сейчас я вижу недостатки, которые ранее скрылись от моего внимания.

Я благодарен издательству «ЭКСМО» и лично Дмитрию Малкову, с подачи которого произошло переиздание этого романа в наши нелёгкие времена. К новому изданию я настолько серьёзно переработал текст, что впору говорить о второй авторской редакции. Велико было желание вообще всё переписать, но я отказался от этого соблазна. Что сделано, то сделано.

Глядя с высоты прожитых лет на себя, двадцатилетнего, я вижу порывистого, угловатого, но яркого и самобытного автора. Главной трудностью оказалось сохранить эту «непричёсанность», которая выделяет книгу из ряда ей подобных и за которую, вероятно, её до сих пор хвалят и ругают. Конечно, мой дебютный роман несовершенен, но почему-то именно он остаётся самым популярным из всего, что написано мной. Может быть, причина в этой самой «несовершенности»? Искренность чувств, свежесть подачи, обаяние юности, желание раздвинуть каноны жанра, попробовать новое, пусть даже в ущерб читательскому восприятию, – вот главные достоинства этого романа.

Всему своё время. Тогдашний «я» не смог довести его до ума: ему не хватило знаний и опыта, он был слишком упрям и самоуверен. Но сегодняшний «я» ни за что не написал бы подобный роман: он разучился смотреть на мир так наивно и восторженно. И это прекрасно, что сегодня мы встретились и поладили, хотя это было нелегко.

А теперь читайте. Предисловие не должно быть длинным.

Искренне ваш

Дмитрий Скирюк

Оправа: Говорящий

1

Человек на вершине холма наблюдал, как рождается день.

Он сидел здесь неподвижный, словно камень, на фоне медленно светлеющего неба. Казалось, он возник ниоткуда, будто родился этой ночью – лишь только первые лучи рассвета тронули макушку старого холма, а там уже маячил этот тёмный силуэт. У ног человека лежали мешок и посох, за спиной был приторочен меч.

Минуло полчаса. И час. И полтора. Июльское солнце выпило росу, воздух потеплел. Утренний туман пополз в овраг. Поднявшийся ветер зашуршал листвой, волнами всколыхнул высокую траву, коснулся длинных спутанных волос человека на холме.

Человек не шевелился. Он ждал.

От леса, зеленеющего невдалеке, отделилось маленькое тёмное пятно. Помедлило, пересекло дорогу и двинулось через луга к холму, постепенно увеличиваясь. Вскоре можно было различить – по лугу шёл медведь. Приблизился – огромный, бурый, косматый, долгое мгновение смотрел на человека пристально и цепко, словно спрашивал, затем уселся прямо где стоял, на склоне, в двух шагах от человека.

«Зачем позвал?»

Вопрос растаял в воздухе, прежде чем он был произнесён, осталось только эхо. Но человек его услышал.

– Мне нужен твой совет, – сказал он вслух и, помолчав, добавил: – Я знаю, если ты пришёл, значит, согласен мне помочь.

«Ты знаешь, что тебе придётся заплатить?»

– Я знаю. – Человек кивнул.

Медведь уселся поудобнее, затем и вовсе лёг на траву. Вздохнул.

«Рассказывай».

– Какая будет плата?

«О плате поговорим потом. Рассказывай».

– С чего начать?

«С начала».

Человек задумался. Взъерошил рукой непослушные рыжие волосы.

– Это будет долгая история, – сказал он. – Хватит у тебя терпения и сил дослушать до конца? Я слышал, будто вы должны есть сутками, с утра до вечера…

Медведь в ответ на это лишь нетерпеливо отмахнулся.

«Времени у нас достаточно, – сказал он. – Ты выбрал земляничную поляну – это хорошо. К тому же я чую мёд в твоём мешке».

– Да, я принёс.

«Тогда начнём».

Жуга

Вечерело.

Красное закатное солнце, медлительное в середине лета, уходя за горизонт, последними мягкими лучами освещало пологие уступы Хоратских гор. Тёмный хвойный лес на их склонах казался издали пушистой шубой, которой закат придал дивный оттенок старого вина. Лесные птицы сбивчиво и спешно допевали дневные песни, и где-то в чаще ухнул, просыпаясь, филин – птица мудрая и мрачная: для него начиналось время охоты.

За узким ручьём, посреди зеленеющей долины притулилась деревушка – десятка полтора глинобитных домиков, крытых золотистой соломой, ветхие, но ещё прямые плетни, увитые хмелем и вьюнком и увенчанные крынками и горшками, хлевы, сараи, деревянная церквушка и придорожная корчма, немногим уступающая ей в размерах. Квохтали куры, мычала скотина, но не громко и суматошно, а спокойно, с ленцой. Бранились две хозяйки, что-то не поделившие. Детей на улицах не было – вечер, большинство же мужчин, влекомые жаждой, желанием почесать языки и быть подальше от сварливых жён, спешили навестить корчму. Трое-четверо из них уже подпирали спинами столбики навеса, выйдя то ли проветриться, то ли просто от нечего делать. За околицей начинались зеленеющие поля – начинались и тянулись на юг и на запад, сменяясь тёмной зеленью лугов и длинными островами ещё более тёмного леса. Всё дышало миром и спокойствием.

По пыльной жёлтой ленте дороги, спускавшейся в долину с горных склонов, пружинистой походкой пастуха-горца шёл юноша с котомкой за плечами. Правая его рука сжимала гладкий ясеневый посох, сбитый и потёртый оконечник которого мог бы многое рассказать знающему человеку. Холщовые штаны и рубашка, ещё крепкие кожаные царвули[1] и овчинный кожух-безрукавка – всё было ношеным и выцветшим, но простым и добротным. Сам путник, хоть и загорелый, казался чересчур светлым для этих мест, наверное, из-за выгоревших рыжих волос, уже изрядно отросших. А может, виной тому были пронзительно-синие глаза или ещё что. На вид ему было лет семнадцать-двадцать – тот неуловимый возраст, когда год-другой, а то и все пять не играют роли, не важно, в какую сторону от двадцати. Усов и бороды путник не носил.

Узкий белёсый шрам, рваные края которого тянулись от запястья к локтю на левой руке, слишком бросался в глаза на загорелой коже – короткий рукав рубахи, наверняка с чужого плеча, не прикрывал его. Намётанный глаз быстро углядел бы и второй шрам – над ключицей, такой же рваный и нехороший, нечестный, а когда парень останавливался смахнуть рукавом пот со лба и светло-рыжие пряди цеплялись за ухо, открывался ещё один косой белый рубец – на правом виске, где под кожей пульсировала синяя жилка. Обладатель умной головы смекнул бы, что у путника наверняка есть и другие отметины, да и шёл он странной походкой, не поймёшь сразу, чем именно странной.

У ручья, через который был переброшен лёгкий мостик без перил, юноша постоял в задумчивой нерешительности, оглядывая деревню, напился воды, смыл с лица дорожную пыль и, подхватив посох, зашагал к корчме.

* * *

Влашек отлепился от стены, приметив интересное, и попытался сфокусировать пьяный взгляд. Кто-то шёл по дороге, то и дело оглядываясь по сторонам. Посох глухо постукивал в такт шагам.

Сегодня у Влашека с утра ничего не ладилось. Сначала разругался с женой из-за непропечённой ковриги, а когда стервоза принялась бить посуду, плюнул на всё и ушёл в поле. Но и там не везло – коса как заговорённая врезалась в землю, да так, что поломался черенок. Потом конь («У, мешок травяной!» – у Влашека даже сейчас кулаки зачесались), когда его запрягали, ухитрился укусить хозяина. И в довершение всех напастей – будто этого было мало! – после третьей… нет, четвёртой кружки проиграл в кости Яну-закорючке пять менок. Пять менок!

Он мрачно закряхтел, прикидывая, как встретит это известие жена, и даже малость протрезвел, но только самую малость. Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть одинокого странника, остановившегося неподалёку.

Влашеку до смерти хотелось кого-нибудь поколотить.

Путник, остановившись, улыбнулся, не разжимая губ. Кивнул:

– Вечер добрый.

– Для кого добрый, а для кого и не очень, – буркнул Влашек, почёсывая волосатой рукой потную красную шею. – Откуда путь держишь и куда?

– Иду издалёка. – Парень мотнул вихрастой рыжей головой в сторону гор. – А куда – судьба подскажет. Заночевать тут у вас хочу, а может, и пожить с недельку. Сеновал да хлеба ломоть – мне многого не надо. Если что, отработаю. Работы я не боюсь, вот только…

– Что «только»? – ехидно осведомился Влашек.

– Ничего. Может, чего подскажешь?

Влашек ухмыльнулся, подбоченился и, оглянувшись на своих дружков, стоявших у крыльца, объявил во всеуслышание:

– За проход в Чедовуху платить надобно – приказ такой вышел, ежели не слыхал. А не хочешь – ходи стороной. Так что плати. Две менки.

Улыбка юноши стала холодной. Казалось, улыбаются одни глаза – сжатые в усмешке губы не сулили ничего хорошего.

– Где ж это видано, чтобы за проход платить? – спросил он. – Да и кому? Уж не тебе ли?

– Можно и мне, – снисходительно согласился Влашек.

– А ты кто будешь? – всё ещё миролюбиво спросил пришелец.

– Кто, кто! – Влашек начинал сердиться уже по-настоящему. – Не твоё дело. Сказано: плати или проваливай. Ну!

Трое отделились от корчмы и подошли, почуяв забаву. Юноша коротко взглянул на них и снова повернулся к Влашеку. В вечерней тишине коротко упали слова:

– Денег у меня нет.

– Тады, – хмыкнул Влашек, – развязывай мешок. Сами поглядим, чего с тебя взять. – Он ухарски подмигнул приятелям и расплылся в ухмылке. Те засмеялись.

– Не развяжу, – спокойно и безо всякого вызова ответил рыжий. – Уйди с дороги.

– Ха!

– Платить я тебе не стану. Отойди.

– Да ты, я вижу, борзый! – Влашек размашисто шагнул вперёд и попытался цапнуть мальчишку за ворот, но ухватил лишь воздух – двумя быстрыми шагами парень отступил назад и вбок и, взяв посох в обе руки, поднял его перед собой.

– Дубинкой, так? – В кулаках Влашека заплясал весёлый зуд. – Ах, ты значит, так? Ну так на тебе!

Влашек недаром слыл забиякой. Ещё мальцом он верховодил в потасовках с парнями из соседних деревень, и многие помнили его затрещины. Силой его Бог не обидел, он был выше этого нахального паренька и намного шире в плечах, но сегодня полоса неудач, видимо, ещё не кончилась.

Влашек готов был поклясться, что метил в лицо, но в последний миг противник непонятно как извернулся, и тонкий конец посоха ткнул Влашека в грудь так, что потемнело в глазах. Влашек изловчился, сграбастал парня за рубаху, рванул, ударил… и опять промазал: чужак присел, коротко двинул плечом, вырвался, а в следующий миг посох, описав дугу, ударил Влашека под колени. Он рухнул на спину и остался лежать, ошалело вращая глазами.

«Влашко бьют!» – крикнул кто-то, и трое приятелей бросились на подмогу. Один потянул из плетня кол, его примеру поспешил последовать второй. Третий кол был вбит крепко, и последний из троицы, чернявый курносый недомерок, поспешил за остальными с голыми руками. Из дверей корчмы, привлечённые шумом, показались головы любопытных поселян.

В двух шагах от незнакомца они остановились, напряжённо дыша, переминаясь и прикидывая, как сподручнее его обойти. Рыжий поднял взгляд, криво, невесело улыбнулся. Во рту его не хватало нескольких зубов.

– Дайте пройти, – сказал он. – Я не хочу с вами драться.

– Может, не надо? – спросил один, покосившись на приятелей. – Он же сам…

– Чё с ним цацкаться! – крикнул самый горячий, а может, просто самый пьяный. – Бей его, ребята!

Троица ринулась в атаку.

Чужак шагнул вправо, влево, посох в его руках взметнулся, как живой, и пока драчуны соображали, что к чему, гибкий ясень уже гудел в воздухе, отбивая беспорядочные удары, гуляя по спинам и бокам, сбивая с ног. Рыжий парень кружил, отступал, уклонялся, отбивался и бил сам, отделываясь царапинами и ушибами, пока все трое не растянулись на земле.

И тут случилось неожиданное. Побивая буйную троицу, паренёк забыл про Влашека. Тот меж тем поднялся, метнулся вперёд и вцепился в его заплечный мешок, сам не зная зачем. Пришелец рванулся, ветхие завязки лопнули, и мешок остался в руках растерянного Влашека. Мгновение он стоял, соображая, что делать, и бегом припустил по дороге.

– Стой! – с отчаянием вскричал юноша. – Эй, погоди! Да стой же! Ах… – Он бросился вдогон, но пробежал несколько шагов и встал, бессильно застонав. И сразу стало ясно, отчего походка его казалась странной: парень хромал. Хромал на правую ногу, несильно и даже не очень заметно, но бежать он не мог.

А Влашек убегал. Бросив посох, странник оглянулся на корчму, на три лежащих тела, которые уже начинали шевелиться, на появившихся на улице поселян, снова на убегающего Влашека… Лицо его исказилось. Он вытянул руку Влашеку вослед и выкрикнул непонятное – не то ругательство, не то угрозу с раскатистым «р» посередине.

Пальцы простёртой руки сжались в кулак.

Влашек бежал уже из чистого упрямства, изредка оглядываясь и скаля зубы. Мешок болтался у него за спиной на уцелевшем ремне. И вдруг поселяне ахнули: ноги Влашека стали заплетаться, он ускорил шаги, но бежал уже назад спиной вперёд. Ещё два шага – и он взвыл: «Ай-я!!!» Лицо его исказила гримаса. Не в силах устоять, он упал, горстями хватая жёлтую пыль, но неведомая сила волокла его назад на место драки, где стоял и словно бы вытягивал невидимую лесу угловатый рыжий паренёк. Влашек корчился, чертил руками борозды, ломая ногти и сдирая кожу. «Карваш!» – ахнули в толпе. Народ задвигался, зашептался. Кто-то бросился бежать, многие поразевали рты: «Чур меня!», «Господи Исусе!» Хмель быстро выветривался.

…Опомнился Влашек у ног незнакомца. Деревенские притихли, окружив обоих полукольцом, насторожённо ожидая, чем всё кончится. Подходить близко, однако, опасались.

Парень оглянулся на них, присел, забрал мешок, похлопал по нему, сбивая пыль. Встал, поднял посох.

– Мир, поселяне, – устало сказал он. – Я не хотел драки. Где живёт деревенский голова?

Старый Шелег вышел вперёд, подслеповато щурясь.

– Мир и тебе, путник. Я здесь старостой, говори, чего хочешь.

– За проход через вашу деревню и вправду надо платить?

Влашек закряхтел, посмотрел на ладони. Пальцы были в крови. Трое его приятелей, потирая бока, угрюмо стояли поодаль. Шелег нахмурился.

– Вы, трое, – он поманил пальцем, – сказывайте, как дело было. Кто свару затеял? Говори ты, Илеш.

Длинный и тощий Илеш замялся:

– А что мы? Ну, Влашко, он же пошутить… Да дурость это всё… вот…

– А я сразу понял, – затараторил самый младший. – Не, когда он меня дубиной… это… Я сразу понял – неспроста это! Он, поди ж ты, один против нас, а мы… А я его…

Затрещина прервала словесный водопад.

– Угомонись, – рассудительно сказал третий приятель, опуская руку. Все кругом невольно заулыбались – троих забияк отлично знали в деревне. Ухватистый темноволосый Балаж, получивший в драке невиданных размеров фингал, оглядел односельчан и опустил взгляд.

– Cам Влашко полез, – нехотя признал он. – А мы не разобрались спьяну, что да как. Оно, конечно, зря. Волох это, не иначе. А только прав он, чё говорить…

– Волох не волох, а задираться не след! – Шелег оглядел побитую троицу. – Хороши богатыри, неча сказать – один малец четверых побил… Звать тебя как, прохожий человек?

– Жугá, – поколебавшись, ответил тот, роняя ударение на «а». Все невольно посмотрели на его рыжую шевелюру, смекая, что к чему.

– Влашек озоровал, – признал старик. – Хоть и вырос, да ума не нажил. А и ты тоже хорош: где кудесничать решил! Ты смотри не балуй! А за проход да погляд денег не берём – дело известное… Откуда идёшь, чего ищешь?

– На постой остановиться хотел, работу сыскать на время. Сам с гор я, а иду издалёка, долго рассказывать.

Шелег нахмурился, пожевал усы.

– Ну, добро, – наконец решил он. – Поступай как знаешь, мы угроз чинить не будем… Да крест-то есть на тебе? – вдруг спохватился он. Жуга кивнул, похлопал себя ладонью по груди.

Старик совсем успокоился. Зашевелились и другие – мало ли что на свете бывает!

– Ну, пошли, что ль, – сказал Шелег и первым направился в кабак. Остальные поспешили за ним. Илеш задержался на секунду, наклонился к Влашеку.

– Слышь, ты это… вставай, – неуверенно сказал он, словно боялся, что тот уж не встанет. Влашек опёрся оземь дрожащими руками, поднялся на четвереньки, затем во весь рост.

И только теперь заметил, что штаны у него мокрые.

Насквозь.

* * *

Корчма была светлой, с белёными стенами и низким чистым потолком. В воздухе витал холодный табачный дым – многие, вернувшись, снова закурили. Летали мухи. На столах тут и там стояли глиняные кружки с недопитым пивом. Жуга направился в угол у окна, сел за стол. Поселяне с лёгким опасением поглядывали, как он развязывает мешок. На столе появились хлеб, лук, кусок козьего сыра и короткий, с резной ореховой рукоятью нож. Харч у прохожего был свой, но деньги, видно, у него водились, что бы он ни говорил. Кабатчик, добродушный лысоватый толстяк по имени Михеш, сейчас, правда, несколько мрачноватый, подошёл к нему, когда о доски столешницы звякнула монетка.

– Будь здоров, путник, – сказал он. – Чего желаешь?

– Будь и ты, хозяин, – сказал он. – Почём пиво твоё?

– На менку кружку налью… – Монета не двинулась с места. – Э-э… две, – поспешил поправиться он. Кругом заусмехались.

– Годится, – одобрил Жуга. – Принеси одну.

Менка скрылась в кошеле у Михеша, а перед пришельцем появилась глиняная кружка с шапкой пены и полушка на сдачу. Жуга пригубил, кивнул довольно: «Доброе пиво» – и принялся за еду. Ел он неторопливо, совершенно обыкновенно, и вскоре это зрелище всем наскучило. За столами возобновились прерванные разговоры, сдвинулись кружки. Кто-то засмеялся. Забрякали кости в стаканчике.

– Хлеб да соль, – послышалось рядом.

Жуга поднял взгляд.

У стола стоял такой же, как и он, парень лет двадцати, с курчавой русой бородой, одетый в длинную чёрную свитку. Кружку свою он уже поставил на стол и теперь усаживался на скамейку напротив. Жуга не стал возражать, лишь кивнул в ответ.

У его нового собеседника были весёлые карие глаза, добродушное лицо и длинные волосы, когда-то подстриженные под горшок. Сложением он был покрупнее, чем Жуга, а вот в росте уступал, говорил сильно окая – и вообще выглядел нездешним.

– Меня Реслав зовут, – продолжал он.

– Жуга, – кивнул Жуга.

– Откуда родом будешь?

Жуга обмакнул луковое перо в солонку, с хрустом сжевал. Запил пивом. Ничего не ответил, лишь покосился на посох у стола – здесь ли. Но собеседник оказался не из обидчивых.

– Я сам с севера, с Онёры-реки, может, слыхал? Тоже, вот, брожу по свету. Видел я, как ты драчуна потянул. Ловко! Где волховать-то сподобился?

– Где – долго рассказывать, – нехотя сказал травник. – Да и зачем тебе?

Реслав широко, по-доброму улыбнулся.

– Это можно. Ходил я в Марген, к Тотлису-магу, думал колдовской премудрости обучиться, потому как сызмальства к наукам тягу имею…

Жуга так резко вскинул голову, что мелькнул в разлёте волос шрам на виске.

– К магу? – прошептал он и уже нормальным голосом спросил: – И что у мага? Учился?

– Да в учениках у него недолго пробыл, – усмехнулся Реслав. – Как деньги кончились, уйти пришлось. Может, ещё поглядел бы маг, оставить меня или прогнать, да приятель мой, Берти Шварц, бестолочь, даром что папаша у него богатый, взорвал всю его лабораторию на хрен. Ну, Тотлис и осерчал. Я в чудесах не мастак, но чему успел, научился, потому и интересуюсь – ты тоже, гляжу, в этом кумекаешь.

Жуга слегка расслабился, черты его лица смягчились.

– С гор я иду, – сообщил он.

– Вижу, что с гор, – кивнул Реслав. – Посошок, вон, твой на макушке стёртый, там, где валашка была – топорик ваш горецкий… А вот какого ты роду-племени, в толк взять не могу. На волоха вроде не похож. Карваши, хоть и с ведовством знаются, черноволосые, словно дёгтем намазаны. Вазуры одеваются не так и бороду носят, а у ладов серьга в ухе и ростом они пониже тебя… Кто ты будешь?

– У волохов я рос, – Жуга отодвинул кружку, – а что лицом с ними не схож – не моя в том вина. Как отца с матерью звали, не ведаю – подкинутый я. Старик один меня вырастил, сам травознай да заговорник был, он и учил всему, что знаю… Потом пастухом был. Такое вот…

– А-а…

Реслав помолчал, заглянул в кружку, покачал на ладони тощий кошель. Вздохнул.

– Лет тебе сколько?

Жуга пожал плечами:

– Я не считал, другие и подавно. А тебе?

– Мне-то? Девятнадцатый идёт… Ты, я слыхал, подработать хотел?

– Было дело.

– А что делать можешь? Грамоту, цифирь знаешь?

– Какой пастух счёта не знает! Только, наверное, ни к чему это здесь. Что могу? Пасти могу, само собой. Белить-красить тоже. Дрова рубить могу, сено косить… Изгородь ставить…

– А крышу?

– Что?

– Крышу крыть можешь? Меня тут хуторянин зазывал хату его наново перекрыть. Я бы взялся, да одному несподручно. Видишь, вон сидит, усатый.

Жуга печально покачал головой:

– На крыше не смогу. – Он похлопал ладонью по ноге. – Не дай бог грохнусь, век потом не заживёт.

Реслав кивнул с пониманием.

– Где покалечил-то? – спросил он. Жуга закряхтел, ничего не ответил. – Ну, ладно, на крышу сам полезу. Снизу-то подмогнёшь?

– Надо думать… А платят сколько?

– Сейчас прознаем. – Реслав повернулся к соседнему столу. – Довбуш! Эй, Довбуш!

Через полчаса оба уже шагали вслед за Довбушем на недалёкие выселки, подрядившись работать за харчи, ночлег и десять менок на брата – хозяин клюнул на дешевизну.

Стемнело. Высыпали звёзды, яркие, мерцающие в тёплом воздухе. Реслав старался не спешить, приноравливаясь к спутникам. Жуга, казалось, видел в темноте что твоя кошка, в то время как хуторянин поминутно спотыкался и поругивался. Довбуш был полноват, пыхтел, отдувался – немудрено, что сам не мог сработать кровлю.

– Эй, чудодей, как там тебя… Жуга! – окликнул он. – Посветил бы – луны-то нет сегодня… А, пропасть… – Нога его попала в очередную колдобину.

Жуга задумался на секунду.

– Альто-эйя, – негромко сказал он. Макушка посоха вдруг осветилась синеватыми сполохами. «Эва!» – ахнул хуторянин. Жуга повёл пальцами, пытаясь сделать свет поярче, но добился лишь того, что огонёк вовсе погас.

– Ах, незадача. – Реслав остановился. – Теперь не повторишь… Ну-тко, я попробую. – Он забормотал что-то вроде: «Это сюда… надо быть на конец, значит… От… Ага…», затем скомандовал: «Эт’Северерес!» – и замер в ожидании результата.

Перед лицом его заплясал в воздухе на тоненьких крыльях ночной светлячок. Реслав крякнул смущённо. Довбуш хохотнул.

Появилась вторая светящаяся точка. Через миг к двум добавилась третья, пятая, десятая… Вскоре перед Реславом клубилось, плясало целое облачко.

– Хватит! Довольно! – замахал он руками, но облако продолжало расти. – От чёрт! – ругался Реслав, отмахиваясь от мошкары, и лишь когда все трое добрались до хаты, махнул рукою. – Сгинь! – И светлячки рассеялись в ночи.

– Ну, это…

– Да, дела, – крякнул хозяин. – Вы тут со своими наговорами не очень-то, не очень! И мне спокойнее, и вам охоты озоровать меньше.

Для ночлега Довбуш выделил работникам сеновал. Реслав долго ворочался, бормотал, шлёпал комаров. Окна хаты давно уже погасли. Где-то далеко стонала ночная пичуга.

– Жуга, – позвал Реслав. – Эй, Жуга! Или спишь?

– Мм… Чего?

– Я всё спросить хотел – если у тебя в мешке одна дребедень, что ж ты на того задиру так осерчал?

– Травы у меня там, – сонно ответил Жуга, – колено лечить, да и вообще. Я и забоялся: ну как этот дундук со злости всё повыбрасывает, денег не нашедши… Можно, конечно, ещё насобирать, но ведь год на это уйдёт… А зачем ты два «ре» в наговор поставил?

Реслав смущённо заворочался.

– Это когда «Северерес»? Ну, эт-та… навроде эха, значит. Эх, забыл, как по-научному. Ранез… Ноза… Чтобы сильнее было, в общем. Ах, леший! – Он сел, с шорохом разметав сено. – Так вот отчего светляков не остановить было!

Жуга помолчал.

– Мудрёно, – наконец сказал он. – А цвет?

– Жёлтый… Как глина.

– Мудрёно, – задумчиво повторил Жуга.

Реслав захихикал, толкнул приятеля локтем.

– Слышь, Жуга, а как ты битюга этого заставил… ну, это… в штаны, а? Как, а?

– Не заставлял я, – засопел травник. – Сам он… – И тоже засмеялся. Смех его был тихим, словно шуршащим, но искренним. Отсмеявшись, оба зарылись поглубже в сено и погрузились в сон.

В раскрытых дверях сарая показался неясный сгорбленный силуэт, постоял секунду-другую, прислушиваясь к доносящемуся сверху сопению, и исчез бесшумно, будто не был вовсе, только ветерком повеяло. Где-то в деревне – еле слышно было отсюда – забрехал пёс, и всё стихло.

Ночь вступила в свои права.

* * *

Реслав проснулся поздно и некоторое время лежал неподвижно, полузакрыв глаза. Вставать не хотелось. Под высокой шатровой крышей плясали в солнечных лучах пылинки – кровля была худой. «Уж не её ли мы чинить подрядились?» – мелькнула беспокойная мысль, мелькнула и пропала, но намётанный глаз деревенского паренька уже высматривал прорехи – вот тут закрыть нужно, и тут, и вот тут… А здесь и вовсе перестилать…

Потревоженный раздумьями, сон ушёл окончательно. Реслав сел, разбрасывая сено, потянулся. Зевнул. Осмотрелся по сторонам.

Жуга исчез. Примятое сено ещё хранило форму тела, но и только. «Ранняя пташка!» – одобрил Реслав, подобрал полы своей свитки, подполз к краю сеновала и потянул к себе лестницу.

Жуга отыскался во дворе. Длинный, поджарый, одетый в одни лишь выцветшие штаны, он только вытянул из колодца ведро воды и теперь умывался до пояса, шумно фыркая и тряся головой. Брызги летели во все стороны. Взгляд Реслава скользнул по его спине, невольно задержавшись на чудовищном шраме – такой же белёсый и рваный, как остальные, он косо спускался от шеи через лопатку и исчезал, немного не доходя до правого бока. Мышцы здесь срослись неровно, и спина казалась искривлённой. «Эва как приложило! – ошеломлённо подумал Реслав. – Может, и рёбра поломало… Чем это?»

Сейчас, без рубашки, Жуга казался вовсе даже не худым. Мускулы его сидели как-то по-особенному плотно и ладно, жира не было вовсе – он казался гибким и ловким. Реслав, коренастый и широкоплечий, как все северяне, никогда не видел ничего подобного. Заслышав шаги, Жуга обернулся.

– А, Реслав! – Рыжие его волосы топорщились, словно пакля. – Долго спишь, скажу я тебе.

– И тебе доброе утро. Куда спешить-то? – Реслав тем не менее почувствовал себя уязвлённым. Вдобавок собственная одежда после ночёвки в сене показалась ему мятой и пыльной до безобразия. Стянув свитку через голову, он остался в одних портках и подвинул к себе ведро.

– И то верно, – согласился Жуга и огляделся. – Какая крыша-то? Эта, что ли?

– А? – Реслав покосился на хату Довбуша. Кровля и впрямь была хуже некуда. Рядом под навесом лежала большая копна свежей соломы на перестилку. – Может, и она… Фс-с!..

Вода оказалась уж очень холодной. На миг у Реслава захватило дух, но вскоре он вошёл во вкус, вымылся с головой и лишь после этого напялил свитку, предварительно её встряхнув. В воздухе облачком заклубилась пыль, бродившие по двору куры в панике бросились врассыпную.

Жуга, отставив ногу и задравши голову, рассматривал из-под ладони крышу хаты. На его груди, на волосяной верёвочке висел крестик из прозрачного жёлтого камня, похожий на букву «Т» с ушком на верхушке. Реслав видел такой впервые, но камень признал сразу – электрон[2]. Он приблизился и вновь не удержался – покосился на шрам. Словно почувствовав, Жуга обернулся, перехватил его взгляд.

– Кто это тебя так? – неловко спросил Реслав. – Звери?

– Люди, – угрюмо буркнул травник и, подумав, добавил непонятно: – И земля.

– А-а… – протянул Реслав.

– Эй, работнички! – послышалось за воротами. Оба обернулись.

Довбуш на телеге, влекомой серой в яблоках лошадью, привёз новый ворох соломы, остановил колымагу посреди двора, скомандовал:

– Сгружайте, я сейчас! – и направился в дом.

«Ганка! Хэй, Ганка!» – послышалось затем. «Оу!» – отозвался звонкий девичий голосок. «Еды работникам дашь, нет?» – «Несу!»

Реслав сбросил под навес очередную охапку, поднял руку утереть пот, да так и замер.

– Эй, ты чего… – начал было Жуга и тоже смолк.

Перед ними с глиняной миской в руках стояла Ганна.

Стройная, загорелая, с лентой в волосах, в простой домотканой юбке и вышитой рубашке, она была необыкновенно, чудо как хороша! Чёрная коса, небрежно переброшенная через плечо, юная грудь, так и распирающая рубашку, алые губы, а глаза… Казалось, в ней было всё очарование юности в тот момент, когда в девочке просыпается женщина, и чувствовалось: ещё год-полтора – и не будет краше её никого во всей округе. Реслав почувствовал, как бьётся сердце, и подумал, что ещё миг – и он утонет в этих больших, широко раскрытых, васильково-синих…

– Ну, что уставились? – рассмеялась та, поставила миску наземь, снова сбегала в дом и вернулась с ложками, краюхой хлеба и большим арбузом. – Ешьте, работяги! – сверкнула белозубой улыбкой и исчезла окончательно.

– Дочь его? – спросил Жуга, глядя ей вослед.

– Н-да… – вздохнул Реслав. – «Хороша Маша, да не наша…» Слыхал я про Довбушеву дочку, но такой красоты увидеть не чаял!

– А что так? Что она?

– Да Балаж вроде как к ней посвататься хочет по осени. Слыхал я краем уха, что и он ей люб. Вот…

– Да… – Жуга кивнул, улыбнулся невесело. – А хороша!

– Истинный бог, хороша! – согласился Реслав.

В миске оказалось густое крошево из овощей, яиц и лука, щедро сдобренное солью и сметаной и залитое холодным квасом. Приятели быстро очистили её, умяли хлеб и разрезали арбуз. Тот оказался красным и сладким. Реслав довольно крякнул – Довбуш оказался щедрым на харчи. Жуга тем временем позвал хозяина.

– Закончили трапезничать? – осведомился тот.

– Воды горячей не найдётся ли? – спросил Жуга.

– А сколь тебе?

– Кружку… нет, две.

Довбуш скрылся в избе, вернулся с дымящей крынкой.

– На. Да не мешкайте – солнце уж высоко.

– Уж постараемся, – заверил его Реслав и поволок с сеновала лестницу.

Жуга развязал свой мешок, разложил на доске связки сухих трав и кореньев. Заинтересованный Реслав подошёл. Тут были полынь, тысячелистник, веточки можжевельника с ягодами, костенец, остролодочник, борец… Чуть в стороне лежали пижма, бедренец-камнеломка, карагана, кора с дерева и ещё много трав и корешков, названия которых Реслав не знал. Жуга налил кипятку в миску, бросил трав, положил чистую тряпицу. В крынке тоже заварил что-то тёмно-коричневое, с колючим мятным запахом. Настой из крынки выпил, а тряпкой, завернув штанину, повязал колено. На всё про всё ушло минут десять, после чего травы снова скрылись в мешке.

– Ну, пошли, что ли.

Реслав приставил лестницу и полез на крышу.

* * *

За день сделали четверть всей работы. Крыли в два слоя. Реслав скидывал старую солому, киянкой подколачивал где надо стропила, укладывал новые вязки – тугие, золотистые, пахнущие терпкими летними травами. Босоногий рыжий Жуга суетился внизу, подгребая солому, увязывая её в пучки и споро подавая наверх. Отсюда, с крыши, его хромота была особенно заметна.

Вечером, отужинав кашей с маслом и молоком, сдали работу хозяину и полезли спать на сеновал.

Так прошло два дня. Работа двигалась помаленьку. Жуга каждое утро и вечер запаривал свои травы. Легконогая Ганка появлялась то тут, то там, поспевая по хозяйству, и исчезала по вечерам: то и дело у ворот мелькал Балаж. Реслав часто глядел ей вослед, вздыхал; Ганка смеялась, ловя его взгляды, подшучивала над неуклюжестью Реслава, над шевелюрой Жуги. Как вскоре узнали друзья, Довбуш был вдовцом, и дочка вела хозяйство – кормила кур и скотину, смотрела за домом, готовила еду. Реслав предложил было прогуляться в корчму – попить пивка, послушать поселян, но Жуга отказался, и он тоже не пошёл. Был Жуга молчалив и мрачен и лишь по вечерам долго лежал с открытыми глазами и грустно улыбался.

Третий день выдался таким же погожим и ясным, как и прежние. С утра пораньше взялись за крышу, а к полудню в гости наведался сосед – долговязый усатый Янош-закорючка, местный сплетник.

– Здорово, Довбуш! – с порога начал он. – Новости слыхал?

– А что?

– Пёс у Юраша сдох.

– Ну, сдох и сдох, мне-то что? – беспечно бросил Довбуш и вдруг насторожился. – Погоди-ка, погоди… У какого Юраша? С околицы?

– У него, у него, – закивал Янош, присел на лавочку, вынул трубку и закурил. – Совсем ещё молодой пёс был – двух лет не исполнилось.

Заинтригованный, Жуга отложил недовязанную охапку соломы и прислушался. Янош покосился на него, понизил голос.

– Отравили, может? – предположил Довбуш. – Злодий какой повадился?

– Может, и отравили, – согласился Янош. – А может, и нет. А скажи-ка ты мне, друг Довбуш, работнички твои не озоруют? А то, гляди, мало ли что…

– Бог с тобой! – Довбуш оглянулся на Жугу с Реславом. – Добрые хлопцы и работают споро… Не они это.

– Как знаешь. А только сказывают, не травил пса никто. Слышал, как выл он последние ночи? Леший балуется, люди говорят, как есть лешак! Не они ли накликали?

– Ты, эта… думай, что говоришь! – Довбуш перекрестился. – Тьфу на тебя. Не зря тебя, Янош, закорючкой прозвали. Как череда – уцепишься, не выдернешь. Ну, сдох пёс, эка невидаль! А ты сразу – леший…

– Ну сам посуди – все повадки его! Собаки с цепей рвутся, молоко киснет у коров. Крынки на заборах кто-то бьёт, стреху дерёт, грядки топчет…

Теперь уже и Реслав перестал работать. Заметив это, Янош засуетился, поспешил сменить тему и вскоре, сославшись на дела, ушёл.

– Н-да, – заметил Реслав, – неладное творится. Что скажешь, Жуга?

– Не знаю, – нахмурился тот, поскрёб босую пятку. – Что до собаки, так ведь и вправду выла. А только… Только не было Хозяина в деревне.

– А ты почём знаешь?

– Знаю – и всё, – отрезал он. – Не Хозяин то был.

– А кто ж?

Жуга промолчал, скрутил очередную связку, забросил на крышу.

– Не к добру всё это, – пробормотал он. – Не к добру.

Неожиданная мысль пришла Реславу в голову.

– Жуга! – окликнул он. – Слышь, Жуга, а отчего тебе не сделать так, чтобы вязки наверх… ну, это… чтобы сами летали, а?

– Тебе надо, ты и пробуй.

– Да ты не обижайся! Я ж сурьёзно. Сложный наговор, боюсь, не рассчитаю.

Теперь уже Жуга заинтересовался. Свернув новую связку, он положил её на землю и отошёл в сторонку. Похромал вокруг, нахмурившись, вытянул руки и пошевелил пальцами.

– Велото-велото, – начал он, – энто-распа!

Вязанка пошевелилась слабо, будто в ней кто сидел – хомяк, там, или крыса, но с места не двинулась. Реслав с любопытством наблюдал сверху за его действиями.

– Не то… – пробормотал Жуга, походил вокруг и снова произнёс что-то не менее заковыристое.

Реслав почувствовал, как в воздухе разлилось напряжение, но вязанке, видимо, и этого было мало.

– Тут, ежели по-синему брать… – начал было Реслав, но Жуга отмахнулся: «Погоди!»

– Виттеро-авата-энто-распа! – выкрикнул он.

Вязанка зашевелилась и вдруг вспыхнула с торцов яркими язычками пламени, занялась и заполыхала. Жуга ахнул и принялся затаптывать огонь. Реслав кубарем скатился с лестницы, метнулся до колодца, подоспел с ведром воды, после чего совместными усилиями вязанку потушили.

– Ф-фу, – облегчённо вздохнул Реслав. – Переборщили малость.

– Да, сплоховал я, – признал Жуга, – зелёный не надо было брать.

– Травник ты, Жуга, – с неодобрением заметил Реслав. – И наговоры у тебя чудные. Маг Тотлис меня как учил – семь трав есть, силой наделённых, остальные стихии в камнях ищи – минералах да металлах разных… Электрон, вон, смотрю, сам носишь, а заговоры не по науке строишь.

– Не обучен я наукам, – буркнул Жуга. – А что до трав, то каждый корешок свою силу имеет. Ты, эвон, смотрю, каждый наговор по пальцам считаешь, словно овец: то – туда, это – сюда… А я так не могу. Что в голову приходит, то и говорю.

– Нешто наугад? – поразился Реслав. – Как так?

– Всяко бывает. – Жуга покосился на вязанку. – Не знаю как. Чую иногда, аж до дрожи – верные слова, вот и получается. А ты, школяр, что ж сам сказать не мог?

Реслав вздохнул:

– Не обучен я такие длинные вирши составлять. Не успел.

– Я тоже хотел в обучение пойти, – задумчиво произнёс Жуга, – да вот, на тебя посмотревши, что-то раздумал. Так ли уж умён был маг твой? Семь трав – скажешь тоже… А этот ещё… что за эл… элрон такой?

– Электрон? Да камень жёлтый, морской. Крестик у тебя из него сделан, иль не знал? Эллинское слово.

Жуга нахмурился:

– Про крест не ведаю: сколько себя помню, всегда он при мне. Может, и впрямь электрон. Ну, хватит языки чесать. Лезь давай наверх – может, закончим сегодня.

– Дай-то Бог…

* * *

Реслав работал на крыше и потому первым заметил неладное: от деревни к выселкам Довбуша направлялась толпа человек в двадцать, одни мужики. Шли быстро, возбуждённо жестикулируя и размахивая руками. Возглавлял шествие вездесущий Янош.

Жуга тоже их заприметил.

– Плохо дело, – отметил он. – Уж не по наши ли души идут?

Реслав промолчал от греха подальше, лишь свернул аккуратно свитку и положил в сторонку.

В ворота застучали.

– Довбуш! Открывай, Довбуш! – крикнули оттуда. – Беда!

Довбуш поспешно откинул засов, и толпа ворвалась во двор. Первым вбежал Балаж, сразу за ним другой старый знакомый – Влашек.

– Вон они! – крикнул он, завидев Жугу с Реславом.

– Что? Что стряслось? – метался Довбуш меж пришедших.

– Ганка пропала, Довбуш! – выкрикнул Балаж. – Сгинула прямо у меня на глазах, как вихорь унёс, вот те крест!

Жуга вздрогнул, вскинул голову. Желваки на его лице задвигались.

Довбуш отшатнулся, побелел, схватил Балажа за рубашку.

– Да ты в уме ли?! – вскричал он. – Видано ль такое? Ты пьян, должно быть! Где Ганна?

– Он-то, может, и пьяный, – вмешался Янош, – да только вот у Григораша мать не пьёт! Рядом была, всё видела – правду Балаж говорит, ведовство это! Где… а, вон они стоят!

Взгляды толпы остановились на двух работниках. Воцарилась тишина.

– Ваших рук дело? – выкрикнул Влашек. – Сказывайте, куда Ганну девали?

– Ты погоди кричать-то! – ответил за обоих Реслав. – Объясни сперва толком, что случилось! Как так пропала? Когда?

Толпа зашевелилась, загомонила: «Да они это!», «А ну, как нет?», «Вяжи, братва, после разберёмся!»

– Будут бить, – тихо сказал Жуга, придвинувшись в Реславу. В руках его был посох.

– Думаешь? – покосился на него Реслав, нахмурился. – Может, не будем драться? Сами пойдём?

– Всё равно будут бить. Это не люди. Стадо… Сейчас начнётся. Бей без ножа.

Толпа, угрожающе притихнув, надвинулась с двух сторон. Друзья оказались стоящими спиной к спине. Жуга перехватил поудобнее посох. Реслав сжал кулаки.

– Хромого – мне! – крикнул Влашек и первым ринулся в драку. Остальные устремились следом. Говорить с ними было поздно.

Жуга отступил в сторону, взмахнул посохом. Кто-то взвыл от боли, схватился за ушибленную руку. Реслав сперва бил вполсилы, затем разошёлся. Напиравший больше всех Влашек схлопотал пару-тройку ударов по голове, свалился, за ним последовали ещё трое, потом селяне навалились скопом, сбили с ног. Реслав и на земле отбивался, словно медведь. Жуга, весь изодранный, исцарапанный, продержался чуть дольше – его никак не удавалось схватить. Слышалось пыхтение, мелькали руки, ноги, колья из плетня. «Верёвку, верёвку давай!» – кричал кто-то. «У, вертлявый, чёрт рыжий!», «По ногам бей, по ногам!», «Кусается, с-сука!»

Через несколько минут всё было кончено – связанных по рукам и ногам пленников притащили в деревню и бросили в сарай возле дома Балажа.

– Посидите пока тут, – презрительно бросил Влашек. – Если Ганну не отыщем, пеняйте на себя, чудодеи говённые! А вздумаете озоровать ещё – прибьём, ясно?

Примерившись, он отвесил Жуге пинок под рёбра и вышел, хлопнув дверью. Лязгнул засов.

Реслав с трудом перевернулся на спину, извиваясь, как червяк, пополз к стене. Сел, пошевелил связанными за спиной руками – крепко… Сплюнул, пощупал языком шатающийся зуб.

– От сволочи, – пробормотал он. – Словно и впрямь не люди… Жуга! Ты как там? Эй, Жуга!

Жуга молчал. Реслав забеспокоился было, уж не насмерть ли забили приятеля, но тут в темноте раздался тихий шелестящий смех.

– Пошто смеёшься?

– Вот и спрашивай теперь… про старые рубцы, – послышалось из угла. Присмотревшись, Реслав разглядел в сумраке нескладный силуэт. Извиваясь немыслимым образом, Жуга ухитрился встать и пропрыгал к Реславу. Упал рядом, придвинулся спина к спине.

– Попробуй мне руки развязать.

– Может, наговор какой? – неуверенно предложил Реслав. – Само развяжется?

– Не хватало, чтоб ещё верёвка загорелась… Ну, как?

Реслав некоторое время на ощупь пытался развязать ему руки, пыхтел. Ругнулся, сломав ноготь.

– Не… Крепко связали.

– Ч-чёрт… – Жуга повёл плечами. – Без рук ничего не могу. Ты-то цел?

– Вроде… – Реслав прислушался к своим ощущениям. – А как твоя нога?

– Как всегда, – буркнул травник.

– Слышь, Жуга, – позвал Реслав. – Как ты думаешь, куда Ганка подевалась?

Жуга промолчал.

* * *

Стемнело.

В томительном молчании тянулись ночные часы. Свитка Реслава осталась у Довбуша на дворе, и его нещадно ели комары. Жуга был в рубахе, но и он то и дело кривил губы, сдувая назойливых кровососов. Руки и ноги у обоих затекли. Хотелось пить.

– Как думаешь, Жуга, что с нами сделают? – наконец нарушил молчание Реслав.

– Коли Ганку не отыщут, то прибьют, наверное, – нехотя отозвался травник. – А с судом ли, без – всё едино.

– А ежели отыщут?

– И тогда хорошего не жди.

– Да… – Реслав помолчал. – Знать бы, что на деле случилось! Может, спросить… Кто там, на страже? – Он подполз к дверям, несколько раз ударил пятками в доски. – Эй, караульный!

Послышались шаги, скрипнул засов.

– Чего тебе?

Реслав крякнул досадливо:

– Влашек!

– Выйти надо, – буркнул он. – По нужде.

– Лей под себя, погань, – процедил караульщик сквозь зубы и захлопнул дверь. Шаги смолкли.

– У, морда! – Реслав сплюнул, подвинулся к стене. – Этот расскажет, жди-дожидайся… Эх, угораздило!

Некоторое время оба молчали. Реслав привстал, попробовал дверь плечом на прочность – устояла. За стенками сарая назойливо трещали цикады – ночь выдалась тёплая и светлая. В маленькое окошко под потолком виднелся клок звёздного неба.

– Полнолуние сегодня, – словно услыхав мысли Реслава, сказал Жуга. – Для нечисти самое раздолье.

– Так ты думаешь, Ганка… – начал было Реслав и смолк.

– Ведьма? Ты это хотел сказать? Нет. Наоборот, пожалуй…

– Это как? – опешил Реслав. – Это ты о чём?

– Ни о чём. Ей ведовство вообще не дастся.

– Откуда знаешь?

– Оттуда.

Опять воцарилось молчание.

– Жуга, – позвал Реслав. Ответа не было. – Жуга!

– Чего тебе?

– За что они нас так? Мы же ничего плохого не сделали. Неужто ворожба – такой грех?

Жуга засопел сердито, заёрзал.

– Может, и грех, – наконец сказал он. – Хрен его знает.

– А я так думаю, – продолжил Реслав, – ежели дано умение, значит, так и надо и винить тут некого. Разве что из зависти.

– Когда-то и я так думал, – пробормотал Жуга. – Умение! Эк сказал… Попробуй разберись, награда это или наказание. Нам самим не понять, а остальным – и подавно… Спроси вон у Влашека – он тебе растолкует, что к чему. Эх, руки связаны!

– Жуга.

– Ну?

– Расскажи о себе.

Жуга блеснул белками глаз, опустил голову.

– Зачем?

– Сдаётся мне, ты что-то знаешь про Ганну, да и вообще. Откуда ты? Чего ищешь? Почему с гор ушёл? Может, навредил кому?

– Вреда не чинил, – криво усмехнулся Жуга, – да только люди сами на тебя грех повесят, дай только повод. Дед Вазах всё понимал. Много знал старик, ох, много…

Жуга говорил медленно, нехотя, словно пересиливая боль, часто сглатывал сухим ртом, умолкал на полуслове, глядя в темноту. Реслав слушал, затаив дыхание.

Жуга и вправду был подкидышем. Старик Вазах – деревенский знахарь – взял его к себе. Маленькая деревушка высоко в горах, козы да овцы – вот и вся жизнь у горца. Жуга рос, не похожий на других детей – длинный, рыжий, молчаливый. Был он сметлив не по годам и знахарскую премудрость усваивал быстро и с охотой, а со временем пришло к нему и умение. Да и Вазах заметил в приёмыше силу: и наговоры его были крепче, и дело ладилось лучше. Сам всё творил, по чутью. Как подрос, пошёл в пастухи, отличился и тут. У других – то овца пропадёт, то волк повадится, то болезнь какая стадо косит, у Жуги словно бережёт кто. А своим так и не стал среди валашских поселян – уважали, но побаивались: не он ли, мол, на соседские стада порчу наводит?

Была в том селе одна девушка – дочь деревенского головы. Всем взяла – и красой, и умом, и уменьем, да замуж всё не спешила. Парни из соседних селений свататься приходили, да всё без толку.

– Ну а ты? – спросил Реслав, когда Жуга умолк.

– А что я? – горько усмехнулся тот. – Они все на приданое зарились да на хозяйство. А я… Любил я её, понимаешь? Любил я Мару!

– А она?

– Бог её знает… Встречались, верно. А только глупо всё. За меня, сироту, только рябая пойдёт. Кто я такой? Пастух, приёмыш, травник-недоучка… дурак рыжий… Отец её не позволил бы.

Реслав вдруг почувствовал, как что-то тревожное, непонятное ширится и растёт в груди. Страх! – внезапно понял он. Зачем спустился в долину паренёк с глазами старика?

– С ней что-то случилось? – словно по наитию спросил он.

Жуга вскинул голову: «Откуда знаешь?!» – и поник: «А, не всё ли равно…»

В тот вечер Жуга встретился с Марой в последний раз. Они расстались перед тем, как стемнело. Больше её никто не видел, лишь слышали за околицей крик, да полуслепая бабка Ляниха божилась, что «вихорь девку унёс». Искали – не нашли.

– А ты, стало быть, на поиски ушёл? – предположил Реслав.

– Я? Не совсем, – замялся Жуга. – Тогда, в горах всё так же было: людей ведь долго поднимать не надо, кликни только – налетят. И крайнего найдут, и судилище учинят… На меня поклёп и навели. Вазах заступился было, а не пощадили и его. Много ли старику надо? Крепко били, в полную силу – со страху, всем миром навалились, с камнями, с дубьём.

– А потом?

– Потом? – с усилием переспросил Жуга. – В лесу я прятался. Сдох бы, наверное, с голоду, да повезло – родник был близко да лабаз я нашёл беличий: орехи там, грибы… Как раны подживать стали, я в деревню ночью пробрался. Дом стариковский растащили, унесли, кто что мог, только травы не тронули – я собрал да посох взял…

У дверей внезапно послышались тихие шаги. Заскрипел засов, дверь приоткрылась, и голос позвал: «Жуга! Реслав! Вы здесь?» Реслав сердито засопел – будто они могли быть где-нибудь ещё!

– Кого там принесло? – буркнул он.

– Это я, Балаж… Где вы тут?

Дверь открылась шире, в проёме показалась понурая фигура. Разглядев пленников, Балаж опустился наземь рядом с ними, обхватил голову руками и замер.

– Чего пришёл? – спросил Реслав. – Или нашли Ганну?

– Нет… – Балаж всхлипнул. Голос его дрожал. – Я Влашека домой услал, сказал – сам постерегу… Что мне делать теперь, а? Что?

Реслав не знал, что сказать.

– Что ж ты… – в сердцах бросил он. – Сам кашу заварил, а теперь к нам… Тьфу, пропасть.

– Не я это! Янош, старый чёрт… Как в тумане всё. Ганна! Ганночка моя! – Он рванулся вперёд, схватил Реслава за плечи, затряс. – Помоги, Реслав! Жуга! Меня Довбуш послал к вам, говорит, не виноватые вы! Что с Ганной? Где она?!

– Да не ори ты так! – поморщился Реслав.

Неожиданно подал голос Жуга:

– Селяне спят?

– По домам все…

– Проведи нас к Довбушу.

Балаж кивнул, вынул нож и перерезал верёвки.

* * *

В хате у Довбуша царил полумрак, лишь горела, потрескивая, свеча в глиняном подсвечнике да теплилась у икон лампада. Тёмные лики святых еле виднелись сквозь слой копоти. Тускло поблёскивал золочёный оклад.

Довбуш осунулся и словно сразу постарел лет на десять. Усы его обвисли. Грузный, хмурый, небритый, он сидел за столом не шевелясь и лишь поднял взор, когда скрипнула дверь. На столе перед ним стояли большая глиняная бутыль и кружка.

Реслав сел, растирая вспухшие багровые запястья. В драке ему основательно расквасили нос, его усы и борода запеклись коркой засохшей крови. Заприметив в углу висящий на цепочке медный рукомойник, он оглянулся на Довбуша – тот кивнул, – встал и принялся отмываться. Отпил воды прямо из носика, крякнул.

Жуга обошёл горницу, пощёлкал пальцами, остановился у икон. Обернулся.

– Кто заходил в хату? – резко спросил он.

Довбуш посмотрел удивлённо.

– Никто… – и покосился на Балажа. – Только он вот.

Он встал, снял с полки ещё три кружки, разлил из бутылки густое тёмное пиво, буркнул: «Пейте!» – и снова сел. Жуга и Реслав жадно осушили кружки, Балаж лишь пригубил и отставил пиво в сторону.

– Ну, вот что, – начал Довбуш. – Верю, вы тут ни при чём. Сказывайте сразу, можно Ганну сыскать?

Реслав посмотрел на Жугу, Жуга – на Балажа.

– Рассказывай по порядку, – потребовал Жуга.

Балаж нервно хрустнул пальцами, начал:

– Да почти нечего рассказывать. Ну, гуляли мы за околицей, как обычно, потом домой она пошла. Я и не провожал: идти-то два шага! Я вслед глядел. Тут вижу: ровно рябью воздух подёрнулся, поплыло всё, да страшно так, непонятно!.. Она остановилась, назад шагнула… Пыль да листья закружило, словно ветром, я сморгнул, рукой прикрылся, а продрал глаза – нет её. Нет – и всё. А тут и Григораша мать заохала, запричитала – на крыльцо вышла крынку вымыть, да крынку-то и грохнула. «Балаж, – кричит, – это что ж такое творится, господи боже!» Я туда, я сюда – нет Ганки! Я к Влашеку, а потом уже и Янош прибежал.

Жуга нахмурился, побарабанил пальцами по столу.

– Где это случилось? – спросил он.

Балаж вытянул руку:

– Там…

– А где Юраш живёт, у которого пёс издох? В той же стороне?

Балаж побледнел, кивнул.

Жуга встал, ещё раз осмотрелся. Глаза его возбуждённо блестели. Он вскинул руки, сплёл пальцы в хитрый узел, нахмурил лоб.

– Авохато! – вдруг воскликнул он. – Эванна-эвахор!

Пол хаты вспыхнул, замерцал голубыми сполохами. Балаж вскрикнул испуганно, влез с ногами на лавку. Довбуш разинул рот, перекрестился дрожащей рукой.

– Не двигайтесь! – крикнул Жуга, не расплетая пальцев. – Реслав, соль! Скорее!

Теперь стало видно множество пятен на глинобитном полу, больших и малых, светящихся, как гнилушки в лесу. Реслав метнулся к столу, схватил берестяную солонку, глянул вопросительно. «Бросай!» – Жуга мотнул головой. Реслав швырнул солонку наземь. Мелкого помола соль взметнулась в воздух, растеклась тонким облачком, осела. Жуга разжал пальцы. Призрачное сияние погасло. Стало тихо, лишь под потолком зудели комары.

– Свят, свят… – Довбуш перевёл дух, нащупал кружку, сделал несколько глотков.

Балажа трясло.

Жуга взял со стола свечу, осторожно ступая, обошёл хату, внимательно глядя в пол. Остановился, опустился на колени.

– Вот они! – сдавленно воскликнул он. Свеча жёлтым светом озаряла его лицо и руки. – Идите сюда, только осторожно.

Реслав, Довбуш и Балаж сгрудились у стены, где соль тонким слоем припорошила цепочку узких следов. Чьи-то ноги, обутые в мягкие востроносые башмаки, прошлись от входа к печке, затем дальше, к образам, и обратно к порогу. Реслав глянул в красный угол и похолодел: иконы были перевёрнуты.

Все четверо переглянулись.

– Кто это был? – спросил Реслав.

Жуга покачал головой.

– Не знаю, – угрюмо сказал он. – Наверное, человек: стригой[3] или Хозяин башмаков не носят. Кто и откуда, не ведаю. Следы свежие. Вишь, как соль густо легла…

– Н-да…

– Гм!

– Жуга! – окликнул Довбуш. – Это он? Он Ганну уволок?

Жуга кивнул, грустно посмотрел ему в глаза.

– Мне жаль, Довбуш, – сказал он, – но я сейчас ничем не могу тебе помочь. Прости.

Довбуш пошатнулся, опёрся о стол. Обвёл всех беспомощным взглядом серых глаз. Гулко сглотнул.

– Но… она жива? – выдавил он.

Жуга пожал плечами:

– Кто знает!

– Где она? Что с ней?! – подскочил к нему Балаж. – Говори!

Жуга повёл плечом, стряхнул с плеча его руку.

– Больно мало я знаю, Балаж, чтобы помочь… Может быть, это тот, кого и я… ищу.

– Мара… – начал было Реслав, но перехватил испепеляющий взгляд Жуги и поспешно умолк.

Довбуш поднял седую голову. По щекам его текли слёзы.

– Что ж это? – прошептал он дрожащими губами. – Средь бела дня… – Он протянул широкую мозолистую ладонь, взял Жугу за рукав. Рыжий не пошевелился. – Жуга… Реслав… Хлопцы, помогите! Я старый дурак, но я многое повидал, я знаю, вы можете… Денег не пожалею, всё отдам! Помогите! Возверните её, хлопцы… хлопцы…

Он спрятал лицо в ладонях.

Реслав стоял, глядя то на Жугу, то на Довбуша. Перед ними сидел старый, убитый горем вдовец, у которого только и была отрада, что дочь-красавица, и вот теперь отняли и её. Перед его взором вдруг возникла Ганка как живая – весёлое лицо, задорная улыбка, глаза… Господи, глаза… И голос: «А что, Реславка, не упадёшь ли, коль побежишь в своей хламиде?»

И смех – звонкий, заливистый…

Жуга, мрачный, взъерошенный, молчал, глядя в сторону. В свете свечи виднелись шрамы, свежие ссадины, большой синяк под глазом. Рубашка висела на нём клочьями, кое-где запеклась бурыми пятнами кровь. Был он побитый, оборванный, хромой, но Реславу не хотелось бы сейчас оказаться у него на пути – такая была в нём злость, такая сила его вела, мрачная, тёмная… «Кто же он?» – в который раз спросил себя Реслав.

– Довбуш, – тихо позвал Жуга. Старик поднял голову. – Для этого нам надо уйти.

– Куда?

– Не знаю… Впрочем… – Он встрепенулся, обернулся к Реславу. – Что там, на западе?

– Город, – ответил тот, – Марген. А что?

– Марген… – повторил Жуга. Нахмурился, взъерошил ладонью и без того растрёпанные волосы. – Стало быть, пока пойдём в Марген. А там видно будет. Пойдёшь, Реслав?

Тот кивнул.

Балаж растерянно переводил взгляд с одного на другого. Вскочил.

– Нет, погодите! Довбуш, они же уйти хотят! Уйти! Пускай… пускай Реслав останется! Или Жуга…

Довбуш нахмурился, потрепал ус, покачал головой:

– Не прав ты, сынок. Пусть идут.

– Тогда… я тоже с ними пойду! Эй, слышите?

Реслав посмотрел на Жугу. Тот пожал плечами:

– Пускай идёт. Правда, помочь ты нам не сможешь ничем. Останься лучше.

– Нет!

– Как знаешь. Тогда собирайся – надо уйти до рассвета, пока деревня спит. Что селянам скажешь, Довбуш?

– Ничего, – понуро произнёс тот. – Шелег вот вернётся из Ветелиц, он меня поймёт. Остальные – вряд ли. Ступайте, хлопцы. С Богом.

Через полчаса поспешных сборов все трое уже шли по дороге прочь от деревни. Свитку Реслава спёрли, Довбуш дал ему свою рубашку и Жуге тоже, взамен изодранной. Котомка и башмаки травника отыскались на сеновале, а вот посох поломали в драке. В дорогу взяли хлеба, сыру, шмат солёного сала, луку да огурцов с Довбушева огорода. Дал Довбуш и денег – менок тридцать на брата – и долго стоял у ворот, глядя им вослед.

Шагов через сорок-пятьдесят миновали погост. В свете полной луны резко чернели старые, покосившиеся кресты. Балаж торопливо и мелко перекрестился, ускорил шаги.

– Не беги: не поспеваю, – мрачно усмехнулся Жуга. – Да ты никак забоялся?

– Я ничего не боюсь… на этом свете, – набычился Балаж. – А что до мёртвых да ваших колдовских дел – тут и впрямь боязно…

– Привыкай.

Жуга шагнул к ограде, выдернул дрын, прикинул на руке и забросил в кусты – тяжёл. Потянул другой, кивнул довольно, наступил ногой и выломал посох.

– Ну, пошли, что ль, – сказал он и зашагал вдоль по дороге.

Реслав оглянулся напоследок на деревню. Была она темна, лишь в крайней избе у Довбуша светился огонёк. На околице звонко запел петух, сразу за ним другой. Близилось утро. Реслав поправил мешок за плечами и ускорил шаг, догоняя спутников и не задаваясь вопросом, что ждёт их впереди.

Всё равно ответа он не знал.

* * *

Вечер застал троих путников у большой дубовой рощи. Село осталось далеко позади. Весь день дорога вела их вдоль зелёных лугов, бежала кромкой леса, вилась хитрыми петлями меж невысоких холмов, а когда над головой раскинулись могучие кроны вековых деревьев, Реслав остановился.

– Ну, довольно пыль глотать, – объявил он, скидывая котомку. – Тут я уже был однажды – место доброе, да и родник рядом. Здесь и заночуем.

Спорить с ним никто не стал. Облюбовали одно дерево, расположились подле. В небольшом распадке за кустами журчала вода.

Балаж опустился на траву, прислонившись спиной к шершавой тёплой коре, скинул башмаки и с наслаждением подставил босые ноги вечернему ветерку. Огляделся окрест. Реслав ушёл. Жуга уселся рядом, устроив поудобнее больную ногу, засучил порточину, ощупывал колено. Морщился.

– Откуда шрамы эти? – с ленивым любопытством спросил Балаж.

Жуга вскинул голову.

– И это спрашиваешь ты? – поразился он. – ТЫ?!

Балаж открыл было рот, чтобы ответить, да вспомнил, как всей толпой били двоих чудодеев, и промолчал, лишь покраснел, как редиска. Жуга сплюнул, развязал мешок, вытащил помятый котелок и отправился в ложбину за водой. Балаж остался один.

Было тихо. Нагретая земля дышала теплом. Высоко над головой шелестели листья. Дуб, под которым они устроились, был столетним исполином в несколько обхватов. Старую кору избороздили дупла и трещины; мощные узловатые сучья уходили, казалось, в самое небо. Крона желтела спелыми желудями. Балаж лежал, глядя вверх, и грустные думы его постепенно уходили, словно некое умиротворение было здесь разлито в воздухе, стекало вниз по могучему стволу и расходилось окрест. Балаж задремал и не сразу заметил, как подошёл Реслав.

– Зачаровало? – спросил он так неожиданно, что Балаж вздрогнул. Сбросив хворост, Реслав отряхнул рубаху и покосился наверх. – И то сказать, дивное место. Заповедное… Слышишь – птицы не поют? То-то! – Он улыбнулся по-доброму. – Ну, подымайся. Кажись, кресало у тебя в мешке?

Балажу стало неловко, что он разнежился, в то время как двое друзей обустраивали ночлег; он встал и принялся помогать.

Развернули одеяла. Чуть в стороне Реслав потоптался, потянул за траву, и толстый пласт дернины отвалился в сторону, обнажив полузасыпанное кострище. Валежник сложили туда, надёргали из-под корней сухого мха. Жуга не появлялся.

– Слышь, Реслав, – позвал Балаж. – Вот мы с тобой идём сейчас, куда Жуга скажет, а кто он такой? Откуда взялся? Почему ты его слушаешь? Зачем он мне и Довбушу помочь решил?

Реслав помолчал, сломал сухую ветку. Почесал ею в затылке.

– Не трогай ты его, Балаж, – наконец сказал он. – Чужая душа – потёмки, а что я знаю о нём, то пусть при мне и останется. Время покажет, кто чего стоит. Я и сам его только на днях повстречал, недели не прошло. Странный он человек, не смотри, что молодой – жизнью он ломанный, это верно говорю. И сила в ём даже для меня чудная, непонятная. Наговоры, и те по-разному творим… Да где огниво-то твоё?

Балаж с головой залез в мешок, перебирая припасы, ругнулся.

– Никак не найду, – пропыхтел он.

– Э, захоронил! – укоризненно бросил Реслав. – Дай я.

– А вот, когда чудеса творятся, как это у вас выходит? – вернулся к прежнему разговору Балаж.

– Чудеса-то? – хмыкнул Реслав. – Да тут вроде просто. Слова надо верные сказать, ну, вроде как имя угадать. Наговор составишь, а после цвет измыслить надо подходящий. Ежели особливо трудное дело, то сразу два цвета или три.

– Да как угадать-то?

– Помнить надо, думать, просчитать… Жуга вон – у него это само собою выходит, и не поймёшь даже как. А я порой не могу всё вместе подобрать, а порой – сил не хватает.

– Сил? – опешил Балаж.

– Ну да! Человек, он… ну, как кувшин с водой. Когда наполнится, когда прольётся. Чудеса сами не выскочат, не грибы, чай, в человеке начало берут. Потому и руки тут важны – сила через пальцы течёт. Видал, как Жуга пальцы складывал давеча? Большие силы сдерживал – по кругу они ходили, из руки в руку. Малую толику только выпустил, а ежели бы все вырвались, не знаю, что и было б. Жуга – это, друг мой, умелец! Да… Да куды ж ты запихал-то его?!

Потеряв терпение, Реслав схватил мешок за углы и вытряхнул содержимое на одеяло. Поворошил, поскрёб в затылке.

– Неужто забыли? – пробормотал он, потянул к себе свою котомку, вывернул и её тоже. – Твою мать… И впрямь – нету.

– Может, Жуга взял?

– Может быть. – Реслав покосился на полураскрытую третью котомку. – Не хочется без спросу соваться… А, ладно, авось не осерчает.

Осторожно выложив лежавшие сверху связки трав и кореньев, Реслав выгреб содержимое травникова мешка. Глазам их предстала россыпь странных предметов: замысловатые деревянные закорючки, горстка разноцветных камушков, кожаный ремешок, завязанный затейливыми узелками, кроличья лапка, знакомый уже нож, кое-какая провизия, клубок смолёной дратвы с шилом, камышовая пастушеская свирель и браслет тускло-зелёного металла, без разъёма, увешанный по ободу маленькими непонятными мисюрками. Огнива не было.

Балаж потрогал лапку, отложил в сторону краюху хлеба, потянул руку к браслету. Отдёрнул, словно уколовшись, удивлённо посмотрел на Реслава. Реслав нахмурился, поднял браслет.

Он был овальным, размером как раз чтобы прошла кисть руки. Держать его было занятно и немного боязно – кончики пальцев ощутимо покалывало, казалось, что в руках крапивный лист. Подвесок было девять – крестик, кольцо, бусинка, какая-то тройная восьмёрка и совсем уж непонятные фигурки. Снаружи в оправу был вставлен плоский, синий до черноты камень, играющий поверху дивными малиновыми бликами. Чарующая красота его так заворожила обоих, что с минуту они молча сидели и разглядывали находку, вертя её так и этак. Реслав ковырнул краешек камня ногтем, хмыкнул.

– Опал это, – сказал он наконец, – только чёрный. Я такой только раз до этого видал. Редкой красивости камень. А вот из чего браслет, не ведаю: сплав какой-то. Ну вот что: давай-ка обратно всё сложим.

– Давно пора, – послышалось вдруг за их спинами. Оба вздрогнули и обернулись.

Прислонившись к дереву и сложив руки на груди, там стоял Жуга.

– Наигрались? – хмуро спросил он. – Что нашли? Половину – мне.

У ног его стоял котелок и лежала охапка трав. Никто не слышал, как он подошёл. Реслав покраснел до корней волос, закряхтел смущённо. Балаж готов был провалиться сквозь землю.

– Огниво мы искали, – сказал Реслав, запихивая вещи обратно в мешок. – Ты не потерял, часом?

– Я и не брал, – ответил Жуга. – Зачем оно мне? Да и тебе ни к чему. Дай сюда. – Он взял котомку, завязал ремень. – Помнишь вязанку у Довбуша? Чего ж тебе ещё надо? Разжигай, я сейчас, только с травами управлюсь.

– А ведь и верно! – спохватился Реслав. – Сколько времени прошло – должно сработать. Ты какой цвет подбирал?

– Зелёный! – донеслось из-за дерева.

Про случай с мешком Жуга, казалось, забыл, а может, не хотел заводить разговор.

Балаж подошёл к кострищу:

– О чём это вы толковали? Какое время прошло?

– А? – оглянулся Реслав. – Время? Да видишь ли, наговор действует один только раз. Чтобы он потом снова заработал, должен срок пройти, чтоб сила накопилась. Думаю, сейчас получится.

Реслав сложил ветки шалашиком, нахмурился, припоминая слова. Представить в лесу зелёный цвет было проще простого. Он вытянул руки и приказал:

– Виттеро-авата-энто-распа!

Балаж вытаращил глаза. Результат превзошёл все ожидания: куча дров в едином порыве взметнулась вверх, словно подброшенная невидимой рукой, и со стуком запуталась в раскидистой дубовой кроне. Через миг сверху дождём посыпались палки, листья, жёлуди. Реслав охнул, когда узловатый сук треснул его по лбу, и с гудящей головой сел на землю.

– Ишь ты… – ошеломлённо пробормотал он, потирая ушибленный лоб. – Вот ведь…

Показался Жуга с мохнатым корнем в одной руке и ножом в другой.

– Что у вас тут? – спросил он. – Не загорается, что ли?

Реслав помотал головой. Жуга пожал плечами, положил нож и корень на траву. Вытер руки, собрал рассыпанные щепки.

– Виттеро-авата-энто-распа!

Повалил дымок, костёр вспыхнул, запылал, успевай подкладывать. Реслав покачал головой, пробормотал: «А всё-таки…» – и занялся готовкой.

…Кашу съели быстро. Очистили котелок, облизали ложки. Жуга отослал Балажа за водой и, когда котелок снова нагрелся, стал складывать в кипяток травы. Реслав лениво наблюдал, похрустывая малосольным огурцом, как вдруг рванулся и перехватил руку травника с зажатым в ней знакомым вздутым корневищем. Огурец бултыхнулся в котёл.

– Эй, эй, ты что делаешь?! – воскликнул Реслав. – Это ж цикута – отрава, каких поискать! С ума сошёл?

Напрягшийся было Жуга расслабился, затряс головой. Высвободил руку, брезгливо выудил из воды огурец.

– Ну, напугал, ирод, – выдохнул он и бросил корень в котёл. – Чего разорался? Ну, верно, вех это, отрава. Да много ли ты в травах смыслишь? Ведь яд от лекарства что отличает? Количество. Вот. – Он помешал варево ложкой, бросил туда тряпку. – Ну-ка, скидава́й рубаху, – неожиданно потребовал он.

– Зачем?

– Скидавай, говорю.

Реслав выбросил огрызок огурца, потянул через голову рубашку. Показалась широкая мускулистая спина с дюжиной разновеликих ссадин и ушибов. Почти все уже стали подживать, но две рваные раны под лопаткой, оставленные ржавым гвоздём, загноились и покраснели. Жуга потыкал в них соломинкой. Реслав поморщился.

– Больно?

– Не… Терпёж-то есть.

– «Терпёж-то есть», – передразнил Жуга. – Балда ты, Реслав. Что верно, то верно, ежели корень веха слопать – дуба дашь. А коль рана воспалилась, жар пошёл, приложи отвар, да с умом приготовленный, – всё вытянет-вычистит сам собой. Ну-ка, повернись.

Жуга выловил из котелка тряпицу, протёр обе раны, наложил примочку. Узкой полосой чистой ткани обвязал Реславу грудь и спину, перебросил край через плечо.

– Завтра снимешь, а пока поспишь на брюхе.

Выудив ещё один клок, Жуга сложил ткань вчетверо, закатал штанину и перевязал колено. Мелькнула узкая, распухшая от давности ссадина. Балаж смотрел во все глаза.

– А это что ж не заживает? – спросил он.

– Эту рану, – невесело усмехнулся Жуга, – так просто не залечишь.

Реслав нахмурился, мучительно припоминая, где мог видеть раньше нечто подобное, и вдруг вспомнил, как его приятель, молотобоец Микита, оступившись, угодил голой рукой на раскалённую докрасна болванку.

– Ожог это, – хмуро сказал Балажу Реслав, – и сильный притом. Так, Жуга?

Травник нахмурился, ничего не сказал.

– Где ж тебя так прижгло? – поразился Балаж. – С огнём, брат, поосторожней надо… Вона костёр-то…

Жуга вскинул голову. На лице его заходили желваки. Протянув длинную руку, он взял свой посох, концом его разворошил полупогасший костёр. Тлеющие красными точками угли рассыпались узкой дорожкой. Реслав никак не мог взять в толк, что он собирается делать.

– Осторожней, говоришь? – с непонятной злостью сказал Жуга. – Я тебе покажу сейчас, что такое огонь.

И, прежде чем его успели остановить, ступил босой ногой на угли.

Балаж ахнул, дёрнулся к нему, но Жуга уже шёл по алой дорожке неспешным шагом. Похрустывали под ногами угольки, мигали, вспыхивали, синими язычками лизали растрепавшиеся бахромой штанины. Жуга дошёл до конца, вернулся и сошёл в траву. Балаж и Реслав переглянулись.

– Может, хватит расспросов? – язвительно произнёс Жуга, вытер ноги рукою, улёгся и потянул на себя одеяло. – Давайте спать. Поздно уже.

Балаж молчал, потрясённый.

– А ты говоришь – костёр… – сказал ему Реслав и тоже залез под одеяло.

Под шелест листвы все трое вскоре погрузились в сон.

* * *

Реслав проснулся, как от толчка, среди ночи. Сел, поёжился от сырого холодка, огляделся. Ночь выдалась ясной. Над головой чёрным куполом висело звёздное летнее небо. Луна шла на ущерб. По правую руку от него мирно сопел во сне Балаж. Слева лежало скомканное одеяло. Жуга исчез.

Реслав посидел некоторое время, глядя в темноту и гадая, что могло его разбудить. Уж во всяком случае не Жуга – тот двигался тише мыши.

Внезапно Реслав осознал, что в ночи раздаётся тихий, неясный звук. Он прислушался.

Где-то далеко тонко и печально пела свирель.

Реслав осторожно выбрался из-под одеяла, отполз в сторону. Балаж заворочался, но не проснулся, лишь закутался плотнее. Реслав встал. Повязка присохла к спине, раны под ней зудели и чесались. Он повёл плечами – терпимо. Углубился в лес.

Дубовая роща ночью выглядела призрачно и таинственно. Серебрились в свете луны массивные шершавые стволы. Было тихо, лишь ручей журчал неподалёку да похрустывали сучья под ногой. Реслав спустился в ложбину, перебрался на другую сторону. Прислушался. Звук стал яснее, и Реслав двинулся вперёд, осторожно ступая и глядя под ноги: в этих местах он ещё не бывал.

Мелодия лилась, тихая и холодная, как лунный свет, то замирая на низкой ноте, то призывно взлетая и рассыпаясь лёгкой трелью; звуки сталкивались, кружились, сбегали вниз, вторя переливам оставшегося позади ручья, умирали, чтобы воскреснуть, и воскресали, чтобы умереть. У Реслава защемило сердце. Он вдруг почувствовал себя безумно одиноким, внимая голосу ночи, и невольно ускорил шаги, идя на этот чарующий зов. Вскоре музыка уже раздавалась так близко, что Реслав стал хорониться за деревьями и, выглянув из-за второго или третьего, понял, что пришёл.

Здесь была большая, совершенно круглая поляна, по краям которой на равном расстоянии друг от друга росли исполинские дубы. На самой поляне не было ни кустика, ни деревца, лишь короткая ровная трава. Кроны деревьев смыкались правильным кольцом, в центре виднелось звёздное небо. Реславу показалось, что он попал в храм – так величественно выглядело это место. Он затаился, внимая терпким летучим звукам, и вгляделся в темноту.

Дубов было девять. Меж двумя из них промежуток был гораздо шире остальных, словно здесь когда-то росло ещё одно дерево. Но дерева не было.

Вместо него там стоял Жуга.

В лунном свете он не казался рыжим, скорее седым. Худой и длинный, травник был неподвижен, лишь пальцы рук танцевали, плели мелодию из тонкого камышового стебля. Реслав утратил чувство времени – прошло минут, наверное, пять, а может, целый час, как вдруг музыка смолкла. Жуга опустил свирель.

Несколько мгновений царила тишина, затем в ночи раздался тихий, бесцветный голос.

– ты звал меня, – сказал он. Не спросил, не ответил, просто сказал. Реслав напряг взор, и ему показалось, что в центре поляны шевельнулось нечто, мерцая серебристой звёздной пылью. Оно двигалось, сливаясь с темнотой, в воздухе возникали и тут же таяли, подобно стихнувшей мелодии, полузнакомые очертания: неясный абрис человеческой фигуры в длинном плаще, белая цапля, раскинувшая крылья, олень – ветвистые рога вдруг слились в один длинный и прямой на широком конском лбу, завились двумя бараньими кренделями… Снова не разбери-поймёшь кто.

– Я звал тебя, Авелиста, – подтвердил Жуга.

– ты всё ещё пытаешься угадать моё имя

– Я не теряю надежды, Армина. Я знаю, на какую букву гадать.

– ты дерзок

– Это так, Аставанна. Иначе ты не пришла бы ко мне в моём последнем сне.

– чего ты хочешь

– Помоги мне, Араминта.

– не могу

– Тогда ответь на мои вопросы, Атахена.

– спрашивай

Жуга помолчал, раздумывая.

– Ты знаешь, кто идёт за мной? – спросил он.

– да

– Знаешь его имя?

– нет

Жуга опять промолчал. Переложил свирель из руки в руку.

– Ты знаешь, за кем иду я, Алаванна?

– да

– Они связаны меж собою?

– да

– Я так и знал! – Жуга сжал кулаки. – Где мне его искать?

– иди на закат

– Это я знал и раньше! Куда именно?

– ты узнаешь

– Что он хочет?

– всё

Жуга постоял в угрюмом молчании, зачем-то посмотрел на небо. Серебряная тень пульсировала, мерцала неярко.

– Я твоё оружие, Аренита, но я тебе не принадлежу, – сказал Жуга. – Я благодарен тебе, но не обязан. Твои цели – не мои цели, но порой они переплетаются так, что я не могу их различить, и ты этим пользуешься. Скажи лишь, верну ли я потерянное?

Голос некоторое время не отвечал.

– рано или поздно всё вернётся на круги своя, – наконец сказал он, – старые боги уходят, новые рождаются. жертва может стать охотником и наоборот. ты звал меня, но мы здесь не одни. у тебя впереди свой путь. близится утро. я ухожу, но мы ещё встретимся. прощай.

– Стой! Погоди! – Жуга метнулся вперёд, сделал несколько шагов, но серебристая тень уже растаяла в воздухе, как соль в воде, и он остановился. Постоял, глядя в землю, повернулся к лесу. Огляделся.

– Реслав, ты, дурак? – окликнул он. – Всё испортил! Ну, где ты? Давай вылезай.

Реслав, чувствуя себя страшно неловко, вышел из-за дерева.

– Я это… Я не знал, Жуга. Прости.

– А… – махнул рукою тот. – Ладно. Я и сам должен был смекнуть, что ты придёшь. А ты, оказывается, чуткий малый! Балаж спит небось?

– Без задних ног.

Жуга покивал задумчиво, посмотрел на Реслава.

– А я тебя недооценил, – сказал он. – Хорошо, что ты пошёл со мной… Помоги мне, Реслав.

– Я? – опешил тот. – Кабы я мог…

– Ты можешь. Если пришёл на свирель, не испугавшись, значит, можешь. Будем друзьями, Реслав.

Реслав, несколько робея, пожал протянутую руку. Жуга улыбнулся необычно по-доброму.

– Идём.

– Слышь, Жуга, – окликнул его Реслав. – Кто это был там, на поляне? Хозяин?

Жуга обернулся.

– А? Нет, что ты… Это – древнее. Оно… – Он замялся. – Я как-нибудь потом расскажу. Реслав, ты в Маргене был?

– Вестимо, был!

– А я вот не был. И Балаж не был. Что там, как, я ничего не знаю. Я, если хочешь знать, вообще в городах не бывал. Так что ты у нас теперь за старшого.

– Ну смотрите, – усмехнулся Реслав. – Коли так, слушаться меня там, как отца родного. Ясно?

– Да уж, не темно… А вот и ручей уже!

Оба напились и умылись. Небо уже посерело, на востоке занялась заря. Растолкали Балажа.

– Эк вы, охламоны, – проворчал он, широко зевая, – в такую кромешную рань подняли… Выходим, что ль?

– С рассветом пойдём. – Жуга взял котелок, ушёл за водой. Реслав раздул костёр, вспомнил при этом о вчерашнем происшествии и, когда Жуга вернулся, спросил:

– Такая нелепица тут, Жуга. Помнишь наговор вчерашний?

– Ну.

– Я ведь вроде всё правильно сказал… Да только дрова, вишь ты, нет чтоб гореть – вверх понеслись. С чего бы, а?

– Вот как? – Жуга поднял бровь. – Забавно. А я-то думал, что за шум был… Ты какой цвет выбрал? Зелёный?

– Зелёный. Может, твой наговор только для одного человека годен?

– Может быть… – Жуга бросил устанавливать котелок, потёр подбородок. – Вверх, говоришь?

В голове у Реслава будто щёлкнуло; он вдруг вспомнил, для чего Жуга затеял ворожбу на дворе у Довбуша, и изумлённо покосился на приятеля.

– Чудно́… – пробормотал тот, тряхнул рыжей головой и улыбнулся виновато. – Я не знаю, Реслав. Правда не знаю. Как-нибудь потом разберёмся.

Больше об этом не говорили. В котелке заварили душистый взвар, добавили мёду из горшочка – Довбуш дал в дорогу. Каких там трав Жуга понапихал в котёл, друзья не знали, но в голове сразу прояснилось, остатки сна улетучились без следа. Быстро собрались, закрыли чёрную проплешину дёрном. Напоследок сняли с Реслава повязки. Ткань побурела, напиталась гноем, зато раны были чистыми. Балаж уважительно промолчал. Жуга кивнул довольно, поднял посох.

– Ну, двинули, – скомандовал на сей раз Реслав.

– Далеко Марген-то? – полюбопытствовал Балаж.

– К полудню там будем. – Реслав обернулся на Жугу. – Куда пойдём сперва?

– На базар, – ответил травник.

– На базар? – опешил Балаж. – Это так ты хочешь Ганну искать?! Да что нам делать там, на базаре?!

– Смотреть. Слушать.

– А ещё что?!

Жуга посмотрел ему в лицо, криво усмехнулся.

– Молчать.

* * *

Незадолго до полудня, как и предсказывал Реслав, показались серые стены, островерхие крыши и шпили Маргена. Город был не то чтоб очень уж велик, но для Жуги и Балажа и такой был в диковинку. Балаж был здесь всего раза три, Жуга вообще видел город впервые.

– Экая громадина, – пробормотал он. – Одного камня только сколько пошло…

Друзья миновали перекрёсток, другой. Всё чаще стали попадаться гружённые товаром повозки, люди – пешие и верховые. Вокруг города тянулись поля, зеленели сады. Возле стен петлёй изгибалась река – неширокая, но глубокая Длава. Огромные, высотой в несколько саженей, ворота были открыты. Реслав остановился.

– Значится, так, – сказал он. – Смотреть за вами везде и всюду я, знамо, не смогу. Ежели потеряем друг дружку, то встретимся аккурат у этих ворот – уж их-то вы отыщете. Кошельки суньте за пазуху, что ли, а то сопрут, ахнуть не успеете. То же и мешки – по сторонам глазейте, да за котомки держитесь. Панам да ляхам дороги не заступайте. Всё вроде… Да! Лошадей да телег берегитесь – зашибут, улицы здесь узкие. Ну что, на базар?

Жуга кивнул, хотя уверенность его несколько поколебалась, и трое приятелей, миновав ворота, вошли в Марген.

Реслав сразу свернул в путаный лабиринт узких, вымощенных камнем городских улочек, уверенно направляясь к базару. Множество прохожих шли в обе стороны, на троих путников никто не обращал внимания. Было прохладно, высокие дома в несколько этажей отбрасывали густую тень. Иные улочки были узки до невозможности – переплюнуть можно, но попадались и кварталы мастеровых, где могли разъехаться две телеги.

– Богатые дома ближе к центру стоят, – пояснял Реслав. – Там, конечно, просторнее и улицы поширше, только делать нам там нечего.

– Далеко ещё? – спросил Жуга.

– Да нет, квартала два… Слышите?

Сквозь перестук молотков в мастерских и поскрипывание вывесок и флюгеров на крышах слышался шум базара – крики, гомон людской толпы, музыка, смех. Реслав свернул ещё пару раз, друзья миновали булочную с большим жестяным кренделем на вывеске, откуда доносился сытный хлебный дух, и втянулись в людскую круговерть городского рынка.

Жуга впервые оказался среди такого большого скопления народа, да и Балаж почувствовал себя неуютно. Толпа бурлила на площади, щупальцами заползала в близлежащие улочки, кружилась водоворотами меж ларьков и палаток.

– Базарный день! – заметил Реслав.

На углу жарили требуху, продавали на менку целую горсть. Балаж примерился подзакусить, да Реслав отговорил. Пошли дальше.

Тянулись палатки торговцев, кричали зазывалы. Друзья не знали, куда смотреть, столько всего было вокруг. Вот весёлый бородач развесил под навесом яркие лубки, рядом продают глиняные свистульки – толчётся ребятня. Тут куски крашеной ткани, там платье, дальше – больше: обувь на любой вкус и размер, крынки-корчаги, стекло, корзины плетёные, шляпы разные, вёдра-бадьи, шайки-лейки… Узколицый голубоглазый малый в немецком платье торговал зеркалами. Зеркала были на диво ровные, ясные, бросали в толпу яркие солнечные зайчики. Жуга поднял голову, посмотрел на отразившуюся в зеркале скуластую физиономию с копной рыжих волос. Поджал губу.

Подошёл Реслав.

– Что, залюбовался? – добродушно осведомился он.

– Да уж, что и говорить – неказист. – Жуга постыдился сказать, что видит зеркало впервые в жизни. То есть своё отражение он, конечно, видел – и в лужах, и в реке, но чтобы так…

Реслав вдруг резко обернулся и отвесил затрещину оборванному чумазому пацану, вертевшемуся за его спиной.

– А ну, сгинь, пострел! – Пощупал кошелёк за пазухой – не стащили ли.

Из толпы вынырнул Балаж.

– Ф-фу! Насилу вас нашёл. – Он вытер пот рукавом. – Жарко! Пошли дальше, что ль?

Потянулись ряды с разной живностью: утки-гуси, свиньи, прочая скотина. Здесь стояло множество телег, воняло мокрой шерстью и навозом, продавцы и покупатели торговались, спорили, бранились, ударяли по рукам. Троим приятелям тут тоже делать было нечего, и Реслав поспешил свернуть в обжорный ряд, где румяные разбитные торговки сбывали фрукты-овощи, масло, яйца и молоко. Здесь тоже толпился народ, шныряли нищие. В воздухе тучами летали мухи.

– А почём твоё масло, хозяйка? – подмигнув приятелям, подъехал Реслав к одной из них.

– Три менки крынка, хлопчик.

Реслав состроил озадаченную мину:

– У! Дорого… Да хорошее ли масло-то?

– Как не хорошее! Да ты спробуй, сердешный, спробуй, коль не веришь…

Реслав выудил из кармана добрый ломоть хлеба, подцепил ножом кус масла. Размазал, сжевал.

– Ну?

– Чтой-то не разобрал, – неуверенно сказал он. – Может, у соседки лучше?

– Лучше? Да разве ж у неё масло?! Это ж обрат один! Глянь-ка сам!

Соседка затеяла перебранку. Реслав незаметно перешёл к следующему лотку.

– Смекаете? – обернулся он к Жуге и Балажу. – Только шибко не жадничайте, понемножку берите. Базар большой.

Дважды повторять не пришлось. Приятели двинулись вдоль рядов, пробуя масло, творог, сметану. Зачерпнули жменю семечек, закусили яблоками, грушами. Напоследок выпили квасу на полушку и, заморивши червячка, пришли в хорошее настроение. Дела и заботы на время отступили, людской поток вынес троицу на окраину, где близ широких богатых улиц крутились разные веселья. По пути попалась пёстрая толпа цыган. Пели, плясали, водили медведя. Медведь фыркал, мотал длинной узкой мордой, вставал на задние лапы, тоже плясал, косолапо, неумело. Народ веселился, но почему-то было жаль топтыгина.

– Береги кошельки, хлопцы! – весело прикрикнул Реслав, рассекая плечом толпу. – Цыгане, они ушлые – детей в рванину обряжают, да золото возами возят!

Молодая белозубая цыганка в ответ на это зыркнула весёлыми чёрными глазами, рассмеялась и исчезла в толпе, лишь взметнулись вихрем цветастые юбки. Пиликали скрипки. Через минуту Реслава и Балажа вынесло к столбу. Народ вокруг хихикал, подзуживал. Невысокий, простоватого вида паренёк лез наверх, где в плетёной клетке сидел большой золотисто-зелёный петух. Хозяин петуха – толстый бородач в красной рубахе – прохаживался вокруг, растравлял публику:

– А ну, честной народ, не гляди друг другу в рот! Кто сильней, кто ловчей – не скажи, не ворожи! Достань петуха – силу покажи да подарок заслужи! Сей каплун – знатный калкун, курячий топтун, он же лакомый кус на пирушку, а на носу имеет завитушку! Ай, хлопец-молодец, лезет – не долезет! Эй-эй, гляди, вниз не упади!

Столб, видно, был смазан, а может, просто гладко стёсан – под свист и улюлюканье парнишка съехал вниз, не добравшись до клетки двух саженей.

– Эк слетел, знать, мало каши ел! – развеселился хозяин. – Народ честной, деревенский-городской, не смотри да не стой, коль карман не пустой! Менку бросай да наверх полезай! Молод или стар, добудь самовар!

Только теперь друзья заметили награду победителю – около столба, на столике сиял колобокой медью полуведёрный самовар. Вещь, что и говорить, дорогая да и в хозяйстве полезная. Парень с вислыми усами выдвинулся из толпы, бросил в шапку менку, поплевал на ладони и полез наверх.

Реслава разобрало.

– Ну, шпарит толстопузый, как по писаному! – Он приставил ладонь козырьком, посмотрел наверх. – Не, не долезет… А добрый самоварчик! Слазать, что ль, за пятухом? А может, ты, Балаж, попробуешь?

Из толпы вынырнул Жуга.

– Эк растащило вас на дармовые самовары! – усмехнулся он, но тоже поглядел наверх с интересом. – Вишь, чего придумали…

– Ты где был?

– Так… шатался окрест. Что, Реслав, полезешь?

– А ты?

– С моей-то ногой? Не…

Усатый меж тем тоже до петуха не добрался. Реслав шагнул вперёд.

– Ну-ка, дай я! – Скиданул рубаху, сапоги и сунул всё Балажу. – Присмотри. – Бросил хозяину менку.

– А вот хлопец добрый, сильный, хоробрый! Долго не спешил, да вишь-таки решил. Полезешь, стало быть? – разошёлся зазывала.

– Будет цокотать-то. – Реслав обошёл столб, вытер о штаны потные ладони. – Расчесал язык… Скажи лучше по чести, отдашь самовар, коли залезу?

– Вестимо, отдам!

Реслав под смех толпы с дотошностью осмотрел самовар и полез наверх, по-медвежьи обхватив гладкий столб. Лез он неторопливо и, хоть скользок был путь, к цели помаленьку приближался. Вскарабкавшись саженей на пять, остановился, перевёл дух. «Лезь давай! – кричали снизу. – Слабо́?»

Реслав попал на скользкий участок, съехал чуток. Толпа засвистела, засмеялась. Реслава разобрала злость. Он рванулся, ухватился за клетку. Дверца не поддалась. Реслав крякнул, рванул что было сил, и вся плетёная стенка с треском вылетела вон. Реслав от неожиданности чуть не свалился.

Толпа ахнула радостно. Петух вырвался наружу, встряхнулся, расправил крылья и неуклюже слетел вниз. Следом съехал Реслав.

– Ай, молодец! – вскричал в притворной радости хозяин. – Достал-таки! Возьмёшь самовар аль другой какой товар? Может, деньгами хочешь? Два талера даю.

– Ну, нет! – усмехнулся Реслав. – Коль обещал, давай обещанное.

Народ развеселился, Балаж насилу вытащил Реслава из толпы. Потный, красный, тот стоял, сжимая в охапке круглое пузо самовара, и улыбался.

– Во как!

– Трудно было? – поинтересовался Балаж.

– А, ерунда… Брюхо только занозил. – Реслав нырнул головой в рубаху, надел сапоги и огляделся вокруг. – А где Жуга?

Рыжая долговязая фигура Жуги маячила у маленькой полосатой палатки, где полный лысоватый человечек торговал травами и амулетами. Балаж и Реслав подошли поближе.

– А вот оберёг возьми, хлопец. – Продавец покачал на кожаном шнурке штуковину – курячий камень «с дырдочкой». – Недорого отдам – четыре менки всего прошу, зато от сглазу сохранит.

Жуга равнодушным взглядом обвёл лежащий на прилавке товар.

– Баловство всё это, хозяин, – с неодобрением сказал он и взъерошил волосы рукой. – Камушки, деревяшки пустые… Да и травы собраны бестолково. Ежели хочешь знать, у тебя только одна тут вещь стоящая.

– Да? – насторожился торговец. – Какая?

Реслав хотел было вмешаться (Жуга явно нарывался на завышенную цену), но передумал и остался в стороне.

– А вот! – Жуга указал в угол лавки.

Брови торговца удивлённо поднялись: там не было ничего, лишь спал, свернувшись на одеяле, растрёпанный, похожий на самого Жугу рыжий котёнок.

– Кот, что ли? – пробормотал толстяк.

– Продашь?

– Отчего не продать? Продам, – оживился продавец, протянул руку, подхватил кота. Тот сонно жмурился, зевал. Вытянул шею, с любопытством обнюхал протянутую руку Жуги, потёрся об неё и заурчал. Это был ещё почти котёнок – рыжий, с белыми тапочками на лапках и смешным чёрным пятнышком на мордочке, будто ткнулся в сажу и позабыл умыться. Ярко-зелёные глаза его смотрели просительно и доверчиво.

– Сколь просишь?

Торговец замялся.

– Десять менок, – наконец объявил он.

Жуга покачал головой:

– Много! Не жадничай – это ж кошка, не корова. Три менки дам.

– Да ты что! – поперхнулся торговец. – За такого кота… Семь менок – и баста!

– Четыре, и ни менки больше, – упирался Жуга.

– Шесть – и расстанемся друзьями.

– Пять.

– Ну, хорошо, – сдался хозяин, – пусть будет пять. Забирай.

Жуга отсчитал деньги, взял котёнка и посадил его за пазуху. Двинулись дальше.

– С ума сошёл! – накинулся на него Балаж, едва лишь отошли в сторону. – Такие деньги за облезлого кота! Пять менок!..

– Остынь, – осадил его Жуга. – Я заработал, я и трачу как хочу.

Начало темнеть. Выбравшись с базара, снова закружили по улицам.

– А ну, разойдись! – послышался окрик. Дородный шляхтич в богатом зелёном жупане прогарцевал на сером в яблоках коне. Жуга замешкался, и спину его пребольно ожгла плеть. Отшатнувшись, он злобно посмотрел вослед всаднику и потёр плечо.

– Я же упреждал… – начал было Реслав и смолк: Жуга переменился в лице, вытянул руку и пробормотал что-то, тихо – не разберёшь.

Через миг окно над заносчивым шляхтичем распахнулось, и судомойка сослепу выплеснула на него таз грязной воды, охнула испуганно и подалась назад. Шляхтич разразился отборной бранью.

– Ну ты даёшь! – поражённо сказал Реслав.

Жуга насупился.

– Я совсем не то хотел, – словно оправдываясь, сказал он. – Я думал, у него подпруга лопнет, а тут таз…

Послышался шум. Друзья обернулись и успели увидеть, как шляхтич, хоть и наездник был добрый, вместе с седлом мешком повалился на мостовую, запутавшись в стременах. Реслав прыснул и отвернулся.

– Уйдём, – сказал он. – Не ровён час осерчает, накинется с саблей…

Свернули поспешно за угол.

Впереди по улице шла стройная черноволосая девушка с цветастым платком вокруг бёдер. Оглянулась на миг. Жуга побледнел и вдруг рванулся за нею бегом.

– Мара! Погоди, Ма… – догнал, ухватил за плечо.

Девушка вздрогнула испуганно, обернулась.

Жуга опустил руку.

– Прости, обознался я… – смущённо потупился он.

Девушка быстро пришла в себя, улыбнулась.

– Бывает, хлопец! – перебросила косу через плечо. – Да ты не ищешь ли кого?

– Ищу вот… – Он замялся. – Тоже девку одну. Схожи вы больно, вот я и не разобрал в потёмках…

– Да я чем хуже? – игриво улыбнулась та.

Реслав со своим самоваром сердито нахмурился – не успели в город прийти, а уж подцепили продажную девку. Балаж, однако, смотрел на неё с интересом.

– Как звать тебя, рыжий? – спросила она.

– Жуга, – произнёс травник угрюмо – уж очень напоминала эта уличная девчонка пропавшую красавицу Мару и фигурой, и лицом.

– Жуга? – рассмеялась она. – Смешное имя! Что это у тебя за пазухой?

Котёнок шевелился, ёрзал под рубашкой. Жуга вытащил его.

– У меня… Вот…

Повисло неловкое молчание. Девушка ждала, поглаживая котёнка. Тот мурлыкал.

– Сколько ты хочешь? – наконец спросил Жуга. Та вздрогнула, покосилась на Реслава – тот стоял с рожей краснее самовара у него в руках и смотрел зверем, – вздохнула, улыбнулась невесело.

– Двадцать, – наконец сказала она.

– Менок?

– Да.

Жуга оглянулся на друзей.

– Есть тут поблизости комната с ночлегом?

Девушка вытянула руку:

– Вон там корчма добрая, у Ладоша. Да и вино хорошее подаёт. – Стрельнула глазами, потупилась. – Пойдём?

Балаж махнул рукой: мол, чего там, пошли. Реслав хотел вмешаться, но промолчал.

– Знаешь это место, Реслав? – спросил Жуга.

– Ещё б не знать! – проворчал Реслав. – Всё верно: и заночевать можно, и поесть. Только…

– Что?

– А, ладно, пойдём. Всё равно надо где-то остановиться, – сдался он и первым зашагал вниз по улице. Жуга с девушкой двинулись следом.

– Ты не хочешь спросить, как меня зовут? – тихо спросила она.

– Я знаю, – ответил Жуга. – Влана.

Та посмотрела испуганно и промолчала, лишь кивнула согласно.

Позади всех понуро плёлся Балаж.

* * *

Питейное заведение Ладоша оказалось средних размеров двухэтажным строением, крытым красной черепицей. Вместо вывески над входом болталось на цепи выкрашенное в жёлтый цвет тележное колесо. Окна были остеклены. Трое приятелей вошли и огляделись. Сквозь сизые облака табачного дыма виднелись длинные дощатые столы с лавками, громоздящиеся у дальней стены бочки, маленький закуток, где расположились музыканты, и ведущая на второй этаж покосившаяся лестница.

– Га-га-га!!! – гулким басом вдруг захохотал кто-то за дальним столиком, поднялся и направился к ним. – Это же Реслав! Чтоб мне лопнуть – Реслав! Какими судьбами?

Обладателем громового голоса был высоченный широкоплечий детина с чёрной шапкой густых волос, упрямым широким лбом и свороченным в давней драке носом. Добравшись до Реслава, он хлопнул его по плечу так, что тот присел, и осклабился в добродушной ухмылке.

– Здорово, старый чёрт! – гудел он. – Ты где пропадал? Чё это у тебя, самовар, что ли? Ну ты даёшь! А это что там за рожи?

– Здравствуй, Олег, – несколько смущённо сказал Реслав и обвёл взглядом помещение. – Что, Шварц тоже тут?

– Шварц? Да ну его в качель! Пить совсем не умеет… Тотлис-то, слышь, и его тоже выгнал. Ага, ага. Да ты, поди, знаешь! Эти двое с тобой?

– Со мной, – кивнул Реслав. – Это вот Балаж, а это – Жуга.

– Ну, Жуга так Жуга. Меня Олегом кличут, – объявил он. – Мы с Реславом вместе у Тотлиса в подмастерьях ходили. С кем девка-то?

– Со мной она, – нахмурился Жуга.

– Ну, валяйте к нам, не обидим! Вино у Ладоша доброе, а комната найдётся. Эй, хозяин! – крикнул Олег так, что зазвенели стёкла. – Четыре кружки вон за тот стол!

– Про что гуляем? – спросил Реслав.

– Да именины у одного хлыща – вон сидит, Альбином звать, купца Свега Кашилла сын.

– А второй кто?

– Литвин-то? Да Валдис, мокрая спина! Не узнал, что ль? Бороду он отпустил.

– А-а…

Пока петляли меж столов, Реслав поведал друзьям про Олега. Поступили они к Тотлису в обучение, да только Олег недели не продержался – уж больно погулять любил да и нрав имел буйный. Силой же, однако, Бог не обидел – устроился после работать на мельницу.

– Из варягов он, тех, что у нас осели, – пояснил Реслав. – Не чаял я его тут встретить… Ну да ладно, пошли.

По пути остановили хозяина, справились о комнатах. Сторговали две за шесть менок, утвердили самоварище посереди стола и присоединились к Олеговой компании.

Альбин оказался богато одетым молодым человеком с пресыщенной физиономией балованного недоросля. Флегматичный Валдис с рыжей, щёткою торчащей бородой курил трубку. Рядом сидели ещё трое-четверо прихлебателей, крутились накрашенные девицы. Одна из них тут же забралась Балажу на колени, тот не стал возражать. Жуга устроился с краю, положил посох поблизости. Влана села рядом. Хозяин принёс вино – красное, терпкое. С непривычки у Жуги зашумело в голове, накатила приятная истома. Помещение помаленьку заполнялось народом.

Кутёж Альбина и Олега набирал обороты. Пили за встречу, за здоровье именинника, ещё раз за здоровье. Просто так тоже пили. Закусывали хлебом, салом, жареным мясом, солёными грибами. С лёгкой руки Олега пропили и самовар. Жуга вскоре потерял к пьянке интерес. Котёнок у него под рубашкой царапался, лез наружу, парень вытащил его и посадил на лавку. Посмотрел на Влану.

– Как его зовут? – спросила та, улыбнувшись.

Жуга пожал плечами:

– Не знаю. Торговец не сказал, а я не вспомнил спросить.

– Смешной какой. На тебя похож! И нос будто в саже… Назови его Сажек. Чем не имя для кота?

– Сажек? – Жуга поднял бровь, почесал в затылке, усмехнулся. – Почему бы и нет? Сажек так Сажек… Сколько тебе лет?

– Семнадцать… А как ты угадал, что меня Вланой зовут?

– Долго рассказывать. – Жуга помолчал, хлебнул из кружки. Разговор не клеился. Влана казалась лишь тенью образа, который остался в памяти. Жуга насупился, огляделся вокруг.

Балаж, уже с двумя девицами на коленях, ничем не напоминал того убитого горем паренька, который вызволил их из сарая. Он раскраснелся, реготал, опустошал кружку за кружкой. За окном давно стемнело, зажгли свечи. Вскоре Балаж выпросил у Реслава ключ, прихватил обеих девиц и убрался наверх, в комнату. Сам Реслав с пьяной серьёзностью что-то втолковывал Олегу. Валдис придирчиво разглядывал насаженный на вилку солёный груздь. Альбин спал, уронив голову на стол.

Неожиданно Олег встрепенулся, заприметив кого-то у входа. Жуга перехватил его взгляд и обернулся: прямо к ним направлялись четверо мрачного вида парней. Появление их не сулило ничего хорошего.

– А-а, нашли, сволочи! – злорадно вскричал Олег, засучивая рукава. – Мало я вас тогда метелил, ещё хотите? Нате!

Завязалась свара, в которую быстро втянулся ещё десяток человек из-за соседних столов. Реслав бросился на подмогу. Слышались крики, грохот бьющейся посуды. Кто-то поспешно метнулся к двери. С треском и звоном вылетело окно. Перед Жугой возникла из дымной завесы пьяная морда, осклабилась, занесла сивую лапу. Жуга коротко отбил удар и с размаху обрушил кружку на квадратный затылок нападавшего. Схватил Влану за руку: «Наверх! Быстрее!» – вернулся до стола, схватил под мышку посох и котёнка. Отпихивая дерущихся, Жуга и Влана добрались вдоль стены до лестницы и поднялись в комнату. Дверь за ними захлопнулась.

Драка внизу пошла на убыль. Четверых зачинщиков вышвырнули, оставшихся растащили, поставили на место опрокинутые столы. Валдис исчез. Альбин окончательно сполз под стол. Реслав и Олег, понурые и побитые, сидели одни за большим столом и оглядывали разгром.

– Эх, погуляли… – буркнул Реслав. – Кто это были?

– Давняя история, – поморщился Олег. – Муку продавали с песком, гады, а говорили, будто наша. Ну, я потом нашёл двоих, вытряс из них душу, а они, вишь, снова на меня… Где друзья твои? Этот, рыжий… Жуга, что ль?

– Н-наверху… – выдавил Реслав. – С бабами…

– Да… – вздохнул Олег. – Нас на бабу променял… Бабы – это дело гиблое. К-каждая женщина, – он важно поднял палец, – это, брат, сирена… Попадёшься – пропал. Ты м-меня уважаешь?

– У… уважаю.

– Тогда выпьем…

Приятели сдвинули кружки, озадаченно посмотрели внутрь, затем друг на друга: кружки были пусты.

– Плохо, – пожаловался другу Олег.

– Ощень плохо, – согласился Реслав.

* * *

Жуга проснулся, едва забрезжил рассвет, и долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Повернулся на бок, посмотрел на Влану. Та лежала, безмятежная в утреннем сне, мягкие волосы рассыпались по подушке. На губах её теплилась улыбка. Жуга погладил рукой шелковистые чёрные пряди, улыбнулся своим мыслям, вздохнул. Поднял голову. В ногах, пригревшись на одеяле, спал Сажек.

Комната была обставлена проще некуда: широкая кровать с верёвочной сеткой и толстым войлочным матрасом, два стула, в углу – табуретка, кувшин и таз для умывания. Полотенца не было. Жуга выскользнул из-под одеяла, натянул штаны и подошёл к окну.

От реки шёл лёгкий туман. Солнце ещё не взошло, но шпили и островерхие коньки высоких крыш уже играли золотом. Жуга постоял в задумчивости и принялся умываться.

Проснулась Влана, потянулась сонно. Улыбнулась.

– Доброе утро, Жуга!

– Утро доброе, – отозвался он. Котёнок спрыгнул на пол, подошёл к нему, потёрся о штанину. Жуга мысленно отругал себя, что забыл его покормить. Наверное, у хозяина можно было найти молока.

– Жуга, – позвала Влана.

– Что?

– Откуда ты пришёл?

– С гор я.

Влана села, зашуршала одеждой. Подошла к нему, положила руку на мокрое плечо. Провела тёплыми пальцами по шраму.

– Откуда это?

– Подарок. От добрых людей. – Жуга перестал плескаться, выпрямился. Посмотрел ей в глаза, улыбнулся с грубоватой нежностью. – Не надо об этом, Вланка.

– Странный ты, Жуга, – задумчиво сказала девушка, перебирая пальцами густые пряди волос. – Скажи, у тебя… были женщины до меня?

– Нет.

– Ты хороший. – Влана подошла к окну, ловкими движениями заплетая косу. – Кого ты ищешь? Чем тебе помочь?

Жуга натянул рубаху. Пригладил мокрые волосы.

– Скажи, – замялся он, – давно ты… так…

– Год, – равнодушно ответила она. – Может, чуть больше. С тех пор, как отец умер.

– Мне очень нужно знать, – продолжил после минутного молчания Жуга, – когда девчонки… выходят на улицу, ну…

– Я понимаю…

– Бывает, что они не возвращаются? Пропадают?

Влана задумчиво помолчала. Пожала плечами.

– Наверное… Впрочем, да. Особенно если одна и в первый раз. По неопытности, наверное. А что?

– В первый раз… – Жуга вспомнил, как вчера резвился некогда безутешный Балаж, и в голову ему пришла неожиданная мысль. – Ч-чёрт…

– Что?

– Яд и пламя, как я раньше не подумал об этом?! – Жуга заметался, подобрал котомку, вытащил кошель.

– Не надо… – начала было Влана, но травник лишь махнул рукой. Высыпал деньги на одеяло – менок сорок, отобрал себе две-три, остальное оставил.

– Бери, не перечь, – сказал он, подхватил Сажека, задержался на миг у дверей. – Помоги тебе Бог, Вланка, – сказал он. – Мне пора.

– Может, ещё свидимся, – грустно улыбнулась та. – Будешь в Маргене – заходи к Ладошу.

– Всё может быть. Жизнь долгая. – Он улыбнулся тоже, поднял посох. – Прощай.

– Прощай.

* * *

Внизу было тихо. Двое ранних посетителей закусывали жареной рыбёшкой. За столиком в углу сидели Балаж и Реслав и похмелялись после вчерашнего. Балаж выглядел невыспавшимся, моргал красными глазами. Реслав обзавёлся роскошным синяком под глазом. Кошели у обоих были пусты.

– Говорил я, – укоризненно сказал Реслав, когда Жуга спустился, – не надо было сюда идти. Уж больно вино у Ладоша крепкое.

– С чего вы драку-то вчера затеяли? – спросил Жуга.

– Эт разве драка! – ухмыльнулся Реслав. – Ты скажи спасибо, что Бертольд Шварц не пришёл – тот бы до утра шуровал. Эх, где он сейчас, морда немецкая… Деньги есть, Жуга?

Оба с надеждой посмотрели на него. Тот покачал головой.

– И этот туда же… – неодобрительно заметил Реслав. – Все менки псу под хвост… Э, дурни! Чё дальше делать будем?

Жуга кликнул хозяина, спросил кружку молока и жареной рыбы на всех. Отлил молока котёнку в миску, бросил рядом рыбью голову. Реслав вынул засохший ломоть хлеба. Принялись за еду.

– Вот что, Балаж, – хмуро сказал Жуга, когда с рыбой было покончено. – Ответь мне: девка Ганка или нет?

Тот захлопал глазами:

– Ты что, Жуга, глаза потерял?! Вестимо, девка.

Терпение травника лопнуло.

– Я тебя спрашиваю, кобёл бесхвостый! – рявкнул он. – Девка Ганка или уже нет?!

Балаж совсем растерялся.

– При чём тут это? – спросил он и покраснел до кончиков ушей. Промолчал.

– Не успел, стало быть! – удовлетворённо кивнул Реслав. – Ай да Ганка, молодчина, не далась дураку… а правда, при чём тут это?

Жуга уже думал о своём. Посмотрел в окошко.

– Сегодня что, опять базарный день?

– Так ведь базар всю неделю будет: осень, – пояснил Реслав, вздохнул грустно. – Денег только нет.

В углу зашевелились. Жуга обернулся: с брошенного в закутке одеяла поднялся невысокий белобрысый паренёк, зевнул, нахлобучил чёрную катаную шляпу с лентой, вытащил из ниши потёртую скрипку, любовно сдул с неё пыль. Видно, это был один из вчерашних музыкантов, заночевавший прямо тут. Жуге вспомнилось, как лилась вчера, словно густое вино, плачущая вазурская дойна, встал и подошёл к нему.

– Здоров будь, хлопец, – начал он. – Как звать тебя?

Паренёк с некоторой опаской оглядел угловатого рыжего незнакомца и улыбнулся, не почуяв угрозы.

– Здорово, коль не шутишь. Иваш я.

– Меня Жуга зовут. Подзаработать хочешь?

– Кто ж не хочет! А что делать надо?

– Слыхал я твою скрипку вчера. А повеселее можешь?

Скрипач заулыбался. Кудрявые волосы выбились из-под шляпы.

– Шутишь? Конечно могу!

– Кто вчера играл с тобою? Можно сейчас кого сыскать?

– Владек-цимбалист тут вроде оставался ночевать, наверху. А больше всё. К вечеру разве что.

Жуга кивнул:

– Годится. Тащи его сюда. Что заработаем, третья часть ваша.

– Да что делать-то? – не отступал Иваш.

– Вам? – Жуга поднял бровь, рассмеялся. – Играть! Инструменты захватите.

Вернувшись до стола, он подхватил мешок и посох. Реслав и Балаж вопросительно смотрели на него.

– Сколько задолжали? – спросил Жуга.

– Тридцать шесть менок, – ответил Реслав.

– С полушкой, – добавил Балаж и почему-то покраснел.

* * *

На базаре было людно. Реслав и Жуга шли первыми, волоча за ручки большую жаровню. Раскрасневшийся Балаж тащил вязанку дров. Последними шли Иваш и дородный чернявый Владек со своими цимбалами.

Реслав начал смекать, что к чему, когда Жуга отыскал ровное место и разжёг жаровню. Балажа услали за второй вязанкой, а когда вернулся, за третьей. Народ останавливался, с любопытством поглядывал и проходил мимо.

– По углям ходить будешь? – тихо спросил Реслав. Жуга кивнул:

– А что остаётся?

– Ну, покудесничать малость.

– Мало тебя, дурака, били.

– Всё не могу взять в толк, как это у тебя получается, – задумчиво сказал Реслав. – Наговор, что ль, какой?

– Да какой там наговор. – Жуга поворошил угли, подбросил ещё дров. – Тут всё просто. Главное – не бояться и ногу поплотнее ставить, чтобы воздух не попал.

– Гасить их, что ли?

– Вроде как… Ещё мыть не надо ноги, ни до, ни сразу после. А то ещё плохо, если железки в костёр попадут. Вот они обожгут так обожгут.

– Это что ж, – опешил несколько Реслав, – и я б так смог?

– Отчего нет? Потом попробуешь… Помнишь, ты вчера за петухом лазал? Зазывай народ, чем ты хуже того мужика? Сможешь?

– Попробую.

Жуга оттолкнул пару-тройку любопытных и опрокинул жаровню. Угли рассыпались, развалились мерцающей горкой. Прихваченной кочергой разровняли правильный круг сажени в три. В жаровню подложили новые поленья на добавку. Жуга скинул царвули, повернулся к музыкантам, улыбнулся:

– Вжарьте побойчее. Эх, жаль, что светло!

– А мне что делать? – спросил Балаж.

– От тебя толку мало. Возьми, вон, барабан…

Стал скапливаться народ, привлечённый зрелищем. Владек с Ивашем заиграли потихоньку, а когда собралось побольше людей, умолкли. Реслав заробел было, да вспомнил, как в глаза обжуливал торговок на рынке, как складно врал вчера дядька с петухом, и начал:

– Ай, честной народ, чего стоишь, под ноги глядишь? Раздай, расступись, а не то погоришь… – Он замешкался было, но на выручку пришёл Жуга:

– Вишь, угли пылают, жаром пугают, а приметишь грош, так и по углям пойдёшь! – Он обошёл круг, худющий, рыжий, словно сам выскочил из огня, осклабился весело. – Бросайте менки, берегите коленки – огонь не велик, да стоять не велит!

Снова вступил Реслав:

– Али вправду говорят, будто ноги не горят? – Он тоже двинулся вкруг углей. – Эй, добры молодцы, девицы красные, гляньте на диво! Всё повидали, всякого-разного, лишь по углям не ходили, глянь, как красиво!

Жуга подмигнул музыкантам. Иваш поднял смычок. Грянула плясовая. Глухо, сбивчиво бухал барабан. Жуга притопнул, всей пятой ступил на угли и – вперёд, вперёд, шажками мелкими, как горох, двинулся по кругу в лихом переплясе.

Народ ахнул, загомонил. Кто-то под напором людской толпы оступился на угли, ругнулся и отскочил. Все засмеялись, забили в ладоши.

Жуга спрыгнул на землю. Музыканты дали паузу.

– Ещё! – крикнули в толпе. В подставленную шляпу полетели менки, полушки, пятаки. – Ещё! Ещё!

– Во народ, застояться не даёт! – веселился Реслав. – Кто не верит, пускай проверит, да потом всё одно никто не поверит! Эй-эй, посмотри на нас, раскрой глаза да уши, смотри да слушай весёлый пляс!

Ударили по струнам.

Жуга разошёлся, угли так и летели во все стороны. Реслав ощутил вдруг весёлую дрожь в груди, сел, стянул единым махом сапоги и, забыв, для чего он тут, припечатал босой ногою горячие угли. Припечатал и пошёл, разбрасывая тлеющие огоньки, выгоняя из башки пьяную дурь, засмеялся от нахлынувшей радости: «Могу!» Поймал весёлый взгляд Жуги – тот подмигнул лукаво – знай наших! «Эх, эх, жги!»

Было жарко и больно, но на удивление терпимо. Реслав вприпрыжку пересёк огненный круг, постоял на холодных камнях и двинулся сызнова. Кое-где в угли упали медяки, Реслав, памятуя наставленья травника, старался обходить их стороной. Жуга нагибался, выхватывал их, пока не нагрелись, скалился весело.

Угли почти погасли. Реслав подскочил к жаровне: «Поберегись!» – опрокинул. Толпа подалась назад. Свежие угли были горячее, мерцали красно, вспыхивали бегущими огоньками. Реслав заробел было, но Жуга уже махнул рукой: «Дава-ай!» – и первым выскочил на круг. И вновь плясали оба, крича шутки-прибаутки, пока не растоптали угли в пыль, в мелкую золу…

…Толпа разбрелась. Владек оборачивал свои цимбалы в чехол. Реслав сидел на земле, рассматривая попеременно свои босые ступни: ожогов и впрямь не было, лишь краснели две-три царапины да пахло копчёным.

Жуга вытер ноги тряпицей, надел башмаки. Посмотрел на Реслава.

– Ну, молодец! – одобрительно сказал он. – Не ожидал я. Эй, Иваш, сколько там?

– Три сотни, сорок две! – объявил тот. – Хоть на серебро меняй – почти четыре талера. Ну вы и задали жару! Отродясь такого не видывал. Как это у вас выходит? Держите. – Он протянул кошель и Сажека (кота на время прятали в мешке, чтобы не путался под ногами). Жуга принял, хотел что-то сказать, но тут послышался грохот, цокот копыт: это, запряжённый четвёркой лошадей, проехал и свернул на улицу богатый экипаж. Мелькнуло морщинистое лицо старика, вислые усы, копна седых волос.

– Ишь, поехал! – пробормотал Иваш. – На четвёрке…

– Кто это? – спросил Балаж.

– Михай Пелевешич, вельможный пан… Поместья у него тут и замок за городом. Да и в самом Маргене он большую власть имеет.

Сзади послышался непонятный шум. Все обернулись: Жуга стоял, глядя вослед экипажу. Сажек в диком страхе повис у него на рукаве, расцарапав руку до крови.

Жуга повернул голову. Взгляд его был страшен.

– Жуга! – всполошился Реслав. – Ты чего, Жуга?!

– Сколько ему лет? – хриплым голосом спросил он. Все молчали, и Жуга, не дождавшись ответа, закричал: – Сколько ему лет?!

* * *

Ночь выдалась тёмной и ненастной. Шелестел по крыше дождь. В корчме у Ладоша было пусто, лишь в углу за столом сидели четверо. Теплилась жёлтым язычком свеча. Чуть в стороне на лавке спал котёнок.

– …Лараш Зегальский, городской каштелян, – сосредоточенно загибая пальцы, вспоминал Иваш. – Вильгельм Штох, купец Бременский, тоже давно тут живёт. Олекса Григулевич, тоже купец. Гжегож Пшимановский, шляхтич знатный… – Иваш показал два сжатых кулака. – Вот… Всем почти под девяносто, остальным – немногим меньше.

– Н-да… – Жуга сидел, подперев голову рукой, глядел на свечу. – Не знаю, что и думать… Ничего не примечаешь, Реслав?

– Все из разных краёв, – подумав, сказал тот.

– Вот-вот, – кивнул Жуга. – И все богатые.

Балаж растерянно глядел то на одного, то на другого.

– Ну и что? – спросил он. – Что тут такого?

– Помолчи ты… – отмахнулся Жуга. Глянул на Иваша. – Чей замок там, по дороге на запад?

– Там, что ли? – Тот махнул рукой. – Да как раз пана Пелевешича замок и есть. Мы, кстати, завтра туда ехать собираемся.

– Вы? – поразился Жуга. – Зачем?

– Так праздник же! Сыну его, Мареку, двадцать пять стукнуло. Народ соберётся, музыкантам рады будут.

Жуга встрепенулся, многозначительно глянул на Реслава. Тот понял без слов – слишком уж много совпадений. Упускать такой случай было нельзя.

– Возьмёте нас? – спросил Жуга.

– Отчего не взять? – отозвался Иваш добродушно. – А может, ты и сам на чём-нибудь играешь? Тогда ещё лучше. Не знаю, правда, на телеге поместимся, нет.

– На свирели могу, – сказал Жуга. – А не поместимся, пешком пойдём. Лишними не будем, верно, Балаж?

Балаж к этому времени уже совсем перестал что-то понимать.

– Пожалуй, что и верно… – пробормотал он. – Только… Гм!

– Вот и ладно, – подытожил Реслав. – Ну, будем здоровы!

Приятели сдвинули кружки.

* * *

На телеге поместились.

Музыкантов подобралось четверо: Иваш, Владек, грузный и немолодой уже Михай со струнной волынкой и весёлый, ладно сбитый Григораш, который, казалось, мог играть на чём угодно. Выехали засветло. До городских ворот добирались без малого час, так узки были улочки Маргена. Михай правил. Григораш прикорнул на охапке соломы. Жуга, Балаж и Реслав прикупили новые рубашки, обзавелись шляпами. Жуга раздобыл гребень, еле расчесал свои вихры. Сажек свернулся у котомок, спал.

У ворот неожиданно повстречали Олега.

– Здорово, Реслав! – окликнул он и ухмыльнулся весело. – Никак вы до Пелевешича? А, и Жуга здесь! Здравствуй, здравствуй. Как поиски ваши?

Реслав закряхтел, заёрзал.

– Ничего пока…

– Что ты ему наплёл? – тихо спросил Жуга. Реслав пожал плечами: «Не помню!» Олег тем временем уже запрыгнул на повозку.

– Подвезёте?

Михай обернулся, глянул неодобрительно, но кивнул: езжай, мол.

– Может, возьмёте в долю? – Олег подтолкнул Реслава локтем, подмигнул. – Вчетвером сподручнее. Мельница всё равно пока стоит, а лишние менки никому не помеха. Чай, и мне чего отсыпется. Узнали что-нибудь?

Жуга посмотрел так, что Реслав чуть не спрыгнул с телеги, ничего не сказал, лишь потянул к себе Сажека, погладил. Кот разнежился в руках, подставил пузо, замурлыкал.

Миновал полдень. Лошадёнка неспешно тащилась по дороге меж лесов и полей. Слева голубой лентой вилась Длава. Роса уже высохла, от ночного дождя не осталось и следа. Частенько встречали прохожих, обогнали гружённую дынями телегу. То и дело слезали на ходу, шли рядом, разминая ноги. Ближе к вечеру появились комары, зудели, толклись серыми облачками. Пора было подумать о ночлеге.

Жуга глядел в сторону. Реслав перехватил его взгляд, посмотрел туда же. Меж деревьев был просвет, там, на поляне, розовели в закатных лучах щербатые камни древнего дольмена. Жуга вздохнул, отвернулся. Проехали, а версты через три нашли удобное место у реки. Развели костёр, отужинали. Михай и Владек улеглись на телеге, остальные расположились под деревом у огня. Стреноженная лошадь паслась неподалёку.

Стемнело. Стараниями Жуги поспел душистый травяной отвар. Достали кружки. Олег отхлебнул, крякнул одобрительно, зачерпнул ещё. Жуга молчал, присматривался к путникам, думал.

Григораш поёжился, накинул на плечи одеяло, посмотрел в костёр, затем – на небо, вынул из мешка свирель, поднёс было к губам, да покосился вдруг на Жугу.

– Эй, рыжий!

Травник поднял взгляд:

– Что?

– Сказывали, ты на свирели артист. – Григораш ухмыльнулся, сощурился лукаво. – Покажи, а?

Жуга поколебался, взял протянутую свирель, повертел в руках. С минуту сидел неподвижно, слушая ночной лес.

– Ну же! – подначил Григораш.

Но Реслав осадил его:

– Не лезь.

Жуга поднял свирель.

Полилась мелодия, тихая, незатейливая, с мягкими бегучими переливами, смолкла неожиданно. И вдруг за рекой залился, затенькал, отвечая, трямка-пересмешник – птица малая, ночная. Музыканты переглянулись.

Жуга играл, полузакрыв глаза, мелодия словно бы разделилась на два голоса, и уже не уловить было мотива и не понять, кто ведёт – то ли свирель в руках рыжего паренька, то ли птица за рекой.

Всё смолкло.

Неожиданно все вздрогнули: вниз по тёмному стволу дерева скользнула лёгкой тенью рыжая белка-веверицэ. Скакнула парню на плечо, блеснула чёрными глазами-бусинками, ткнулась ему в ухо, как сказала что-то, и через миг, сполохом метнувшись вверх, затерялась в листве.

– Дивно играешь, Жуга, – выразил общее мнение Олег. – И звери, эвон, тебя любят. Чудные дела!

Больше никто ничего не сказал, все задвигались, зашуршали одеялами, укладываясь спать. Костёр почти погас. Реслав уже засыпал, когда послышался тихий голос Жуги:

– Реслав…

– Что?

Жуга помолчал.

– Ты не ходи за мной сегодня.

* * *

Среди ночи Реслав проснулся. Жуги не было, лишь котёнок свернулся рыжим калачом на одеяле в изголовье.

Далеко на востоке, где стоял старый дольмен, тихо пела свирель.

* * *

До замка добрались вскоре после полудня. Он стоял на невысоком холме, серые стены высились неровной каменной кладкой. Узкие стрельчатые окна, некогда бывшие бойницами, ныне были застеклены. На красных шатровых крышах развевались цветные флажки. Башен было пять – четыре угловые и высокий центральный донжон. Широкий квадратный двор мощён был камнем, ворота раскрыты. Повозка с музыкантами миновала подъёмный мост и остановилась. Жуга спрыгнул на мостовую, огляделся. Вокруг сдвигали столы, разгружали телеги, смеялись, гомонили. Из раскрытого подвала выкатывали бочки. Михай распряг лошадь, повёл её в стойло.

Подошёл Реслав.

– Приехали, Жуга, – сказал он. – Что дальше?

– Погоди, Реслав, не мешай, – отмахнулся тот. – Не пойму никак… В башнях они, что ли, живут?

– Ну да, внутри и в этой, как его… Если что, подымают мост: попробуй залезь.

– Да от кого обороняться-то?

Реслав пожал плечами:

– Должно быть, было от кого… А надёжное место!

– Да, место надёжное. – Жуга прищурился, приставил ладонь козырьком. – Что в той? – Он указал на одну из четырёх угловых цитаделей.

– Откуда мне знать! – Реслав поглядел туда же, силясь понять, что привлекло внимание друга. Башня как башня, ни выше, ни ниже остальных. Хотя…

Реслав бросил быстрый взгляд на три другие, сравнивая, и хмыкнул: окна западной башни были зарешёчены.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент затрубили трубы и на обтянутом красным и зелёным помосте появился Михай Пелевешич с сыном и свитой. Был он стар, но шёл легко, без посторонней помощи. Остановился, заложив большие пальцы рук за толстый богатый пояс, обвёл толпу суровым взглядом из-под кустистых бровей, ухмыльнулся. Сын его, Марек, был широкоплечий, высокий, с русой бородой, похожий на отца.

– Вольные горожане! – начал он. – Крепостной люд! Нынче знатный день – моему сыну исполняется двадцать пять!

Голос его оказался неожиданно громким и ничем не походил на старческий. Ему подали украшенный каменьями кубок.

– Я пью за его здоровье!

Народ загомонил: «Долгие лета! Долгие!» Пелевешич осушил чашу, вытер ладонью длинные седые усы.

– А теперь, – объявил он, – выкатывайте бочки, несите снедь! Веселись, честной народ, пей, ешь до утра, кто сколько сможет! Это говорю я, Михай Пелевешич!

Раскрылись кухонные двери, наружу повалила челядь с подносами. Заиграли музыканты. Вышибли днища у бочек с вином. Пан Пелевешич удалился в замок – пировать дальше со своими.

Жуга тронул Реслава за плечо:

– Пойдём.

Реслав направился было вслед за Пелевешичем, но Жуга дёрнул его за рукав:

– Не туда, дурень! – и устремился к чёрному ходу.

Выбрав момент, когда поток людей с закусками прервался, они вошли, миновали кухню, где никто не обратил на них внимания, и поднялись по лестнице. Когда вышли в коридор, позади послышался топот, и их нагнал запыхавшийся Балаж.

– Погодите! Я с вами!

Жуга поморщился, но ничего не сказал, лишь сделал знак – молчи, мол. Сажек заворочался у него за пазухой, высунул голову. Жуга затолкал её обратно и двинулся по коридору к западной башне.

Реслав шёл следом, всеми печёнками ощущая нарастающую тревогу. Музыкантов они предупредили, что сидеть на одном месте не собираются. Олег же больше интересовался бочками с вином, чем прогулками по замку.

В коридоре царил полумрак, окна попадались изредка. В железных подставках торчали незажжённые факелы. Было тихо, лишь доносились со двора музыка и шум толпы да топал позади Балаж.

Внезапно коридор кончился. Жуга прислушался, отворил массивную дубовую дверь – та открылась тихо, без скрипа. Реслав поколебался, перед тем как войти, – уж слишком легко им всё удавалось.

За дверью с небольшой площадки вилась узкая каменная лестница. Здесь было совсем темно. Жуга постоял, опёршись на посох, и двинулся вверх, нащупывая в темноте щербатые ступени. Через несколько минут томительного кружения все трое остановились перед обитой железом дверцей. В окошко, пробитое в стене, виднелись уходящие вдаль поля и извивы реки. Жуга потрогал толстые квадратные прутья оконной решётки, вытер ладонь о рубашку. Вделанные в стену, их концы белели свежим цементом.

– Недавно вставили, – прошептал Реслав, – года не прошло.

Жуга кивнул, указал посохом на дверь: здесь. Оттуда доносился приглушённый шум, шаги. Звякнуло стекло.

Реслав решительно не представлял, что там могло быть. Он стоял как на угольях. Похоже, теперь их отделяла от цели только эта дверь, но что будет, когда они войдут? Да и надо ли входить?

Замка в двери не было. Жуга взялся за ручку, надавил потихоньку. Петли не скрипели. Через приоткрывшуюся щель потянуло сладким незнакомым ароматом. У Балажа засвербело в носу, он поморщился, засопел. Жуга оглянулся, показал ему кулак: «Убью!» – открыл дверь и проскользнул внутрь, Реслав за ним. Балаж замер в нерешительности, торопливо перекрестился и полез следом.

Реслав выпрямился, оглядывая небольшое полукруглое помещение. Справа, у окна стоял стол, уставленный колбами, ретортами, ступками, фаянсовыми чашечками и разным другим алхимическим инвентарём. Книжная полка была забита множеством тяжёлых, переплетённых в кожу фолиантов. Посреди комнаты на полу стояла жаровня, где курились сизым дымком какие-то травы. Реслав вдруг почувствовал дурноту и ухватился за плечо стоявшего перед ним Жуги.

У камина, спиной к двери стоял смутно знакомый человек в просторном одеянии. Когда все вошли, он обернулся. Всколыхнулись полы длинной хламиды, мелькнула окладистая белая борода. Блеснули тёмные глаза из-под нахмуренных бровей.

– Тотлис! – успел ахнуть в изумлении Реслав и через мгновение провалился в темноту.

За спиной его со стуком рухнул на пол Балаж.

* * *

Первой вернулась боль. Накатила волной, ударила в голову, налила свинцовой тяжестью руки. Реслав поморщился, открыл глаза. Огляделся.

Он находился всё в той же полукруглой комнате, куда они вошли вместе с Балажем и Жугой, стоял у стены с воздетыми руками: запястья, схваченные железными кольцами, цепями были прикованы к стене. Слева от него точно в такой же позе стоял Жуга, ещё дальше повис на цепях Балаж. Жуга, видно, тоже только что очнулся – тряс головой, моргал, сжимал и разжимал затёкшие пальцы. Посмотрел угрюмо на Реслава, ничего не сказал.

Реслав повернул голову.

За окном было темно. Горел огонь в камине. Справа на стене разгоняли тьму два факела. Там же находилась обитая железом дверь, через которую они вошли, прямо напротив – другая.

Перед ними стоял Тотлис.

– Очнулись, стало быть, – усмехнулся он, подошёл к столу, установил вертикально большой, в два локтя окружности диск, разукрашенный кривыми красными полосами, и завёл ключиком хитрый механизм. Диск закрутился неспешно, отвлекая внимание. Реслав почувствовал, что не может оторвать от него взгляда – стоило лишь посмотреть в сторону, как глаза неумолимо возвращались к мельканию красных полос. В жаровне по-прежнему тлели травы. Веки отяжелели от приторного дыма, диск крутился, мысли вяло ворочались в голове. Краем глаза Реслав заметил, как Жуга поднял голову.

Тотлис подошёл ближе.

– Итак, ты всё-таки явился, – произнёс маг. – Я ждал тебя. А ты упрям! Надеялся застать меня врасплох? Напрасно. Не спорю, ты действительно много узнал и многому научился, но что толку в этих знаниях! Ты помнишь, кто воскресил тебя? Думаешь, ты что-то значишь сам по себе?

Жуга молчал.

– Знаешь, кто ты? – усмехнулся Тотлис. – Ты кукла, марионетка, ведомая глупым, давно забытым божеством. И ты ещё во что-то веришь? Вот и сейчас ты пришёл сюда за женщиной, так? Тебя снедают пустые страсти, ты жаждешь любви, мести. Глупец! Отринь всё это! Ты думаешь, нашёл меня? Нет, это я сделал всё, чтоб привести тебя сюда!

Жуга молчал. Крутился, поскрипывая, красный круг. Реслав со страхом вдруг вспомнил слова Жуги, сказанные им на дубовой поляне: «Иначе ты не пришла бы ко мне в моём последнем сне». Тогда он думал, что речь идёт о сновидении этой ночи, но теперь Реслава пробрала дрожь. Последний сон!

Смерть.

Реслав раньше не мог взять в толк, как Жуга спасся от мести валашских горцев, но сейчас вдруг воочию представил, как била, навалившись, чужеродного паренька разъярённая толпа и как тот выкрикнул в отчаянии последний наговор, и эхо долго носило меж горных вершин его предсмертный крик.

Реслав закрыл глаза, но почти сразу открыл их вновь. Проклятый диск не давал сосредоточиться, хотелось смотреть и смотреть. Реслав облизал пересохшие губы, сглотнул. Язык ворочался во рту, словно ватный.

– Не смотри на всяких недоучек. – Тотлис махнул рукой на Реслава. Голос его мягко увещевал. – Я давно слежу за тобой. Ты – единственный, кто достоин быть моим учеником. Тебя слушаются птицы и звери, ты – чародей, владеющий тайной молитвой целебных трав – это от Бога! Но я, – голос его зазвенел торжествующе, – я, Тотлис-маг, познавший силу земли и минералов, сам выбираю себе богов! Именем твоим заклинаю тебя, Ваха-рыжий, иди со мной! Кевата-риха!

Воцарилось молчание, лишь потрескивали, догорая, поленья в камине. И вдруг… Жуга рассмеялся. Звякнул цепью, переступил с ноги на ногу.

– Так вот ты каков, Тотлис-маг! – тряхнув кудлатой головой, сказал он. – Складно врёшь! Верно, я помню, кто вернул меня оттуда. Но я ещё помню, как я попал туда. Дважды ты прикрывался мною, обделывая свои грязные делишки, – хрипло продолжал Жуга. – Мара, Ганна… Скольких ещё невинных девушек ты обескровил ради своего молодильного зелья, проклятый паук?! Видно, много платили тебе городские богачи!

Тотлис изменился в лице, побагровел, недоумённо покосился на крутящийся диск – Жуга вовсе не выглядел заворожённым.

– Ты верно подгадал: скоры волохи на расправу… А только и я тогда верные слова нашёл, видно, и смерть вспять повернула. А кто мне помог, это не твоё собачье дело. Ты…

Тотлис вскинул руки, сплёл пальцы в решётку.

– Именем Малха, Вехеора и Аваса приказываю тебе, Ваха-рыжий, замолчи! – вскрикнул он.

– Ты дурак, Тотлис! – усмехнулся Жуга. – Думаешь, меня остановят эти травки и твой дурацкий зелёный кругляк? Смотри же! Алахойста! – крикнул он, и цепи, державшие его, со звоном лопнули.

Маг смотрел на него в немом изумлении. Жуга выпрямился – худой, страшный. Огонь из камина отбрасывал на стену его колышущуюся тень.

– Я не Ваха, – сказал он. – Когда-то меня и вправду звали Ваха-рыжий, но это имя умерло вместе со мной, а нового не знаю даже я сам. Я Жуга! Жуга! – Он взмахнул руками. Обрывки цепей взметнулись двумя серебристыми змеями.

Тотлис взвыл и кинулся вперёд.

– Арета-эхистера! – вскричал он, и Жугу отшвырнуло обратно к стене, ударило с такой силой, что он замешкался на миг и оглушённо затряс головой. Маг поднял руки, готовясь нанести решающий удар, но в этот миг – где только прятался? – выпрыгнул, налетел рыжий когтистый вихрь, вцепился Тотлису в лицо.

Сажек!

Маг вскрикнул и замахал руками, отбиваясь. Жуга меж тем поднялся, волоча обрывки цепей, встал, выпрямился. Из носа и ушей его текла кровь. Тень за его спиной, казалось, стала ещё больше, извивалась, дёргалась, взмахивая цепями.

– Крул! – вскричал Жуга. Котёнок метнулся в сторону, выглянул опасливо из-за стула. На лице Тотлиса отразился ужас – он не мог больше говорить!

Маг заметался, ринулся было к столу, где лежал короткий бронзовый меч, но руки Жуги уже взвились в диком танце, плетя невидимую сеть, цепи кружились вокруг него серебристым куполом, расколотое звено чиркнуло по щеке, пустив бежать ещё одну струйку крови. Ещё несколько взмахов – и Тотлис мешком рухнул на пол, спелёнутый по рукам и ногам.

Жуга сжал кулаки. Пальцы его светились.

– Вот и всё, Тотлис-маг, – тяжело дыша, сказал он. – «Сам себе бог!» Тебе нечему меня учить. Ты разменял свой дар на менки, жалкий крохобор, ты никому больше не причинишь зла. Я, Ваха-рыжий, прошедший смерть, пляшущий в огне, именем твоим проклинаю тебя – сгинь!

Жуга воздел руки и, как тогда, в горах, выкрикнул одно-единственное слово, потонувшее в грохоте камней. Пальцы его разжались.

Башня зашаталась, посыпалась штукатурка. Длинная трещина прошла по потолку, и огромный кусок комнаты вместе с камином, столом и лежащим на полу магом рухнул вниз.

Реслав разинул рот: башня замка раскололась пополам!

Некоторое время ещё катились камни, шуршала щебёнка, затем шум стих. Вместо стены мерцало чистыми звёздами ночное небо. Реслав, Жуга и Балаж оказались стоящими на небольшой площадке меж двух дверей. Факелы погасли, воцарилась темнота.

Жуга опустил руки, стоя на краю. Молчал. Шли минуты.

Неожиданно в тёмном воздухе перед ним облачком заклубилась серебристая пыль, сложилась в неясный силуэт, замерцала.

– Ты пришёл, – хрипло сказал Жуга, – или мне это только кажется?

– я здесь, – подтвердил бесплотный голос.

Жуга постоял в молчании, улыбнулся криво.

– Ты с самого начала обманул меня, явившись в женском обличье, – сказал он. – Но теперь я знаю твоё имя. Ты – Амброзий, бог великого древнего народа с запада.

Пылинки заискрились ярче, и в воздухе у обрыва возникла фигура древнего старца в плаще, с посохом в руке. Белая борода ниспадала до пояса, в складках развевающейся одежды пряталась темнота.

– Да… Ты прав, – произнёс он. – Это одно из моих имён.

– Я больше ничего не должен тебе, – сказал Жуга. – Моё возвращение оплачено сполна.

– Это так. Хочешь теперь узнать своё имя?

Жуга помолчал.

– Нет, – наконец ответил он. – Узнать его от тебя – значит опять стать твоим должником. Придёт время, и я его узнаю сам. Скажи лишь, я угадал настоящее имя Тотлиса?

– Да. Его звали – Рохобор.

– Я найду Мару?

– Мара мертва.

Жуга вздрогнул, промолчал.

– Не хотелось верить, – проговорил он, – но раз так… Что ж, прощай.

– Прощай, – ответил старик. – Теперь тебе не нужна свирель, чтобы меня позвать. Сохрани её для других. Возможно, наши дороги ещё сойдутся… когда-нибудь…

Фигура его стала прозрачной, пыль рассеялась, и воцарилась тишина.

Древний бог ушёл.

* * *

Первым делом Жуга поднял и раздул факел, потом разыскал в одном из сундуков большущие кусачки с длинными ручками, освободился от цепей, срезал наручники с Балажа и Реслава. Похлопал последнего по щекам, приводя в чувство. Тот застонал, открыл глаза.

– Давно он в обмороке? – спросил Жуга.

– Как загремело, он и откинулся, – сказал Реслав, потирая багровые ссадины на запястьях. Кивнул на вторую дверь. – Что там?

– Сейчас посмотрим.

Дверь оказалась незапертой. Вошли. Огонь осветил маленькую каморку с окном, белую фигуру на лежанке.

– Ганка! – ахнул Реслав, бросился вперёд. – Ганка, ты… Господи, Ганночка…

На девушке была лишь длинная белая рубашка без рукавов. Её густые длинные волосы маг обрезал. Руки Ганны покрывали шрамы и рубцы; на её бледном, измученном бесчисленными кровопусканиями лице блестели слезы.

– Жуга… – прошептала она. – Реслав… Реславка! Хлопчики… Пришли! Пришли… – упала Реславу на плечо, заплакала. Тот неловко обнял её, погладил по стриженой голове. – Он… он… – всхлипывала она.

– Всё прошло… – пробормотал Реслав. – Всё прошло… всё.

В каменную кладку стены было вделано кольцо, от которого к ноге девушки тянулась цепь. Жуга чертыхнулся, передал факел топтавшемуся позади Балажу, притащил кусачки и скусил заклёпку. Цепь со звоном упала на пол.

– Идём, – сказал он.

Идти Ганна не могла – слишком была слаба. Реслав поднял её на руки. Жуга отыскал Сажека, погладил, сунул за пазуху. Осторожно пройдя по узкому карнизу, оставшемуся от комнаты, вышли на лестницу.

– Но Тотлис-то, Тотлис! – покачал головой Реслав. – Каков гад! А я ещё в учениках у него ходил… Вот и верь после этого людям. Теперь начнётся кутерьма: богачи как мухи дохнуть будут.

– Пусть дохнут, – буркнул Жуга. – За всё приходится платить… Зато наследнички обрадуются – заждались небось.

Снизу вдруг послышались шаги. Все остановились, напряжённо всматриваясь в темноту. Блеснул свет факела, из-за поворота показалась знакомая широкоплечая фигура.

– Олег!

– Ну, наконец-то! – вскричал тот, бросаясь навстречу. – Живы! А это кто? Эва! Девка немощная. Её искали, что ль?

– Её, – кивнул Реслав.

Олег сунул факел Жуге.

– Эх, бабы, бабы… Все беды из-за них. Дай-ка я…

Он осторожно подхватил Ганку, поднял её, словно пушинку, и понёс, не переставая говорить:

– Я весь замок обегал, вас разыскивая. Здесь вход завалило, еле раскидал… Чё гремело-то там?

– Так… сволочь одну прибили.

– Ничего себе – прибили! Вся халабуда вон раскололась вдребезги и пополам.

– А гости где?

– Смеёшься? – повернул голову Олег. – Едва башня рушиться начала, только их и видели! Пан Пелевешич со всей челядью первый удрал. Один я только остался.

– Не забоялся?

– А чего мне бояться?

Жуга с Реславом переглянулись, усмехнулись понимающе.

За воротами обнаружилась беспризорная лошадь. Свели на двор, запрягли в одну из телег. Ганну уложили на свёрнутые одеяла, укутали теплее, принесли воды. Жуга отыскал в повозке музыкантов их котомки, побросал в телегу. Запасливый Олег пробежался вдоль столов, набил мешок снедью. Зачерпнул напоследок ковш из бочонка.

Двинулись в путь.

Ночь была прохладная, звёздная. Поскрипывали колёса. Олег вызвался править. Ганка лежала, глядя на Реслава, улыбалась грустно. Балаж молчал, насупившись: о нём все забыли. Жуга сидел сзади, глядя на удаляющийся замок, гладил задумчиво Сажека. Котёнок всё ещё вздрагивал, косился по сторонам, затем перелез через мешки и подобрался Ганне под руку.

– Ах! – удивилась та от неожиданности. – Кошка!

– Это кот, – с улыбкой поправил её Жуга.

– Как его зовут?

– Сажек.

– Сажек… – Она погладила котёнка. Тот замуркал, заурчал, свернулся у неё под боком. Уснул.

Повозка проехала ещё несколько вёрст, и полуразрушенный замок словно страшный сон растворился в ночи.

* * *

Реслав проснулся затемно. На ночлег стали близ реки, от воды тянуло холодком. Над росистой травой стлался густой туман. Вдалеке куковала кукушка. Постель Жуги была пуста.

Реслав встал, прошёл мимо шалаша, который вчера соорудили для Ганки, чтоб не дуло, и направился к реке. Олег и Балаж спали, забравшись под телегу. Реслав прошагал ещё немного, и вскоре впереди замаячил неясный серый силуэт человека.

Жуга сидел на берегу, скрестив ноги, смотрел на бегущую воду.

– Ты, Реслав? – спросил он, заслышав шаги.

– Я. – Реслав сел рядом, помолчал. – Чего не спишь?

– Кукушку слушаю, – отозвался травник.

– Ну и сколько накуковала?

– Считать устал. Как там Ганка? Спит?

– Спит.

Жуга вытащил из воды котелок с остывшим отваром:

– Я тут ей приготовил… чтобы силы поддержать.

Помолчали.

– Я, Жуга, вот что тебе хочу сказать, – начал наконец Реслав. – Наговоры твои… в общем… цвет…

– Я знаю, – кивнул Жуга. – Я не различаю красное и зелёное. Мне многому придётся учиться заново. А ты, Реслав, по-прежнему думаешь магию изучать?

Реслав задумался.

– Не знаю. Хочется, конечно, но как вспомню Тотлиса, так прямо оторопь берёт. Столько лет учиться, чтобы потом превратиться в такое вот. Хотя, может, он и раньше был такой. Подлец – он и без магии подлец. Знаешь, Олег с утра в Марген собирается.

– А вы? – спросил Жуга.

Реслав потупился:

– В Чедовуху, наверное… А ты разве нет?

Жуга помолчал.

– Знаешь, Реслав, – наконец сказал он. – Меня ведь что раньше погоняло? Ненависть, злоба… месть. А теперь всё ушло. Мары больше нет… Пусто как-то. Я ведь даже имени своего не знаю, так, прозвище – Жуга. – Он подёргал себя за волосы. – Только жизнь и осталась, а я… не знаю, что с ней делать. Дорог на свете много, попробую отыскать свою.

– А как же…

– Ганка спит? – перебил его Жуга.

– Спит… – растерянно ответил Реслав.

– Так вот, сделай всё, чтобы она спокойно спала. Любит она тебя, понял, дурень? Так-то.

Кукушка неожиданно смолкла. Жуга мотнул вихрастой головой, засмеялся тихо.

– Чего смеёшься? – набычился Реслав.

– Я уж думал, не остановится она. Ишь сколько накуковала. Ну, пойдём, Реслав, – солнце встаёт.

* * *

После завтрака Олег запряг лошадь, выехал на дорогу. За лесом уже виднелись островерхие шпили Маргена.

– Ну, прощаться будем? – подытожил он. – Пора мне. Лошадь я верну, знаю я её – Витольда-рябого кобыла. Кто со мной в Марген?

Реслав пожал плечами, посмотрел на Ганну. Та уже была не так бледна, как раньше, улыбалась. Если бы не рубашка ниже колен да чересчур заметная грудь, коротко остриженную Ганку можно было принять за мальчишку.

– Езжай, – сказала она. Подошла, взяла Олега за руку. – Спасибо тебе. Будешь в Чедовухе – заходи. Отца моего Довбушем зовут.

Олег замялся, засопел. Проворчал: «Эх, бабы…», залез на телегу, тронул вожжи. Помахал рукой: «Прощайте!» – и вскоре скрылся за поворотом.

– Чай, и нам в путь пора, – сказал Балаж.

Ганна молчала. Подняла руку к плечу, по привычке поискала косу. Покосилась на Жугу. Тот улыбнулся.

– Реслав?

Реслав замялся, потупился неловко.

– Я… это… – Он посмотрел на Ганну, покраснел. – Может, всё-таки пойдёшь с нами в деревню, а, Жуга? Довбуша проведаем. Пошли, а?

Жуга помолчал.

– Ты иди, Реслав, – наконец сказал он, – а мне там делать нечего. И в горы возвращаться тоже не хочу. Довбушу мой поклон. Пусть не серчает на меня.

Повисло неловкое молчание.

– Куда ж ты теперь?

Жуга пожал плечами.

– Куда-нибудь. Голова да руки везде пригодятся. – Он полез за пазуху, вытащил Сажека. Протянул Ганке. – Возьми, Ганна. Он хороший. Пусть живёт у… – Он поглядел на Реслава и закончил: – …У вас.

Ганна потупилась смущённо, зарделась. Посмотрела на Реслава, улыбнулась:

– Спасибо, Жуга…

Балаж молчал. Выражение лица у него было самое кислое.

– Тут, неподалёку, город есть, – сказал после недолгого молчания Реслав. – Вечно с его жителями что-то приключается. Может, там для тебя дело найдётся?

– Может быть. Как он называется?

– Гаммельн.

Жуга покивал задумчиво, посмотрел вдаль.

– Пожалуй, я загляну туда.

– Прощай, друг, – сказал Реслав. – Я не забуду, как мы вместе ходили по углям. Может, ещё свидимся.

– Прощай, Реслав. Счастья тебе. И тебе, Ганна. Да и тебе, Балаж, тоже.

Жуга повернулся и зашагал вдоль по дороге. Остановился, поднял на руке посох, размахнулся, забросил его в кусты и пошёл дальше, уже не останавливаясь.

Он всё шёл и шёл, а двое парней и девушка всё стояли и молча смотрели ему вслед, пока его нескладная фигура не скрылась вдали.

Оправа: Говорящий

2

Медведь повернул к травнику перемазанную земляничным соком морду. Фыркнул.

«И это всё? Ты просто повернулся и ушёл?»

Жуга пожал плечами.

– Нет. Конечно нет. Но как я мог остаться? Для чего?

«Вы, люди, вечно ищете, как обмануть природу, – задумчиво проговорил медведь. – И эти ваши глупые самки тоже… А этого колдуна из старой башни я знаю».

– Ты хотел сказать – знал?

«Ах-р! – вздыбился медведь. – Знал, знаю, буду знать – какая разница?! В конце концов, совсем не в этом дело… Тот, кто помог тебе вернуться в мир, мог разъяснить и остальное. Глупая человеческая гордость! Почему ты отказался?»

Травник промолчал, и зверь успокоился так же внезапно, как и разъярился.

«Ну ладно, – проворчал он. – Что там было после?»

Три слепых мышонка

Вывеска была яркая и большая.

На серой каменной стене она сразу бросалась в глаза, заметно выделяясь из череды грубых жестяных бочонков, сапог, кренделей и колбас, коих множество висело над дверями прочих лавочек и мастерских. Чувствовалось, что хозяин не поскупился и нанял умелого рисовальщика: на жёлтом фоне в прихотливом обрамлении зелёных листьев полукружием изгибались красные готические буквы.

Надпись гласила:

IOGANN GOTLIB

FARMACIVS

В правом нижнем углу была нарисована медная ступка с пестиком, в левом – стеклянный флакончик. Подойдя ближе, можно было прочесть написанное мелкими буквами: «Мази, эликсиры, порошки, настойки и другие целебные снадобья по доступным ценам. С разрешения муниципалитета города Гаммельна».

И всё.

Что тут непонятного?

Господин Иоганн Кристиан Готлиб, главный аптекарь города, сидел в большом кожаном кресле и задумчиво смотрел в окно, уже битых полчаса наблюдая, как странного вида паренёк на той стороне улицы рассматривает его вывеску. То был высокий, нескладный малый лет двадцати, с копной взъерошенных рыжих волос, ничем особо не примечательный, правда, может быть, несколько мрачноватый для своего возраста. Впрочем, последнее легко было объяснить: на улице шёл дождь.

Даже не дождь, а холодный осенний ливень, вымывающий из городских стен последние остатки летнего тепла. Небо заволокло тучами от края и до края. Тяжёлые как свинец капли с тупым упорством долбили черепицу крыш, плясали мелкими брызгами, потоками низвергались в жерла водосточных труб, чтоб вырваться из жестяного плена далеко внизу и бежать, бежать вдоль по улицам холодными бурлящими ручьями…

Стояла осень, тот период между октябрём и ноябрём, когда уходящее лето ещё может на прощание подарить пару тёплых дней, но обманывать себя становится всё труднее, да и нет уже бодрящей утренней свежести, лишь висит в воздухе промозглая осенняя сырость да пахнет прелой листвой.

Осень – это такая пора, когда чешутся и болят старые раны, ноют суставы и выползает невесть откуда застарелый ревматизм, а уж о простуде и говорить нечего: каждый второй кашляет и чихает. В такие дни в аптеке у Готлиба обычно не бывало отбою от покупателей, но сегодняшний ливень отпугнул, кажется, всех. Редкие прохожие кутались в тяжёлые намокшие плащи и шли быстро, чуть ли не бегом, и лишь рыжий паренёк напротив аптеки был недвижим, стоял, о чём-то размышляя.

Часы на городской ратуше пробили половину шестого. Иоганн Готлиб покосился на камин, где догорали последние угольки, вздохнул и плотнее запахнул подбитую мехом накидку – его знобило. Аптекарю было пятьдесят восемь, а это не такой возраст, когда организм способен сам себя обогреть, да так, что можно даже стоять на улице под проливным дождём…

Да что он торчит там, у стены, словно привязанный?

Готлиб заёрзал, устраиваясь поудобнее в скрипучем кресле, и в этот момент незнакомец, словно услышав его мысли, вдруг перешёл улицу и направился к дверям аптеки.

Звякнул колокольчик.

Господин Готлиб встал, неторопливо спустился по лестнице и сам открыл дверь – прислуги у него не было, лишь приходила готовить и прибирать престарелая фрау Марта.

За дверью было сыро и холодно.

– Добрый день.

Стоявший на пороге юноша был на полголовы выше старого аптекаря. Яркие голубые глаза смотрели цепко и внимательно. У правого виска белел узкий рваный шрам. Одежда его была мокра, с волос капало.

– Добрый день, – с лёгкой улыбкой согласился Иоганн Готлиб, хотя по всему было видно, что день сегодня выдался хуже некуда. – Чем могу служить, молодой человек?

Юноша остался серьёзным, лишь переступил неуверенно и снова покосился на вывеску.

– Мне сказали, – медленно выговаривая слова, произнёс он, – что здесь живёт господин Готлиб, городской знахарь. Это так?

Готлиб кивнул с медлительной важностью.

– Да, это я. Но я не знахарь, юноша, я служу фармации именем Господа и науки. Среди моих клиентов много городских вельмож и даже сам граф фон Оппенгейн… Мне показалось, ты долго раздумывал, прежде чем постучаться. Тебя смутила моя вывеска?

– Я плохо умею читать, – хмуро признался паренёк. – Да ещё эти рогатые буквы…

– Вот как? – Готлиб поднял бровь. – Думаю, в любом случае трудно пройти мимо такой яркой надписи.

Паренёк замялся смущённо.

– Видите ли… э-ээ… – Он замешкался, провёл рукой по мокрым волосам. Стряхнул с ладони холодные капли. – Как бы это сказать… В общем…

Аптекарь умоляюще воздел руки:

– Довольно. Довольно, юноша. Кажется, я совсем тебя запутал… У тебя, наверное, дело ко мне?

– Да, я…

– Пройдём в дом. Мои кости уже не те, что раньше, и не выносят такой сырости, да и ты слишком долго пробыл под дождём, чтобы нормально соображать.

– Спасибо, – сказал гость, перешагивая через порог. – По правде сказать, я люблю дождь.

– Неужели? – Иоганн Готлиб закрыл за ним дверь. – Ха-ха! Кто бы мог подумать… Многие говорят, что любят дождь, сидя при этом у зажжённого камина, но я впервые встречаю человека, который признался в этом, промокнув предварительно до нитки… Поднимайся.

Сейчас, когда между ними не было запотевшего стекла, господин Готлиб смог лучше рассмотреть своего нежданного гостя.

Теперь аптекарь понял, что первое впечатление его обмануло: юноша был не столь уж высок, как казалось, но странное сочетание худобы и угловатости создавало иллюзию большого роста. Резкие черты лица и шрам на виске слегка старили его; рыжие всклокоченные волосы и пух на подбородке, наоборот, делали моложе. Одежда и чересчур мягкое произношение выдавали в нём южанина, а лёгкая походка – уроженца гор. Э, да он хромает!

«Сколько же ему лет?» – неожиданно для самого себя задумался вдруг Готлиб и понял, что не может пока ответить на этот вопрос.

Он опустился в своё любимое кресло и указал рукой на стул:

– Присаживайся.

– Благодарю. – Гость подошёл к камину и протянул руки к огню. – Я тут постою.

Потухшие угольки вдруг замерцали трепетными язычками, бросая в комнату бледные отсветы. За окном постепенно темнело.

– Огонь ты тоже любишь? – спросил аптекарь.

– Огонь? – Парень пожал плечами. – Наверное… А что?

С промокших рукавов его рубашки поднимался пар.

Готлиб уселся поудобнее и вытащил из футляра гусиное перо.

– Ну-с, зачем ты хотел меня видеть?

Парень поднял взгляд.

– Я только вчера пришёл в Гаммельн… – сказал он, разминая озябшие пальцы.

– На заработки?

– Нет, по делу. Но денег у меня и вправду нет.

Аптекарь нахмурился:

– А при чём здесь я?

– Вы ведь знахарь?

– Фармациус! – недовольно поправил Готлиб.

– Да… э-ээ… фар-ма-цeвс. – Паренёк с трудом повторил незнакомое слово и сбросил на пол слегка подмокший заплечный мешок. – У меня здесь травы. Редкие. С гор. А мне нужны деньги. Вот…

Старик заинтересованно подался вперёд.

– Почему ты думаешь, что я их куплю? – спросил он.

Тот пожал плечами и вместо ответа развязал мешок. На стол высыпались многочисленные свёртки, пучки трав и кореньев. Их было столько, что некоторые упали на пол.

У Готлиба перехватило дыхание. Если бы из мешка незнакомца хлынул золотой песок, аптекарь бы удивился меньше: мало того что это были редкие травы – это были очень редкие, вдобавок прекрасно собранные травы! Некоторое время он перебирал тонкими старческими пальцами сухую зелёную россыпь, поднося к самому лицу пучок за пучком, и не верил своим глазам. Карагана и бризалис! Бевисса! Адонис! А этот липкий комок… неужели… горный воск?!

Пришелец терпеливо ждал ответа.

– Откуда это у вас? – срывающимся голосом спросил аптекарь, невольно переходя на «вы». – Кто вам это дал?!

Рыжий парень пожал плечами:

– Никто. Я собирал сам.

– Молодой человек, да у вас талант! Кто вас учил?

– Дед Вазах, – хмуро сказал юноша. – Так вы купите их?

Иоганн Готлиб осторожно отложил в сторону связку кореньев и задумался.

– У меня есть другое предложение, – сказал он. – Травы эти я, конечно, куплю, но если ты и вправду так сведущ в этом деле, может, ты согласишься стать на время моим помощником? Скажем, на месяц. Осень – слишком напряжённая пора, и сам я не справляюсь, годы мои уже не те.

– Если так, сколько вы будете мне платить? – помолчав, спросил он.

«Головастый парень, – подумалось Готлибу. – Другому предложи – запрыгал бы от радости, а этот сразу о деньгах. Такого на мякине не проведёшь».

– Ну… – Готлиб откинулся на спинку кресла. – Талер в неделю тебя устроит? Жильё, правда, подыщешь себе сам.

– Согласен, – поколебавшись, ответил тот.

– Что ж. – Аптекарь глянул в окно. – Уже стемнело. Ночуй сегодня у меня, вон в той комнате.

– Хорошо, – кивнул юноша и направился к дверям.

Старик нахмурился, мучительно припоминая, и вдруг прищёлкнул пальцами:

– Чуть не забыл! Как твоё имя?

Парень обернулся.

– Зовите меня Жуга.

– Э-ээ… Шуга? – переспросил аптекарь. – Или… Зуга?

Паренёк впервые за весь вечер усмехнулся.

– Нет, – сказал он, – просто Жуга. Жу-га.

Дверь за ним закрылась.

* * *

Серое на чёрном. Чёрное на сером. Шорохи в ночи.

Пробуждение: вода, вода!!!

Быстро, бегом, вприпрыжку по холодным камням озябшими лапками – выше, выше-выше! – сквозь узкий извилистый лаз, где стены щекочут кончики усов запахом мокрой земли…

Куда теперь? Туда!

Неровный камень высоких серых ступеней – здесь тепло – расшатанные доски – здесь недавно кто-то пробегал… выше… когда-то…

Пустота, большая-большая пустота! Дышащая темнота запахов – много-много… Здесь кто-то есть – спит, – в воздухе разлито лёгкое дыхание, ветер холодит мокрую шёрстку, в нос попала во… во…

– Чхи!

!!!!!!

Нет, всё тихо…

Чёрное на сером неровной горой.

Из угла в угол вдоль стен, из угла в угол – туда, откуда вкусный запах гречки. Поддаётся с лёгким треском под натиском острых зубов мягкая ткань. Сухой шорох крупы, и сразу – скрип над головой…

!!!!!!

…Скорее прочь! ско…

Спящий повернулся на другой бок, хмыкнув недоумённо: странный сон!

Лёгкая серая тень метнулась в угол, нырнула в щель меж двух покоробленных досок. Послышался мягкий дробный топоток, и всё стихло.

На сером полу, возле разодранной котомки чернела ровной горкой рассыпанная крупа.

* * *

Утро следующего дня выдалось неожиданно тёплым и солнечным. Умытый дождём, город уже не казался таким мрачным, как вчера, сиял белёными стенами ладных двухэтажных домов, водил хороводы красных черепичных крыш, увенчанных фигурной чудью кованых железных флюгеров, и даже серые камни мостовой, казалось, стали чище и ровнее. Повеселевшие жители высыпали на улицы, спеша по своим делам. Хозяйки распахивали окна, проветривали толстые полосатые тюфяки. В прозрачном воздухе тёплой метелью кружился пух.

Узкие улочки Гаммельна сплетались в каменную сеть, пересекались и сходились под самыми немыслимыми углами, часто заканчиваясь тупиком, и по прошествии трёх часов Жуга окончательно заблудился. Он оплошал с самого начала, взяв за ориентир тонкий, царапающий небо шпиль, долго кружил по городу, надеясь выйти к ратуше, и лишь когда дома расступились широкой площадью, понял, что ошибся: прямо перед ним, заслоняя прочие здания, высилась чёрная громада собора.

– Вот незадача…

Жуга остановился и огляделся.

Собор был единственным строением на площади. Угловатый, острый, словно рыбья кость, он подавлял своим непонятным, вывернутым наизнанку величием. Малое рядом с ним казалось ничтожным, большое – болезненно раздутым. Взирая на мир узкими провалами стрельчатых окон, он стоял здесь, словно монах-аскет в чёрной рясе, сурово сжав каменные челюсти балконов, воздев к небу сухой указующий перст ребристого шпиля.

Сейчас старое здание подновляли – фасад собора оплетали строительные леса. Похожие издали на муравьёв, на высоте работали каменщики. Внизу, близ дверей неровной грудой лежали кирпичи, доски и была насыпана большая, в рост человека, куча песка, на которой резвились ребятишки. Они гонялись друг за дружкой, скатывались, хохоча, с её вершины, прыгали и толкались. Ещё можно было различить развалины песочного городка.

Наверное, правду говорят, что города похожи друг на друга. «Побываешь в одном, считай, что повидал все», – говаривал Жуге друг его Реслав. Где-то он теперь?

Жуга никак не мог привыкнуть к булыжной мостовой. Ноги болели. Со всех сторон доносилась чуждая слуху жёсткая немецкая речь. Он прислонился к стене, соображая, куда идти теперь. Спрашивать дорогу у прохожих не хотелось.

Ребятишки у песочной горы вдруг загалдели, сбились стайкою, завидев двух мальчишек лет шести-семи и девочку помладше. Донеслась весёлая не то считалка, не то дразнилка:

Мчатся три слепых мышонка

За фермершей следом, которая им

Хвосты отрубила ножом пребольшим.

А ты смог бы выглядеть храбрым таким,

Как эти три глупых мышонка?[4]

Жуга горько улыбнулся.

* * *

Часы на далёкой теперь ратуше пробили полдень, и вдруг за стенами собора ожили, залились торжественно соборные колокола. Их было такое множество и выводили они столь чистую и сложную мелодию, что Жуга не заметил, как ноги сами понесли его прямиком к собору.

Под высокими стрельчатыми сводами было темно.

– Есть тут кто? – окликнул он. Никто не отозвался, и Жуга осторожно двинулся вперёд меж длинных, рядами стоящих скамеек.

Кафедра была пуста. У высокого, украшенного резьбой и позолотой алтаря тоже не было никого. Жуга поднялся по лестнице, прошёл наугад по коридору и неожиданно очутился в маленькой светлой комнатке с покатым сводчатым потолком. У стены на стуле сидел невысокий длинноволосый паренёк. Он играл. Прямо перед ним из стены двумя рядами торчали гладкие деревянные рукоятки, и когда его кулак ударял по одной из них, высоко под сводами собора отзывалась колокольная бронза. Жуга замер в изумлении: всем этим трезвоном заправлял один человек!

Увлечённый своей музыкой, паренёк ничего не замечал. Жуга стоял тихо и, лишь когда колокола смолкли, решился заговорить.

– День добрый.

Юноша вздрогнул от неожиданности, обернулся.

– Здравствуй. – Он смерил вошедшего взглядом и нерешительно потёр бритый подбородок. – Ты как сюда попал?

– Дверь была открыта, – пожал плечами Жуга и, в свою очередь, оглядел нового знакомого.

Это был невысокий худощавый парень лет двадцати, одетый в серый немецкий полукафтан, который здесь называли «волком», короткие штаны, полосатые вязаные чулки и поношенные кожаные башмаки с пряжками. Настороженный взгляд карих глаз, усыпанное веснушками лицо. Одно плечо было выше другого. При разговоре паренёк слегка шепелявил.

– Как звать тебя, звонарь?

– Яцек.

– А меня – Жуга. Что-то не похож ты на немца, Яцек.

Тот кивнул в ответ:

– Так ведь и ты, я вижу, нездешний. Я из-под Кракова родом. Там вырос, там и играть учился, а год назад сюда перебрался, они как раз звонаря искали. А карильон тут, между прочим, знатный!

– Кто? – удивлённо переспросил Жуга. – Ка… кариллон?

– Ну да. – Яцек кивнул и повёл рукою вдоль стены. – Вот вся эта штука, инструмент колокольный, карильон зовётся. А ты откуда будешь?

– С гор я, – ответил Жуга и, подумав, добавил: – С Хоратских.

– О… далековато, – признал Яцек. – А в Гаммельне что делаешь?

– Бургомистра мне повидать надо. Ратушу я искал, да вот заплутал малость. Народ здесь, кого ни спроси, один дольше другого объясняют, куда идти да как… А я и половины слов не понимаю.

– Да? А я привык уже. – Яцек встал, подошёл к стене и отворил низкую неприметную дверь. – Идём, кое-что покажу.

– Спасибо, мне уже пора, – засобирался Жуга.

– Брось, – отмахнулся тот, – всё равно бургомистра сейчас не застать – он только до полудня в ратуше бывает, и то не каждый день. Как там тебя… Жуга? Пошли.

Жуга усмехнулся.

– Чего смешного? – не понял Яцек.

– Да так… Ты, верно, первый здесь, кто моё имя повторил.

– А! – рассмеялся звонарь. – Твоя правда – не могут немцы «Ж» произнесть… А может, не хотят.

– А что там?

– Увидишь.

Согнувшись, новоиспечённые приятели пролезли в дверь и оказались с другой стороны стены. Здесь было пыльно. Стройными рядами уходили кверху тонкие, туго натянутые верёвки. Вдоль стены вилась ветхая деревянная лестница. В углах грязными лоскутьями висела паутина. Вслед за Яцеком Жуга поднялся под самую крышу собора, где на массивных потолочных балках разместились всяческих размеров колокола. Самый маленький можно было поднять одной рукой, самый большой весил, должно быть, пудов двадцать. Соединённые в хитрую систему из колёсиков и рычагов, близ каждого колокола замерли маленькие бронзовые молоточки.

Яцек прошёлся по чердаку, поглаживая их ладонью.

– Вот так тут всё и устроено. – Он повернулся к Жуге. – У каждого колокола свой тон. Рычаги тянут за верёвки, а те двигают молоточки. – Он постучал ногтем по массивной бронзовой юбке ближайшего колокола, и тот откликнулся еле слышным звоном.

– Слыхал, как звучит? – Яцек многозначительно посмотрел на Жугу. – Из Малина колокола[5].

– Хитро придумано, – оценил тот. – А ну как верёвка оборвётся?

– Заменим.

Яцек открыл ещё одну дверь, и оба вышли на узкий, засиженный голубями балкон. Выше была только крыша, и каменщики ещё не добрались сюда со своими лесами. Гаммельн отсюда был как на ладони. Жуга огляделся и сразу увидел справа городскую ратушу.

– Понятно, – хмуро кивнул он. – Стало быть, не туда я свернул. А дом аптекаря Иоганна Готлиба где?

Яцек указал рукой:

– Вон тот, с белой трубой. А зачем тебе Готлиб?

– Работать я к нему нанялся, – нехотя пояснил Жуга. – Помощником, на время.

– Ты? – Яцек посмотрел на него с невольным уважением. – А не врёшь?

Жуга пожал плечами:

– Зачем мне врать?

– А живёшь где?

– Нигде пока. – Он ещё раз осмотрел окрестности, запоминая всё, вздохнул и отвернулся. – Ладно, пошли вниз. Спасибо, что город показал.

– Да не за что, – сказал Яцек, спускаясь. Старые ступени скрипели под ногами. – Всё равно Гаммельн не сверху – изнутри смотреть надо… Ты куда сейчас?

– Я? Не знаю. – Жуга пригладил ладонью растрёпанные рыжие волосы. – Я не думал ещё.

– Я сейчас свободен. Если хочешь, пошли покажу, где тут можно еды подешевле купить. Деньги у тебя есть?

– Есть немного.

* * *

На улице было светло. В куче песка подле входа по-прежнему играли дети. Жуга щурился после соборного полумрака, моргал часто.

– Куда теперь? – спросил он.

– Направо, – ответил Яцек. – Там сперва будет…

Что именно там будет, он не досказал: деревянные подпоры неожиданно затрещали, и высокие леса у левого крыла собора угрожающе зашатались. «Берегись! – донёсся сверху заполошный крик. – В сторону! В сторону!!!» Яцек поспешно рванулся обратно под прочные своды и потянул за собой Жугу.

Ребятишки бросились врассыпную, убегая со всех ног, и лишь одна девчушка лет пяти осталась стоять, глядючи заворожённо, как заваливается набок угловатая, неровно сбитая громадина строительных лесов.

Жуга вскинулся запоздало.

– Беги! – крикнул он ей. – Да беги же!!! – и через миг осознал, что она его просто не понимает. – Ах, чёрт!.. Да пусти ты! – Он вырвал у Яцека из рук полу рубашки и бросился вперёд.

– Куда?! – ахнул Яцек. – Стой, дурак! Убьёшься!!!

Было ясно, что он не успеет: леса уж не заваливались боле – падали, словно гигантский кулак, готовый прихлопнуть двух мошек, большую и малую. И вдруг… Яцек даже не успел понять, что произошло: Жуга вскинул руки, крикнул на бегу, и воцарилась тишина. Яцек не мог поверить своим глазам: леса зависли под самым нелепым углом, застыли внезапно, в одно мгновение.

Жуга, хромая, поравнялся с кучей песка, подхватил девочку на руки и побежал дальше, отягощённый драгоценной ношей, не останавливаясь и не оглядываясь, как бегут последний раз в жизни.

И тут невидимая подпорка не выдержала!

Тяжёлые балки с треском и грохотом рухнули туда, где ещё мгновение назад были девочка и рыжий паренёк. Пыль, щепки, мусор и песок взвились столбом, длинный брус ударил бегущего под колени, сбил с ног. Жуга упал, прокатился по мостовой и остался лежать неподвижно.

Со всех сторон бежали люди. Яцек стряхнул оцепенение и тоже поспешил туда.

Жуга лежал, тяжело дыша, крепко прижимая к себе девочку. Из разбитого носа его текла кровь. Завидев Яцека, он кивнул и попытался сесть.

– Ты цел? – обеспокоенно спросил звонарь.

– Вроде… – прохрипел Жуга, откашлялся, сел и поморщился. – Нога вот только…

Он осторожно поставил девочку на ноги, отряхнул на ней простое саржевое платьице. Хмуро оглядел растерянные, бледные лица столпившихся вокруг горожан.

– Чей ребёнок?

Люди молчали. Жуга уже хотел повторить свой вопрос, но вовремя сообразил, что его опять не понимают.

– Чья девочка? – коверкая слова, спросил он по-немецки.

– Это Магда, – дрожащим голосом сказала какая-то женщина, – прачки Анны-Марии дочка… Господи боже! Давайте я отведу её домой.

Жуга встал, поморщился, ступив на больную ногу. Поглядел на обломки лесов. Девочка стояла рядом, доверчиво держа его за руку тёплой ладошкой, не хотела отпускать.

– Хорошо, – кивнул он.

Девочку увели. Люди потихоньку расходились, обсуждая происшествие, и вскоре на площади остались только Яцек и Жуга.

– У тебя кровь течёт, – сказал Яцек.

– Да? – Жуга осторожно потрогал распухший нос. – А, верно… Тут есть где умыться? Колодец какой-нибудь там…

– Вот что, – предложил Яцек. – Я тут неподалёку живу, вон в том доме. Пошли ко мне. Тебе всё равно пока идти некуда.

Жуга помолчал, задумчиво глядя на испачканные кровью пальцы. Кивнул.

– Что ж, пошли, пожалуй.

* * *

Яцек обитал под крышей высокого каменного дома, что принадлежал вдове пекаря Эриха Мютцеля, Гертруде Мютцель. Сама хозяйка, дородная женщина почтенных лет, занимала второй этаж. Третий этаж и мансарды сдавались внаём. Внизу была пекарня. Яцек и Жуга вошли и поднялись наверх.

– Садись. – Яцек кивнул в сторону кровати и потащил с полки большой фаянсовый кувшин. – Я сейчас за водой сбегаю.

Жуга сел и огляделся.

Низкая, но довольно длинная комната, где двух стен не было вовсе – лишь скошенный на угол потолок, – была обставлена просто: стол, стул, застеленная одеялом шаткая кровать, шкаф для одежды и большой, окованный железными полосами сундук с пожитками. В углу, на колченогой табуретке примостился таз для умывания. На столе, в закапанной воском бутыли торчал огарок свечи. Справа углом выпирала из стены печная труба. Окно вело на крышу.

– Я и не знал, что на чердаке можно жить, – сказал Жуга, когда Яцек вернулся. – Сколько ты платишь хозяйке?

– За мансарду? – Яцек поставил кувшин на стол и вытер руки о штаны. – Талер в месяц.

– Ну, это не деньги…

– Так ведь и это не жильё, – грустно улыбнулся тот. – Летом жарко, зимой холодно, если только печь в пекарне не топят. Готовить, опять же, негде.

Жуга стянул рубаху, нагнулся над тазом, подставил сложенные лодочкой ладони: «Лей». Долго, фыркая, умывался, вытерся протянутым полотенцем. Вода в тазу порозовела.

Яцек во все глаза смотрел на спину Жуги, где изгибался неровной дугой рваный белый шрам.

– Это откуда?

Жуга поморщился, отмахнулся досадливо:

– Дело прошлое… Скажи-ка лучше, где в Гаммельне жильё подешевле найти можно?

– Надолго? – оживился Яцек.

– Не знаю. – Жуга пожал плечами. – На месяц-другой.

Яцек потёр подбородок, оглядел мансарду.

– Если хочешь, живи пока у меня. Платить за комнату вдвое меньше, а кровать вторую у хозяйки попросим. Вещи твои где?

– Да мешок у меня только, в аптеке у Готлиба остался. – Жуга подошёл к окну, выглянул наружу. – Подумать надо.

– Скажи, Жуга, – неуверенно начал Яцек. – А… что такое с лесами сделалось, когда ты за девчонкой побежал? Это что, колдовство?

Жуга промолчал, глядя в сторону.

– Чего молчишь? Я же видел…

Тот опять ничего не ответил.

В дверь постучали, и Яцек пошёл открывать.

На пороге стоял тощий, перепачканный сажей паренёк с витым горячим штройзелем под мышкой, блестел озорно глазами.

– День добрый, Яцек! Видел, что на площади стряслось?

– А, здравствуй. Видел, конечно. А что?

– Ну так я сейчас Дитриха встретил, он там работал. Знаешь, отчего леса грохнулись? Крысы верёвки сгрызли! – Парень отломил от булки кусок и отправил его в рот. – Каково, а? Мне они тоже осточертели – каждый день в дымоходах застревают. Смотри, погрызут верёвки у твоих колоколов, как звонить будешь? Ну, пока! Заходи как-нибудь.

Яцек закрыл дверь, обернулся.

– Это Гюнтер, трубочист. Он тут вот, за стенкой живёт. Так ты как насчёт жилья?

Жуга покивал задумчиво, поднял голову.

– Так, говоришь, кровать хозяйка даст?

* * *

Серое на чёрном.

Удар!!!

Больно, больно, больно!

Назад, не чуя ног, по длинной полке, мимо вкусных мягких кругов, успев отгрызть один лишь кусочек, к спасительной темноте холодной ночи…

Шелест материи. Запах сосновой палки. Серая тень.

Прыг вправо! Влево! Гулкий стук дерева об пол, истошный женский визг – больно ушам, – но путь открыт! За дверь, где серая луна на чёрном небе. Болит отбитый бок. Бегом-бегом, вдоль по улице, выгибая горбатую спинку, сжимая в острых зубах душистую хлебную мякоть – еда! еда! – се…

Жуга открыл глаза. Долго лежал не шевелясь, затем встал и подошёл к окну мансарды.

В комнате было тихо. Повернувшись на бок, мирно сопел на своей кровати Яцек. С улицы тянуло холодком. Город окутала туманная осенняя ночь. Таяли во мраке жёлтые цепочки фонарей.

Жуга сел, закутался в одеяло и задумался.

Вторая ночь в городе – и снова этот непонятный сон. Почему мир в нём видишь снизу, от самой земли? Почему вокруг море запахов и звуков, но всего один цвет? Почему в сердце всё время сидит щемящее до боли чувство страха?

Почему, почему, почему?!

Жуга помотал головой. Наваждение какое-то!

Так и не растолковав странное видение, он лёг и долго ворочался, пока снова не заснул.

Ему снился лес.

* * *

Три слепых мышонка,

Три слепых мышонка —

Как они бегут,

Как они бегут!

Дурашливая эта песенка летела ввысь из глубины городских улиц, звенела детскими голосами, словно напоминая, что уже утро и пора вставать. В узкое окно мансарды лился потоками солнечный свет. День обещал быть хорошим.

Мышатами – и Яцек это знал – дразнили троих: двух мальчишек по имени Кристиан и Фриц, и девчонку, ту самую Магду, которую вчера спас его новый знакомый. Эти трое всегда ходили вместе: играть с ними никто не хотел, ибо первый сильно заикался, второй был мал ростом, а девочка, кроме того что была сущей тихоней, ещё и плохо выговаривала слова.

Яцек зевнул, потянулся и открыл глаза. Огляделся.

Жуга, хмурый и задумчивый, не спал, сидел одетый на кровати, обхватив колени руками и прислонясь спиною к стене. Смотрел в одну точку. Скомканное одеяло валялось в ногах.

– Привет, Жуга.

Тот поднял голову, кивнул равнодушно:

– Доброе утро.

Яцек отбросил одеяло и сел. Поёжился от утреннего холодка. Посмотрел на Жугу, озадаченно почесал в затылке.

– Ты чего такой? Не выспался?

Жуга поднял руку, взъерошил рыжие нечёсаные волосы. Усмехнулся невесело:

– Нет, почему же… Выспался. Не в том дело.

– А в чём?

– Так… – Он помолчал, затем уклончиво добавил: – Есть причина.

– А-а. – Яцек встал и принялся умываться. – Завтракать будем? – обернулся он.

– Неплохо бы, – поддержал Жуга. – А где?

– Да прямо здесь и закусим. Ты подожди, я сейчас.

Яцек оделся, коснулся мимоходом печной трубы – тёплая ли? – убежал и вскоре вернулся с булкой горячего хлеба и медным чайником. Чайник был странной формы – узкий, высокий, булькал свежим кипятком. Яцек поставил его на стол, с головой залез в сундук, вытащил два мешочка и насыпал в чайник немного коричневого порошка. В воздухе разлился сильный горьковатый аромат. Жуга озадаченно принюхался.

– Это что?

– Не знаешь? – Яцек оглянулся. – Кофе. Неужто не пил никогда?

– Нет… Это какая-то трава?

Яцек почесал в затылке.

– Наверное, – неуверенно сказал он. – На, взгляни сам.

Он снова пошарил в мешочке и насыпал Жуге в подставленную ладонь дюжину крупных, с ноготь размером, коричневых зёрен. Были они овальные, сухие, слегка подгоревшие, пахли странно, но приятно. Жуга с опаской раскусил одно и хмыкнул: вкус был незнакомый, чужой, разливался терпкой горечью на языке.

– Где это растёт?

– Не знаю, – пожал плечами Яцек. – Где-то на юге… Вот чёрт!

– Что такое?

– Гляди – крысы булку погрызли. Когда только успели? Ну, давай есть.

Яцек разлил дымящийся напиток в чашки, нарезал хлеб, достал из сундука горшочек с маслом.

Жуга отпил из чашки, поморщился:

– Горько.

Яцек кивнул:

– Мне тоже поначалу не нравилось, а потом привык. На вот, сахару добавь.

– Сахару?!

Жуга заглянул во второй мешочек. Там действительно был желтоватый колотый сахар – редкое лакомство в горах. В Гаммельне его продавали в аптеках. Видно, не так уж мало получал Яцек за свою работу, если мог позволить себе такое! Поколебавшись, Жуга положил в кофе пару кусочков и снова попробовал. Напиток и впрямь стал вкуснее. Утренняя вялость постепенно ушла, в голове прояснилось. Хлеб из пекарни фрау Мютцель был свежайший, даже масло таяло, когда его намазывали на толстые и тёплые ломти. Приятели в два счёта съели всю булку и засобирались по делам.

– Вот так ты и питаешься? – спросил Жуга, когда Яцек укладывал всё обратно в сундук. – Хлебом да водой?

– А что?

Жуга пожал плечами:

– Хоть бы кашу варил, что ли…

– Сваришь её, как же! – фыркнул Яцек. – Нет ничего – ни огня, ни камина.

Жуга обернулся, стоя в дверях.

– Ты вот что, – сказал он. – Раздобудь к вечеру какой-нибудь горшок. Только не шибко большой. И чтоб с глазурью.

– Глиняный? – Для чего? Я же говорю: негде готовить.

Жуга загадочно улыбнулся.

– Что-нибудь придумаем, а пока до вечера.

– До вечера.

* * *

Томас Остенберг, бургомистр Гаммельна, принимал просителей по вторникам и четвергам. Сегодня он был не один – с утра к нему заглянул Густав Бреннель, доктор медицины. Обоих связывали давние и прочные дружеские отношения, хотя человеку стороннему трудно было бы вообразить людей, более друг с другом несхожих как внешностью, так и характером. Бургомистр был полный степенный господин лет сорока, слегка обрюзгший и бледный, как все горожане, с пухлыми губами, маленькими серыми глазками и редкими светлыми волосами. Бреннель же, напротив, был сух и высок, профиль имел ястребиный, а взгляд – пронзительный. Его лицо и руки покрывал тёмный загар. Горожане, встречая его на улицах, почтительно снимали шляпы: он был ничуть не менее, а может, даже более уважаемым человеком в Гаммельне, чем сам бургомистр.

Сейчас герр Остенберг сидел за столом, перебирая бумаги и почти не глядя на очередного посетителя. Сегодня как раз был вторник, и настроение у бургомистра было испорчено с самого утра. Ох уж эти просители! Ну зачем, скажите на милость, зачем нести в городскую ратушу всякие мелкие дрязги? Взять, например, Рудольфа Хоффа, который подал жалобу на соседа. Неужели нельзя было разобраться меж собою тихо-мирно? А Ганс Фогель, лавочник, который сетует, что ему нет покоя от крыс, и просит принять меры! Каково, а? Может, прикажете ещё и ущерб ему возместить? Может, ещё денег дать из городской казны на крысоловки?

Н-да…

Ну, ладно, когда приходят горожане, это ещё можно понять. Но что здесь делает этот подпасок, который и говорит-то по-немецки с трудом?

Бургомистр откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по столу. Поднял взгляд.

Перед ним стоял худой безусый паренёк лет семнадцати – уже не мальчик, но ещё не мужчина. Острый взгляд, голубые глаза, давно не стриженные рыжие волосы. В речи сквозит сильнейший славянский акцент. Интересно, откуда он?

– Так ты говоришь, что хочешь посмотреть приходские книги?

– Да, это так.

Томас Остенберг нахмурился:

– Сделать это не так-то просто, юноша. Приходские записи – важный документ, нельзя выдавать их первому встречному. Зачем они тебе?

Паренёк помолчал, переступил с ноги на ногу.

– Семнадцать лет тому назад в этих местах был мор, – медленно подбирая слова, начал он. – Чёрная смерть. Очень много людей умерло тогда… Я хотел бы посмотреть старую перепись тех лет.

– Для чего?

– Мне не хотелось бы об этом говорить.

Бургомистр помрачнел. Он помнил то время, помнил, как прошлась по деревням и городам своей ржавой косой бубонная чума, помнил, как жгли за городом в кучах заразные трупы, как чадили на улицах факелы и плыл над городом унылый погребальный звон. Тогда ещё не было в соборе нынешнего Малинского карильона, лишь звякал надтреснуто одинокий старый колокол. По счастью, те времена давно миновали.

– Где ты живёшь?

– В доме у площади, где пекарня.

– А, у вдовы Мютцель… И давно ты в городе?

– Четыре дня. Работаю у Иоганна Готлиба, в аптеке.

– Хорошо, – кивнул бургомистр. – Приходи в пятницу, я подумаю, что можно сделать. Но учти: одного желания мало, чтобы получить доступ к записям. Тебе ясно?

– Да, – кивнул тот. – Спасибо. Я подожду.

И он ушёл. Бургомистр облегчённо вздохнул – на сегодня этот был последним.

– Парнишка кажется мне немного странным. – Он повернулся к сидевшему у камина Бреннелю. – А что по этому поводу думаете вы, герр доктор?

– Аптекарь, – с лёгким презрением произнёс тот. – Аптекарь и помощник аптекаря из диких мест, скорее всего, с гор. Последнее время они плодятся как мухи. Народ любит лечиться у фармацевтов – ни тебе кровопусканий, ни процедур: знай себе глотай пилюли да пей микстуры. Вся эта зараза ползёт к нам с Востока, от арабов и сарацин, у которых много трав и мало знаний. Их Авиценна, конечно, кое в чём был прав, но далеко не во всём. Вот что я вам скажу, герр Остенберг: единственное, что у них стоит покупать, – это яды. Более ничего. Всё остальное чистой воды шарлатанство.

– Да? – Бургомистр придал своему лицу умное выражение. – Но что вы скажете про Готлиба? Я слыхал, вы начинали вместе.

Густав Бреннель поморщился, словно съел кислое.

– Готлиб – паршивая овца в стаде, – сказал он. – Доктор, который на старости лет вдруг впал в маразм и вообразил, что можно лечить людей травками и цветами… Цех аптекарей имеет большое влияние, но почти все они просто наглые самозванцы. Впрочем, – он покачал головой, – Иоганну Готлибу можно доверять больше, чем другим, – он всё-таки доктор медицины. Хотя я не упустил бы случая поставить его на место.

– Мне кажется, перед нами как раз такой случай, – с улыбкой произнёс Остенберг.

– Вы имеете в виду этого мальчишку?

– Именно, – кивнул бургомистр. – Книги, как вы знаете, хранятся в подвалах, за семью замками, и даже я не всегда имею к ним доступ. И вдруг является мокроносый юнец и говорит, что хочет их посмотреть. Посмотреть! Вы не находите, герр Бреннель, что это нагло сказано?

– Пожалуй, – поразмыслив, согласился тот.

– К тому же, – продолжал бургомистр, – большинство книг, особенно тех лет, так испорчено крысами, что прочесть их весьма затруднительно.

– Хм! – На тонких губах доктора появилась улыбка. – А это, может быть, и к лучшему. Знаете, герр Томас, у меня появилась идея. Кажется, мы сумеем загнать Готлиба в угол.

– Пари? – оживился бургомистр. – Скажем, пятьдесят талеров?

– Принимаю!

Они скрепили спор рукопожатием.

– А теперь, – улыбаясь, сказал Томас Остенберг, – когда мы покончили со всеми делами, не выпить ли нам вина?

* * *

– Ландыш?

– Сердце.

– Ревень?

– Слабительное.

– Александрийский лист?

– Что-что? – Жуга поднял голову.

– Э-ээ… сенна.

– Тоже слабительное.

– А тысячелистник?

– От простуды…

С раннего утра в аптеке у Готлиба витал дым и чад – престарелый аптекарь и Жуга, ставший на время его помощником, плавили в медном котле белую вязкую смолу (вчера посыльный доставил от графа заказ на сургуч). Попутно Готлиб решил испытать паренька на предмет знания целебных растений. Было жарко, Жуга снял рубашку, оставшись в одних штанах. Аптекарь мельком взглянул на его шрамы, но ничего не сказал.

Аптека Иоганна Готлиба была не только и не столько лавкой, сколько провизорской – все лекарства приготовлялись прямо здесь. Жуга с интересом разглядывал длинные полки, уставленные разных размеров пузырьками, медленно, по складам разбирая незнакомые названия: «Антимоний», «Алкалия», «Зильбер Глет», «Серная печень»… А полкой ниже понаставлено и вовсе непонятно что: «Аравийская камедь», «Кинкина», «Сандал», «Фернамбук», «Драконова кровь» и даже «Адский камень» – ни больше ни меньше! Да и травы, знакомые Жуге с детства, здесь назывались иначе.

– Мята? – спрашивал меж тем Готлиб, помешивая вязкую желтоватую массу.

– От кашля.

– Шалфей?

– Для горла.

– Адонис?

– Как?

Аптекарь снял с полки мешочек и вынул горсть засушенных растений.

– А, горицвет! – Жуга понимающе закивал. – Он тоже, если сердце заболит… но только сушёный.

– И как его сушат?

Жуга почесал в затылке.

– Ну-у, как… Медленно.

– Гм! А ромашку?

– В тени…

– Отвар из девясила как приготовить?

– В печке напар делают, в горшке.

Готлиб усмехнулся довольно – паренёк не лгал, когда говорил, что знает толк в травах. Жаль, что только в травах – остальное аптекарское дело было для него тайной за семью печатями. Взять, например, сургуч. Любой подмастерье знает, что здесь к чему. Открой книгу и прочти: «Растопи воск, затем возьми чистой белой смолы, распусти её на слабом угольном огне и, когда распустится, сними и вмешай в смолу на один фунт четыре лота малярной киновари, добавь мелу, дай застыть вместе, и получишь красивый, красный, крепкий сургуч». Этот же и читать толком не умеет: взял вместо киновари малахитовую зелень – это же надо! Хорошо ещё, что не добавили дорогой даммар – белую смолу, а обошлись для начала канифолью. Вон, стоит в горшке, остывая, зелёная масса, сколько ни тыкай пальцем, всё мягкая, липнет к рукам… Эх, молодо-зелено… А так, если посмотреть, парень сообразительный, схватывает всё на лету. Хотя…

Аптекаря вдруг осенило. Он повернулся к Жуге.

– Ты не различаешь цвета?!

– Ну… – замялся тот. – Красное и зелёное – да.

– Так-так. – Готлиб нахмурился, продолжая помешивать в котелке. – Это уже хуже. А я, признаться, подумывал, не взять ли тебя в ученики.

Жуга покачал головой.

– У вас бы я с охотой поучился, – сказал он, – но боюсь, что в городе я пробуду недолго.

Плав в котле стал густеть, аптекарь разлил его в узкие фаянсовые формочки, где тот застыл крепкими ярко-красными палочками. Готлиб подцепил одну, вытащил, постучал по ней ногтем и удовлетворённо кивнул. Обернулся:

– Так зачем, говоришь, ты пришёл в Гаммельн?

Жуга хотел ответить, но в этот миг дверной колокольчик задёргался, и Готлиб пошёл открывать.

– Послание доктору Иоганну Готлибу от господина бургомистра! – послышалось снизу.

– Хорошо, давай его сюда, – сказал аптекарь.

Он поднялся по лестнице, неся в руке тонкий пергаментный свиток, сломал сургучную, голубую с золотом печать, пробежал глазами текст и нахмурился. Покачал головой.

– Ох уж этот Остенберг… – пробормотал он.

– Бургомистр? – мгновенно насторожился Жуга. – А что с ним?

Готлиб поднял взор.

– Теперь он хочет, чтобы я уничтожил крыс в городе.

– Ну и что? Или это так сложно?

Аптекарь рассмеялся невесело, небрежно бросил свиток на стол и опустился в кресло. Сложил домиком сухие старческие ладони и некоторое время молчал, глядя в камин.

– Видишь ли, мой юный друг Шуга, – наконец начал он, – дело это не то чтобы сложное – оно попросту невыполнимое. Мало того, что в моём возрасте негоже шастать по подвалам и чердакам. С недавних пор я не знаю созданий хитрее, чем гаммельнские крысы. Они с ходу распознают любые ловушки. Они не трогают отравленные приманки, а если и едят их, то совсем немного. Это безнадёжно, я не знаю, как с ними бороться. В последнее время жители покупают крысиный яд чуть ли не мешками, а толку никакого. Бургомистр попросту придумал невыполнимое задание, лишь бы только посадить меня в лужу. Готов спорить, что здесь не обошлось без Густава Бреннеля – он спит и видит, как бы выставить меня дураком. Да…

– Этот Бреннель, – медленно произнёс Жуга, – он загорелый, носатый и высокого роста, этакая жердь. Верно?

– Да, это он, – кивнул Готлиб. – А откуда ты знаешь?

– Я вчера у бургомистра был, они там сидели оба…

– А зачем ты ходил к бургомистру? – удивлённо спросил аптекарь.

Жуга замялся.

– Всё это трудно объяснить, – сказал он. – По правде говоря, я кое-что узнать хотел из записей приходских…

– Про что?

– Про меня… Один мой друг сказал, что лет двадцать тому назад здесь прошёл мор, а я… Я ведь не родной был деду… ну и решил, что в переписи… А, не всё ли равно… – Он махнул рукой. – Я же говорю – долго рассказывать. В общем, господин бургомистр велел мне зайти через три дня.

– Ах да, чума… – Лицо аптекаря помрачнело. – Верно, я помню её. Это было – дай бог памяти – да, да! – семнадцать с половиной лет тому назад. – Он вздохнул, посмотрел на умолкнувшего рыжего паренька и покачал головой. – Ах, Шуга, Шуга… Боюсь, что ты задел больное место Бреннеля…

Готлиб откинулся на спинку кресла, подперев голову рукой, и задумчиво умолк, всецело отдавшись воспоминаниям. Наконец он поднял взгляд. Отражённые язычки пламени плясали в его глазах, и казалось, что взор его до сих пор хранит отсвет давних погребальных костров.

– То был страшный год, – медленно начал он. – Мы с Густавом работали день и ночь. Пять лекарей скончались на наших глазах, нас болезнь каким-то чудом пощадила. Именно тогда дороги наши разошлись: я стал приверженцем полифармации, Бреннель же продолжал резать и вычищать эти проклятые чумные бубоны. Наверное, от его кровопусканий и припарок умерло тогда больше людей, чем от самой чумы. Да… Кто знает? Вот так и получилось, что с тех пор мы враги. К несчастью, в друзьях у бургомистра ходит Густав, а не я.

Жуга некоторое время молчал, нахмурившись.

– По-моему, только дураки отвергают силу целебных трав, – наконец сказал он.

– Не суди так строго. – Готлиб многозначительно поднял палец. – Среди аптекарей и в самом деле слишком много недоучек и обманщиков. Беда в том, что Бреннель не способен отличить зёрна от плевел.

– И что делать? – спросил Жуга.

– Ничего. – Готлиб пожал плечами и бросил письмо в камин. Пергамент затлел, края его обуглились, сургуч потёк крупными голубыми каплями, тотчас загораясь. Аптекарь повернулся к Жуге.

– Я устал от этих бесконечных споров, – сказал он. – Никому не под силу избавить город от крыс, а мне тем более. Пусть всё остаётся как есть. В конце концов, я не волшебник.

Жуга промолчал.

* * *

Горшок Яцек достал что надо – глазурованный, средних размеров, без сколов и трещин.

– Годится?

– Вполне, – заверил приятеля Жуга. – Тащи воду.

Когда Яцек вернулся, Жуга уже распаковал котомку, вытащил мешок с гречкой, соль и какие-то травы. Разложил всё на столе.

– Лей сюда, – скомандовал он.

– Ты что делать собираешься? – спросил озадаченно Яцек.

– Сейчас увидишь. Только не мешай.

Когда горшок наполнился, Жуга задумался на секунду, затем улыбнулся, протянул к нему руки и негромко произнёс что-то вроде: «Энто-вашта!»

Сперва Яцеку показалось, что ничего не произошло. Он хотел пошутить, открыл рот, да так и замер, завидев, как над горшком заклубился пар.

Вода кипела!

Яцек был так поражён, что даже заглянул под стол, думая увидеть огонь, но там не было ничего. Жуга тем временем уже сыпал в кипяток крупу, солил, мешал варево ложкой. Посмотрел на Яцека.

– Это м-магия? – запинаясь, выдавил тот.

– Все аптекари немного колдуны, – усмехнулся Жуга. – Да что это с тобой?

– Это адский огонь, – заворожённо глядя на горшок, пробормотал Яцек, – и добра от него не жди!

– Адский огонь? – Жуга поднял бровь. – Не мели чепухи.

– Тогда объясни, как ты это сделал! Откуда взялся жар?

Травник пожал плечами:

– Где-то на юге стало чуть холоднее, вот и всё.

– Поклянись именем Господа!

– Клянусь.

Яцек немного успокоился, подошёл к столу и заглянул в горшок. Вода кипела ключом. Вкусно пахло кашей.

– Если это белая магия, – неуверенно начал он, – где заклинания? Ты призвал чьё-то имя, и вода закипела!

– Никого я не призывал, – сказал Жуга, бросая в горшок травы и порошки. Запахло пряностями. – Я всего лишь приказал воде: «нагрейся», и только. А маги, которые возятся с заклинаниями, просто не знают, какие слова в них действительно важны, и цвет подобрать не могут.

– Цвет? Какой цвет?

Жуга замялся.

– Долго объяснять… Скажем так: надо сказать Слова и представить Цвет. Если всё верно, тогда получится. Понятно?

Жуга пробормотал вполголоса, и варево перестало бурлить. Он зачерпнул кашу ложкой, попробовал.

– Готово. Садись есть, пока не остыло.

Всё ещё недоверчиво качая головой, Яцек сел за стол.

Вскоре с ужином было покончено, и приятели, вымыв посуду, залезли под одеяла. Жуга уснул сразу. Яцек же долго ворочался, размышляя над происшедшим, потом махнул рукой, пробормотал: «На всё воля Божья» и тоже погрузился в сон.

* * *

Серое на чёрном.

Камень, камень! Везде камень! Быстрые шаги – приближаются, катятся по пятам, звенят гулким эхом… и некуда бежать!

!запах человека!

!запах железа в его руках!

!запах каменной западни!

!запах смерти, смерти, смерти!

Чёрная тень на серой стене. Свист железа! Страх, и безысходность, и отчаяние…

Ярость!!!

Сжаться серым злым комком, ощерив острые крепкие зубы…

(«Жуга, проснись!»)

…и прыгнуть, прыгнуть, прыгнуть! Вцепиться на лету, чтобы выпала из руки железная палка…

(«Да проснись же… ах, чёрт!»)

…чтобы закричали от боли, чтобы путь…

(«Жуга!!!»)

…был свобо…

Наконец глаза открылись.

Сердце бешено колотилось. На губах был острый привкус соли. Жуга пошевелился и почувствовал, что простыни и подушка под ним мокры от пота. Он сел и огляделся.

Комнату заливал серый утренний свет. Было тихо. Яцек сидел на своей кровати, прижимая к себе окровавленную ладонь.

– Эй, – окликнул его Жуга, – что стряслось? Я кричал?

Тот гулко сглотнул и покосился на дверь.

– Хуже, – сказал он. – Я хотел тебя разбудить, но… на миг мне почудилось, что я поселился вместе с вервольфом. – Он посмотрел на свою руку. Его передёрнуло.

Жуга вытер рот рукой. Пальцы его окрасились красным.

– Так это я тебя укусил?

Яцек кивнул:

– Что с тобой творится, Жуга?

Тот помолчал. Встал, завернулся в одеяло и прошлёпал босыми ногами к окну. Постоял, глядя на улицу. Обернулся.

– Каждую ночь в этом проклятом городе я жду сна, а приходит морок, – сказал он. – Неладное творится в Гаммельне, Яцек… Почему бургомистр хочет, чтобы Готлиб уничтожил всех крыс в городе? Они что, и вправду нападают на людей?

Яцек раньше не обращал на это внимания, но теперь припомнил, что месяцев шесть тому назад от крыс и впрямь не стало житья. Вспомнил, как серые разбойники насмерть загрызли полосатую соседскую кошку, как покусали нескольких ребятишек. Вспомнил их дерзкие, изобретательные налёты на лавки и склады. А ещё леса эти строительные! Яцек даже вздрогнул при мысли об этом.

– Это верно, – сказал он, – но что тут странного?

– Крыса – тварь трусливая и сама не нападёт, если только не загнать её в угол. А в Гаммельне это случается сплошь и рядом… Что у тебя с рукой? Ах да… – Жуга потянул к себе котомку и вынул мешочки с травами. – Давай посмотрим, что можно сделать.

Поколебавшись, Яцек протянул ему свою ладонь.

– Слышь, Жуга, – спросил он. – А что тебе снилось?

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Но постараюсь узнать.

* * *

– Ну-ка, ну-ка… – Тонкие пальцы Иоганна Готлиба коснулись жёлтого Т-образного крестика у Жуги на шее. – Откуда это у тебя?

Жуга бросил растирать в массивной бронзовой ступке травяную смесь и вытер пот рукой.

– Крест? – переспросил он. – Так он всегда был при мне… А что? Или видели где такой?

– Естественно, видел, – кивнул аптекарь. – Обыкновенный безглавый крест. Необычно только, что сделан он из янтаря.

– Почему? – насторожился Жуга.

– Что «почему»?

– Почему – необычно?

Готлиб откинулся на спинку стула и сложил ладони домиком.

– Видишь ли, мой юный друг, – начал он, – это кельтский крест. Кельты, или говоря иначе – юты, жили некогда в наших краях… очень давно, правда[6]. А янтарь – камень балтийский. Интересно получается, не правда ли?

– Я в этом не разбираюсь, – хмуро буркнул Жуга. – Хотя… – Он вытер руки и, порывшись в своём мешке, извлёк тусклый браслет зелёного металла. – Что вы скажете вот об этом?

Аптекарь с интересом подался вперёд, взял браслет и невольно вздрогнул, ощутив в пальцах лёгкое покалывание. На лице его отразилось недоумение.

Браслет был с камнем. Девять подвесок, разных по форме, окаймляли его по кругу. Готлиб пригляделся внимательнее и различил шарик, каплю, замысловатый узел-трилистник, фигурку человека, что-то похожее на рыбку, колесо с четырьмя спицами, восьмилучевую звезду, лодочку и спираль.

Жуга стоял рядом, ожидая ответа.

Готлиб с осторожностью положил браслет на щербатые, жжённые кислотой доски столешницы и с минуту молчал, рассеянно глядя на пламя свечи.

– Не знаю, что сие, – признал он наконец. – И почему от него ощущение такое, тоже не знаю. Металл незнакомый – это не железо и не бронза, и, уж конечно, не серебро. В любом случае работа древняя.

– А фигурки и камень? – спросил Жуга.

Старик задумался.

– Символы эти можно толковать по-разному, – начал он. – Шарик, скорее всего, олицетворяет Вселенную, капля – текущее время, а восемь лучей звезды – восемь сторон света. Но возможно также, что шар означает землю, капля – воду, а звезда – небо. Спираль – это символ бесконечности, но может быть, и образ змеи в таком разе означает мудрость. Фигурка человека… ну, это понятно. Крест в круге отражает движение, опять же, бесконечность, а кроме того – повторение всего сущего, ибо, как сказано у Екклесиаста, «все реки текут, возвращаясь к истокам своим…» Да… Но вообще-то это ересь. Лодка, рыбка и тройной узел были в почёте у тех же ютов, но что они могут означать, мне неведомо.

– Но ведь вы почти всё объяснили…

– Если бы! – усмехнулся Готлиб. – Пусть даже каждый рисунок в отдельности что-то значит, все вместе они бессмысленны. Вдобавок к кельтам эта вещь не имеет никакого отношения – священным у них считалось число пять, а подвесок, как видишь, девять. Что касается камня, то это чёрный опал – самоцвет более чем странный. По одним поверьям, он приносит удачу, по другим – несчастье, единого мнения по этому вопросу нет.

Аптекарь повернул лежащий браслет, и чёрная поверхность камня вспыхнула радужными сполохами в свете свечи.

– Великолепный камень! – восхищённо сказал Готлиб. – Если мне не изменяет память, благородные опалы добывают только в одном месте – в разрушенном трахите в Червеницах.

– А где это? – спросил Жуга.

– Э-ээ… где-то в Чехии. – Готлиб протянул ему браслет. – Или в Моравии, не помню. Возьми. Больше я ничем не могу тебе помочь. Кстати говоря, ты мог бы выручить неплохие деньги за него.

– Спасибо, но мне не хочется его продавать.

– Как знаешь.

В это время зазвенел дверной колокольчик. Готлиб пошёл открывать и вскоре вернулся с объёмистым свёртком. Внутри оказались: изящная шкатулка с жемчужным ожерельем, кошелёк с деньгами и сопроводительное письмо от владелицы – местной богачки. Жемчуг потускнел от старости, утратил игру и блеск, письмо содержало просьбу вернуть ожерелью первозданный вид.

– Ох уж эти женщины! – покачал головой Готлиб и улыбнулся. – Сколько раз я говорил, что жемчуг – камень мягкий, его легко поцарапать… Ну что ж, посмотрим, чем тут можно помочь. – Он повернулся к Жуге и распорядился: – Поставь воду на огонь. И принеси мне уксусу и красного вина.

Тот кивнул, спрятал браслет обратно в мешок и пошёл наверх.

* * *

– Кружка пива на ночь – лучшее снотворное, – рассуждал, укладываясь, Яцек. – Если снится всякая гадость, выпей, и всё как рукой снимет. – Он протянул перевязанную руку и взял со стола кувшин с пивом. Отпил. Глянул вопросительно на Жугу.

– Будешь?

Жуга сидел на кровати, сложив ноги кренделем и запустив пятерню в нечёсаные волосы, задумчиво разглядывал рассыпанные по одеялу травы и коренья. Поднял взгляд.

– Нельзя мне пить сегодня, – сказал он. – Ты скажи лучше, кофей у тебя есть ещё?

– Есть, – кивнул Яцек. – А что?

– Так, ничего. Просто я почти все травы Готлибу сбыл. Ты бы дал щепотку, а?

Тот пожал плечами:

– Возьми, разве жалко. Да только не уснёшь потом.

– Ничего, я уж как-нибудь.

Стемнело.

Вскипятив в горшочке воду, Жуга отобрал трав из своего запаса и приготовил настой. Насыпал на ладонь горку пахучего коричневого порошка, постоял, размышляя и прикидывая, потом махнул рукой и бросил в кипяток всю горсть. Подождал с минуту, отцедил через тряпицу получившийся взвар, покосился на Яцека (тот уже спал), выпил всё и залез под одеяло.

Было тихо. За окном накрапывал дождик-полуночник. Лёгкие капли шуршали по крыше, стекали кривыми дорожками по стёклам. Изредка сквозь туманную пелену туч проглядывал бледный серп луны. Жуга лежал, глядя на косой чердачный потолок и чувствуя, как мысли оплетает глухим пологом вязкая, тягучая дрёма – чёрные травы тянули за собой. Дурман крепчал, давил на виски, гнал мысли, и лишь сила чужеземного напитка не давала Жуге соскользнуть в чёрную воронку целиком.

И тут, непонятно откуда, нахлынул слепой, беспричинный страх.

Он лился в окно, плясал на потолке с бликами лунного света, сочился сквозь щели в полу, лез под дверь, таился под кроватью, шелестел мокрыми лапками по крыше. Грудь сдавило, воздух напитался страхом, как осенний мох водой. Нечто зыбкое и неуловимо чужое, царапаясь, пыталось пролезть вовнутрь извне, как путник дождливой ночью стучит в запертую дверь. Сердце вдруг замерло, а через мгновение чёрная пелена поднялась, и Жуга увидел, как…

* * *

…город разлёгся на поверхности земли неровной каменной коростой, таращился в темноту слепыми пятнами одноногих масляных фонарей, скрипел на ветру ржавыми петлями ворот и ставней, и повсюду в нём – в каменных подвалах, под хрупкой черепицей крыш, в пустотах старых стен и даже в часах на ратуше – копошился, жил своей тайной ночной жизнью серый крысиный народ. Маленькие создания сновали по улицам, добывая еду и разыскивая убежище, изгоняли врагов и чужаков, содрогались в экстазе единения и растили потомство, и надо всем этим скользил туманным крылом всепоглощающий СТРАХ. Ночь всегда принадлежала им, всегда, но только не сейчас, не теперь, когда что-то непонятное творилось здесь, когда…

Серое на чёрном.

Наконец-то ночь, ночь, когда не режет глаза противный свет и не надо суетиться! Но придёт день, и ОНО опять погонит нас, погонит слепо и злобно, и мы, не отдыхая, словно загнанные в угол, снова выйдем из своих укрытий.

И мы выходим…

…мы грызём…

…мы бежим…

…мы ломаем…

…кусаем…

…и не можем остановиться, потому что нам страшно, страшно, страшно!!!

* * *

Яцек проснулся среди ночи, разбуженный непонятными звуками, и некоторое время лежал неподвижно, насторожённо прислушиваясь. Выглянул опасливо из-под одеяла.

В мансарде было холодно. За окном, подсвеченные матовой луной, неслись по небу рваные клочья облаков. Шёл дождь. Яцек повернул голову и различил в зыбком полумраке фигуру Жуги на кровати. Рядом на полу чернело в световом пятне тонкое, будто очерченное углём, неровное кольцо.

На первый взгляд казалось, что Жуга спит, но вскоре Яцек пообвыкся в темноте и увидел, что глаза у того открыты. Правая рука травника свешивалась с кровати, чуть касаясь досок пола, и согнутые костяшки пальцев отбивали причудливый, замысловатый ритм. Дом молчал, окутанный сном, и негромкий этот перестук разносился дробным эхом в ночной тишине, будоражил мысли, вызывая из глубин памяти что-то очень древнее, смутно знакомое, но счастливо забытое. Яцек лежал, затаив дыхание, гадая, чем всё это кончится, и уже начал было снова засыпать, как вдруг стук прекратился. Жуга поднял голову с подушки и вытянул шею, глядя в дальний угол. Яцек тайком покосился туда и невольно вздрогнул: там, в кромешной темноте поблёскивали огромные, с грецкий орех, глаза.

Яцек тихонько ущипнул себя за руку, надеясь, что видение сгинет, но глаза не хотели исчезать. Круглые и жёлтые, словно две маленькие луны, они, казалось, висели там сами по себе, и лишь присмотревшись, можно было различить их обладателя – мохнатую двуногую страшилку ростом чуть повыше табуретки. Существо мигнуло пару раз, мягко и бесшумно переступило с ноги на ногу. Качнулись корявые, свисающие до пола руки. Длинная пушистая шерсть скрывала очертания тела, и когда ночной гость стоял неподвижно, то совершенно сливался с темнотой, лишь мерцали блюдечки глаз, глядя то на Жугу, то на Яцека. Из угла он не выходил – то ли не хотел, то ли просто боялся. Некоторое время в комнате царила тишина, затем Жуга заговорил.

– Ты узнал меня, Яртамыш? – хриплым шёпотом спросил он. – Отвечай!

Непонятное чучело в углу зашевелилось, подняло голову.

– Не произноси моё имя при чужаках, – донёсся из угла тихий, похожий на шелест опадающей листвы голос. – Я узнал тебя, рыжая голова.

– Он не чужой, – нахмурился Жуга, покосившись на Яцека. – К тому же он спит. Ты помнишь наш уговор?

– Я помню наш уговор. – Глаза качнулись с лёгким кивком. – Чего ты хочешь от меня?

Жуга помолчал, раздумывая.

– Этот город заполонили крысы, – наконец сказал он. – Почему это случилось?

– Злое место.

– В чём зло?

– Этого не знаю, – ответило существо. – Всякий город – злое место. Много людей. Много камня. Мало солнца. Мало воздуха. Что ещё?

– Мне нужно избавиться от них, а я не хочу убивать.

Глаза мигнули озадаченно.

– Почему? – прошелестел вопрос.

– Я видел их сны и знаю: злоба не от крыс. Они не виноваты. И ещё они слишком умны, чтобы травиться и попадаться в ловушки. Как мне обойтись без крови?

– Уведи их прочь.

Жуга покачал головой:

– Они не пойдут за мною.

– Пойдут за твоей дудочкой.

– Как это можно сделать?

– Поднять выше.

– Что поднять?

Тварь хихикнула еле слышно, словно лопнула пружина в старых часах. Блеснула глазами.

– Голос, – был ответ.

На некоторое время воцарилась тишина. Жуга лежал, обдумывая услышанное, и мохнатый карлик первым нарушил молчание.

– Я выполнил твою просьбу, – сказал он. – Развяжи теперь мой узел.

Жуга кивнул и потянулся к чёрному кольцу, которое оказалось тонкой верёвкой, завязанной множеством узелков, поднял её и распустил один. Посмотрел на своего советчика. Глаза в углу мигнули несколько раз, но остались на месте.

– Что ж ты не уходишь? – спросил Жуга.

– Вы, люди, странные существа и редко держите своё слово, – сказал наконец голос. – Ты поступил честно со мной… Хочешь совета?

– Хочу, – поколебавшись, кивнул травник.

– Научись заново жить с людьми.

Сказав это, пришелец развернулся и исчез так же быстро и бесшумно, как и появился.

Жуга посидел ещё некоторое время, затем смотал в клубок верёвку, спрятал её в мешок, лёг и вскоре заснул. Яцек долго лежал с открытыми глазами, соображая, приснилось всё это ему или нет, и заснул лишь под утро, так и не найдя ответа на свой вопрос.

* * *

Вечером этого дня Яцек припозднился. Жуга сидел на подоконнике, качал ногой и ковырял ножом палочку. Охапка таких ветвей кипятилась в горшке, торчала оттуда растрёпанной метёлкой. Горшок, как всегда у Жуги, кипел сам по себе. На полу, среди лужиц воды рассыпаны были щепки, стружки и множество трубочек снятой зелёной коры.

Яцек затворил дверь.

– Жуга! – позвал он.

– Что? – отозвался тот, не поднимая головы.

– Поговорить надо.

Жуга мельком глянул на него, кивнул, отложил в сторону надрезанный прутик и нож и вытер руки.

– Что стряслось? – спросил он. – Ты чего такой бледный?

Яцек замялся, не зная, с чего начать, глубоко вздохнул и заговорил спешно, словно бросился в омут головой:

– Я вот что сказать хочу, Жуга… С той поры, как ты сюда заселился, тут такое творится, что мне порой не по себе. Нет, ты не подумай только, что я жалуюсь или прогнать тебя хочу, просто… Просто неясно мне всё это! Леса эти, горшки без огня, видения… Зачем она нужна, вся эта ворожба?

Жуга помолчал, прежде чем ответить.

– Ты не спал прошлой ночью? – спросил он.

Яцек кивнул и откашлялся, прочищая горло.

– Кто это приходил вчера? Тролль? Кобольд?

Жуга покачал головой.

– Ни тот ни другой. Просто попал он однажды в беду в горах, а я ему помог… Ты его не бойся, это на вид он страшен, а так добрый, только людей не жалует.

– Странный ты человек. – Яцек пододвинул табурет, сел и с опаской покосился на горшок, в котором по-прежнему ключом кипела вода. Вздохнул. – Странный – и всё-таки хороший. Другой не полез бы девчонку спасать, а ты не забоялся. Что ты затеваешь, Жуга? Иногда мне просто страшно, когда ты рядом. До жути страшно.

Жуга сидел недвижно, молчал, глядя в окно. Рассеянно ерошил пятернёй копну волос. Посмотрел на Яцека.

– Страх, да… – сказал наконец он. – Наверное, ты прав. Со стороны, говорят, виднее. Извини, если что. Спрашивай, я отвечу.

Яцек подобрал с пола одну трубочку, повертел её в пальцах.

– Свистулька, что ли? – недоумевая, произнёс он.

– Вроде как, – кивнул Жуга. – Помнишь разговор вчерашний? Свирель я мастерил – манок. Полдня ветки перебирал, искал подходящую.

– Нашёл?

– Нашёл.

– Дались вам с Готлибом эти крысы. – Яцек с сомнением посмотрел на хрупкую, ещё не просохшую дудочку, что лежала на столе. – Потравить их – и делу конец. Или капканов побольше поставьте. Дудеть что толку?

Жуга поднял взгляд, усмехнулся невесело.

– Если б ты знал, друг Яцек, как тут всё хитро закручено, – сказал он. – А Готлиб… он из-за меня в беду попал, мне и выручать старика.

Жуга спрыгнул с окна и направился к столу. Выбросил распаренные ветки, наполнил горшок свежей водой, подождал, пока та не закипела, и всыпал пригоршню крупы. Сложил в мешок свирель и нож, посмотрел на заваленный мусором пол.

– Веник есть?

– Там, в углу.

Жуга смёл щепки в кучу и выбросил их в окно. Постоял, задумчиво глядя на улицу. Было тепло – осень расщедрилась-таки ещё на один погожий денёк. На тёмном небе уже зажглись первые звёзды. Сырой осенний ветер налетал порывами, раскачивал оконные створки, теребил Жугу за волосы.

– Такая загвоздка, Яцек, – сказал Жуга, не поворачивая головы. – Плохо я город знаю, а мне по всем улицам пройти надо. Помог бы ты мне, а?

Звонарь помолчал нерешительно.

– А ты когда идти надумал? – наконец спросил он.

Жуга повернул голову.

– Сегодня, – сказал он и посмотрел Яцеку в глаза. – Сейчас.

* * *

Они шли по тёмным улицам – две тени, чёрное на сером; шли тихо, лишь башмаки Яцека стучали по каменной мостовой да шуршал изредка под ногами палый лист. Шли мимо запертых лавок и мастерских, мимо пивной, где давно уже смолк всякий шум, мимо чёрной молчаливой громады собора. Шли мимо ратуши, где равнодушные чёрные ножницы стрелок отмеряли третий час. Шли мимо пекарни вдовы Мютцель, мимо аптеки Готлиба, мимо тёмных унылых домов, кружили в узких лабиринтах уснувшего города, и только фонари таращились им вслед.

Первым шёл Яцек, кратчайшей дорогой направляясь к городским воротам, сразу за ним – Жуга с котомкой за плечами (её он взял с собой). Жуга играл. Звук свирели почти не был слышен, лишь временами в голове возникал тонкий комариный писк, висел в воздухе, щекотал виски, а через миг растворялся в ночной тишине. Зыбкая, плачущая мелодия из двух-трёх нот билась в тесных каменных ладонях, летя в небытие, и возвращалась, звала за собой. Яцек мог бы поклясться, что никаких звуков нет вообще, если бы…

Если бы не крысы.

Сбившись в тесную стаю, они шли за людьми, как привязанные, и с каждой улицей, с каждым проулком их становилось всё больше и больше, словно серое бугристое одеяло накрыло мостовую от края и до края. Яцек содрогнулся от такого зрелища и больше не оглядывался. Улицы петляли, брусчатка была неровной. Жуга шёл, чуть заметно хромая, не оборачиваясь, сосредоточенно глядел себе под ноги. И только поэтому ни он, ни Яцек не заметили, как там, где они прошли, бесшумно открываются двери домов.

Лишь когда они вышли далеко за городские стены, Яцек набрался храбрости и оглянулся вторично. Оглянулся – и остолбенел.

Крысы по-прежнему бежали следом, и число их заметно возросло, но дело было не в этом.

По пятам за ними шли дети.

Растянувшись по дороге неровной цепочкой, одетые как попало, многие – вовсе в ночных рубашках и колпаках, мальчики и девочки лет пяти-шести; они брели, едва переставляя ноги, спотыкаясь, падая, держались друг за дружку, словно ожил вдруг нелепый страшный сон.

Опомнившись, Яцек в два прыжка нагнал приятеля и схватил его за рукав.

– Жуга! – в ужасе зашептал он. – Глянь назад, Жуга!

Тот обернулся и тоже переменился в лице. Опустил свирель.

Мелодия смолкла.

Яцек замер, ожидая, что зверьки тотчас бросятся врассыпную, но те, казалось, и не думали бежать, наоборот – сгрудились теснее и замерли, поблёскивая глазками.

Остановились и дети.

Яцека била дрожь.

– Что ж мы натворили, а? – растерянно пролепетал он. – Как так? Почему они не уходят? Почему, Жуга?!

– Погоди, не мешай! – отмахнулся тот. Посмотрел на свирель в своей руке, на детей, снова на свирель. – Вот, значит, как… – пробормотал он. – Не думал я, что детское ухо чуткое такое. Хорошо ещё, что ночь сегодня тёплая.

Яцек умолк. В наступившей тишине Жуга снова оглядел неровный белый полукруг ребячьих лиц. Их было двадцать семь – пятнадцать мальчиков, двенадцать девочек. Безвольно опустив руки, они стояли, глядя в темноту широко раскрытыми невидящими глазами. Некоторые улыбались.

Жуга нахмурился – что-то было не так. Он зажмурился и попытался вспомнить, вернуть то странное чувство пустоты в голове, что приходило ночью во сне. Прогнав прочь все мысли, кроме одной, он тянулся за нею, всё дальше и дальше уходя в бархатную темноту закрытых век. Голова закружилась. Ещё немного… ещё…

Вот!!!

Жуга даже вздрогнул от неожиданности: ОНО было здесь – тихое, дремлющее зло, стояло рядом, безобидное до поры до времени, и только холодный, затаившийся липкий страх выдавал ЕГО присутствие. Жуга проглотил застрявший в горле ком и осторожно, словно спящую змею за хвост, потянул ЭТО на себя.

Яцек стоял, глядя на Жугу, когда в рядах детей вдруг возникло шевеление, и те расступились, пропуская троих – девчонку и двух мальчишек. Яцек попятился.

– Мышата… – хрипло выдохнул он и смолк.

Жуга открыл глаза. Оглядел всех троих.

– Так, значит, это про них поют ту песенку? – спросил он.

– Про них, – кивнул Яцек, помолчал растерянно и снова посмотрел на трёх босоногих ребятишек.

Коротышка Фриц, Кристиан-заика и тихоня Магда. Три глупых маленьких мышонка, в слепом безрассудстве побежавшие за злой фермершей. В них тоже не было зла. Но когда тебе, ни за что ни про что, оттяпают хвостик… Когда отберут любимую игрушку… Когда задразнят до слёз просто потому, что ты не такой, как все… Когда… Когда…

Беспомощные в своей обиде и оттого ещё более смешные, что они могли? Но один из них проник в мир Серого Народа, туда, где их слабость обернулась силой.

И фермерша содрогнулась и побежала.

«А ты смог бы выглядеть храбрым таким?..»

Яцек посмотрел на Жугу:

– Как ты догадался?

– Не догадывался я, – хмуро помотал головой Жуга. – Только сейчас сам всё понял. – Он взъерошил волосы рукой и покосился на Магду. – Никто из них в одиночку не смог бы крыс на город натравить, ни Фриц, ни Кристиан. А девчушка… Нет в ней Силы, она… ну, как бы мостик между ними, что ли…

– Но ведь леса-то на неё упали!

Жуга опять покачал головой.

– Леса на их обидчиков падали, тех, что в песке играли, помнишь? Она просто не поняла, что и её задавит тоже… Они не понимали даже, что и пацанов тех убьёт, просто отплатить им хотели.

Яцек помолчал задумчиво.

– Не понимаю, – наконец сказал он. – Ничего не понимаю. С чего ты взял, что они такие жестокие? Почём тебе знать?

Жуга пожал плечами.

– Самое жестокое в этом мире – это детские игры, друг Яцек. Чтобы понять это, надо просто-напросто вырасти. Кто взрослеет в двадцать лет, кто – в пятнадцать… А иной рождается стариком.

– Это ты, что ли?

Жуга поднял взгляд.

– Может, и я… Не всё ли равно? Давай лучше подумаем, что делать теперь с ними со всеми.

Яцек покосился на детей:

– Они что, спят?

– Спят, – кивнул Жуга.

– Отведём их обратно. А крыс убей. Утопи вон в реке…

Жуга криво усмехнулся:

– Уж больно у тебя, Яцек, просто всё получается: «Тех вернём, этих прибьём»… Погоди кулаками махать. Крысы в город новые придут, как ни старайся – это уж как пить дать точно. В этой жизни только одно имеет значение – смерть. А чья – не важно. Ведь говорится: «Не лечи болящее, лечи саму болезнь». Так что не надо их топить. Попробуем иначе.

– Ты и вправду так думаешь? – неуверенно спросил Яцек.

– Я не думаю, я знаю, – отрезал Жуга и пошёл к ребятишкам.

Он постоял в задумчивости около них, коснулся каждого рукою и сказал что-то – Яцек не расслышал толком, что именно. Отступил назад.

– Что ты с ними сделал? – обеспокоенно спросил Яцек.

Жуга передёрнул плечом, поморщился.

– Да почти ничего.

– Нет, всё таки? – не отступал звонарь.

Жуга взглянул на Яцека так странно, что по спине у того забегали мурашки и всякая охота спрашивать отпала сама собой. Яцек внезапно понял, что он ровным счётом ничего не знает об этом рыжем пареньке с таким нелепым именем, который так вот запросто способен увести из города кого угодно, когда угодно и куда угодно.

Жуга меж тем опять повернулся к детям, которые по-прежнему стояли не двигаясь, и протянул руку.

– Ты. – Он тронул за плечо Кристиана. – Ты больше не будешь заикаться. А ты, Фриц, не стыдись отныне своего роста. Магда… Ты вырастешь, станешь очень красивой и будешь счастлива, поверь мне. – Жуга опустил руки и ещё раз оглядел всех троих. – Больше никто не назовёт вас слепыми мышатами. Это я вам обещаю. А теперь… – он покосился на крыс, – …отпустите их.

Два мальчугана и девочка не шевельнулись, стояли, молча глядя пред собой. И вдруг поляна ожила, наполнилась шорохом и писком – хвостатые зверьки суматошно метались в жухлой осенней траве, сталкиваясь, разбегаясь и тут же прячась. Меньше чем через минуту все крысы исчезли, лишь поблёскивали изредка в ночной темноте чёрные бусинки глаз.

Жуга кивнул и улыбнулся.

– Вот и всё, – сказал он Яцеку. – Не было бы счастья, да несчастье помогло. Отведёшь детей обратно, Яцек?

– А ты? – опешил тот. – Ты разве не вернёшься?

– Оглянись, – вместо ответа сказал Жуга.

Яцек глянул через плечо и увидел, как просыпается среди ночи растревоженный Гаммельн. В окнах загорались огни, то и дело мелькали красные точки факелов, а минуту спустя зазвонил отчаянно самый большой соборный колокол.

– Видишь? – Жуга виновато улыбнулся. – Нельзя мне туда… А ты возвращайся. Если что – вали всё на меня, тебе ведь жить ещё с ними. А я пойду, пожалуй.

– Но… – запинаясь, начал Яцек. – Но куда?

– Не знаю. – Жуга вздохнул. – Теперь уже не знаю. Много есть мест, где я хотел бы побывать. – Он развязал мешок и вытащил свёрток в тряпице. – Не в службу, а в дружбу, зайди потом как-нибудь к Готлибу, передай ему.

Яцек принял липкий комок.

– Что это?

– Горный воск.

– А дети?

– Дети проснутся скоро. Ну, бывай здоров. – Он вскинул было котомку на плечо, как вдруг нахмурился, припоминая, и хлопнул себя по лбу. – Вот незадача!

– Что?

– Совсем забыл… Когда мы уходили, я там горшок с кашей оставил на столе кипеть. Думал вернуться, а теперь… Кто ж знать мог, что всё так получится! Остудить бы надо.

– Надо, – согласился Яцек. – А как?

– Проще простого. Произнеси рядом с ним: «Ильта-вашта» и представь красный цвет.

– Красный?

– Ага, – кивнул Жуга. – Ну, вот теперь, кажется, всё. Прощай, Яцек. Может, зайду ещё когда-нибудь в Гаммельн, колокола ваши послушать – уж больно мне твоя игра душу растравила.

– Счастливого пути, Жуга, – кивнул тот и, не удержавшись, спросил: – А что, правда понравилось?

Рыжий улыбнулся, кивнул, поправил мешок за спиной и растворился в ночи. Шаги смолкли.

Внезапно в одночасье поднялся ветер. Яцек вздохнул полной грудью, посмотрел на небо – чёрное, с матовым узором осенних созвездий. Ветер не хотел утихать. Ветер раскачивал деревья, ветер шелестел сухой листвой. Ветер брал своё начало на заснеженных вершинах далёких гор, может быть, даже Хоратских. Путь его лежал через леса и луга, через холмы и поля, через реки и болота. Ветер нёс искристый холод горных ледников, терпкий, еле уловимый запах увядающей травы и листьев, стылый, ломкий привкус заповедных лесных ключей, и было в нём ещё что-то неясное, почти неощутимое, но такое… такое…

Яцек вдруг понял, что ничего «такого» не было: просто исчез запах города – застарелая сырая вонь. Запах, который преследовал его всю жизнь: и босоногое детство, и годы ученичества, и теперешнюю бытность его городским звонарём. А ветер…

Ветер нёс в себе всё то, что Яцек пытался выразить своей музыкой. Ветер летел. Ветер пел. Ветер звал за собой.

Теперь Яцек знал, что когда-нибудь он тоже уйдёт из Гаммельна, как ушёл только что Жуга. Рано ли, поздно ли, но уйдёт непременно. Уйдёт сам, по зову сердца, по следам рыжего травника, по велению музыки, что звучит в его душе. И другой сядет за клавиши Малинского карильона. Но это будет потом, позже. А пока город крепко держал его.

Слишком крепко.

Было тихо, и Яцек вздрогнул от неожиданности, когда пальцев его коснулась тёплая детская ручонка. То была Магда. Стояла рядом, глядя на него искренне и доверчиво. Тёплый ветер шевелил её мягкие тёмные волосы. Остальная ребятня, сбившись стайкою, топталась позади.

– Дядя Яцек, – улыбаясь, спросила Магда, – а мы скоро пойдём домой? Скоро, а?

Тот улыбнулся рассеянно в ответ и погладил её по голове.

– Скоро, – сказал он. – Сейчас.

Яцек посмотрел на Кристиана, на Фрица и вдруг понял, что сделал с ними Жуга, прежде чем уйти.

Он отобрал у детей и унёс с собой их страх – единственное, что помогало им выгонять крыс из нор.

Яцек подхватил Магду на руки и зашагал обратно в город, медленно, чтобы остальные дети поспевали следом. Он шёл и вспоминал всё, что произошло в эти странные дни, гадал, кем мог быть этот странный рыжий пришелец, и зачем он заявился в Гаммельн, и кто приходил к нему ночью на стук, и что он, Яцек, скажет теперь городским жителям.

И ещё он думал о том, как хорошо, что последнее слово всегда остаётся за человеком, хотя в этом он был не очень уверен.

Серое на чёрном.

Оправа: Говорящий

3

«Глупее глупого», – сказал медведь.

– О чём ты? – Травник поднял голову.

«О крысах, – фыркнул тот. – Люди всегда были склонны сваливать свои грехи на кого-нибудь другого. Служители вашего бога сравнивают кошек с дьяволом, а после жгут их сотнями в кострах. Немудрено, что в городах раздолье крысам. Чума двадцатилетней давности, я вижу, ничему вас не научила. А ты, стало быть, травник?»

– Да.

«Забавно… Ты именно тогда и понял, что умеешь говорить?»

– Что? Говорить? А… Да. Наверное, тогда. Но дети…

«Дети. Хм. От рождения до смерти долгий путь, да и люди меняются с возрастом. Два мальчика и девочка, так? Я их запомню».

Медведь умолк, а когда заговорил опять, речь пошла совсем о другом.

«Встречались ли тебе такие, как ты сам?» – спросил он.

– Такие же, как я? – переспросил Жуга. – Нет. Не встречал. Хотя однажды… Это было другое, но похожее. Не знаю, как сказать.

«И что ты почувствовал?»

– Страх.

«Страх, – задумался медведь. – Полезная штука. Помогает понять, что жизнь – всего лишь бег мельничного колеса в потоке времени».

– Да, – сказал Жуга, – бег мельничного колеса.

Робкий десяток

Зелень исчезала.

Последний её оплот – парочка низкорослых молодых ёлочек – не мог уж боле сдерживать натиск безумного осеннего маляра. Месяца через три она, конечно, вернётся – робким изумрудным мазком на снежной белизне, но сейчас всюду, куда падал взор, царствовали багрянец, огненно-рыжее золото и хрупкая, исчёрканная углём белизна раздетых берёз.

Лес терял свой убор. Сухие листья, кружась и порхая в безветрии, пядь за пядью укрывали землю узорчатым лоскутным одеялом, падали неслышно на тёмную гладь пруда и после долго плавали поверху, пока вода, вдоволь наигравшись, не загоняла их в узкий деревянный жёлоб. Ни один не тонул – морщинистые, скрученные в лодочку, они вертелись в вихре пены и брызг на чёрной карусели мельничного колеса и отправлялись в дальний путь вниз по течению ручья. Навсегда.

В этом прощальном разноцветье не сразу можно было различить сидящего на берегу паренька лет двадцати. Был он бос, одет в серую неприметную холщовую рубашку и такие же штаны, сидел недвижно, погрузивши ноги в ручей, и даже рыжая копна нечёсаных волос смахивала издали на ворох осенних листьев. Рядом в траве лежали потрёпанный заплечный мешок, посох и кожаные башмаки-царвули.

Ручей вытекал из леса. Был он неширок и говорлив, но здесь, у запруды вдруг разливался глубоким омутом. В прошлом отсюда был только один сток – через жёлоб, но швы плотины давно разошлись, вода сочилась изо всех щелей, стекала по заросшим зеленью брёвнам и вновь сливалась в один поток.

Мельница была под стать плотине: длинный низкий сруб, крытый потемневшей от времени щепой. Дверь разбухла и не хотела закрываться. Печная труба обвалилась. Слепыми провалами чернели окна. Рос лопух. Росла крапива. Густой зелёной чащей разросся борщевик. Всюду были тлен и запустение. Царила пустая, гулкая тишина осеннего леса, только шлёпало, крутясь, старое мельничное колесо да шуршали опадающие листья.

Из-за дома вдруг донёсся громкий, как трещотка, хруст валежника. Паренёк у ручья вздрогнул, вскинул голову, но через миг снова расслабился и даже не посмотрел в ту сторону. Взгляд его неотрывно следил за колесом.

– Жуга! – зычно крикнули за мельницей. – Жуга! Эй, где ты там?!

Снова затрещали сучья, кто-то хрипло выругался, продираясь через бурелом. Ещё через миг огромные, в рост человека, заросли лопуха у старого плетня зашевелились, и на берег вывалился рослый черноволосый малый, тоже лет примерно двадцати. Помотал головой, огляделся. Был он широкоплечий, лобастый и сильный не по годам, волосы стриг коротко, шапки не носил и, хоть казался неуклюжим, на деле был, наверное, ловок.

Жуга (а звали рыжего именно так) помахал рукой, и парень, заметив приятеля, двинулся к нему в обход пруда, на ходу выдирая из волос застрявшие репьи. Уселся рядом на траву, подобрал ноги под себя.

– Всё облазил, – сообщил он. – Мельница как мельница, ничего особенного. Старая, конечно, и жёрнов один побитый, а так ничего, ещё послужит. Работы, знамо дело, много будет, ну так я работы не боюсь… А ты всё сидишь?

– Сижу, – кивнул Жуга. Повёл в воде ногой. Стайка рыбьей молоди испуганно метнулась в сторону. Черноволосый покосился на запруду, хмыкнул задумчиво.

– Странный ты всё-таки, Жуга, – сказал он. – Торчишь тут у воды целый день, пялишься на колесо, будто сыч… Или что интересного в нём нашёл, а?

Жуга вздохнул и повернул голову. Цепкий, внимательный взгляд его голубых глаз был нехорош. Тревожный был взгляд.

– Не знаю, Олег, не знаю… – Он взъерошил волосы рукой. – Может, и нашёл.

– Что, к примеру?

Жуга отвёл взгляд.

– Почему оно вертится? – спросил он.

* * *

После долгих кутежей, после нескончаемой череды пирушек, попоек и пьяных драк Олег наконец решил завязать и взяться за ум. Произошло это вскоре после того, как его погнали с мельницы, где он работал. Как раз в эти дни судьба вновь свела Олега с его приятелем – не то валашским, не то вазурским горцем, мрачноватого вида рыжим пареньком со странным прозвищем Жуга. Никто не знал, откуда он пришёл и где живёт, не знали даже, как его зовут, в своё время их перезнакомил общий друг Реслав. Месяца полтора-два тому назад всех троих в компании ещё с одним парнишкой, имени которого Олег уже не помнил, занесло в замок к одному вельможе. О том, что приключилось после, Олег предпочитал помалкивать, хотя соблазн похвастать своими похождениями был велик – знал он мало, но, по крайней мере, то, как рушилась одна из башен замка, видел своими глазами. Толки об этом по маргенским кабакам ходили разные, тем более что не прошло и недели, как хозяин замка, Михай Пелевешич, скончался. Многие, впрочем, его недолюбливали (если не сказать хуже), да и был он уже в летах, так что в скором времени всё это тихо-мирно позабылось.

Всё бы ничего, но несколько дней спустя по Маргену, словно какая зараза, прокатилась волна похорон. Умирали в большинстве своём местные и заезжие престарелые купцы, знатные вельможи преклонных лет да именитые городские старожилы. Эти тоже изрядно подзажились на этом свете, и люди удивлялись лишь тому, что все ушли разом, друг за дружкой и в такой короткий срок. Но тут уж ничего не поделаешь. «Знать, судьба такая, – судачили за столами в корчмах. – Бог дал, Бог и взял, а посему не наше дело, куда девалось тело, а вот выпьем-ка лучше за упокой души». Сдвигались, звякая, кружки, и пенные струи крепкого маргенского пива гнали прочь любые вопросы.

Где пропадал всё это время Жуга, Олегу было невдомёк. Дороги их пересеклись под Жёлтым Колесом, у Ладоша, где Олег шумной прощальной гулянкой отмечал свой уход с мельницы, конец лета и ещё именины в придачу. Жуга тоже был там. Его нескладную, перекошенную, но до странности гибкую фигуру и рыжую лохматую башку трудно было не узнать. Олег сразу затащил его за стол и после третьей или четвёртой кружки поделился своими задумками на будущее. А хотел он ни много ни мало – завести своё дело, то бишь собственную мельницу. Кое-кто из приятелей присоветовал ему сходить глянуть на одну заброшенную, у Бобрового ручья – дескать, вдруг она не совсем ещё развалилась, да одному идти нет охоты, и места там глухие, безлюдные места. Люди сказывают, неладное там что-то, да только ведь врут, наверное, а всё равно лучше было бы вдвоём пойти.

– Может, составишь мне кумпанию? – то и дело спрашивал он. – Составишь, а?

Рекой лилось вино, сизой спиралью вился табачный дым, и Жуга теперь уже не помнил, как согласился пойти с Олегом. Планов на ближайшее время у него не было, а те, что были, вполне могли подождать недельку-другую.

На другое утро встали рано. Остальные гости ещё спали вповалку, кто на лавке, кто на столе, а кто и вовсе под столом. Очухавшись и протрезвившись бадейкой рассола, приятели засобирались в путь. Олег, уходя с мельницы, прихватил в качестве платы порядочный мешок муки, от которого теперь осталось меньше половины. Решили взять его с собой – не пропадать же добру. На менки, что водились у обоих, прикупили свечей, пару одеял, копчёный свиной окорок да пива маленький бочонок, и даже осталась кой-какая мелочишка на дорогу.

Вышли засветло. Шумный суетливый Марген вскоре остался позади, и Жуга постепенно перестал корить себя за содеянное. В конце концов, дело Олег задумал хорошее, жаль только, поздновато спохватился: осень на носу. Погода стояла тёплая, что называется, бабье лето. Где пешком, где на попутной подводе, ночуя на постоялых дворах, а в конце пути уже и просто в поле, приятели добрались до Бобрового ручья дня через три. И были немало удивлены. Оказалось, здесь не так уж и безлюдно: неподалёку находился перекрёсток проезжих дорог, по которым в хорошие времена сюда возили зерно из ближних деревень. Теперь же, когда мельница больше не работала, жителям их приходилось делать большой крюк, добираясь до другого мельника почти два дня. Тот, кстати говоря, был малый не промах и драл с поселян три шкуры, но ничего не поделаешь – ругались, да ездили.

Мельница оказалась старая, но сруб был ещё крепок. Чинить её сейчас всю, целиком и полностью, у Олега не было ни времени, ни желания, и дело отложили на весну, решив просто подновить дырявую крышу, пока не начались дожди.

Жуга с каждым днём ощущал, как растёт в груди знакомое до боли напряжение, предчувствие недоброго. Впрочем, то могла быть простая усталость. Каждый день взгляд его всё чаще останавливался на чёрной воде мельничного пруда, Жуга подолгу сидел на берегу, слушая лес и думая о своём. Было в окрестностях старой мельницы нечто странное. Никто сюда не ходил, хотя полно здесь росло и ягод, и грибов – почти не отходя от пруда, приятели каждый день набирали чуть ли не ведро крепких, ядрёных боровиков. Здесь редко дул ветер и совсем не было птиц и другой живности, лишь ниже по течению ручья поселились бобры – там была вторая плотина, ими же и построенная. Изредка можно было слышать, как валятся с треском молодые деревца на их лесосеке да шлёпают по воде плоские чешуйчатые хвосты.

И ещё одна заноза не давала Жуге покоя. Мельница была стара. Давно сточились деревянные шестерни. Треснул и раскололся жёрнов. Почти совсем стёрся кованый вал. Воды в жёлобе было мало, и напор её был так слаб, что не смог бы и пескаря затянуть, не говоря уже о том, чтоб колесо крутить.

А колесо крутилось.

Олег пробовал его останавливать. Сделать это удавалось без особого труда, но едва лишь убирали запорный брус, тёмная громада вновь начинала своё неторопливое вращение. Жуга предложил перекрыть колесу воду, но «кумпаньоны» по разным причинам так и не решились это проделать, да и времени не было.

Жуга подначил Олега спросить у поселян, кто был прежний хозяин мельницы, куда исчез, как звали да и был ли он вообще, но те всё больше отмалчивались, и тогда Жуга сам решил выяснить, почём в лесу петрушка. Он взял котомку, пересчитал менки в кошельке и отправился в ближайшую деревню. Вернулся травник далеко за полдень, принёс пареной репы, крынку молока и большой румяный кныш с гречневой кашей и грибами. Стосковавшиеся по свежему хлебу приятели в два счёта всё это умяли, и лишь после еды Олег поинтересовался, удалось ли другу чего разузнать.

– Моргун его звали, – хмуро, с неохотой ответил Жуга. – Жил он тут один, обходился без помощников, а куда после девался, не знает никто. Уж года три как нет его. Ходит слух, будто с нечистым он знался, заговоры всякие творил, держал на мельнице то ли козла чёрного, то ли кота такого же… В общем, всякое говорят, да всё больше дурь несут.

– Люди чего только не скажут, – буркнул недовольно Олег. – Слыхал я краем уха про него, Моргуна этого. Смурной был мужик, верно. Ну так что с того? Поселись отдельно да кошку заведи, так ты уже и колдун. А настоящих колдунов, поди, и не видали никогда, так, бабки-травницы.

– Твоя правда, – кивнул Жуга, собрал с платка хлебные крошки и отправил их в рот. Посмотрел на колесо. Нахмурился, ничего не сказал, надел рукавицы и взялся за топор.

Осень заставляла друзей торопиться. Они работали – валили деревья, рубили брёвна на щепу и в меру сил чинили кровлю.

Так прошло ещё три дня.

На четвёртый к ним пожаловал гость.

* * *

Он шёл неспешно, неслышным мягким шагом. Вёл в поводу осёдланную лошадь. Над правым его плечом, затянутым в потёртую кожу старого полукафтана, рифлёной чёрной свечкой торчала рукоять меча. Один бог знал, что влекло его сюда, но шёл незнакомец уверенно, не оглядываясь и не сворачивая. Лошадь, гнедая поджарая кобыла, ступала тихо: мягкая лесная земля начисто глушила стук её некованых копыт. По обе стороны от седла приторочены были два тюка и длинный мохнатый свёрток чёрной овчины.

Немного не дойдя до пруда, путник остановился. Сквозь хрупкое переплетение нагих ветвей уже проглядывала тёмная бревенчатая коробка старой мельницы. На все четыре стороны разносился бодрый перестук топоров. Работали двое – снимали кору или кололи щепу: удары были негромкие, острые. Временами топор звонко тенькал, соскальзывая – видно, плотники были неопытные. Слышался приглушённый плеск воды.

Незнакомец осмотрелся, забросил поводья на спину лошади и осторожно двинулся вперёд, рукою отводя нависшие над дорогой ветви. Лошадь послушно осталась на месте.

* * *

…Коротким ударом Олег вогнал топор в очищенное от коры бревно и разогнул усталую спину. Сморгнул с ресниц набежавший пот и только теперь заметил пришлеца. Заметил и вздрогнул – так внезапно и неслышно возникла в тени старого плетня сухая, затянутая в чёрное фигура. Заслышав, как смолк топор в руках друга, обернулся и Жуга.

Воцарилась тишина. Оба настороженно разглядывали незваного гостя. Падали листья. Крутилось колесо.

Ожидать от незнакомца можно было чего угодно – много странных людей бродило по дорогам из города в город, из одного воеводства в другое, и каждый искал своё: один – лучшей доли, другой – выгодного дела, третий слепо гонялся за удачей, а кое-кто и вовсе караулил лёгкую добычу на большой дороге. Им не были преградой бесчисленные границы, проведённые тут и там мелкими дворянчиками, каждый из которых именовал себя не иначе как королём. Им было всё равно, какие земли простираются окрест – Хоратские горы или болота Белополесья, христианская Либава или языческие Мазуры. Им даже без разницы было, как зовутся здешние княжества – Валиницы, Махагам или Мравская Стойна, – всё равно нескончаемые споры, раздоры и междоусобицы перекраивали карту по десять раз на дню. Земля же носила всех, не спрашивая, кто, откуда и куда.

Олег не смог бы сразу сказать, откуда пришёл этот человек. Среднего роста, загорелый до смуглой черноты, беловолосый, с мечом за спиной, он походил на наёмника-кнехта. На нём были высокие, до колен, сапоги для верховой езды, чёрные штаны и такой же чёрный кожаный полукафтан, какой обычно надевают под кольчугу. Рукава до самых локтей покрывала густая россыпь круглых, сходящихся на конус металлических бляшек. На шее чужака, как раз там, где кончалась шнуровка кафтана, багровел недавний шрам – неровный, рваный полумесяц. Спокойный, неподвижный, незнакомец стоял, ссутулившись, возле почерневшей бревенчатой стены и рассматривал двоих друзей. Ни один мускул не дрогнул у него на лице, двигались только глаза: вправо – влево, взгляд на Олега – взгляд на Жугу.

Молчание затягивалось. Олег подумал, уж не драки ли ищет чужак, потом заподозрил, что тот немой, и уже совсем в этом уверился, как вдруг странник заговорил.

– Бог в помощь, – беззлобно сказал он и снова оглядел двоих друзей. Выговор у него был мягкий, явно нездешний, но, опять же, неясно, каковский.

– Благодарствуем, – ответил за обоих Олег и стянул рукавицы. – Ты кто такой будешь?

– Меня зовут Геральт, – представился незнакомец.

– Олег, – сказал Олег.

– Жуга, – сказал Жуга.

– Это ваша мельница?

– Теперь моя, – кивнул Олег. – А что?

– Выглядит не новой.

– Уж какая есть… А что тебе до этого? Или ищешь чего?

– По своим делам иду, – уклончиво ответил тот. Снял чёрные, усыпанные тусклыми серебряными бляшками перчатки, заткнул их за пояс. Поправил меч за спиной. – У вас тут можно заночевать?

Олег замялся. Он ожидал подобной просьбы, но не подумал заранее, что ответить. Покосился на Жугу, но тот промолчал, лишь поднял бровь: твоя, дескать, мельница, ты и решай.

– Не знаю, как и сказать, – уклончиво начал он. – Место у нас, конечно, есть, но сам посуди, как тебя пустить, коли мы не знаем про тебя ничего? Меч у тебя опять же… Я слышал, тут поблизости постоялый двор есть, лучше бы тебе там остановиться.

– Послушай, парень, – мягко сказал Геральт, – если бы я задумал недоброе, вы оба были бы уже мертвы. Я прошу всего лишь ночлега. И потом, я могу заплатить.

Олег вспомнил, как незаметно подобрался к мельнице незнакомец в чёрном, и ему стало не по себе. А ведь он к тому же и не пытался от них спрятаться! Олег нахмурился.

Неким холодом веяло от этого человека, да и повадки его смутно были Олегу знакомы, словно он уже сталкивался с подобным или, по крайней мере, что-то слышал… Только вот что именно? И где?

– Он прав. – Жуга положил руку Олегу на плечо и покосился на небо. – Да и стемнеет скоро. – Он повернулся к страннику. – Ты один?

– Со мной только лошадь, – ответил Геральт, обернулся к лесу и негромко позвал: – Плотва!

Неслышно ступая, из-за деревьев показалась осёдланная гнедая кобыла, подошла ближе, ткнулась мягкими губами в кожаный рукав. Геральт потрепал её за холку, посмотрел вопросительно на Жугу. Тот кивнул:

– Ну что ж, гостю место. Стойло для лошади тоже найдётся. А вот за корм не ручаюсь.

– Она сама найдёт пропитание.

Олег всё ещё колебался.

– Коли так, – с неохотой кивнул он, – оставайся. Пять менок – не слишком дорого будет для тебя?

– Хочешь, чтобы я заплатил сейчас?

– Пожалуй…

Геральт расшнуровал на груди кафтан, вынул кошель. Из-за пазухи выскользнул и закачался на цепочке круглый серебристый медальон с выбитым на нём рельефом – волчьей головой. Геральт небрежно сунул его обратно, отсчитал деньги Олегу в подставленную ладонь. Взял лошадь под уздцы.

– Куда отвести?

Олег не ответил, думая о своём, и Жуга указал рукой:

– Там, с правой стороны ворота увидишь.

Геральт кивнул и направился в обход рухнувшей ограды. И лишь когда он скрылся за углом, Олег вспомнил-таки, где он видел такой же, как у Геральта, медальон. Вспомнил и тихо выругался.

– Что? – обернулся, не расслышав, Жуга.

– Ведьмак, – глухо повторил Олег и сжал в кулаке пять медных кружочков.

* * *

Этой ночью Жуга снова не смог уснуть, лежал, закрыв глаза. Ничего хорошего она не сулила, ночь без сна. Она приходила всякий раз, когда что-то не ладилось, когда душу снедало предчувствие близкой беды. Свечу давно загасили. Слышно было, как плещется на плотине колесо. Справа доносилось спокойное, ровное дыхание Олега. Геральт предпочёл лечь поближе к двери, подложив под голову свой мешок. Жуга перевернулся с боку на бок и задумался.

Что за неясную тревогу принёс чёрный незнакомец?

Ведьмак… Кажется, так назвал Геральта Олег.

Жуга припомнил пару историй, подслушанных в Маргене, – что-то про бродячих колдунов. Наёмники. За плату они подряжались изводить всякую нечисть, которая, кстати, колдовством и была рождена на свет. Народ их не любил. Хотя, если поразмыслить, народ не любит всё, чего не может понять, уж в этом Жуга имел возможность убедиться самолично. Но Олег, который сам учился магии, он-то что плохого в том увидел?

«Понимаешь, – уклончиво ответил тот, когда Жуга спросил его об этом, – ведьмаки, они, конечно, парни не робкого десятка, но они убивают. А нечисть они бьют или нет – им без разницы. Вот…» Больше он не сказал ничего. Деньги, однако же, взял.

Скрип половиц, донельзя громкий в звенящей ночной тишине, прервал его раздумья. Жуга сел и огляделся.

Длинную, с низким, просевшим потолком комнату затопила смоляная чернота осенней ночи. На тёмном отсыревшем полу серебрился неровный квадрат лунного света от окна.

– Геральт? – неуверенно окликнул Жуга, помолчал, настороженно прислушиваясь, и снова позвал: – Геральт!

– Ш-шш… – донеслось из темноты. – Тише… говори тише…

Жуга обернулся на голос и еле разглядел неясный силуэт.

– Ты что там делаешь?

Похожий на тень и такой же неслышный, ведьмак медленно, шаг за шагом подбирался к окну. Замер. Повернулся. Блеснули в темноте восемь пядей лёгкой, остро отточенной стали – меч. В горле у Жуги мгновенно пересохло; он приподнялся было, намереваясь встать, но Геральт поспешно замахал на него рукой и пальцем указал на ухо, мол, слушай. Жуга кивнул и остался недвижим.

Зашуршали листья. Кто-то ходил кругами возле мельницы, приволакивая ногу. Расшатанные доски крыльца скрипнули раз, другой. Толкнули дверь – осторожно, как бы примериваясь. На миг заслонили окно. Неизвестный ещё разок обошёл мельницу, торкнулся в конюшню – лошадь забеспокоилась, фыркнула, топнула копытом. Жуга лежал не шевелясь, гадая, кто бы это мог быть. Олег продолжал себе спокойно спать.

Пошатавшись ещё минут десять поблизости, полночный колоброд исчез так же внезапно, как и явился. Геральт вздохнул и с лёгким шелестом убрал меч в ножны.

– Кто это был? – спросил Жуга.

Геральт не ответил, лишь усмехнулся криво. Присел, расправил одеяло.

– Чего зубы скалишь? Кто это был?

– Ты что, видишь в темноте? – вместо ответа спросил ведьмак. Голос его прозвучал хрипло и глухо, безо всякого выражения.

– А хоть бы и вижу, что с того?

– Мне – ничего, – хмуро проговорил он. – Как тебя зовут?

– Жуга, – с неохотой сказал травник. – Я говорил уже.

Геральт хмыкнул:

– Кличка, ребячье прозвище…

– Другого нет.

– А было?

Ответа не последовало, и разговор угас сам собою. Через минуту оба уже спали.

* * *

Утро Олег заспал. К тому времени когда он, зевая и потягиваясь, вылез на крыльцо, уже давно рассвело. Осенний лес окутала белёсая липкая дымка. Было сыро, холодно и до жути тихо, лишь стучал топором Жуга, обтёсывая тонкую прямую лесину, да плескало у запруды колесо. Аспидно-чёрное зеркало мельничного пруда замерло в неподвижности. Давешнего пришельца было не видать.

Скользя и оступаясь на крутом глинистом берегу, Олег спустился к ручью, стянул рубаху и принялся умываться, горстями черпая прозрачную стылую воду. Пригладил волосы, напился, вытер руки о штаны и протянулся было за рубашкой, да и замер.

В кустах на том берегу кто-то был. Плотный туман колыхался зыбкой слоистой пеленой, мешал смотреть, и Олег смог различить лишь длинные чёрные волосы и белое полотнище рубашки.

– Что за чёрт… – пробормотал он, смаргивая, и вполголоса позвал: – Жуга!

Топор смолк.

– Чего тебе? – донеслось из-за угла.

– Девка!

– Что?

– Девка стоит, чтоб мне лопнуть…

Послышались шаги. Жуга подошёл к берегу, сжимая в руке свежесрубленный посох. Дерево было плотное и белое, без трещин и почти без сучков. Остановился, повертел головой.

– Где?

Олег вытянул руку, указывая на кусты, но не было там никого, лишь глаз уловил, как мелькнула меж деревьев угловатая девчоночья фигурка, мелькнула и пропала без шороха, без звука.

– Где? – повторил Жуга, прищурился и посмотрел на Олега. – Поблазнило?

Олег помотал головой.

– Вроде нет…

– Что за девка хоть?

– Лица не разглядел, – нахмурился Олег. – По виду пацанка ещё. Волос чёрный. И рубашка на ней такая… Куцая такая рубашка.

– Рубашка… и всё?

– Ну-у… э-ээ… – Олег покраснел и почесал в затылке. – Не разглядел я!

Жуга присел у воды, положивши посох поперёк колен. Сорвал увядшую травинку, пожевал задумчиво.

– Н-да… – наконец сказал он.

– А что такое? Или случилось чего?

– Да гость у нас ночью побывал.

– Гость? – Олег непонимающе вскинул голову. – Какой ещё гость? Ты о чём?

Жуга встал и направился к мельнице.

– Идём, покажу.

Возле окна, на пятачке рыхлой расчищенной земли виднелся след босой ноги. Пятипалый, кривой, он был не в пример больше человечьего – расшлёпанная плоская ступня.

– Может, медведь? – с неуверенностью в голосе предположил Олег.

– Не похоже. Он на пальцах ходит и пятку криво ставит, одно слово – косолапый. Да и медведей в здешних местах уж лет десять как не видали.

Олег всем телом повернулся к Жуге.

– Почто меня не разбудил?

– Надо б стало – разбудили бы, – рассудительно ответил тот. Прошёлся рукой по рыжим волосам. – Странные дела… Так, говоришь, пацанка?

– Малолетка. А где этот, как его…

– Геральт?

– Ну, да. Где он?

Жуга пожал плечами:

– Бог его знает. Бродит окрест.

– Может, уехал?

– Лошадь-то тут.

– Ведьмак чёртов! – ругнулся Олег вполголоса. – Знаешь, Жуга, меня уже с души воротит от его корявой морды. И ведь толком не говорит, сволочь, чего ему тут надо. Не иначе его рук дело, след энтот. Да и баба эта не зря тут вертится. Может, из какой деревни она? Одни только беды от этих баб…

– Вот что я скажу. – Жуга встал и отбросил смятый стебелёк. Сплюнул зелёным, огляделся. – Хватит рассиживать. Нутром чую – неспроста эта каша заваривается. Давай искать. Здесь должен быть тайник.

* * *

Запрокинув над головой пузатый маленький бочонок, Олег хорошенько потряс его, выцеживая в раскрытый рот последние капли пива, в напрасной надежде заглянул внутрь одним глазом, другим, с тоской вздохнул и зашвырнул в лопухи. Бочонок, с шумом подминая широкие листья, скатился по крутому откосу, плюхнулся в пруд и закачался на тихой волне, мокро блестя круглыми боками, словно диковинная водяная живность. Жуга с неодобрением покачал головой:

– Зря ты так. Пригодился бы.

– Для чего?

– Для воды.

– Да ну, скажешь тоже – для воды… С собой её тащить, что ли, воду-то? – Олег сплюнул и покосился на мельницу. – Зря искали. Нету здесь тайника никакого.

Жуга покивал головой.

– Может, и зря… а может, и нет.

– И с чего ты выдумал про тайник?

Жуга не ответил.

День распогодился. Было сухо и тепло, хотя земля ещё дышала утренней сыростью. Утомлённые долгими поисками, друзья отдыхали, лёжа на брёвнах и подставив лица неяркому солнцу. Геральт до сих пор не воротился. Втайне Олег был этому даже рад – чем дальше от мельницы пребывал ведьмак, тем спокойнее было у Олега на душе.

Однако где ж его черти носят?

– Геральта не видать? – словно услыхав его мысли, спросил Жуга.

– Да вроде нет… И чего ему неймётся?

Большая пёстрая сойка-вертуха, крича заполошно, вдруг стрелой сорвалась с дырявой мельничной крыши и скрылась в лесу. Жуга проводил её взглядом и нахмурился.

– Что-то не видал я тут птиц, – как бы про себя пробормотал он. – Сходить посмотреть, что ли?

– Да брось, чего там смотреть… – Олег лениво повернулся и вдруг вытаращил глаза. – Э, гляди-ка!

– Что? – Жуга вскинулся и завертел головой. – Где?

– Да эвон, в лопухах!

Широкая борозда, пробитая бочонком в лопуховой чаще, открыла взорам тёмные старые доски. Приятели засучили рукава, и минуты через полторы показалась неровная квадратная крышка-дверь. Петель не было. Поколебавшись мгновение, Жуга махнул рукою: «Открывай!»

Олег откинул крышку. Пахнуло холодом.

Некоторое время оба молчали, опасливо заглядывая в чёрную дыру. С краю был виден толстый пласт дернины. Прямо у ног брали начало и терялись в темноте рыхлые земляные ступени. Из провала тянуло сыростью и тленом.

Олег шмыгнул носом, покосился на Жугу.

– Погреб, наверное… или землянка. Войдём или как?

– Или как, – буркнул Жуга. Лицо его осталось серьёзным. Нашарив у себя в мешке серую восковую свечу, он разгрёб ещё тёплую золу утреннего костра, раздул огонёк, кивнул молча: «Пошли» – и первым направился вниз по ступеням, ладонью прикрыв от сквозняка робкое свечное пламя. Олег замешкался, подыскивая что-нибудь потяжелее. Взгляд его упал на посох. Олег поднял его, согнул для пробы – сгодится ли? Обернулся. На миг почудилось, будто в кустах на той стороне опять мелькнуло белое, но, вглядевшись, он не заметил ничего, кроме желтизны осенних листьев. Он встряхнулся и двинулся следом, догоняя товарища.

Спуск оказался коротким, да и можно ли тут было глубоко копать – ведь ниже была вода. Даже сейчас под ногами противно чавкала грязь. Сырой бревенчатый потолок порос грибами и плесенью. Свет сюда почти не проникал. Олег дважды треснулся головой, затем наконец догадался пригнуться и огляделся.

– Всё-таки погреб… – пробормотал он. – Эй, Жуга, ты где?

– Не ори – не в лесу, – послышалось справа. – Тут я, рядом.

Показался огонёк, высветив в темноте голову и плечи травника. Только сейчас Олег смекнул, что друга скрывала откинутая крышка сундука, который притулился чуть поодаль. Задевая посохом за стены, Олег подошёл ближе и заглянул внутрь.

– Что тут?

– Подержи свечу, – сказал Жуга, отвёл рукой упавшую на глаза прядь волос и снова склонился над сундуком. Олег ругнулся втихомолку, когда горячий воск капнул на руку, и прислонил посох к стене.

Доски сундука прогнили почти насквозь, и лишь набитые поверху железные полосы не давали им рассыпаться. В таких сундуках старухи обычно хранят свои пожитки, а девушки – приданое. Этот почти до половины был забит слипшейся неоднородной рухлядью, весьма мерзкой на вид, да и на запах тоже.

– Гработы, кдиги, деревяшки какие-то… – гнусаво бубнил Олег, пальцами зажимая нос, пока Жуга ворошил истлевшие тряпки и листы пергамента. Потрескивал фитиль. Со дна сундука волнами поднимался тяжкий прелый дух. – Это, что ли, ты искал? – Он повернулся к выходу глотнуть свежего воздуха и осёкся на полуслове: синеватым призраком мерцая в темноте, в грудь ему смотрело лезвие меча.

В горле у Олега мгновенно пересохло. Медленно, очень медленно он поднял голову и встретился взглядом с глазами Геральта.

– Отойди, – хриплым голосом потребовал ведьмак.

Он стоял, слегка пригнувшись, у выхода из погреба, отрезая друзьям путь наверх. Олег покосился на свечу – может, загасить? – потом решил: нет, не поможет.

– Отойди, – повторил Геральт и повёл мечом.

– Ты это… – набравшись храбрости, нерешительно сказал Олег. – Ты что творишь? Мы с добром к тебе, а ты…

Жуга подошёл ближе.

– Может, лучше будет, если я… – начал было он.

– Нет, погоди! – Олег протестующе поднял руку. – Пускай сперва сам ответит. Ишь, меч нацепил и думает, что ему всё дозволено. Эх, говорил я, нельзя ему верить. Одно слово – ведьмак!

* * *

Сырая травянистая лужайка глушила шаги, и потому опасность все трое почуяли слишком поздно. Тень за спиной у ведьмака вдруг шевельнулась и двинулась вперёд – косматая, худая и до ужаса сутулая фигура в сером проёме земляного коридора. В последний миг, почуяв неладное, Геральт успел обернуться, и удар получился скользящим.

Затрещал, разрываясь, кожаный кафтан. Геральта отбросило к стене. Посыпалась земля. Ведьмак молниеносно вскинул руку, прикрывая голову, – блеснули серебряные бляшки на рукаве. В следующий миг его клинок описал дугу, и отрубленная когтистая лапа шлёпнулась в грязь.

Тварь взревела. В тесном подвале этот рёв мог свести с ума. Уцелевшая рука рванулась, корявыми пальцами нащупывая горло противника – смять, сокрушить, разодрать! Геральт ускользнул вправо, изогнулся и нырнул под занесённую лапищу. Меч взметнулся снизу вверх коротким быстрым колющим ударом и по рукоять вонзился чудовищу в грудь.

Ведьмак знал своё дело.

Рёв захлебнулся. Пронзённое тело рухнуло на колени и медленно завалилось на бок. Содрогнулось раз, другой и замерло неподвижно. Воцарилась тишина, лишь хлюпала, вытекая, невидимая в темноте кровь.

– К-к… кто это был? – Олег только сейчас понял, что всё ещё сжимает в руке горящую свечу. Всё произошло так быстро, что двое друзей не успели даже рта раскрыть.

Геральт отступил назад, провёл рукой вдоль шеи, щупая прореху. Молча поднял взгляд, и молчание это подействовало на двоих друзей сильнее любых слов.

– Всё вот думаю, – медленно сказал он, – понимаете вы сами или нет, куда вляпались. Как вас сюда занесло, зачем, я не знаю, но вот это… – Он ткнул мечом убитую нежить.

– До тебя всё спокойно было! – вскричал Олег. – И чудо это, не иначе, за тобою следом приплелось!

– Я слышал, – подал голос Жуга, – вы, ведуны, зарабатываете на жизнь, убивая всяких чудищ… Ты за ним сюда пришёл?

Ведун повернул голову.

– Может быть… А ты не такой дурак, каким кажешься, рыжий.

Олегу стало нехорошо от его взгляда: показалось на миг, что зрачки у пришельца – вертикальной щёлочкой, как у кошки. Вдобавок только теперь, в свете свечи, он понял, что волосы у Геральта светлые не сами по себе – то была седина.

– Мне заплатили, чтобы я убил вас, – холодно сказал он.

Шли минуты. Прямой, отточенный как бритва меч остался недвижим, и Жуга снова обрёл дар речи.

– Вот, значит, как… Скажи хоть – за что?

Геральт пожал плечами:

– За то, что лезете куда ни попадя. Не сами накуролесите, так старое зло разбудите. Готов спорить: один из вас балуется магией. А может, и оба. Так?

Ответа не последовало.

– Я так и знал, – медленно произнёс Геральт и поднял окровавленный клинок.

Олег бросил свечу и шарахнулся к стене. Огонёк погас. Под руку попался посох.

– Мне! – крикнул Жуга. – Дай мне!

– Держи!

Посох взвился в воздух.

В полумраке сверкнул меч – Геральт сделал выпад. Жуга еле увернулся и почувствовал, как сталь оцарапала рёбра. Левый бок пронзила боль, рубашка вдруг прилипла к телу. Меч вновь рассёк воздух, и Жуга вскинул посох, защищаясь.

В тесном погребе было не развернуться, и впервые в жизни большой рост и широкие плечи сослужили Олегу плохую службу. Он видел, как Геральт с лёгкостью отбился и ударил опять, но ничем не мог помочь другу. И снова удар, и ещё, и ещё… Казалось, бесполезно драться, да и что посох против меча – никчёмная игрушка! Жуга даже и не надеялся одолеть противника, как вдруг меч расщепил конец посоха и там застрял, словно прирос. Ведун замешкался всего на миг, но этого хватило, чтобы Жуга оттеснил его в угол.

– Бежим! – крикнул он, бросая посох, и пока Геральт высвобождал своё оружие, друзья успели выбраться наверх. Олег заметался среди лопухов, разыскивая крышку погреба, но тут в дыре блеснул клинок ведуна, и оба, уже мало что соображая, бросились бежать в разные стороны.

Жуга мчался, не разбирая дороги, хватая ртом сырой холодный воздух и всё глубже уходя в чащобу. Мельница давно скрылась из виду, а он всё бежал и бежал, оставляя поверх палой листвы кровавый дробный след. Ноги слабели с каждым шагом. Заныло больное колено. Глаза всё чаще застилала чёрная пелена, и наконец настал миг, когда она опустилась совсем. Жуга упал и больше не поднялся.

* * *

Когда Геральт выбрался из подземелья, двоих друзей и след простыл. Он постоял минуту-две, спустился обратно и вскоре показался снова, за ноги волоча труп. Тщательно осмотрел его, перевернул на спину, приподнял пальцем веко – блеснул мутный жёлтый глаз. Выпрямился. Постоял в молчаливой задумчивости, затем вытащил огниво, запалил свечу и опять полез в погреб.

Когда ведьмак снова показался наверху, уже темнело.

– Каббала… – пробормотал он, спускаясь к воде. Присел, поглядел на своё отражение. – Так я и предполагал. Однако этот гад чуть всё не испортил.

Он отстегнул ножны, несколько раз воткнул меч в землю, счищая с клинка бурую запёкшуюся кровь, и отложил его в сторону. Тщательно вымыл руки, шею и лицо. Расшнуровал и стянул через голову кафтан, поморщился, когда грубая кожа оцарапала края раны. Неслышно ступая, из конюшни вышла лошадь и подошла ближе. Остановилась. Вид распростёртого окровавленного тела, похоже, нисколько её не беспокоил.

– Да, Плотвичка, – сказал ведьмак, расстёгивая седельную сумку и доставая маленький глиняный горшочек. – Ты, как всегда, права. Заклятия, наговоры… Всё начинается с малого. Как думаешь, стоило всё дело этой маленькой царапины?

Лошадь не ответила. Ведьмак некоторое время тоже молчал, смазывая края раны густым чёрным бальзамом, как мог, наложил повязку, после чего вытащил из сумки и надел чистую рубашку. Старую выбросил.

Спасаясь, Олег и Жуга и думать забыли о своих пожитках. Обшарив мельницу, ведьмак выволок наружу две потрёпанные котомки и высыпал на землю содержимое. Некоторое время перебирал разные свёртки и пучки трав, то кивая одобрительно, то скептически усмехаясь. Вынул и подбросил на ладони небольшой браслет с камнем и девятью фигурными подвесками. Металл был тусклый, отливал зеленью, следов на коже не оставлял. Тёмный плоский камень, казалось, светился изнутри. Геральт нахмурился. Некоторое время молча рассматривал находку, беспокойно потирая небритый подбородок, затем сложил травы обратно в мешок и завязал горловину. Браслет перекочевал в сумку ведуна.

– А знаешь, Плотва, – задумчиво проговорил Геральт, зашнуровывая кафтан, – мальчишки оказались не так уж и просты. Особенно рыжий. – Он поглядел в сторону леса. – Н-да… Что ж, надеюсь, в этот раз получится.

Последним жестом спрятав за пазуху медальон с волчьим профилем, он поднял меч, повесил его за спину и повернулся к лошади.

– Идём.

* * *

Шарахаясь от каждой тени, Олег метался и кружил по лесу без малого час и, как любой городской житель, вскоре потерял всяческое направление. Гонимый страхом, он то бежал, то пытался затаиться, то снова бежал (желания эти по очереди одолевали друг друга), и конца этому, похоже, не предвиделось. Тонкие деревца, попавши под ногу, ломались с громким треском, от которого у Олега сжималось сердце, – оглядываясь, он всякий раз ожидал увидеть за спиной чуть ли не просеку. Наконец силы его иссякли, и он ничком рухнул в траву, пыхтя и отдуваясь. Перевернулся на спину. Прислушался. Погони вроде не было. Еле видимые в сумерках, зудели поздние комары. Олег повернул голову и разглядел в просвете меж деревьев бурые мшистые кочки – в угаре поспешного бегства ноги принесли его на болото. Он поднял взгляд – на небе уже высыпали первые звёзды.

Всю ночь болотные жители с удивлением наблюдали, как Олег шатался окрест, пытаясь найти укромное место, хоронился в куче сухих листьев, забирался в дупла, но всякий раз вылезал наружу отогреваться. Захотелось есть. В кармане отыскался кусок сухаря чуть побольше тех, что кладут в мышеловки, – еда всё ж таки. Под руку подвернулись два-три гриба. Олег сорвал их, съесть так и не отважился, но и выбросить рука не поднялась – сунул за пазуху.

Еловые шишки уродились слишком чёрствыми.

К утру на землю лёг иней, и Олегу стало казаться, что ведьмак, у которого был всего лишь меч, не так уж и страшен. «И впрямь, – думал он, – стыдно сказать: здоровый парень, кровь с молоком, потомок викингов, и на тебе – испугался какой-то нечисти…»

Он выбрал лесину поухватистее и отправился в обратный путь.

* * *

Лисица. Стремительная рыжая бестия – острая мордочка, гибкое тело, длинный пушистый хвост. И без того яркие осенние кусты, казалось, полыхнули огнём при её появлении, столь неожиданном, что Олег с перепугу чуть было снова не задал стрекача. Лиса не двигалась. Раскосые голубые глаза смотрели спокойно и внимательно, безо всякого страха.

– Фу ты, пропасть, – пробормотал Олег, утирая потный лоб. – Всего лишь лиса…

Близился полдень. В поисках обратной дороги Олег исходил лес вдоль и поперёк, чуть не увяз в болоте, но всё без толку. Он уже отчаялся, да набрёл на ручей и теперь никак не мог решить, куда идти – вверх по течению или вниз, сидел, бросал в воду щепки, а тут ещё лиса.

Он поднял взгляд. Лиса не уходила.

– Ну, это… чего смотришь-то?

Та зевнула, крючком выгибая язык. Укусила блоху. Встала, прошлась туда-сюда и снова уселась, обернув лапы пушистым хвостом. Посмотрела на Олега.

Сколько они так играли в гляделки, Олег не взялся бы вспомнить, только он сдался и встал первым.

Поднялась и лиса.

Олег сел, слегка озадаченный.

Лиса обернулась. Махнула хвостом и двинулась в лес. Остановилась, обернулась ещё раз.

По спине у Олега забегали мурашки.

– Ах, чтоб тебя… – пробормотал он.

Лиса ждала, и Олег, не видя иного выхода, двинулся за нею следом.

Завечерело. Непрошеная рыжая попутчица бежала быстро, поспеть за нею на своих двоих было нелегко. Олег то и дело отставал, упуская её из виду, но та всякий раз возвращалась. Похоже было, что бежит лисица напрямик – ручей петлял, то пропадая в чаще, то снова вытекая будто ниоткуда. Встретилась вырубка – пеньки, щепки. Вдруг впереди замаячил просвет. Лиса нырнула в плотные заросли кустов, Олег продрался следом, и тут спешка сыграла с ним злую шутку: не удержавшись на крутом склоне, он поскользнулся и кубарем покатился вниз.

Все бы ничего, но внизу была вода.

Много воды.

Очень много воды.

Он бухнулся в пруд со всего размаху и суматошно забарахтался. Дно ушло из-под ног, и Олег преизрядно струхнул – и было от чего! – «потомок викингов» совершенно не умел плавать. Фыркая и пуская пузыри, Олег с грехом пополам по-собачьи доплюхал до берега, но глинистый откос был скользок и так крут, что лезть по нему вверх оказалось делом безнадёжным. Зацепки не было. Олег заметался в панике, теряя надежду, как вдруг больно стукнулся обо что-то твёрдое, круглое и плавучее и вцепился в свою находку что было сил. Отдышался и лишь потом осторожно глянул, что послал ему счастливый случай.

Это был бочонок. Брошенный давеча в мельничный пруд Олегом, он попал в жёлоб, оттуда в ручей и так плавал в низовом озерце, пока не подвернулся под руку. Всё произошло так неожиданно, а закончилось так хорошо, что напряжение двух безумных дней выплеснулось в шумной истерике: Олег не выдержал и рассмеялся. Не в силах остановиться, он хохотал минут, наверное, пять, пока вдруг из воды не вынырнула с шумом и плеском чёрная мохнатая голова. Олег ахнул, захлебнулся и умолк.

Большущий бобр проплыл туда-сюда перед самым Олеговым носом. Фыркнул, глядя искоса. Нырнул, шлёпнул по воде широким плоским хвостом – словно лопатой жахнули – и через миг показался снова во всей своей красе. Взгляд его чёрных глаз – умный, насмешливый – напомнил давешнюю лису, и Олегу опять стало не по себе. Зверь замер, словно раздумывая, мол, не помочь ли дураку, затем развернулся и поплыл прочь от берега, то и дело оглядываясь. Олег заколебался, но уж солнце садилось, да и вода была холодна; он покрепче ухватился за бочонок и медленно двинулся за бобром, шумно бултыхая ногами. Олег понятия не имел, куда они плывут. Впереди то и дело мелькал чешуйчатый хвост. Олег подивился мимоходом: зверь, а вот поди ж ты – чешуя… Помнится, именно поэтому один охотник, подвыпив, спорил до хрипоты – доказывал, что бобр, мол, вовсе и не зверь, а просто лохматая рыба. И ведь доказал, шельмец! Сам Олег о бобрах знал мало, почти что ничего. Впрочем, однажды ему довелось отведать жареного бобриного хвоста в сметане, о чём у Олега сохранились самые приятные воспоминания.

Показалась плотина. Бобр покрутился возле, поджидая человека, и вдруг нырнул. Олег замер, огляделся ошарашенно по сторонам. Быстро темнело. Искать другой выход было, пожалуй, поздно.

Он набрал побольше воздуху и выпустил бочонок из рук.

* * *

Жуга очнулся в темноте. Впрочем, нет – то была не совсем темнота: непонятно откуда сочился тусклый зеленоватый свет.

Пахло водой.

Пахло прелым деревом.

Двигаться не хотелось.

Некоторое время Жуга лежал в зыбкой тишине, заново привыкая к собственному телу. Было прохладно. Его всегдашний овчинный кожух остался на мельнице, а сейчас и рубаха исчезла. Боли не было, лишь ныл противно левый бок, задетый мечом ведуна. Что-то плотное стягивало грудь. Жуга пощупал – перевязка. Выдернул клочок мякоти, размял на пальцах. Поднёс к лицу – комок был сухой, волокнистый. «Мох, наверное, болотный», – догадался травник.

– Не… надо… – тихо сказали рядом.

Жуга вздрогнул и повернулся на голос.

Девушка.

Маленькая, щуплая. Руки тонкие, в ссадинах и царапинах. Курносый нос, раскосые глаза, длинные чёрные волосы. Прав был Олег – совсем ещё девчонка.

– Не надо… трогать… – еле слышно повторила она, медленно, с трудом выговаривая слова.

Жуга попытался улыбнуться, запёкшиеся губы еле разлепились.

– Ты кто? – спросил он. – Как тебя звать?

Та не ответила, лишь посмотрела непонятливо. Жуга задумался на секунду, затем его осенило. Он похлопал себя по груди:

– Жуга.

Девчушка торопливо закивала.

– Жу-га… – повторила она.

– Это ты меня отыскала?

– Ила, – вместо ответа сказала та и указала на себя. Улыбнулась. Мелькнула дыра на месте переднего зуба. – Ты был… там…

– В лесу?

Та кивнула.

– Ты живёшь тут?

Снова кивок.

Жуга приподнялся и сел. Огляделся по сторонам.

На небольшом возвышении, собранные в горку, зеленовато мерцали гнилушки. Света было мало, но вполне достаточно, чтобы разглядеть низкое круглое помещение с маленьким озерком посередине и неровным купольным сводом. Ила… Странное прозвище, как ни крути. Жугa вдруг почувствовал, что настоящее её имя гораздо длиннее, но угадать его с обычной своей уверенностью, пожалуй, сейчас бы не смог. Он снова посмотрел на девушку и задумался.

Кто она?

– Дай руку, – попросил он.

Та опять не поняла. Жуга взял её ладонь в свою, перебрал по одному все пять пальцев. Рука как рука. Коснулся кожи у девушки за ухом, провёл рукою вдоль шеи: ни жабр, ни щелей, ни вообще каких-либо складок. Ила не шелохнулась – осталась сидеть, как сидела, глядя доверчиво. Глаза у неё были большие, серые до белизны, словно треснувший, в разводах, мрамор. Жуга неожиданно поймал себя на мысли, что она далеко не дурнушка. Из одежды на ней была лишь белая рубашка чуть ниже колен – кто знает, где, когда и на какой верёвке сушилась она после стирки, прежде чем попала к этой лесной девчонке. Впрочем, если не считать худобы, царапин и неразговорчивости, Ила была самая обыкновенная девушка – не русалка и не анчутка. Так с чего бы ей жить в лесу?

Жуга уже раскрыл было рот, чтобы спросить, но тут тёмное неподвижное зеркало воды вдруг раскололось с громким всплеском, и на поверхности, фыркая и отдуваясь, возникла ушастая Олегова голова.

– Вот чёрт… – пробормотал он, ошарашенно вращая глазами. – Эй, кто тут? – Олег прищурился. – Ничего не разберу… Жуга, ты, что ли?! Ты чё тут делаешь?

Ругаясь в мат, стуча зубами и трясясь, он вылез целиком, мокрый и продрогший, и принялся было стаскивать рубашку, как вдруг заметил, что приятель не один – Ила при появлении незнакомца проворно спряталась Жуге за спину, откуда и выглядывала теперь испуганным зверьком.

– Это Олег, – успокоил её Жуга. – Не бойся.

– Ничего не понимаю. – Олег без сил опустился на пол. – Это где мы? Это что за девка? – Он посмотрел на Жугу, на девчонку, затем снова на Жугу и вздохнул.

– Есть чё-нибудь поесть, а? – жалобно спросил вдруг он, и вид у него при этом был такой несчастный, что Жуга не выдержал и рассмеялся.

* * *

Заброшенная бобровая хатка, послужившая им убежищем, сооружена была недалеко от берега, у самого края большой плотины. Внутрь вели два хода; первый был затоплен – обычное дело у бобров, которые сперва роют нору и только потом запруживают речку, а второй, обычный, похоже, Ила прокопала сама. Воздух здесь всегда был свежим – под потолком обнаружилась отдушина, а для обогрева вполне хватало тепла трёх человеческих тел. Прежние хозяева давно переехали в более просторное жилище. Друзей никто не беспокоил, лишь приплыла пару раз дородная пожилая бобриха (та самая, что указала Олегу путь сюда), посмотрела, всё ли в порядке, и отбыла восвояси.

Прошло два дня. На мельницу у них так и не хватило духу заглянуть, да и Жуге нездоровилось – несмотря на перевязку, рана воспалилась, началась лихорадка. Снаружи он почти не бывал, всё больше лежал в раздумьях.

Ила же, напротив, часто уходила в лес. Приносила ягоды, грибы, клюкву с болот. Иногда – рыбу. Где она её ловила и, главное, как, двум друзьям узнать так и не удалось. Жуга во время своих коротких вылазок собирал у озера травы, мох, сдирал кору, готовил настои, нередко даже горячие, и тут у Олега вовсе ум за разум заходил: огня они не разводили. Он догадывался, что без колдовства не обошлось, но распознать его не смог – учился он магии, да так недоучкой и остался.

Олег рассказал другу, как нашёл его в этом убежище, ведомый сперва лисой, а после бобрихой, но тот лишь пожал плечами и объяснить ничего не смог.

– Я и сам не помню, как тут очутился, – хмуро сказал он.

От Илы об этом тоже ничего узнать не удалось – она почти не говорила, лишь смотрела с грустью, если её спрашивали, и только раз, когда разговор зашёл о мельнице, вдруг заволновалась.

– Что случилось? – Жуга приподнялся на локтях. – Тебе страшно? Чего ты испугалась?

Та покачала головой.

– Он… там… – Она сделала непонятный жест рукой.

– Геральт? – спросил Олег, – или… тот, второй?

– Нет… нет… – Палец её снова очертил окружность. – Там… давно-давно… Он там… один…

– Где «там»? На мельнице?

– Да.

Снова круг, и ещё, и ещё…

– Колесо! – встрепенулся вдруг Жуга. – Это она про колесо! Так, да?

– Да, – кивнула та. – Да! Да!

– Колесо? Какое колесо? – не понял Олег. – А-а… А при чём тут колесо?

– Помолчи, не мешай, – отмахнулся Жуга.

Ещё примерно с час он пытался выведать у девушки ещё что-нибудь – что там за дела с колесом и кого порубил ведьмак, но всё было без толку: то ли слов у лесовинки не хватало, то ли травник недопонимал. На том и кончилось. Время было позднее, и обитатели заброшенной хатки расположились ко сну. По молчаливому уговору два друга спали по одну сторону озерка, Ила – по другую.

Прошёл час, но Жуга не мог заснуть. Мысли крутились в голове, беспокойные, тревожные. Он чувствовал, что не хватает некоей малости, чтобы найти ключ к тайне старой мельницы. А в том, что тайна эта существует, Жуга уже не сомневался. Взгляд его упал на девушку. М-да… Ещё одна загадка… И зачем, кстати говоря, пришёл на мельницу ведьмак? Хотя если поразмыслить…

Рана заныла. Жуга заёрзал, перевернулся на другой бок и вдруг замер, ошеломлённый внезапной догадкой. Он сел, отбросил тонкую травяную плетёнку, которой был укрыт, подобрался на четвереньках к выходу, да остановился – холодный воздух снаружи мог разбудить спящих. Жуга придвинулся к озерку, помедлил в нерешительности, оглянулся и бесшумно скользнул в тёмную воду.

* * *

Ночной лес замер, холоден и тих. В этой поздней осенней тишине, в чёрной паутине нагих ветвей, в хрупкой, инеем покрытой траве таилась недвижная, затаённая красота лесного предзимья; она завораживала, щемила душу в непонятной тоске по уходящему летнему теплу, и не было от неё спасения.

Была луна. Жуга шёл быстро и вскоре согрелся, одежда на нём высохла, и лишь повязку пришлось снять – свалялась липким жгутом. Он поднялся вдоль ручья, перебрался через овраг и уже отсюда ясно расслышал мерный рокот мельничного колеса, а вскоре показалась и сама мельница. Он помедлил в отдалении, обошёл её кругом. Ведьмака нигде не было. Жуга задержался на миг у прикрытого крышкой старого погреба, спустился к воде и остановился у плотины, дыша тяжело и прерывисто. Накатила слабость – аукнулась потеря крови. В висках стучало. От долгой ходьбы разболелась нога, да и рана в боку тоже напомнила о себе.

Прямо перед ним было колесо – крутилось, скрипя и постукивая. Брызги воды летели, озарённые серебристым лунным светом, и там, над самой плотиной, ведьминым коромыслом висела не многоцветная, но белёсая как молоко, лунная радуга.

Жуга заколебался: знать бы наверняка, в чём тут дело!

Стук расшатанных ступиц, резкий, назойливый, не давал как следует сосредоточиться, отзывался в голове гулким эхом, задавая странный, отчётливый ритм: «Та-та-та, та-та… та-та-та, та-та…» Жуга неожиданно понял, что повторяет его про себя, и содрогнулся.

Он не знал, что сказать. Любой заранее продуманный наговор мог в одинаковой степени как помочь, так и навредить. Нужны были слова. Много слов.

«Та-та-та, та-та… та-та-та, та-та…»

Ритм повторялся, раскатываясь дробно, гасил мысли. Он был главной частью старого колдовства, он был врагом, и его во что бы то ни стало надо было сломать. Жуга вдруг ощутил странное спокойствие и по наитию понял: решение верное.

«Колесо, колесо… Ко-ле-со, та-та… ко-ле-со, та-та…»

Жуга закрыл глаза, вздохнул и поднял руки.

Первые строчки наговора сложились как бы сами, дальше пришлось соображать прямо на ходу: останавливаться было нельзя.

Колесо – вперёд, колесо – назад.

Знает скрип сердец правды стороны

Каменей, плечо, раздавить яйцо,

Дорогим питьём дни столованы.

Не поймать в галоп уздечку,

Не вернуть к истокам речку,

Не связать, не сломать —

Режьте сухожилия.

Стеблем пыхнет свеча,

Зараз степь отвечай:

Как ходил,

Как искал,

Что нашёл…

Теперь он открыл глаза, теперь ничего не могло ему помешать. Слова текли легко и свободно, как нижутся бусины на нитку. В них не было особого смысла, хотя каждое – и Жуга это чувствовал – было на своём, истинном месте, менять уже поздно. Размер скользил, скакал неровной лесенкой; меняясь через каждые несколько строф и в конце сходя на нет, куда-то пропадали смысл и рифма, прекращалось движение, и скрипучее мельничное колесо вдруг стало сбиваться, вращаясь неровными рывками; и вот уже не колесо задавало темп человеку, а наоборот: человек – колесу. С последней строчкой многолетний разгон вновь напомнил о себе, и Жуга вернулся к прежнему ритму:

Обещай опять перья ощипать,

Только вижу я – мы не встретимся.

Ждут узлы ремней, и укором мне,

Где стучится кровь, сохнет метина.

И торопит буйный разум

Вспомнить сумрачное разом,

Вспомнить запах травы,

Обернуться к ясному

И излому луча

Без затей прокричать,

Как ходил,

Как искал,

Что нашёл![7]

Жуга опустил руки и смолк.

Призрачная радуга исчезла.

Колесо остановилось.

* * *

Сперва не произошло ничего, лишь капала вода с мокрых плиц. Затем в ночной тиши вдруг послышался долгий, протяжный вздох. Жуга поднял взгляд.

Стоящий перед ним был невысок и коренаст. Он походил на человека – руки, ноги, голова, всё было на месте, и лишь короткая светлая шерсть, что покрывала его с ног до головы, не давала обмануться. Большие жёлтые глаза смотрели прямо, не мигая, и была в них долгая, почти бесконечная усталость.

Послышался шорох. Жуга оглянулся и еле успел увернуться: Ила, босая, в мокрой, облепившей тело рубашке, стремглав пробежала мимо, замерла на мгновение и бросилась мохнатому на шею. Тот улыбнулся тихо, грустно, погладил её по мокрым чёрным волосам и вздохнул. Ладонь у него была широкая, плоская, как лопата.

Наверху показался Олег. Покрутил головой и, завидев Жугу, торопливо стал спускаться. Был он тоже промокший до нитки и всё никак не мог отдышаться – видно, бежал всю дорогу.

– Ты чего ушёл и нам ничего не сказал? – пропыхтел он. – Девка переполошилась вся, меня растолкала, сказать ничего не может, только твердит: «Жуга, Жуга», руками машет, а потом наружу как выскочит – и бежать! Ну я… Ой… – Олег осёкся на полуслове, завидев незнакомца, присмотрелся и ахнул:

– Водяник!

Некоторое время они молчали.

– Так это он был в колесе? – шёпотом спросил Олег. – Кто он ей?

Жуга пожал плечами, покачал головою устало:

– Не знаю.

– Когда-то он заменил ей отца, – громко сказали у них за спиной.

Друзья вздрогнули и обернулись.

Геральт.

Сутулая, затянутая в чёрное фигура возникла на берегу словно ниоткуда. Олегу вспомнилась их первая встреча – точно так же ведун стоял тогда и молчал, разглядывая их обоих, невысокий, сухопарый, седой как лунь; за спиной – всегдашний меч. И лошадь наверняка рядом околачивается.

Совершенно неожиданно для себя Олег разозлился. Сейчас он готов был драться с ним голыми руками, и чихать он хотел на его меч.

– Что ж ты встал? Делай своё дело, проклятый ведьмак!

Тот покачал головой:

– Я не за вами.

– Не за нами? – Олег оглянулся на девушку. – Ах вот оно что… Ила. Нас не дорезал, так на ней отыграться решил? Оставь девку в покое!

– Ила? – Геральт поднял бровь.

Олег набычился.

– Ну да. Так её зовут, понял?

– Её зовут Мария, – вмешался неожиданно Жуга. – И вообще, помолчал бы ты лучше, пока всё не испортил. – Он повернулся к Геральту. – Что скажешь, ведун?

Геральт кивнул:

– Эльза-Мария фон Ротенвальд, старшая дочь и единственная наследница графа Вильгельма фон Ротенвальда. Девять лет назад она пропала в лесу, совсем ещё девчонкой. Все решили, что она умерла, но…

– Тебя нанял её отец?

– Да.

– Понятно. – Жуга потёр подбородок и тоже умолк.

Ила обернулась.

– Спа… спасибо… – проговорила она и улыбнулась. В глазах её были слёзы. – Спасибо…

– Девять лет… – задумчиво проговорил Жуга. – Она, должно быть, совсем отвыкла от людей. Лес – её дом.

– Она – человек, – сказал Геральт, подойдя ближе. – И место ей среди людей. Все эти годы отец верил, что она жива, и искал её.

– А ты кто такой, чтобы решать её судьбу? – возразил Жуга. – Все эти годы водяной растил её, заботился о ней. Спроси у него, надо ли ей уходить.

Заслышав, что разговор зашёл о нём, старик-водяной поднял голову. Густые светлые усы раздвинулись, в бороде проглянула улыбка. Он кивнул и выдохнул тихо:

– Да…

До Олега наконец дошло, что сегодня, видно, убивать не будут, но понять, что происходит, он всё ещё не мог.

– Эльза-Мария… – пробормотал он, растерянно глядя то на водяного, то на Геральта с Жугой. – Ничего не понимаю… Вы что, сговорились, что ли?

Шли минуты, и вдруг ночной лес осветился трепещущим заревом. Олег обернулся и ахнул: мельница горела. В узком оконце жаркими багровыми язычками плясало пламя. Крыша уже занялась: ещё миг – и щепа на ней запылала, шипя и потрескивая.

– Матушки мои! – Олег схватился за голову и суматошно забегал вокруг. – Мельница! Моя мельница горит!

– Это я поджёг, – спокойно произнёс Геральт.

Олег вытаращил глаза:

– Ты?! Зачем?!

Геральт пожал плечами.

– ЗАЧЕМ, я тебя спрашиваю?!

– Так надо.

– Надо?! – взвыл Олег и подпрыгнул в бессилии. – Чтоб ты сдох, проклятый ведьмак! Красного петуха! Мне! У, сволочь! Не зря вас все ненавидят! Да что же это такое делается…

Жуга поднял голову и с минуту глядел на пожар. Повернулся к Олегу.

– Пускай горит, – сказал он. – За эти годы стены так напитались злом, что и огонь всё не вытравит… Пускай горит.

Мельница к тому времени уже пылала целиком, словно большой смолистый факел. Даже не по себе становилось от того, как ярко горели отсыревшие брёвна. Олег глянул на неё и сник. Шмыгнул носом, глянул на Илу, на Геральта и опустился на траву, обхватив голову руками. По его небритым щекам текли слёзы.

– Легко тебе говорить… – сдавленно сказал он. – А я… А мне… Эх! И откуда ты только свалился на мою голову? Откуда вы все свалились на мою голову? Эх вы-и…

* * *

Ломая над лужами тонкий лёд нового дня, по стылой осенней дороге шли трое. Два путника – рыжий и белокурый, шли бок о бок, третий – широкоплечий черноволосый детина – держался позади, ведя в поводу гнедую осёдланную лошадь. В седле под одеялами угадывалась хрупкая девичья фигурка.

Слышался разговор.

– …на развилке надо на север сворачивать, – неспешно пояснял Геральт, указуя рукою, – и добираться лучше окольной дорогой. Я через старый кромлех[8] ехал, но вам туда лучше не соваться.

– Это где камни кругами стоят? – полюбопытствовал Олег.

– Да, – ответил вместо Геральта Жуга. – Я знаю.

– Слышь, Геральт, – спросил вдруг Олег. – А тот, который приходил тогда… ну, кого ты зарубил… где он?

– Сгорел. Я сжёг тело вместе с мельницей.

– Кто это был? Тролль?

– Тролль? – переспросил Геральт и поднял бровь. – Ты бы ещё сказал – кобольд.

– А что я такого сказал?

– Это был Моргун.

– Мельник?! – Олег остановился и посмотрел недоверчиво на Жугу. Тот кивнул, подтверждая. – Ничего себе… Да видано ли, чтоб человек превратился в такое страшилище? С чего вдруг?

– Колдовство всегда отражается, – пояснил Геральт. – Кому-то заклятия уродуют душу, кому-то – тело. А некоторым – и то и другое… Кстати. – Он полез вдруг в карман и вынул браслет с камнем. Подбросил на ладони, протянул Жуге. – Твоё?

– Моё, – облегчённо вздохнул тот. – Значит, это ты взял. А я уж думал, потерял его.

– Его просто так не потеряешь. На, возьми.

Жуга на ходу сунул браслет в котомку, забросил её за плечи и некоторое время шагал молча, раздумывая. Посмотрел искоса на ведьмака.

– Геральт…

– Что?

– Этот браслет и камень… Что они такое?

– А ты не знаешь?

– Нет.

Ведун усмехнулся, затем его лицо вдруг посерьёзнело.

– Ты плохо различаешь цвета? – спросил он.

– Да… а откуда ты знаешь?

– Ты сам сказал, что видишь в темноте, а это связано. М-да. Значит, этих сполохов на камне ты не видишь.

– Вижу, но… А… Кажется, я понимаю.

– Думаю, со временем ты сам во всём разберёшься.

Некоторое время они шли молча.

– А обо мне ты что-нибудь можешь сказать? – снова спросил Жуга.

Геральт покачал головой:

– Так, сразу – нет.

– Совсем-совсем ничего?

Тот задумался. Жуга терпеливо ждал.

– Не вся кровь в тебе человечья, – наконец сказал ведун. – Это всё, что я знаю про тебя наверняка.

Версты три ведьмак молчал, время от времени хмурясь и качая головой, будто отгонял назойливую мысль.

– Почему ты решился вернуться к мельнице? – спросил вдруг он.

Жуга пожал плечами:

– Толком не знаю. Мне просто пришло вдруг в голову. Ты сказал, что хочешь нас убить…

– И?..

– И – не убил. Хотя мог запросто. Дал нам сбежать заместо этого.

Олег слушал в оба уха, забывая глядеть под ноги.

– Сам ты подойти к девчонке, видно, не сумел, – продолжал между тем Жуга. – Тебе нужен был кто-то… Ну, как бы это сказать… робкого десятка, что ли. Чтоб побежали без оглядки. А колесо – я с самого начала понял: неладное там. Неспроста же мельник без помощников работал. Уж каким макаром он туда смог водяного загнать, ума не приложу… И главное – зачем? Золота, что ли, требовал или на дочь его глаз положил…

– Всё может быть. – Геральт покачал головой. – Да… Про колесо я не подумал. Руки не дошли. Надо было им заняться, да Моргун этот не вовремя подвернулся.

Дорога сделала поворот, и все трое вышли к развилке. Геральт остановился, поправил меч за спиной.

– Мне туда. – Он указал налево.

– Не по пути, – покачал головой Жуга. Олег кивнул, соглашаясь: и Марген, и другие знакомые земли Семигородья лежали по правую руку от них.

Геральт помолчал. Поднял взгляд на Жугу.

– Если хочешь, – сказал он, – идём со мной. Граф обещал награду – две тысячи серебром. Половина по праву твоя.

Жуга не ответил. Повёл плечом – тугая повязка, пропитанная чёрным бальзамом ведуна, неприятно холодила кожу, но боль уже не так досаждала, рана помаленьку затягивалась.

– Хорошее снадобье, – как бы между делом сказал он. – Поделись, подскажи, как такое сделать.

– Права не имею – цеховая тайна. Да и трав тебе таких не отыскать. Так ты идёшь или нет?

Жуга покачал головой:

– Нет. Разные у нас дороги, да и не заслужил я денег этих. К тому же и не дадут их мне, дураку деревенскому. Да и куда мне такую прорву деньжищ – тысячу серебром?

– С ума сошёл! – поперхнулся Олег. – Куда девать? Да ты что! У кого деньги, тот и пан. Соглашайся!

– Не лезь, – хмуро оборвал его Геральт. Подумал, вытащил из-за пазухи кошель и протянул его Жуге. – На, возьми. Бери, бери, это честные деньги. Ну, теперь мы, кажется, в расчёте. – Он посмотрел на девушку. Ила с любопытством выглядывала из вороха одеял. – Может, попрощаться хочешь?

Жуга помедлил, прежде чем дать ответ.

– Нет.

– Как знаешь. Она тебе многим обязана. С колесом у тебя хорошо получилось, но впредь будь осторожен со своими наговорами. Иначе…

– Иначе – что?

Геральт принял у Олега из рук поводья.

– Иначе какой-нибудь другой ведьмак придёт за тобой.

– Злой ты, Геральт, – вставил вдруг Олег. – Пришёл бы по-людски, разъяснил, что к чему, так нет – сразу с мечом. И вообще тебе на людей плевать. Вот за это вас, ведьмаков, и не жалует никто.

Ведьмак пожал плечами.

– Я не умею быть злым, – просто сказал он, – и не хочу быть добрым. А что касается людей… вспомни лучше Моргуна. Прощайте.

И он двинулся в путь. Из одеял показалась рука, помахала на прощание. Жуга улыбнулся, помахал в ответ.

Олег вздохнул и помотал головой.

– Жалко, – сказал он.

– Чего жалко?

– Девку жалко. И мельницу тоже жалко…

– Брось, – отмахнулся Жуга. – Всё одно ничего путного из этого не вышло бы. Радуйся, что цел остался.

– Может, и так. – Олег поскрёб в затылке. – Знаешь что? Не по мне все эти колдовские штучки. Я в жизни ничего не боялся, а когда этот на нас с мечом попёр, прямо душа ушла в пятки… А ловко ты меч его посохом! Он что, у тебя заговорённый, что ли?

– А? – Жуга поднял взгляд и покосился на расщеплённую макушку посоха. – Нет, что ты. Вяз это, обыкновенный вяз. Повезло просто. Да и Геральт убивать нас не хотел, так, баловал.

– Знаешь, – задумчиво сказал Олег, – не хотел бы я стать таким, как этот Геральт.

– Кто знает, может, он тоже по-своему прав. Ты куда сейчас?

– В город подамся. Хватит с меня этих лесов: холода идут. Айда со мной. Работу подыщем, а там видно будет.

Жуга помотал головой.

– Нет. Был я тут недавно в городе одном. Что-то нет больше охоты. – Он подбросил на ладони приятно увесистый кошель, развязал, заглянул внутрь. – Серебро. Давай пополам.

Олег замялся.

– Ну, ты это… зачем…

– Да ладно, чего уж.

Олег подставил ладонь, неловко сунул деньги за пазуху.

– Ну так я пойду?

– Счастливо, – кивнул Жуга.

– Что ж, прощай. Заходи как-нибудь, если что – помогу чем смогу.

– Прощай.

Олег потоптался, пожал протянутую руку и зашагал к Маргену, вскоре скрывшись за поворотом.

Жуга остался один.

Он долго стоял посреди дороги, глядя вдаль перед собой. Из памяти не шёл ранимый, до боли открытый взгляд серых девичьих глаз. Эльза-Мария…

«Ила» звучало лучше.

Жуга невесело усмехнулся своим мыслям и вдруг нахмурился: впервые в жизни он не мог распознать, какое из двух имён настоящее.

Что-то холодное вдруг коснулось лица, кольнуло и слезой сбежало по щеке.

Жуга поднял голову.

Падал снег.

Оправа: Говорящий

4

«Ах-р! Ведьмак! Я думал, их уж не осталось. Он что, правда ехал через Каменный Круг?»

– Откуда мне знать?

«Тогда тебе повезло. Тебе и твоему приятелю не стоило туда ходить – та мельница давно мертва. Мельники частенько повреждаются в уме – уж слишком много мыслей в голову приходит, когда крутится колесо и мелется мука. А если человек ещё при этом и один… – Медведь поднял взгляд на травника. – А ты правда не различаешь цвета?»

– Только красное и зелёное.

«Этот браслет… Ты почти не говорил о нём. Покажи».

Жуга поднял руку.

– Я как раз собирался рассказать… Нет, извини, снимать не буду. Если хочешь, подойди поближе.

Маленькие глазки зверя холодно блеснули. Жуге на миг почудилась скользнувшая в жёлтой глубине тень испуга.

«Ладно. Опусти. Мне понятно уже сейчас».

– Вот как? И что тебе понятно?

«Вначале были смерть и колдовство. Потом ты встретился с детьми и существами ночи. А после – с девушкой и с тем, кто эти существа уничтожает. Убивает нечисть».

– Я всё равно не понимаю, кто прав, кто виноват и почему вражда. А что до нечисти… Всё, что называют нечистью, порою меркнет перед тем, что таится в глубине людской души. Хотя там есть и свет.

«Не бывает света без теней. Хоть это ты тогда уже понял?»

Травник медленно кивнул:

– Это – понял.

Тень

– Можно ли о чём-то жалеть, когда приходит зима?

– Что?

– Я говорю: как можно о чём-то жалеть, когда приходит зима? Оглянись: весь мусор, канавы, сучья и буераки, все застарелые раны земли укрыты этой белой непорочной пеленой.

– Ну, не знаю… Слишком уж похоже на смерть.

– Ну и что, что похоже! Разве это важно? Мы все когда-нибудь умрём и все когда-нибудь воскреснем. Лучше представь, как по весне всё расцветёт. Это ли не счастье – жить и видеть год за годом подобное чудо? Чёрт… зуб болит…

– Потерпи до вечера, разведём костёр, я настой приготовлю.

– А поможет?

– Отчего нет? Дело нехитрое. Это он у тебя от холода ноет.

– Да, жаль, что сейчас не лето.

– Как можно о чём-то жалеть, когда приходит зима?

Собственные слова, вернувшись тенью дружеской усмешки, произвели на путника странное впечатление: остановившись, он глянул озадаченно и вдруг… расхохотался. Он смеялся так звонко, легко и заразительно, что спутник его не выдержал и рассмеялся тоже.

Не в меру восторженному поклоннику зимы было лет двадцать, двадцать пять – трудно сказать точнее, потому как, хоть был он строен и двигался по-юношески легко, сложен был совершенно по-взрослому, бороду, густую и чёрную, носил уж далеко не первый год, да и голос имел что надо – глубокий, гулкий бас. Спутник его казался помоложе и победнее, и если первый в своём зелёном жупане и мехом подбитом плаще выглядел этаким франтом, то второй был одет не так броско, зато добротно, как одеваются для дальней дороги местные крестьяне или горцы. Шёл он, опираясь на посох и слегка прихрамывая, нёс за спиной потрёпанную котомку. Из-под чёрной, ка́таной, простецкого фасона шляпы выбивались спутанные рыжие пряди. Эти двое, похоже, были в пути уже не первый день, пробираясь не то в Равенцы, не то в Галлен. Дорога, укатанный санный проезд, могла завести и туда и туда, а поскольку до развилки было ещё далеко, то, повстречавшись, оба шли вместе, сведённые зимой, судьбой и дальней дорогой, да, может, ещё тем странным зудом, который круглый год уводит прочь из дома охотников, бродяг, поэтов и воров.

В это время года здесь было мало дичи и нечего было красть.

Жуга – так звали рыжего странника, или, по крайней мере, так он себя называл.

Поэт звался Вайда.

Была зима. Бесцветная, равнодушная, не очень холодная, но такая буранная, такая обильно-снежная, что старики в деревнях только диву давались, глядя поутру в окошко, – не могли они припомнить такой зимы, сколько ни ворошили в седой усталой памяти долгий свой век. И летописи молчали, а если и не молчали, то отсылали в прошлое так далеко, что сомнение брало: полно! Да было ли это? И неужто жили люди в ту пору? Старики качали головой и лезли обратно на печь, кряхтя недужно.

Наконец бородач отсмеялся.

– Срезал ты меня, Жуга! – молвил он, утирая выступившие слёзы. – Ох, срезал! Не о чем жалеть, значит? Да… И всё равно, до чего удивительная пора! Вот, послушай:

Спят осины и берёзы.

Убаюканный морозом,

Больше не журчит ручей.

Разноцветье облетело,

Только изредка на белом

След, и тот неясно чей.

– Здорово, – одобрил Жуга. – Сам придумал?

– Ага… О, гляди-ка! – Вайда неожиданно остановился. – А вот и след… Что скажешь, а?

Жуга подошёл поближе и нагнулся рассмотреть. Снял шляпу, взъерошил пятернёй волосы на затылке.

– Ну, этот след как раз очень даже понятно чей.

– Да я не об этом! – отмахнулся поэт.

– Я понял, что не об этом, – кивнул Жуга.

Мела позёмка, но свежий снег на обочине, белый, рыхлый, тронула походкой маленькая босая нога.

– Нешто человек? – поразился Вайда.

– Да вроде бы, – несколько неуверенно согласился Жуга. – Ребёнок, наверное, или девчонка… Других не видишь следов?

– Нет… Что за притча! И охота кому-то босиком по снегу!

Жуга выпрямился и огляделся окрест.

Белые, укрытые снегом поля были пусты – ни кустика, ни деревца, ни человека, ни зверя, лишь далеко впереди темнела опушка зимнего леса.

– Никого?

– Никого.

– Ну дела…

Потоптавшись, оба переглянулись, пожали плечами и молча двинулись в дальнейший путь.

Смеркалось. Ближе к ночи неожиданно потеплело. Небо затянула сизая облачная пелена. Большими пушистыми хлопьями повалил снег. Вскоре двое приятелей добрались до леса. Ветру сюда пути не было, снег падал чинно, степенно и мягко кружась. Побродив окрест, Жуга облюбовал небольшую поляну, Вайда выбор одобрил, и решили заночевать прямо здесь. В темноте расчистили место, из-под седой разлапистой ели надёргали сушняка, и вскоре под котелком заплясал, зябко похрустывая дровами, робкий зимний костерок.

Вайда расположился поудобнее, стянул, покряхтывая, сапоги и поставил их ближе к огню; посмотрел с неодобрением на свои сбитые, в мозолях, ноги и полез в сумку за провизией. Жуга, в свою очередь, развязал мешок, понавытаскивал засохших, узлом скукоженных кореньев. Вынул нож, искрошил в котелок два-три корешка, задумался на миг и добавил ещё. Вода вскоре закипела, приобрела неприятный бурый цвет. Жуга размешал варево, ловко подцепил котелок и поставил его на снег. Помахал рукой, сморщился.

Вайда нерешительно покосился на остывающий взвар, понюхал и скривился:

– Это что… вот это – пить?

Жуга усмехнулся:

– Полощи.

– А-а…

Рифмач придвинулся ближе, взял протянутую другом берестяную кружку, зачерпнул и подождал, пока не остыло. Попробовал, выплюнул. Ещё раз и ещё.

Жуга поворошил прутиком костёр, глянул выжидательно.

– Всё ещё болит?

– Вроде как потише.

– Зачерпни ещё… да погоди ты – горячо.

– Мм… Слушай, а ведь и впрямь помогает!

– Ну, дык… – понимающе усмехнулся травник.

В котелке убыло. Вайда потянулся было снова, да передумал и отложил кружку.

– На завтра решил оставить?

– Ага.

– А чай где заваривать? Выливай, ну его к лешему.

Натаяли свежего снега, засыпали чаю. На расстеленном платке разложили хлеб, две-три луковицы, тугое кольцо копчёной колбасы. Некоторое время молча жевали, прихлёбывали, обжигаясь, прямо из котелка. Вайда, заметно повеселевший, ел вкусно, с охотой. Откинулся на одеяле.

– Ух, хорошо… Ну, спасибо тебе, друг Жуга, ох, спасибо! Мне ведь, право слово, спасу от этого зуба не было. Знаешь, как крючило!

– Ну, так вырвал бы его, и дело с концом. Чего волынку тянуть?

– Вырвать – ишь ты! Этак зубов не напасёшься… Да и боязно.

– Ну и дурак. – Жуга вытянул из кучи хвороста веточку, поворошил угли. – Щёку раздует.

– Думаешь?

– Раздует, раздует. Драть надо. А у тебя сапоги горят.

Рифмач ахнул и спешно потянул из костра сапоги – подошвы уже залоснились чёрным. Дымно пахло горелой кожей. Вайда скривился: «Тьфу, чёрт!», сунул их в снег, вытащил и оглядел со всех сторон. Вздохнул. Жуга усмехнулся.

– Ладно, хоть просохли.

– И то правда…

Натянув сапоги, Вайда улёгся на одеяле и потянул к себе небольшой округлый свёрток синего бархата. Развернул. Внутри оказалось что-то вроде бандуры, только поменьше и с девятью струнами. Жуга несколько удивлённо смотрел, как тот любовно погладил пузатое деревянное донце и стал подстраивать тонкие жилы струн.

– Ты ещё и поёшь?

Вайда прищурился хитро:

– А то!

– Ну-ну… – Жуга с сомнением потёр подбородок.

– Сомневаешься? – усмехнулся рифмач. Струна натянулась, зазвучала басовито. Вайда взялся за вторую. – Сам посуди: как петь с таким зубом, да ещё и по морозу? Тут уж, брат, я тебе скажу, не до песен.

– А теперь?

– А теперь совсем другое дело. Отчего ж не спеть? – Он смолк, задумчиво глядя в огонь. Нахмурился, бездумно перебирая струны.

– Про что петь будешь? – полюбопытствовал Жуга.

– А? – встрепенулся рифмач. – Вот про него. – Он кивнул на костёр и снова помрачнел. – Есть одна старая песня, не очень, правда, старая. Начало у неё весёлое, а вот конец… Впрочем, слушай.

Вайда тронул струны. Полилась мелодия, вроде не грустная, но такая, словно Вайда боялся громко играть, словно кто-то прятался за деревом, подслушивая. Струны пели мягко, упругим чистым перебором, и Жуга упустил миг, когда в музыку вплелись рифмованные строки:

Коль заблудился ты в лесу,

Глухая полночь на носу

И волки сходят с гор,

Спокоен будь: не тратя слов,

Насобирай побольше дров

И разведи костёр.

Когда застанет дождь в пути,

Не знаешь ты, куда идти,

Но коль твой нож остёр,

Ты завернись плотнее в плащ,

Нарежь ветвей, построй шалаш

И разведи костёр.

Когда на землю ляжет снег

И солнце свой замедлит бег,

Забыв согреть простор;

Когда вокруг метёт метель

И лишь сугроб – твоя постель,

То лучший друг – костёр.

Когда горит в ночи окно,

Искрится старое вино,

Кипит весёлый спор,

Забудь свои обиды, друг,

Спеши скорей в тот тесный круг,

Где правит бал костёр.

Огонь не добрый и не злой,

Но плоть становится золой —

Суд королевский скор:

Тому, кто хочет быть собой

И жизнь прожить с прямой спиной,

Один путь – на костёр…

Песня кончилась. Некоторое время оба молчали.

– Красиво, – наконец сказал Жуга. – Только как-то… жестоко.

– Какая жизнь, такие и песни, – вздохнул Вайда, пряча инструмент обратно в бархат. – Ладно, давай спать.

Развернули одеяла. Жуга подбросил дров и передвинул костёр в сторону. Смёл оставшиеся угли. Закутавшись плотнее, оба улеглись на прогретом пятачке земли, время от времени поворачиваясь с боку на бок, когда слишком припекало, и вскоре заснули.

* * *

Среди ночи Жуга вдруг проснулся. Царила полная тишина. Снегопад прекратился, лишь одеяла у обоих были запорошены тонкой белой пеленой. Травник сел и зябко поёжился. Огляделся.

Верховой полночный ветер расчистил небо, открыв бледный растущий месяц и густую россыпь звёзд. Через небосвод от края до края дымчатой белой лентой тянулся Чумацкий шлях. Костёр почти погас, лишь тлели, догорая, угольки. Жуга пощупал землю под собою – та была ещё тёплой. Спать не хотелось, наоборот, голова была ясная до звона в ушах. На душе было странно и тревожно. Непонятно откуда накатило чувство потери. Вот только… потери чего?

Он зевнул, привстал, расправил и набросил на плечи одеяло. Огляделся в поисках шляпы. Смятая и скомканная, та отыскалась в изголовье, Жуга расправил её и нахлобучил на голову. Во сне холод почему-то не так донимал, зато теперь проснувшееся тело срочно требовало тепла – тепла или движения: вдруг накатила резкая неуёмная дрожь.

– Спишь, Вайда? – вполголоса окликнул Жуга. Тот не ответил, и Жуга нахмурился.

Что-то было не так, и через миг Жуга понял, что именно.

Слишком уж тихо было вокруг.

Он опустился на колени и тронул друга за плечо.

– Рифмач, – снова позвал он. – Рифмач, очнись! Рифмач!

Тяжёлыми каплями сочились минуты, а Жуга всё тряс и тормошил спящего друга за плечо, за руки, за волосы, пока стынущее в снегу тело, страшно тяжёлое и податливое, не завалилось с боку на спину и не замерло так. Холодный лунный свет посеребрил тронутые инеем волосы и бороду. Влажным блеском отразился в невидящих глазах. Жуга вздрогнул и отшатнулся.

Из дальнего далёка вдруг донёсся тоскливый и протяжный волчий распев, отзвучал и смолк, не оставив после себя даже эха. Разом навалившись отовсюду, ватным комом вернулась тишина – ни шороха веток, ни снежного скрипа.

Ни сердцебиения, ни дыхания.

Вайда был мёртв.

* * *

Отец Алексий, приходский священник, жил на отшибе, на самом краю села, и когда ранним утром в окошко постучались, он нисколько не удивился и молча пошёл открывать: если входить в деревню с южной стороны, то его дом стоял первым, и прохожие в поисках ночлега, милостыни или воды частенько заходили сперва к нему и только после к другим.

Стоявший на пороге странник оказался молод и худ, смотрел устало, опирался на посох. Рядом, сооружённые из срубленной ели, замерли сани-волокуши; свежевыпавший снег ещё хранил их неровный след – путник и впрямь шёл с юга. Сверху, закутанное в плащ, лежало закоченевшее тело.

Священник всё понял без слов, кликнул попадью. Та заохала, запричитала и, набросив тулуп, побежала к соседям. Вскоре явились два сонных ухватистых мужика, схожие фигурой и лицом – братья? – подняли покойника и унесли.

Деревня помаленьку просыпалась. Подходили люди, спрашивали. Плохие новости бежали быстро – к середине дня уже все знали о случившемся. Кое-какие деньги у рыжего паренька водились. Кошель перешёл из рук в руки, две бабки взялись обмыть и убрать усопшего, Ондржей, столяр, подрядился соорудить домовину. Прохожего человека проводили в дом, усадили за стол. Попадья поставила самовар, собрала снеди – тот не притронулся к еде, лишь выпил чаю и после, обсохнув и обогревшись в натопленной горнице, поведал в нескольких горьких словах, что случилось. Говорил он медленно, тяжело, часто умолкая и глядя в одну точку.

– Как звать тебя?

Паренёк поднял рыжую голову.

– Жуга.

– А его… как звали?

– Вайда.

– Откуда он?

– Откуда шёл, не знаю. В Старшей Кронице мы повстречались.

Священник помолчал.

– А промышлял чем?

– Ходил, странствовал… песни пел. Хорошие песни. Свои.

– Рифмоплёт, что ль? – спросил отец Алексий. Жуга кивнул. – А сам ты кто будешь?

– Травник я… Всё в толк не возьму, от чего он умер. Земля ведь ещё тёплая была, когда я его поднимал.

– Верю.

– И ночью оттепель была…

– Да.

– Он не мог так просто замёрзнуть.

– Наверное, не мог.

Бессильно подперев голову рукой, Жуга сидел за чашкой остывшего чая, изредка вороша всклокоченные волосы. Поднял взгляд – в кривозеркалье начищенного самовара отразилось худое измождённое лицо. Жуга прикусил губу и сжал кулаки.

– Куда его унесли?

– В церковь.

– Мне нужно… туда.

– Сиди, сиди… Там и без нас всё сделают как положено. Вечером сходим.

Жуга некоторое время молчал, взвешивая доводы, затем помотал головой.

– Нет, – сказал он, вставая. – У меня ещё есть девять дней. Пойдём сейчас.

Отец Алексий ничего не понял, покачал головой, но перечить не стал и молча принялся одеваться.

Бревенчатая маленькая церковь оказалась на удивление новой и ухоженной, только выстудилась преизрядно. Светились лампады у икон. За стеной потрескивала печь, оттуда мягкими волнами расходилось тепло. Наверху, в купольном сумраке виднелись размытые лики стенной росписи. Пахло ладаном.

Гроб с телом Вайды стоял у алтаря. Горели свечи в изголовье. Переодетый и причёсанный, рифмач лежал словно живой, и лишь лицо его, непривычно бледное и спокойное, выдавало истину.

– Где его похоронят? – хрипло спросил Жуга и закашлялся. Звук заметался эхом в гулкой церковной пустоте и затих в углу.

Отец Алексий пожал плечами:

– Здесь. А почему ты спрашиваешь?

– Не всегда лицедеев хоронят на кладбище.

– Он ведь православной веры?

Жуга не знал точно, но кивнул, нимало не колеблясь: «Да».

– Тогда как и всех – на погосте. Я поговорю с поселянами, к завтрему выкопают могилу.

Жуга покачал головой, поднял взгляд на священника, и голубые глаза его так ярко вдруг блеснули, отразив свечное пламя, что отцу Алексию сделалось не по себе.

– Не надо, – тихо сказал Жуга. – У меня больше нет денег.

Он покосился на гроб и снова вздохнул.

– Я сам буду рыть.

* * *

Солнце клонилось к вечеру, когда Жуга, скользя и опираясь на посох, медленно поднимался на гору, где примостилась чёрная хибара деревенской кузни. В кузницу вела тропинка. Узкая, плотно утоптанная, она подходила к самым дверям и после убегала дальше, спускаясь к воде, к пробитой в речке проруби. В кузне явно кто-то был: тонким звоном пела под ударами молотка наковальня. Жуга не стал стучаться – всё равно бы не услышали – и, подойдя, сразу открыл дверь, вошёл и огляделся.

Внутри было жарко и сумрачно. В дальнем углу был сложен очаг дикого камня, там багровым отсветом мерцали угли. В другом углу примостился низкий стол-верстак, на котором вповалку лежали разновеликие клещи, молотки, зубила и другой кузнецкий инструмент. По стенам был развешан всяческий готовый товар – крючья, засовы, петли ворот, серпы, косы, скобы, не то тележные, не то бочарные обода, три-четыре топора и множество подков, рядком нанизанных на толстый гранёный прут.

Человек у наковальни поднял голову.

– Не стой на пороге! – крикнул он, весело блеснув зубами. – И дверь закрой – дует!

Жуга замешкался, затворяя скрипучую дверь, а когда повернулся обратно, молот в руках кузнеца уже плющил горячее железо, наполняя маленькое помещение звоном и грохотом.

– Будь здоров, коваль! – крикнул Жуга, силясь перекрыть шум.

– Здорово, коль не шутишь, – кивнул тот и ловко перевернул клещами красную болванку.

– Я…

– А ну, подсоби! Удержишь?

– Попробую…

Жуга опомниться не успел, как уже сжимал в руках ещё тёплые рукоятки клещей. Мастер поплевал на ладони и ухватил молот обеими руками:

– Эх, вашу мать!..

Молот взметнулся высоким косым замахом, и Жуга вздрогнул, ощутив руками эхо гулкого удара. Молот плясал свой тяжёлый танец, давил, плющил и гнул податливый красный металл, а тот остывал, постепенно тускнея.

– Держи! – Кузнец остановился и мотнул головой в сторону очага. Приблизился. Грудь его ходила ходуном. – Туда его, понял?! – крикнул он гостю чуть ли не в самое ухо.

Жуга кивнул и развернулся, заталкивая болванку в огонь. Кузнец бросил молот и схватился за верёвку. Сипло задышали мехи. Угли вспыхнули, дохнули жаром, и вскоре глазам стало больно смотреть на раскалённую заготовку. Кузнец метнулся к наковальне, указал рукой:

– Давай!

Брызнули искры, и Жуга понял, что настоящая работа только началась. Теперь кузнец бил в полную силу, вкладывая душу в каждый удар. Жуга силился уловить этот краткий миг, посмотреть, что у них получается, и всякий раз невольно смаргивал. От звона закладывало уши. Но шло время, и вскоре на чёрном поле наковальни замаячил знакомый силуэт – лемех.

– В воду! – крикнул кузнец.

Жуга огляделся и, завидев поблизости бочку, полную воды, шагнул к ней.

Забулькало. Взметнулся пар, а когда его клубы рассеялись и Жуга вытащил готовый лемех наружу, кузнец уже снимал кожаный фартук. Снял с гвоздя рубашку, надел. Зачерпнул ковшом воды, жадно, большими глотками выпил чуть ли не до дна и зачерпнул ещё. Протянул Жуге – пей, мол. Тот с благодарностью кивнул и принял ковшик: в горле пересохло, вдобавок он совсем сопрел в своём полушубке.

Кузнец поднял лемех и повернулся к очагу. Сощурился, рассматривая.

– Хорош, а? – обернулся он, осклабился, и Жуга вдруг с удивлением увидел, что перед ним вместо кряжистого широкоплечего мужика, каким он всегда представлял себе кузнеца, стоит невысокий жилистый парнишка чуть старше его самого, весь в саже и копоти, с весёлой улыбкой на чумазом открытом лице. Его длинные чёрные волосы перехватывал кожаный ремешок. Жуга невольно глянул на молот, который теперь показался ему совершенно неподъёмным.

– Тебя как звать? – спросил кузнец, набрасывая поверх рубашки старый нагольный тулуп. Сдёрнул шапку с гвоздя.

– Жуга.

– Ну, спасибо, Жуга, вовремя подоспел… Чего пришёл-то?

– Кирку мне надо. Да и лопата не помешала бы. Люди посоветовали у тебя спросить. Дашь?

– Кирка? – Паренёк потёр подбородок. – Если найдётся, отчего бы не дать. – Он порылся в груде железяк, сваленных в углу, и вытащил средних размеров кирку без рукоятки. – Вот. А зачем тебе?

– Могилу копать.

– А. – Паренёк помрачнел. – Так это ты пришёл сегодня с этим, который замёрз?

– Я.

– Ну что ж, хоть и грех так говорить – Бог тебе в помощь.

– Благодарствую. Ладно, пойду я, пожалуй.

– Копать? Прямо сейчас? – поразился кузнец. – Ты что, очумел? Вечер ведь. Вот что: я в баню сейчас, а тебе, я вижу, тоже вода не повредит. А после посмотрим, чем тебе помочь.

– Да я… – начал было Жуга – и вдруг ощутил, как ноют руки и ноги, как давит на плечи мягкими рукавицами дневная усталость, течёт по телу кислый едучий пот, и умолк.

– Правда твоя, – признал он, – баня – это сейчас было бы самое то.

– А я что говорю! – Паренёк завернул в мешковину откованный лемех и пинком растворил дверь кузни. – Пошли.

У порога Жуга задержался, отметив мимоходом, что на улице уже стемнело.

– Тебя как звать? – спросил он.

Имя, прозвучавшее в ответ, было резким, как удар молота.

– Збых.

* * *

После бани и нескольких кружек душистого липового чая с мёдом Жуга разомлел. Его грязную рубашку Збых запихал в корзину и дал взамен чистую из своего запаса, белую, с затейливой вышивкой.

– Бери. Кажись, эта впору будет.

Рубашка повисла на травнике, как на вешалке.

– Жена вышивала? – спросил Жуга, рассматривая узор.

– Сестра.

– Она здесь сейчас?

– К подружке в соседнюю деревню отправилась.

– Что ж так – в соседнюю?

– Да нашенская она… подружка, в смысле. Замуж вышла, к мужу и переселилась. А ты откуда будешь?

– Издалека. С гор.

Слово за слово Жуга рассказал новому знакомому обо всём, что случилось в лесу. Збых слушал, рассеянно кивая и изредка спрашивая о чём-нибудь. Хмурился, качал головой. Наконец поднял взгляд.

– Ночлег нашёл, нет?

– Нет. Разве только у отца Алексия…

– Ну, это ни к чему. Раз такое дело, оставайся покамест у меня. Денег не надо.

Жуга помолчал, отставил глиняную кружку с остывшим чаем и некоторое время сидел недвижим. Пожал плечами.

– Неудобно как-то…

– Да брось, всё равно бобылём живу.

– А сестра?

– А что сестра? Она у меня девка с понятием. Считай, я тебя погостить зазвал. Так что лезь вон на полати.

Жуга, который впервые за весь день поел с охотой, теперь молча сидел за столом, прислонившись к натопленной печке. Глаза смыкались, говорить не хотелось, и спорить он не стал, лишь кивнул благодарно, лёг, накрылся полушубком и вскоре уснул.

Збых ещё некоторое время сидел один, задумчиво глядя в стол. По правую руку от него, словно соринка в глазу, маячило чёрное. Кузнец повернул голову и вздрогнул: на миг показалось, что рядом на лавке свилась кольцами тонкая чёрная змейка. Збых похолодел, но тут же вздохнул с облегчением, припомнив, как Жуга за разговором кромсал ножом узкий лоскут сыромятной кожи, и потянул «змейку» к себе. То был затейливо плетённый кольцом ремешок с узелками. Узелков было много, десятка полтора, и Збых всё время сбивался, пытаясь их счесть. Махнув рукой, он бросил эту затею, зевнул, перекрестился на образа, погасил свечу и полез на печь.

* * *

Шорох шагов? Скрип несмазанных петель в ночной тишине? Дуновение холода? Збых не смог бы ответить, что его разбудило, но так или иначе среди ночи он открыл глаза и более не смог уснуть.

Едва стемнело, сразу со всех сторон налетел ветер-баламут, размётывая по полям сухой колючий снег, шуршал по крыше, царапался в окна, завывал дурным голосом. В избе было тихо и тепло. Мерцала огоньком лампада. Постель Жуги была пуста. Збых решил, что странник вышел по нужде, но прошло пять минут, десять, и кузнец не на шутку растревожился. Он слез с печи, оделся и вышел на двор.

– Жуга! – позвал он. – Жуга, ты где?

Ответа не было.

У крыльца брала начало и терялась за воротами цепочка полузаметённых следов. Обеспокоенный, Збых вернулся за шапкой, подпоясался, прихватил фонарь и рукавицы и двинулся на поиски.

Мело. Закрываясь от ветра рукой и пригибаясь к земле, кузнец медленно пробирался вдоль тёмных, укутанных снегом домов. Изредка останавливался, светил фонарём – снег быстро сглаживал неровности, но в деревне было от силы десять домов и всего одна улица, да и тучи постепенно разошлись, объявилась луна, и вскоре следы привели его к паперти. Збых потоптался в нерешительности, хотел постучаться, да раздумал, загасил фонарь и лишь потом, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь и проскользнул внутрь.

Жуга был здесь, хотя разглядеть его было трудновато – в трапезной горели только лампады и две толстые свечи в изголовье гроба. Было тихо, и в этой гулкой тишине неясным эхом расползался по углам негромкий отчётливый шёпот. Збых похолодел, хотя сам не понял почему: было в этом шёпоте такое, отчего кузнец скользнул в тёмный угол и затаился. Обитая войлоком дверь закрылась мягко, без звука, лишь сквозняк тронул пламя свечей, и стоявший у гроба рыжий паренёк ничего не заметил, поглощённый своим занятием.

Жуга творил наговор.

Збых потом не мог бы вспомнить, сколько простоял он в этом закутке, тараща глаза в церковный полумрак. Сперва ничего не происходило.

Потом появился свет.

Он возник ниоткуда – струистое блескучее сияние рождалось в пальцах у Жуги, сгущалось, странной светлой тенью мерцая на фоне черноты. Потом шёпот травника смолк. Дымная тень вытянулась неровным облачком и плыла уже сама по себе, направляясь к покойнику. Кузнец поёжился – слишком уж быстро двигалась она, – а затем вздрогнул от неожиданности: показалось вдруг, что мертвец шевельнулся в гробу. Збых поднял руку протереть глаза и чуть не закричал, когда открыл их сызнова: Вайда поднимался – медленными, неверными рывками, ухвативши края домовины! Глаза его были открыты и пусты.

Крик свой кузнец удержал, хотя сам бы не сказал как, но теперь уже поздно было скрываться: Жуга, заслышав шорох, обернулся.

– Ты?! – выдохнул он, делая шаг навстречу.

Рифмач с глухим стуком рухнул обратно. Пламя свечей дрогнуло, одна погасла.

– Я! – с вызовом бросил Збых и вышел из угла. – Ты что тво- ришь, нелюдь, в божьем храме?! – Кузнец выпрямился во весь рост, угрюмый, жилистый. Его не так просто было испугать. – А я-то тебя к себе в дом…

Жуга обернулся на гроб, на кузнеца, снова на гроб и с искажённым лицом заметался меж ними, словно зверь в капкане. Замер на миг, силясь сорвать что-то с руки – мелькнула знакомая кожаная полоска, – и вдруг вихрем налетел на кузнеца, крича страшно и отчаянно. Збых, который уже двинулся к нему, засучивая рукава, опешил и сдал назад.

– Убирайся! – кричал Жуга, размахивая руками, словно мельница. – Я не смогу теперь её сдержать! Беги, чтоб тебя!.. Беги, пока не поздно!

Силой Господь Збыха не обидел, как говорится, съездит по уху – дверей не найдёшь, но рыжий паренёк, гибкий и вёрткий как белка, и странные слова до того ошеломили кузнеца, что опомнился он, лишь когда Жуга уже выталкивал его в раскрытую дверь. Опомнился – и заработал кулаками.

Лишь потом до него дошло, как странно, нелепо дрался Жуга. Он метался, кружил, не по делу оборачивался, пропуская глупые удары, тряс головой, цедил воздух щербатым ртом и вновь наседал, тесня Збыха то к двери, то прочь от неё, то вовсе в сторону. Пред взглядом кузнеца мелькали руки, ноги и безумные глаза, и всё время казалось, будто нечто, сверкая, дымно маячит у травника за спиной. Збых запомнил миг, когда он, изловчившись, сбил противника с ног и склонился, занося кулак, но в глазах блеснуло серебром и что-то бухнуло в затылке, шею пронзили сотни ледяных иголочек и сердце бешеным галопом рвануло из-под рёбер.

После не было ничего.

* * *

…мрак…

…голоса во мраке…

…словно в глубоком-глубоком колодце…

… … … … … …

… … … … …

… … … …

… … …

… …

здесь

кто

?

кто

здесь

… …

…вверх …

… … … … … …

(?здесь … кто… здесь?)

…… … … … …

…вниз …

……

…

.

«Пусти…»

«Кто ты?»

«Я… я…»

«Кто ты?!»

… … …

Мягкие лапки скользят по щеке.

Ледяные сосульки коготков.

Искры в глазах.

… … …

«Впусти меня!»

«Я… не могу…»

«Отпусти меня!»

«Не могу!»

… … …

«?»

«!»

Пушистая лапка скользит вниз по шее… Холод в затылке.

Густой, непроглядный мрак. И кружится… кружится…

!впусти меня!

кто ты?!?!?!? кто ты

впусти меня!?!?!?! впусти меня

кто ты?!?!?!? кто ты

!впусти меня!

!янепомнюнепомнюнепомнюнепомню!

… … …

«Збых!»

«?..»

«З Б Ы Х!!!»

«!!!»

* * *

Тёплая ладонь коснулась лба, темнота раскололась двумя белыми вспышками, веки поднялись и тут же опустились – свет был слишком ярок. Прошла, наверное, минута, прежде чем Збых смог нормально видеть.

Он лежал у себя в избе, возле жарко натопленной печки, укрытый до подбородка одеялом. За окном давно рассвело. Збых приподнялся на локтях и повалился обратно на подушку – так сильно закружилась голова. Поднял руку, ватными пальцами коснулся лица.

– Лежи, не вставай, – послышалось сбоку.

Збых повернул голову. Рядом сидел Жуга.

– Что… со… мной?

– Потом объясню, – буркнул травник, вставая.

Он взял ухват, сдвинул печную заслонку и с головой залез в устье. Вытащил небольшой, накрытый крышкой горшок, поставил его на стол, нацедил из него через тряпочку.

– На, подкрепись, – протянул он дымящуюся кружку.

Збых пригубил и подул, остужая. Отпил глоток. Топлёное молоко с малиной и травами. Он выпил всё и протянул пустую кружку. В горле по-прежнему было сухо.

– Ещё…

– Хватит пока, – рассудительно сказал Жуга, принял кружку и поставил её на стол.

На руке ощущалось что-то жёсткое. Збых поднёс ладонь к лицу. Левое запястье оплетал тройным кольцом давешний ремешок с узелками.

– Что… это?

Жуга перехватил его взгляд и нахмурился.

– Оберег. Так надо. Я тебе потом объясню, а пока не снимай. Нипочём не снимай, слышишь?

Накатила дремота. Веки смыкались сами собой.

– Что… ты… натворил?

Жуга помолчал.

– Зря ты за мной увязался, – наконец неохотно сказал он. – Ну да ладно. После будем думать, что к чему, а пока спи. Как ты себя чувствуешь?

Збых сглотнул.

– Зуб болит.

Жуга вздрогнул и промолчал.

* * *

– Эй! Жузга! Погоди…

Жуга обернулся.

Вниз по улице за травником чуть ли не бегом поспешал какой-то бородач. Догнал, поравнялся и остановился перевести дух.

– Уф… Совсем запыхался! День добрый.

– День добрый, – кивнул в ответ Жуга. – Меня звал, что ли?

– Ага. Я…

– Ну, так меня Жуга зовут, а не Жузга… Чего кричал?

– А, ну извиняй, если обидел ненароком… Ты ведь вроде травник, а?

– Ну, положим.

– Дело у меня к тебе. Ведь раз ты, парень, травник, то и в заговорах разных тоже смыслить должон. Ты ведь не при деньгах сейчас?

– С чего ты взял?

– Слухами земля полнится. Помоги, а? А уж я в долгу не останусь.

Жуга некоторое время не отвечал, разглядывая незнакомца. Это был среднего роста нестарый крестьянин с рыхлым, землистого цвета лицом, одетый в добротный, хоть и не новый полушубок, шапку и сапоги. Не бедняк, но и не очень уж зажиточный, так, серединка на половинку.

– А что стряслось? – спросил Жуга.

Мужик в полушубке замялся. Поскрёб в затылке.

– Да как тебе сказать… В двух словах не обскажешь. Вот что: живу я рядом, пошли ко мне? Посидим, поговорим, а то чего на морозе стоять…

– Как тебя звать?

– Меня-то? Вацлав.

Жуга вздохнул и задумался. Спешить сегодня и впрямь было некуда.

– Что ж, пойдём.

Изба у Вацлава оказалась – всем избам изба: пятистенная, с резными окошками и большим крытым подворьем. Отряхнувши на крыльце снег с башмаков, Жуга оставил в сенях полушубок и шапку и вслед за хозяином прошёл в опрятную горницу. Как и следовало ожидать, жил Вацлав не один – у печки суетилась жена, а с печки поглядывали трое ребятишек – две девочки-двойнятки лет семи да мальчонка чуть помладше. При появлении незнакомца троица поспешно спряталась за занавеской.

– Проходи, друг Жуга, садись, садись. – Вацлав кивнул на скамью и уселся рядом. Глянул на жену, молчавшую настороженно, нахмурился, прикрикнул сердито: мол, не стой ступой, неси всё, что есть, на стол. Та засуетилась, застучала посудой. На столе появились щи в горшке, каравай, разные закуски, пироги, яйца, сыр, молоко и большой жбан с пивом. Вацлав крякнул довольно, подсел поближе.

– Ну, закусим, чем Бог послал!

Осмелев, вылезли наружу ребятишки и, получив по куску пирога, остались сидеть.

Раскупорили жбан. Пиво оказалось густое и крепкое. Съели по чашке щей, ещё по одной. Наконец, когда на столе появился самовар, Жуга решил, что пора переходить к делу.

– Ну, хозяева, спасибо за угощение, пора и дело знать. Говори, Вацлав, зачем звал.

– Значит, так, – налив себе чаю, начал тот. – Уж полгода, наверное, будет с тех пор, как у нас неладное творится. Я уж кого только не просил помочь – и батюшку, и бабку Нису, да всё без толку. Всяк толь…

В углу как будто кашлянули. Вацлав поперхнулся, выронил блюдце и остолбенело уставился на гостя. Чай разлился по скатерти. Хозяйка ахнула и прикрыла рот ладошкой. Жуга бросил быстрый взгляд на хозяина, на его жену, на стол перед собой и вздрогнул: кусок пресного пирога, взятый с общей тарелки, сам собой съехал на скатерть и теперь ползком, как улитка, медленно пробирался меж чашек обратно. Послышалось хихиканье.

Ни секунды не медля, Жуга вскочил, опрокидывая лавку, рука сама нащупала за поясом шершавую ореховую рукоять, и через миг его нож пригвоздил самоходный пирог к доскам столешницы. «Ай мэ!» – тихо вскрикнули под потолком. Стоявший возле печки берёзовый веник шаркнул по полу и безо всякой причины взвился в воздух, целясь прутьями в лицо. Жуга, не глядя, сбил его ударом кулака, вскинул руки и выкрикнул коротко: «Кумаш!» Упала, звеня, печная заслонка, и всё стихло. Жуга постоял с минуту, настороженно прислушиваясь, шумно выдохнул, поднял и утвердил на место лавку, сел и налил себе чаю. Выдернул нож, тронул дырку на скатерти, покачал головой, откусил пирога и стал жевать как ни в чём не бывало. Вацлав со страхом смотрел на него, словно Жуга уплетал живого ежа.

– Славные у тебя пироги, хозяйка, – хмуро сказал травник, прожевавшись. Повернулся к Вацлаву. – Теперь выкладывай начистоту, что и как.

– А… это не вернётся?

– Пока я здесь, не вернётся.

Хозяин собрался с духом и торопливо, сбивчиво начал.

Он не помнил, когда началось. Вроде бы летом, а может, осенью. В тот год стояли табором цыгане у села. Вели себя чинно, коней не крали, а если и крали, то в других деревнях. Жили у себя, а в село наведывались за пивом да посудачить. Андрлик, тесть его, который пиво варит, здорово тогда нажился. Опять же, и ребятишки ихние в село захаживали, пели, плясали, попрошайничали. Таскали, понятное дело, что плохо лежит. А как уехали, тут, значит, началось вот это… это вот… вот это самое.

Воцарилась тишина.

– Ну, – хмуро спросил Жуга, – что же ты умолк?

– Дык ведь всё вроде… – пролепетал тот, потупившись.

Жуга поднял взгляд, посмотрел Вацлаву в глаза.

– Всё, говоришь? Ну что ж, раз так… Спасибо за хлеб, за соль. – Он встал. – Пойду я, пожалуй.

Вацлав растерянно захлопал глазами.

– Эй, погоди! Это как же… как же это…

Жуга обернулся. Лицо его скривилось.

– Думать надо было! – хмуро сказал он. – Бог знает, чего ты там для цыганчат пожалел. Может, хлеба они просили, может, юбку старую или рубаху скрали… Не ведаю я, раз молчишь. Сам тоже, поди, нажился на них, а менки пожалел.

– Дык ведь я… – закудахтал Вацлав. – Кто ж знал! Ведь надоели ж хуже горькой редьки, нехристи! Ну отодрал я двоих ремнём, чтоб не шастали где попало… пацана с девкой… Кто ж знал!

– «Кто ж знал!» – передразнил Жуга и опустился на лавку. Помотал рыжей головой. Вздохнул. – Хитрые они. Даже дети малые, и те у них могут кой-чего. Вераку тебе подсунули. Или тырву, чёрт их разберёт…

Хозяйка и ребятишки сидели тише воды ниже травы. Вацлав растерянно молчал. Чесал в затылке.

– И… что теперь?

– В дом ты их пускал?

– Нет…

– Пошли на двор.

Во дворе Жуга огляделся, прошёлся туда-сюда и решительно направился под навес-дровяник.

– Осенью дрова склал? Летом?

– Летом…

Жуга неторопливо двигался вдоль поленницы, дотошно ощупывая дрова, вытаскивал щепки и куски коры. Посадил занозу, сморщился: «Здесь нет». Прошёл дальше, потом ещё чуток, и Вацлав уже отчаялся, когда из-за третьей поленницы вдруг донеслось торжествующее «Ага!» – и показался травник.

– На, держи.

Вацлав с изумлением уставился на его находку. То были две грубые деревянные куклы, наряженные в пёстрое тряпьё. Ни рук, ни ног у них не было. Нарисованные углём лица скалили зубы.

– И это всё?! – опешил крестьянин.

– Всё.

– Гм, это же надо, а? Скажи кому – не поверят. Ведь даже рук нет…

– А руки ихние по избе твоей шарили, – усмехнулся Жуга.

Вацлав повертел деревяшки в руках, покосился на травника.

– Что мне с ними делать?

Жуга пожал плечами.

– Хочешь – сожги, а нет – девчонкам отдай. Аккурат две штуки. Теперь можно, теперь от них вреда не будет.

Вацлав содрогнулся:

– Ну уж нет! Хватит лукавого дразнить. В огонь их, в плиту! Да слышь-ка… – Он замялся. – А ну как вернётся эта пакость? – Травник покачал головой. – Ага… Ну, спасибо тебе! Век благодарен буду. – Он сунул кукол в карман. – Так как насчёт денег? Двадцати менок хватит? Сочтёмся, а? Вот и славно, за мной не залежится. А сейчас, такого дела ради надо бы того… пропустить по кружечке. Пошли-ка в дом, друг Жугуц, отпразднуем!

Жуга поднял голову.

– Жуга.

– Что? – обернулся Вацлав.

– Меня зовут Жуга, – хрипло сказал травник и, повернувшись, зашагал вниз по улице.

* * *

Збых проснулся ближе к вечеру и долго лежал без движения, глядя, как трудится в тёмном углу под потолком паук над своей сетью. Рваной шелухой опадали остатки странных, непонятных снов. Шум в голове прошёл, и лишь слабость, противная и доселе кузнецу совершенно не знакомая, мешала нормально думать и двигаться.

Хлопнула дверь. Вошёл Жуга, отряхивая снег.

– Давно проснулся? – Он скинул полушубок и подошёл, протягивая к печке красные с мороза ладони.

– Только что. – Збых приподнялся и сел. Голова закружилась.

– Есть хочешь?

– Пожалуй…

Жуга слазил в печь, вытащил чугунок с похлёбкой. Разлил в две тарелки, отрезал хлеба.

Рассеянно черпая перепрелый суп, Збых едва одолел половину и отодвинул миску. Жуга вообще к еде не притронулся. Мрачный и взъерошенный, он сидел, задумчиво подперев голову рукой, и молча ковырялся ложкой в густом вареве. Покосился на Збыха.

– Ты как?

Кузнец прислушался к себе.

– Да вроде ничего…

– Голова не болит?

– Нет… Только вот слабый я какой-то.

– Это пройдёт.

Некоторое время оба молчали. Збых поправил подушку и снова лёг. Посмотрел в угол. Паук закончил свою работу и теперь скорчился чёрной точкой в центре паутины. Кузнец усмехнулся.

– Четыре буквы, – сказал он.

Жуга поднял голову:

– Что?

– Я говорю: четыре буквы. Па-ук – четыре буквы.

– Какой ещё паук?

– Да вон, в углу.

Жуга посмотрел туда.

– И что?

Кузнец пожал плечами и снова усмехнулся:

– Чудно… Грамоты не знаю, и вдруг буквы. С чего бы это, а? – Он помолчал. Поднял голову. – Слышь, Жуга…

– Что?

– Вчера ночью, в церкви… Это в самом деле было? Или мне приснилось?

Жуга вздохнул и потряс головой.

– Дорого бы я дал, чтобы всё это оказалось сном, – хмуро ска- зал он.

– И всё-таки, что ты натворил?

– Долго рассказывать.

– Нет уж, друг, начал – так договаривай. А иначе и начинать не стоило. Всё равно спешить некуда.

Жуга поскрёб в затылке.

– Правда твоя, – признал он. – Ну, слушай.

Рассказ и в самом деле был долог. Обхватив колени, Збых молча выслушал, как двое путников заночевали в лесу и как под утро проснулся только один.

– Понимаешь, – сбивчиво объяснял Жуга, с трудом подбирая слова, – что-то тут не так. Будто ему… помогли умереть, что ли. Вот я и решил дознаться.

Збых задумчиво потёр небритый подбородок и поморщился, когда заскорузлый ремешок оцарапал щёку.

– А в церкви что было?

– Девять дней ещё не прошло, – хмуро сказал Жуга, – его душа покамест рядом обретается. Я хотел… чтобы Вайда сам сказал, что с ним случилось.

Збых похолодел.

– Так, стало быть, та тень… – Он умолк, не договорив.

Жуга кивнул.

– Не подумал я. Мне ничего не грозило – у меня оберег был. Но кто же знал, что ты за мной увяжешься! – Он усмехнулся криво, постучал пальцами по столу и добавил немного погодя: – Был я тут сегодня у одного, так он тоже всё твердил без конца, как дурак: «Кто ж знал! Кто ж знал!» Вацлавом кличут, в крайней избе живёт. Знаешь его?

– Которого? Рудаха? – переспросил Збых. – Как не знать! Каким это ветром тебя к нему занесло?

– Да так. – Жуга махнул рукой. – Нежить у него баловала, вот он меня и попросил помочь.

– Нешто повывел?

– Угу. А что?

Збых откинулся на подушку, покосился недоверчиво:

– Батюшка наш, Алексий, тоже пробовал помочь. Святить его избу хотел, так они в него, слышь, поленом с печки запустили.

– Да? – усмехнулся Жуга. – Меня веником приласкало.

– Повезло. А Вацлав этот – куркуль, каких поискать. Снега зимой не выпросишь.

Жуга пожал плечами:

– За то и пострадал. Может, хоть это его чему-нибудь научит.

Збых снова умолк, глядя в потолок. Паук был всё там же.

– Да что ты уставился на паука своего? – не выдержал Жуга.

Кузнец рассмеялся.

– Да вот, подумалось вдруг… Странность какая: букв четыре, а ног – восемь… Представляешь:

Четыре буквы, восемь ног

Нашли укромный уголок,

Где и темно, и тесно,

И можно жить чудесно…

Что-то хрустнуло. Кузнец умолк на полуслове, глянул на Жугу. Тот сидел недвижим, с лицом белым, как простыня, сжимая в пальцах обломки ложки.

– Слышь, Жуга, – смущённо пробормотал Збых. – Не пойму никак, что со мной. Я ж сроду ничего такого не слагал… ни единой вирши…

Он помолчал, кусая губы. Провёл рукой по одеялу.

– Жуга…

Ответа не последовало.

– Мне страшно, Жуга!

Тот поднял голову.

– Мне тоже.

* * *

На следующий день рано утром объявилась Збыхова сестра. Она ворвалась в дом стремительная, словно ветер; дверь едва успела хлопнуть у неё за спиной, а та уже скинула шубу и уселась возле брата. Жуга даже не сразу понял, что происходит.

– Ружена, ты? – Збых приподнялся на локтях.

– Лежишь, Збышко? – Она поправила на нём одеяло. – То-то я гляжу, в кузнице нет никого. Захворал?

– Есть немного… – с неохотой признал тот. Обернулся. – Жуга, познакомься – это сестра моя, Ружена… Ружена, это Жуга.

Та посмотрела с любопытством:

– Это ты вчера у Рудаха побывал?

– Я, – кивнул Жуга. – Откуда знаешь?

– Вацлав про тебя все уши прожужжал. – Она снова повернулась к Збыху: – Он что, живёт тут, у тебя?

– Пока да… А что?

Та пожала плечами.

– Да так. Ничего. – Она встала, поправила волосы. Подошла к столу. – Что тут у вас? Щи? Ещё и прокисшие небось? Ну так и есть! Эх, мужики, мужики… Не додумались на холод выставить.

– Чего их выставлять? – проворчал Збых. – Новые сварю.

– Уж ты сваришь, как же, от тебя дождёшься… Жениться тебе надо, братец, вот что я скажу.

– Ещё чего! – Збых поёжился. – Мне и с тобой-то сладу нет. Целый день спину гнёшь, понимаешь, на хлеб не хватает, а тут ещё бабу себе на шею повесить… На себя посмотри.

– Поговори у меня… Веник где?

– Чёрт его знает…

– Вон, за печкой, – вмешался молчавший доселе Жуга, который примостился на скамейке в углу и с интересом наблюдал за происходящим. Ему нравилась та весёлая кутерьма, которую Ружена развела вокруг больного брата, да и сама она была хороша собой – стройная, с русой косой, задорными голубыми глазами и острая на язык, что, правда, ей даже шло. Работа так и спорилась в её руках. Она в момент растопила печь, поставила греться воду, вымыла полы и в довершение всего напрочь смела паутину в углу вместе с пауком.

– А ты, Жуга, чего сидишь? – с усмешкой обернулась она. – Ты-то вроде не больной. А ну, лезь в погреб. Капусты зачерпни из бочки да туесок с брусникой захвати – там в углу стоит.

Наконец всё утряслось. Изба засверкала чистотой, Збыха переодели в свежую рубаху, а вскоре и обед поспел. Збых ради такого дела выбрался к столу. Жуга поглядывал на него с некоторой тревогой, но на сей раз тот съел всё, даже добавки попросил. Потянулся за хлебом.

– Это что? – Ружена кивнула на ремешок.

– Это? – Збых кашлянул смущённо. – Так… жилу растянул.

– Растянул, говоришь? – Ружена нахмурила брови. Посмотрела на брата, на Жугу – тот поспешно отвёл взгляд. Вздохнула. – Ох, что-то темните вы, хлопцы… Салом смажь, а то руку сотрёшь.

– Смажу, смажу… А где оно?

– Горе ты моё! В погребе, где ж ещё… Да сиди, я сама схожу.

Она вышла из-за стола, взяла свечу и откинула крышку подпола, как вдруг отскочила назад и с ногами взобралась на лавку:

– Ай!

Збых и Жуга обернулись, встревоженные.

– Что стряслось?!

– Мышь!!!

Серая проказница и впрямь не замедлила появиться, блеснула глазками, стрелой метнулась по полу и скрылась в углу.

Збых прыснул и вдруг захохотал, звонко, заливисто. Ружена соскочила на пол и с укоризной глянула на брата.

– Говорила тебе, давай кошку заведём.

– Эх, сестрёнка, этакой крохи испугалась… Эка невидаль – мышка тащит сыр детишкам. Мышка тащит сыр детишкам… – повторил он, словно пробуя слова на вкус, и вдруг прочёл:

– Что ты тащишь, мышка?

– Сыр несу детишкам.

– Где взяла? – Купила.

– Крону заплатила.

– Что ж ты сдачи не взяла?

– Так хозяйка же спала!

Збых вознамерился было снова рассмеяться, да глянул на сестру и осёкся.

В глазах девушки затаился страх. Она посмотрела на Жугу, на брата, снова на Жугу и медленно попятилась к двери. Не оглядываясь, вслепую нашарила шубу.

– Ружена, ты чего? – Збых привстал. – Постой, куда ты…

– Не подходи! – вскрикнула та. – Стой, где стоишь!

– Руженка, погоди!

Но прежде чем кузнец сделал шаг, девушка распахнула дверь и выскочила вон. Збых остался стоять посреди избы в растерянности и смятении.

– Чего это с ней? – как бы про себя сказал кузнец. Посмотрел на приятеля. – Можешь ты объяснить? Чего молчишь?

– Могу, – хмуро ответил Жуга. – Это рифмач.

– Кто?

– Вайда. – Травник привстал, снова сел. Провёл рукой по волосам. – Он всё-таки там, в тебе.

– Где?! – Збых почувствовал дрожь в коленках и поспешно опустился на лавку. Вспомнились тень в церкви, странные сны и прочие нелепости. Он похолодел. Рука потянулась ослабить ворот рубашки. – Здесь?! С чего ты взял?!

Жуга помотал головой.

– Даже смех, и тот его, – сдавленно сказал он. – Да… Влипли мы с тобой, друг Збых, в историю… Не знаю, что и делать теперь.

Збых помолчал.

– Это что ж, – медленно произнёс он, – во мне теперь две души, что ли? Моя и его?

– Вроде как…

– А разве так бывает?

Жуга поднял голову, усмехнулся невесело:

– Сплошь и рядом. Только не у нас, а у баб, когда они детей носят. Потому Ружена и разглядела в тебе кого-то ещё.

– Но я же… Вот чёрт! – Збых, склонив голову, с тревогой прислушался к своим ощущениям. Покосился на Жугу. – А они там того… не смешаются внутри, а?

– Не должны… – с сомнением произнёс Жуга. – А впрочем, не знаю. Лествицу я плёл с таким расчётом, чтоб чужая душа ко мне не влезла, а тебе уже после повязал… Ты, кстати говоря, в самом деле смажь-ка её салом.

– Что ж теперь делать?

Жуга пожал плечами:

– Ружена, надо думать, вернётся к завтрему, а пока… расскажи-ка мне про всех, кто в деревне вашей живёт.

– Это ещё зачем? – опешил кузнец.

Жуга вздохнул и печально посмотрел на растерянного кузнеца.

– Надо же с чего-то начинать.

* * *

Миновал полдень, когда Жуга, насадив кирку на рукоять и прихватив лопату, отправился на кладбище. Збых остался дома. В деревне было тихо и безлюдно, поселяне сидели по домам, лишь в конце улицы гомонила ребятня да суетилось на помойках вороньё. Жуга шёл быстро, не глядя по сторонам, лишь изредка, приметив тот или иной дом, замедлял шаг, вспоминая, что рассказывал кузнец об их жильцах, и меньше чем за полчаса добрался до ограды погоста.

К немалому его удивлению на кладбище уже кто-то был: на белом снегу темнел прямоугольник начатой могилы. Два дюжих мужика, покряхтывая, сосредоточенно ковыряли лопатами стылую землю. Углубились они в неё едва ли по колено. Жуга подошёл ближе и остановился у края ямы.

– Бог в помощь.

– Благодарствуем, – кивнул в ответ один из них. Второй глянул исподлобья, ничего не ответил.

– Для рифмача могила?

– Ага.

– Так ведь я вроде не просил помогать. – Жуга присел, размял в пальцах комок мёрзлой глины. Оглядел обоих. – Да и заплатить мне нечем. Давайте уж я сам.

– Это ничего, это бывает, мы ж понимаем, – сочувственно сказал первый. – Мы забесплатно. Отец Алексий просил подсобить. А третьего не надо – тут вдвоём еле развернёшься, так что иди-ка ты, мил человек, домой. А вот кирку молодец что принес, кирка это, стало быть, в самый раз сейчас будет, вот…

Разговаривать больше было не о чем, и Жуга, оставив мужикам кирку, двинулся в обратный путь, приятно озадаченный, с чего бы это поселяне сделались такими сердобольными. День клонился к вечеру, на улице похолодало, и Жуга сам не заметил, как ноги привели его к порогу деревенской корчмы. Из трубы вился уютный дымок, неподалеку в ряд стояло несколько порожних возов. Жуга помедлил в нерешительности, пощупал за пазухой тощий кошель – не осталось ли мелочи? Мелочь осталась. Он вздохнул, раскрыл дверь и вошёл.

Внутри было сумрачно и тепло. Хозяин – видимо, тот самый Андрлик – дремал возле бочек с пивом, но сразу поднял голову, заслышав, как хлопнула дверь. В углу за длинным столом трое возчиков отогревались после дороги горячим сбитнем. Справа от окна сидел угрюмый белобрысый паренёк и бесцельно глядел в заиндевелое стекло. На столе перед ним стояла нетронутая кружка с пивом. Мельком глянув в его сторону, Жуга оставил лопату подле входа и прошёл к хозяину.

– День добрый, – поздоровался тот.

– И тебе того же. – Жуга пошарил в кошельке, вынул монетку. – Сбитню налей.

Андрлик сгрёб менку, кивнул, снял с полки кружку и наполнил её из самовара густым горячим сбитнем. Жуга огляделся, облюбовал стол почище и уселся. Пригубил из кружки. Напиток оказался хоть куда – с травами, на меду, согревал руки и тёплой волной отзывался в животе. Жуга выпил уже больше половины, когда паренёк у окошка вдруг поднял голову, обвёл корчму мутным взглядом и приметил травника. Встал, подхватил кружку и направился до него. Уселся напротив и некоторое время молча рассматривал незнакомца. Поскрёб небритую шею.

– Ты, что ли, Жуга будешь? – хмуро спросил он.

– Ну я. – Жуга отпил из кружки. – А что?

Паренёк покосился на свою кружку, словно видел её впервые, вздохнул и отодвинул в сторону. Сплёл пальцы, согнул их до хруста. Потупился.

– А вот скажи, травник, – глядя в сторону, начал он, – может твоя наука помочь, когда человек человека не понимает?

Жуга нахмурился:

– Это как?

– Ну вот взять, к примеру, такой случай: парень девку любит, а она его – нет. Можно тут помочь?

– Ничем тут не поможешь. Тут или парень дурак, или девка дура… или нету здесь любви никакой, так, баловство.

Парнишка некоторое время молчал, кусая губы. Поднял взгляд.

– Ну есть же, там, зелье какое-нито, приворотное… Ведь есть же?

Жуга пожал плечами.

– Есть, конечно… да только дурь всё это. Силой человека ещё никто счастливым сделать не мог.

– Ну, так то силой! А это…

– Травы – тоже сила, – хмуро сказал Жуга, заглянул в кружку, одним глотком допил сбитень и встал. – Не дело ты затеял, парень. Колдовством тут не поможешь.

– Так значит, не дашь ничего?

– Не дам.

Паренёк глянул исподлобья, помотал головой.

– Видно, правду люди говорят, – процедил он сквозь зубы, – с рыжим да красным не связывайся. Все вы, ведуны, одним миром мазаны, что ты, что бабка Ниса. Нос все любите задирать, а как до дела дойдёт – хрен тебе. Эх… – Он махнул рукой, отвернулся да так и остался сидеть, подперев голову кулаком. Жуга хотел ещё что-нибудь сказать, но передумал, нахлобучил шляпу, подхватил лопату и направился до Збыха.

Кузнеца дома не оказалось, зато вернулась Ружена. Жуга замялся нерешительно на пороге, не зная, что сказать – к такому повороту он не был готов, но девушка сама начала разговор.

– Проходи, садись, – тяжело вздохнув, сказала она, кивая на лавку. – Поговорить с тобой хочу, пока брата нет.

Жуга опустился на скамью.

– Где он?

– Я его на улицу вытолкала – пускай до кузницы прогуляется. – Она помолчала, дрожащими пальцами теребя косу, и вдруг повернулась к Жуге.

– Жуга, скажи, ведь ты… не со зла? – В глазах её были слезы. – Всё это – не со зла?

Жуга ответил не сразу.

– Что он тебе рассказал?

– Всё… Наверное, всё. – Она спрятала лицо в ладонях и заплакала. У Жуги духу не хватило её успокаивать, и он снова промолчал. – Говорила я ему: уедем из этой деревни… – глухо слышалось сквозь рыдания. – Кузнецкое ремесло всюду уважают, не пропали бы… так ведь нет же…

– Деревня-то при чём? – с недоумением спросил Жуга. – Хорошая деревня. И люди вроде как люди… Добрые. Вон, помогли мне бесплатно.

Ружена подняла заплаканное лицо.

– Они всегда готовы помочь… если надо похоронить, – сдавленно сказала она. – Думаешь, ты первый в эту зиму приволок сюда мертвеца?!

Жуга побледнел.

– А… разве… нет?..

* * *

Расчистив заметённую дорожку, Збых растворил скрипучую дверь и некоторое время стоял на пороге, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. В кузнице было пусто и холодно. Вода в бочке подёрнулась льдом.

Збых подошёл к очагу, поворошил холодные угли, рассеянно перебрал инструмент на верстаке. Тронул неподвижные мехи. Взялся было за молоток, но вздохнул и отложил его в сторону. Ощущение тяжести в руках было странное и незнакомое.

Он вышел и долго стоял, глядя, как опускается на деревню вечер, потом повернулся и посмотрел в другую сторону – на реку, на лес за рекой. Настроения работать не было. Он запахнул плотнее полушубок и направился вниз по тропинке, к темневшей во льду проруби.

Близилась ночь. Небо подёрнулось тёмной синевой, затем почернело совсем. Воздух был тих и прозрачен. Одна за другой высыпали звёзды. Взошла луна, посеребрив верхушки елей на том берегу, щербатой сырной головой отразилась в воде. Мягким покрывалом заискрился снег. Збых стоял недвижно, глядя на спящую зимнюю реку, чувствуя, как распирает грудь непонятный, неведомый доселе зуд. Голова томилась ожиданием слов. Он стоял и вспоминал.

…Жаркими пальцами пляшет костёр, лижет сухие вязанки. Чёрным хвостом над землёй жирный зловонный дым. Запах горелого мяса и след в пламени стихшего крика – в шуме толпы, в шуме толпы, в шуме толпы…

…Повозка старая ползёт неспешно по дороге, плетутся сонно под ярмом усталые волы. Под солнцем пыль, и потный лоб никак не остывает. Но почему так хорошо нам ехать в никуда? Нигде подолгу не сидеть, нигде не оставаться. И рядом – милое лицо и карие глаза…

…На снежной поляне вдруг голос зовущий,

В просторах снегов умирающий день.

Полночные звёзды и ветер метущий,

Погасший костёр и скользящая тень…

Збых помотал головой.

– Не моё… – прошептал он еле слышно. – Всё – не моё…

Он посмотрел на свои руки – широкие мозолистые ладони деревенского кузнеца. Пошевелил пальцами, хмыкнул. Откуда это странное чувство поющих под пальцами струн? Он же не играл никогда ни на чём, не знает даже, с какого конца за скрипку браться. И голова… Збых снова затряс головой. Слова. Слова. Накатывают, кружатся, теснятся…

– Збых!

Кузнец оглянулся. Вниз по склону бежал Жуга. Споткнулся, заскользил, упал, зарывшись носом в снег. Встал, отряхиваясь. Поднял и нахлобучил шляпу, и, уже не особенно торопясь, спустился к реке. Остановился рядом.

Некоторое время они молчали.

– Красиво, – совершенно неожиданно для себя сказал вдруг Збых.

– Что? – встрепенулся Жуга.

– Красиво, говорю, – задумчиво повторил кузнец. Посмотрел Жуге в глаза. – Почему я раньше этого не замечал? Или… это тоже из-за рифмача?

– Всё может быть… Сам ты что об этом думаешь?

Збых наклонил голову, посмотрел искоса.

– Я не думаю, я знаю, – ледяным голосом сказал он и вдруг ни с того ни с сего начал читать:

Призрак давних эпох, навевающий сон,

Эхо тихих шагов, уходя в небосклон,

Бороздящее тьму на рассвете.

Лёгкий шелест листвы, рокот тёплой волны,

Тишина подземелий и грозы весны —

В колыбель приходящие к детям.

Оберег и броня тёплых маминых рук,

Вереница событий, друзей и подруг,

Первый враг, что понять так непросто.

Поле, лес и луна – в облаках и в реке,

Лето, осень, весна, льдинка на языке —

Это в памяти держит подросток.

Уходящая юность, груз новых забот,

Сны, печали, усталость, кровь, слёзы и пот,

Смех и горе, ответы, вопросы…

Дуновение смерти за чьей-то спиной

И любовь, что поможет остаться собой, —

Так внезапно становишься взрослым.

Новый груз новостей, треволнений и бед,

Череда поражений, ничьих и побед.

Первый волос седой на макушке.

Всё, что в жизни узнал, уже можно забыть,

Всё равно эти знания не применить —

И грустят старики и старушки.

Нет ни сна, ни печали, лишь молкнут шаги,

В воду бросили камень, погасли круги,

Только души в единое слиты.

Вновь ушёл в дальний путь призрак давних эпох,

И в молчанье холодных застывших веков

Пыль заносит могильные плиты…

Жуга слушал почти не дыша эти скупые сбивчивые вирши, от которых щемило сердце, и нездоровый холод волной поднимался в душе, и не оставалось после ничего, только один большой неясный вопрос: почему? зачем? за что?

– Силён рифмач… – одними губами прошептал Жуга.

Збых умолк. Покосился на ремешок на запястье. Кожа под ним покраснела и чесалась.

– Жуга, – тихо позвал он.

– Что?

– Что дальше будет?

– С тобой или с ним?

– С нами… с обоими.

Жуга не ответил. Присел у края майны. Сгрёб ладонью снег.

– Смотри. – Он слепил снежок и бросил его в прорубь. С лёгким плеском тот исчез и показался снова еле видным белым пятнышком под тёмной водой. – Вода это как бы твоя душа. А снежок – его. Не плавает, не тонет.

Он умолк, а когда продолжил, голос его звучал странно.

– Вода растопит снег, – говорил Жуга, не глядя на кузнеца. – Пройдёт девять дней, и его душа отправится в путь. Если они смешаются, то и твоя уйдёт следом… Три дня уже прошло.

Збых почувствовал, как замирает сердце. Сглотнул гулко.

– И… ничего нельзя сделать?

Жуга помолчал.

– Девять дней – огромный срок, если знать, что делать, – наконец сказал он, рассеянно глядя в прорубь. Вода в ней уже подёрнулась ледком, и вскоре снежок окончательно вмёрз. – Лёд видишь?

– Ну, вижу, – согласился Збых. – И что?

– Оберег для тебя что лёд для этого снежка. Не даст растаять. – Он повернулся к Збыху: – Почему ты не сказал мне, что до Вайды было ещё трое?

– Те, которые помёрзли? Я о них не подумал. А что, это важно?

– Важнее некуда. – Жуга встал и отряхнулся. – И вот что ещё: кто такая бабка Ниса? В который раз о ней слышу, а ты вроде мне про неё не рассказывал.

– Бабка Ниса? Так она не в деревне живёт.

– А где?

– На выселках…

– Вот как? – Жуга поднял бровь. – Ну что ж, раз так, заглянем завтра на выселки. А сейчас пошли домой. Сестра твоя извелась там вся.

Збых вздохнул и покосился на приятеля.

– Я зря ей всё рассказал? – спросил он.

Жуга покачал головой.

– Пожалуй, это лучшее, что ты мог сделать.

* * *

Изба, в которой обитала пресловутая бабка Ниса, оказалась недалеко от деревни – каких-нибудь полчаса ходьбы. То была низкая хибара, донельзя ветхая и до сих пор не упавшая лишь потому, что вросла в землю по самые окна. Воздух над щербатой кирпичной трубой был чист и неподвижен, но Збых заверил друга, что бабка почти всегда дома.

– Она странная и говорит не всегда понятно, – рассказывал кузнец по пути, – но если может, то всегда помогает. Если хворь какая приключится или другая беда, все к ней идут. Помнится, летом корова у тётки Вежбы пропала. Три дня искали, не нашли, потом додумались бабку Нису позвать. Та вышла к лесу, поклонилась на четыре стороны, пошептала. Жива, говорит, скотина ваша, в лесу заплутала. Вернётся к завтрему. И что ты думаешь? Вернулась.

– Она что, так и жила всегда в этой избе?

– Тут раньше Михалек-рыболов жил, да лет шесть назад женился, себе новый дом отгрохал, а этот старухе отдал. А она до того в землянке ютилась.

– А лет ей сколько?

Збых пожал плечами.

– Бог знает… Сколько себя помню, она всегда была.

– Сам бывал у неё?

– Случалось…

Заботливо расчищенная от снега, к дверям вела дорожка. Тут же стояла лопата. Стучать Збых не стал («Не любит она этого, да и на ухо туга…»), пихнул ногой забухшую дверь, шагнул уверенно в полумрак сеней, налетел на бочку, полную воды, и чуть не упал. Лежавший сверху ковшик грохнулся на пол, и почти сразу в глубине избы зашаркали шаги. Жуга покачал головой и улыбнулся: бабка оказалась не так уж и глуха.

– Никак не привыкну, – проворчал Збых, вставая и отряхиваясь. Поднял ковш, повертел в руках и положил на место. – Вечно она переставляет её с места на место, бочку эту дурацкую… И откуда только силы у неё берутся этакую тяжесть ворочать! Не иначе и впрямь колдовство.

Жуга усмехнулся:

– Пустую бочку передвинуть дело нехитрое.

– Пустую? А, ну да…

Друзья прошли в горницу и лицом к лицу столкнулись с деревенской травницей. Збых снял шапку, стряхнул снег. Поклонился.

– Здравствуй, бабка Ниса.

Поклонился и Жуга.

– День добрый.

Та ответила не сразу. Посмотрела на Жугу. Помолчала.

– Здравствуйте, коль пришли, – наконец сказала она.

Голос её был низким и звучным. Жуга присмотрелся. Бабка Ниса была стара. Очень стара, и всё же… Что-то вовсе не старческое невидимкой проступало сквозь маску времени. Годы не согнули спину, артрит не посмел тронуть тонкие, всё ещё сильные пальцы, и где-то в глубине живых, ярко-зелёных глаз до сих пор мерцал затаённый блеск ранней юности. Жуга сморгнул: на миг перед взором возникло и исчезло юное девичье лицо в сиянии золотистых вьющихся волос, тонкое, неуловимое. Много лет назад это была красивая женщина, и время оказалось не в силах стереть некогда прекрасные черты.

Збых откашлялся, прочищая горло.

– По делу мы, бабка Ниса, – сказал он. – Выслушай, помоги советом, подскажи, как быть.

Бабка пожевала губами, прищурилась. Вздохнула.

– Три тени от двух дураков… – пробормотала она, словно бы про себя. – Век живу, а такого не упомню. Как звать тебя, горец?

Жуга вздрогнул, нахмурился, пригладил пятернёй растрёпанные волосы. Шрам на его виске побелел.

– Жуга.

Травница помолчала. Покачала головой.

– Не надо ничего рассказывать, – наконец сказала она. – Знаю и так: и про лес, и про церковь. – Она взглянула на Збыха – тот стоял тише воды ниже травы. – Не могу я вам помочь. Ничем. Уходите.

Збых кивнул и попятился к двери, но Жуга остался стоять, нахмурив лоб, как будто чего вспоминал. Молчание затягивалось, Збых уже хотел поторопить его, но тут Жуга шагнул вперёд. Пальцы его рук сложились в непонятную плетёнку, он дважды обернулся вкруг себя и вдруг подпрыгнул, коснувшись рукою потолка, после чего замер недвижим. Посмотрел вопросительно бабке в глаза.

Впалые губы травницы тронула улыбка.

– Правильно, – со вздохом кивнула она. – Ну что ж, раз так… Слушай, горец, всё, что я могу тебе сказать, слушай и запоминай:

В полночном лесу разыщи белый волос —

Когда отзовётся потерянный голос,

Пятёрка найдёт одного.

В одном человеке двоим будет тесно:

Сорви человека с девятого места,

И друга спасёшь своего.

Травница умолкла.

Жуга некоторое время обдумывал сказанное, потом поднял взгляд.

– Какого из двоих, бабка Ниса? – хрипло спросил он.

Та молча покачала головой и отвернулась.

– Уходи, горец, – с затаённой болью сказала она. – Остальное только помеха тебе, здесь я ничего поделать не могу. Уходи.

Жуга промолчал.

Попрощавшись, оба вышли и долго стояли на улице, вдыхая чистый морозный воздух и заново привыкая к дневному свету.

– Збых, – сдавленно сказал Жуга, не поднимая головы. – Скажи, что я – дурак.

– Это ещё почему?

– Хочу исправить одну ошибку, заместо этого делаю две новые.

– Ты о чём?

– О чём, о чём, – огрызнулся травник. – Ни о чём! Теперь я ещё и бабке Нисе должен помочь.

Ни слова более не говоря, он повернулся и зашагал обратно в деревню. Збых не придумал ничего лучшего, как пойти следом.

* * *

Оставшийся день до вечера Жуга рылся в сарае у Збыха, перебирая хлам, пока не откопал две старые, подбитые оленьим мехом охотничьи лыжины, а утром следующего дня смазал их салом, прихватил посох, топор и котомку и отправился в лес. Был он угрюм и молчалив, а когда Збых вызвался идти с ним, покачал головою в ответ, и кузнец остался дома.

День выдался пасмурным. Лежалый снег мягко поскрипывал. Жуга шёл весь день, почти не отдыхая, шёл на юг, пока не добрался к вечеру до памятной старой стоянки, ставшей для Вайды последней. Здесь он сбросил лыжи и осмотрел окрестности, ничего особенного, впрочем, не приметив. Поляна мало изменилась, лишь снег замёл кострище да толще стала белая шуба на деревьях. Жуга насобирал дров, расчистил кострище и разжёг огонь. Расстелил одеяло, распаковал провизию и, подкрепившись, стал ждать.

Быстро темнело. Взошла луна, еле видимая через облака. Булькала вода в котелке. Жуга лежал, погружённый в свои мысли, гоня непрошеный сон, и лишь время от времени приподнимался зачерпнуть травяного взвара и подбросить дров.

Слова бабки Нисы были туманны. Травница, похоже, что-то знала, но упорно не хотела говорить. Почему? Жуга терялся в догадках. По крайней мере, в лес она ему ясно велела идти, но вот что дальше…

Жуга и сам со дня на день собирался вернуться сюда. Миновало пять дней с момента смерти рифмача (даже шесть, считая первые сутки), а он всё ещё не продвинулся в своих поисках. Поселяне же с непонятной поспешностью стремились предать усопшего земле, даже не выждав толком положенных девяти дней. Жуга вспомнил рассказ Ружены. Три человека уже замёрзли в лесу этой зимой, Вайда был четвёртым. Деревня же словно бы в насмешку называлась Тёплый Стан.

За размышлениями Жуга не заметил, как задремал и пропустил тот миг, когда тревожное предчувствие могло его предупредить, и заподозрил неладное, лишь когда стал замерзать. Он вздрогнул и проснулся.

Костёр почти догорел. Рассыпавшись неровным кругом, тлели красные точки угольков. А по ту сторону костра… Жуга помотал головой, но видение не исчезло: по ту сторону костра стоял мальчонка лет шести-семи. Стоял и смотрел на него, не двигаясь и даже не мигая.

– Ты откуда взялся? – спросил Жуга. – Как тебя звать?

Тот не ответил. Жуга присмотрелся. Обыкновенный мальчик, каких много, одетый в драные штаны и рубашку, только слишком уж худой и до синевы бледный. Жуга опустил взгляд и вздрогнул: парнишка был бос. С минуту они просто смотрели друг на друга, затем малец, ни слова не говоря, склонил голову набок, протянул свою тощую, похожую на птичью лапку руку и двинулся в обход костра.

Жуга почувствовал озноб. Он вскочил, запутавшись в одеяле, отпрыгнул было в сторону, но сразу увяз в снегу и упал. Отполз на четвереньках за костёр. Паренёк двигался следом, постепенно ускоряя шаг: лёгкий, как тень, он почти не проваливался на твёрдой корке свежего наста. Волной накатил холод, колючий, обжигающий. Жуга отчаянным броском метнулся в сторону, огляделся, разыскивая лыжи. Стояли они недалеко, но, даже если добежишь, их ещё надо надеть…

Мороз ударил в затылок, судорогой свело спину. Жуга оглянулся. Так и есть – паренёк снова приблизился. Теперь уже не было загадкой, как погиб рифмач, теперь надо было спасаться самому. Без толку бегать – рано или поздно парнишка его догонит. Нельзя без конца убегать – так вообще ничего не узнаешь!

Жуга снова огляделся. Если загадочный пришелец ищет тепла… Взгляд его упал на костёр. «Коль заблудился ты в лесу…»

Раздумывать было некогда. Непослушными пальцами дёргая ремешки, он скинул башмаки, пинком отбросил котелок и босиком шагнул на угли.

Жар привычным потоком ударил в ноги, заставил расправиться окоченевшее тело. Жуга выпрямился и двинулся по кругу, не спуская глаз с найдёныша.

– Кто ты?! – ещё раз крикнул он, не получил ответа и закрыл глаза. Почти сразу пришло ощущение присутствия чуждой, непонятной силы. Жуга сглотнул и потряс головой, прогоняя сторонние мысли. Надо было пробовать иначе.

«Кто ты?» – беззвучно спросил он, не останавливаясь и не замедляя шага.

Робкий проблеск в темноте и снова – ничего.

«Кто ты?!»

Только пугающая тьма и холод там, где должна быть жизнь. Жуга вздрогнул – перед ним было только тело. Впрочем… Он двинулся дальше по кругу и снова вздрогнул: тонкая, почти неощутимая нить пуповиной тянулась в никуда, заставляя это тело двигаться и жить странным подобием жизни.

Жуга застонал. Дети не верят в собственную смерть!

Эта душа сумела удержаться рядом, день за днём теряя всё человеческое, скатываясь к тупой животной жажде тепла в попытке вернуть утраченную жизнь.

Почему Ружена не сказала, что был ещё один?!

Боль в ногах прорвала невидимый барьер, выплеснулась наружу, и Жуга спешно двинулся дальше. Но было поздно: ноги горели. И в этот миг…

«Я… я…»

«Кто? Кто ты?!»

«Я иду к тебе… Я ищу тебя…»

Запах палёного мяса мешал сосредоточиться. Жуга стиснул зубы и задышал ртом.

«Кто ты?!»

Беззвучный плач в ответ.

«Мне холодно… холодно… и больно…»

Жуга больше не размышлял. Пальцы сами сложились лодочкой, он выкрикнул короткий наговор, и жидкий пал метнулся вверх по телу, ударил в руки и выплеснулся, обжигая ладони, туда, где в темноте зимней ночи плакал и метался брошенный всеми маленький одинокий человек.

Жуга не помнил, когда подкосились ноги, помнил только, как он упал в холодный пепел и после долго полз на четвереньках, пока не уткнулся головой в шершавый сосновый ствол. От запаха жжёного мяса свербело в носу, живот скрутило чёрной судорогой, Жуга сжался в клубок, и через миг его вырвало на снег жгучей кислой желчью. Потом – снова и снова.

Потом накатила тьма.

* * *

Дуновение воздуха.

Шорох шагов.

Что-то шершавое и мокрое касается обожжённой подошвы.

«Одиночка!»

Медленно, толчками пробуждается боль… течёт потоком…

«Очнись, одиночка!»

Жуга застонал и повернулся на бок. Открыл глаза, ахнул и поспешно сдал назад, спиной ударившись о дерево: он снова был не один – пять пар глаз глядели в упор не мигая. Пятеро волков, белых как снег, сидели перед ним ровным полукругом.

Жуга молчал. Резкое движение разбудило боль. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.

Крайний справа зверь – матёрый белый волчара – встал и медленно двинулся вперёд, низко пригнув к земле морду. Блеснул глазами.

«Привет тебе, одиночка».

Жуга сглотнул. Запёкшиеся губы едва разлепились.

– Кто… вы? – выдохнул он.

«Волки. Волки зимы. Мы не причиним зла».

– Зачем… вы здесь?

Вожак поднял голову.

«Ты звал – мы пришли».

Мысли еле ворочались в голове, тяжёлые, медлительные, скованные болью. Каждое слово давалось с трудом. Вспомнились слова бабки Нисы: «Пятёрка найдёт одного».

Жуга поднял голову. Волков было пять.

– Тот… мальчишка…

«Мы знаем, одиночка. Его отдали нам в начале зимы».

– Зачем он… вам?

Белый волк отвернулся. Губы его приподнялись, обнажая клыки.

«Мы не просили, – был ответ. – Приходит новая вера, и про старую говорят: «Зло», но забывают её не скоро. Думают, жертва поможет. Люди хотели снежной зимы. Люди её получили».

– Я… могу его забрать?

«Ты можешь его забрать, одиночка».

Жуга облизал пересохшие губы.

– Как?

Волк поднял взгляд.

«У тебя есть Кольцо. Ищи человека».

Жуга напрягся, вспоминая. Кольцо… Кольцо…

Браслет!

«Сорви человека с девятого места», – сказала бабка Ниса. Девятой по счёту подвеской на браслете была человеческая фигурка.

– Только одного? – спросил он.

«Только одного».

Жуга помолчал, собираясь с силами.

– Что вам нужно от меня?

«Мы – волки. При встрече нам нечего с тобой делить. Берегись, когда придут псы дождя».

Вожак повернул голову. Прислушался.

«Сюда идут. Прощай».

И прежде чем Жуга успел ещё что-нибудь сказать, все пятеро повернулись и, словно тени, растворились меж дерев.

* * *

Ружена и Збых нашли его, когда рассвело, пройдя по лыжному следу. Жуга лежал, скорчившись под большой сосной, тихий, оцепенелый, но живой. Полушубок и рубашка его были залиты рвотой. Ноги обгорели, подошвы были словно две печёные картофелины. У погасшего костра валялись задубевшие от мороза башмаки. Снег вокруг был изрыт и истоптан, но разобрать в следах хоть что-то не было возможности. Брат и сестра подобрали брошенный мешок, закутали травника в одеяло, положили его на лыжи и волоком потащили домой.

* * *

– Ты думаешь, нам это поможет? – с сомнением произнёс Збых, вертя в руках браслет тускло-зелёного металла. Посмотрел на Жугу. Тот кивнул:

– Думаю, да. Ляг на кровать.

Збых заколебался. Покосился на свой оберег.

– Что, прямо сейчас?

– Чем раньше, тем лучше.

Морщась от боли в обожжённых ступнях, Жуга опустил ноги на пол и проковылял к столу, рядом с которым стояла Ружена. Девушка только что сняла с плиты горшок с горячей водой и теперь с беспокойством наблюдала, как рыжий паренёк развязывает свой мешок. Он насыпал в кружку горстку мелких чёрных семян, добавил пучок травы и залил кипятком. Накрыл тряпицей и отставил в сторону. Перехватил тревожный взгляд Ружены и пояснил, не дожидаясь вопроса:

– Это мак. Всего лишь мак. Сонный настой.

– А его обязательно пить? – забеспокоился Збых.

Жуга протянул руку и взял браслет. Посмотрел кузнецу в глаза, пожал плечами:

– Будет лучше, если ты заснёшь.

Збых вздохнул:

– Ну ладно, давай, что ли.

Он взял кружку, помедлил в нерешительности, прежде чем выпить горячий, пахнущий банным веником отвар, и откинулся на подушки. Отдал кружку сестре, покосился на Жугу. Помолчал, глядя, как тот надел на руку свой браслет и сдвинул его подальше на запястье. Мелькнул в просвете рукава неровный белый шрам.

– Жуга…

Тот поднял взгляд.

– Что?

Збых сглотнул.

– Как думаешь, у тебя получится?

Жуга помедлил с ответом, отвёл взгляд. Закусил губу, посмотрел виновато, как нашкодивший ребёнок. Кивнул.

– Получится, Збых. – Он улыбнулся. – Обязательно получится.

– И знаешь ещё что, Жуга, – сонно пробормотал Збых. – Ты извини меня… ну, за то… что я тогда, в церкви…

Не договорив, он умолк на полуслове. Веки его сомкнулись, дыхание замедлилось – кузнец уснул.

Жуга и Ружена переглянулись.

– Ты правда сможешь это сделать? – спросила она.

Жуга не ответил. Хромая, подошёл к столу и опустился на лавку. С силой, до хруста размял пальцы. Покосился на запястье. Тёмный камень браслета мягко мерцал в полумраке избы. Ружена вздохнула, поправила на брате одеяло и села рядом.

– Ты можешь их разделить? – снова спросила Ружена.

– Могу.

– И Збыху не будет хуже?

Жуга помолчал. Взъерошил волосы пятернёй.

– Видишь ли, Руженка… – Он замялся. Девушка терпеливо ждала продолжения. – Слова тоже имеют силу. Слово может убить, а может и спасти, это уж как повернёшь. Я владею этим, но Вайда – он… – Жуга наморщил лоб и прищёлкнул пальцами, подыскивая нужное слово. – Он рифмач. Он это дело знает совсем с другой стороны, и чем всё может обернуться, ума не приложу. – Он посмотрел на спящего кузнеца и вздохнул. – Они слишком долго были вместе, Ружена. Збых никогда больше не будет прежним.

Девушка некоторое время сидела молча, кусая губы.

– Ты думаешь, он будет чувствовать себя… ущербным?

Жуга поднял взгляд.

– Он не сможет больше сочинять стихи. Даже если захочет.

– И только? Так он и раньше их не сочинял.

– Но раньше он и не хотел, понимаешь? – Жуга вскочил, охнул и упал обратно. Поскрёб пятернёй босую пятку, скривился.

– Болит?

Жуга помотал головой: «Нет». Ружена вздохнула. Раны на рыжем пареньке заживали на удивление быстро – ещё вчера он не мог не то что ходить, но даже стоять, а сегодня из-под чёрной коросты ожогов уже проглядывали розовые пятна здоровой кожи.

– Всяк на свете должен своё дело знать, – сказала она. – Збых своё знает, а потому не беспокойся. Ты не видел, как он из железа кружева плетёт. Делай что должен, и будь что будет.

– Иногда я не могу понять, – задумчиво произнёс Жуга, рассеянно теребя подвески на браслете, – что я с собой приношу – добро или зло. Вайда, теперь вот Збых. А ещё мальчишка этот…

– Зденек?

– Да, Зденек… Когда, кстати, он пропал?

– Прошлой осенью… А откуда ты знаешь?

– Так, – Жуга пожал плечами, – слышал краем уха.

Ружена помолчала.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Наверное, всё-таки зла в тебе нет. Другой бы просто бросил их обоих и ушёл себе спокойно. А ты остался.

– Остаться остался, а толку… Ладно. Хватит об этом. – Он вздохнул и взял со стола нож. Тронул пальцем лезвие и протянул его Ружене.

– На, возьми.

Та поспешно отстранилась.

– Это ещё зачем?

– Узел на обереге засох – тебе не развязать. Когда скажу – разрежешь ремешок.

– И что с ним потом делать?

Жуга подошёл к кровати. Обернулся.

– Сожги. Так будет лучше.

Он перелез через Збыха и улёгся рядом. Нащупал на браслете угловатую подвеску с человечком. Посмотрел на Ружену.

– Не боишься?

– Боюсь, – кивнула та. Нож в её руке дрожал.

– Это хорошо, – кивнул Жуга. – Срезай.

Он подождал, пока нож не рассёк кожаную полоску, стиснул зубы и сорвал подвеску.

И провалился в темноту.

* * *

…всё дальше и вперёд скользя по тонкой грани между сном и явью, ни туда ни туда не сворачивая. Ни света ни темноты, только клубящиеся тени кружатся, сплетаются, растворяясь друг в друге и тут же пропадая. Лица. Руки. Глаза. Скрипы. Шорох. Шум в ушах.

Жуга в этом странном «нигде» двигался медленно, словно слепой в лабиринте. Тела своего он не чувствовал, лишь браслет весомо оттягивал левую руку; самой руки видно не было, только краем глаза удавалось углядеть мерцающую во мгле красную искорку: камень.

Жуга остановился и огляделся.

«Вайда!»

Ответа не было.

«Вайда!»

Новая волна шорохов, но и только.

Жуга растерялся. Он не знал, что будет делать, когда попадет сюда. Он даже не знал, куда его занесёт. Какие поиски, когда нет ни верха, ни низа, ни середины?

Хотя если подумать…

Браслет помог ему сюда попасть. Должен же в этом быть хоть какой-то смысл!

«Вайда!» – снова позвал он.

Нет ответа.

Жуга задумался.

У Вайды сейчас нет своего тела. Это Збых, а не Вайда спит в избе, но его звать как раз не стоит – кузнец может только помешать. Что сводит их воедино?

«Рифмач!»

Эхо метнулось вдоль невидимых стен, разгоняя тени. Жуга шагнул, нащупывая путь невидимой ногой, и вновь остановился.

«РИФМАЧ!!!»

Тени сгустились. Теперь в них появилась форма, возникли границы. Шум перестал быть неразличимым – ещё не слова, но призраки слов. Ещё шаг – и впереди замаячила размытая фигура человека.

«Рифмач, я здесь!»

«Я… я… я… ззуу…»

Жуга снова продвинулся вперёд и замер, поражённый.

Перед ним были двое. Хотя нет – один… Нет, поправил себя Жуга, всё-таки двое.

Это было странно и страшно – видеть, как сливаются, перетекая из одного в другое, головы, руки, ноги… Призрачные тела дёргались, бились в медленных и бесконечных судорогах, и от этого становилось ещё страшнее. Лиц видно не было. Сердце у Жуги замерло: он понял, что едва не опоздал.

«Рифмач!»

Движение замедлилось. Голова (сейчас она была одна) повернулась к нему. Тёмный провал рта раскрылся.

«Кто-о-о…» – эхом прошелестел вопрос.

«Это я. Жуга. Я искал тебя, Вайда. Пойдём со мной».

Головы медленно разделились. В дымном проблеске проглянуло лицо рифмача.

«Зачем… ты…»

«Идём со мной, – повторил Жуга. – Оставь спящего в покое. Ты здесь чужой, Вайда. Идём, пока не стало поздно. Семь оборотов уже прошло».

Искажённое болью лицо исчезло и появилось вновь.

«Я не помню… Ничего не помню…»

«Память – колодец. Разбей пустое отражение и войди в воду. Перестань быть тенью. Отыщи себя».

На сей раз молчание затянулось надолго.

«Ты… поможешь мне?»

Жуга больше всего боялся обещаний, но иного пути, похоже, не было.

«Я помогу тебе», – кивнул он.

Некоторое время ничего не происходило, и Жуга лихорадочно стал соображать, что теперь делать, как вдруг Тень разделилась. Одна её часть осталась на месте, другая двинулась к травнику. Она подходила всё ближе и ближе, и с каждым шагом из смутной игры света и тени всё отчётливее возникало бородатое лицо рифмача.

Вайда подошёл вплотную и остановился.

«Жуга! – Густая борода раздвинулась в улыбке. – Жуга… Чёрт возьми, как же я рад тебя видеть!»

* * *

Слипшиеся веки разлепились. Над постелью склонилось встревоженное девичье лицо.

– Ружена…

– Я здесь, здесь, Жуга…

Он сглотнул.

– Збых…

– Он так метался, так метался… а теперь снова спит… Это хорошо?

– Да… Так и надо. – Жуга приподнялся на локтях и попытался сесть. Это ему удалось. Поднёс к лицу руку с браслетом. Камень мягко вспыхивал и гас вместе с биением сердца. Наверное, и цвет изменился. Впрочем, это было уже не важно.

Ружена перехватила его взгляд.

– Вайда теперь там?

Жуга кивнул:

– Да. Кажется, да…

Он разжал кулак. Мелкий серо-зелёный порошок – всё, что осталось от фигурки человека с браслета, – струйками потёк меж пальцев.

– Вот, значит, как… – пробормотал он.

Часть порошка прилипла к ладони, Жуга вытер её о рубаху и только теперь заметил, что весь взмок от пота.

Ружена, похоже, тоже это заметила.

– Ой, я сейчас…

Она вытащила из сундука и помогла Жуге надеть чистую рубашку, затем они совместными усилиями переодели Збыха, тоже мокрого как мышь, и уложили обратно.

– Может, поешь? – Ружена захлопотала, торопливо собирая на стол. – У меня похлёбка на плите. Горячая.

Жуга почувствовал, что и в самом деле проголодался. Есть хотелось неимоверно.

– Сколько всё это длилось? – спросил он.

– Почти весь день. Полночь скоро…

Жуга слез с кровати и еле добрался до стола. Голова кружилась, зато ноги, похоже, уже совсем зажили, только жутко чесались. Он отрезал хлеба, полил квашеную капусту постным маслом и подвинул к себе миску с похлёбкой. Ружена уселась напротив, молча глядя, как он ест.

– Расскажи о себе, – вдруг попросила она.

Жуга прожевался. Поковырял ложкой в миске. Поднял голову.

– А чего рассказывать?

– Ну хотя бы откуда ты.

– С гор я, – неохотно сказал он. – Только ушёл я оттуда.

– Зачем?

– Сам не знаю. Раньше казалось, что знал, а теперь… – Он покосил-ся на девушку, усмехнулся невесело. – Странствую вот… от зимы лета ищу.

Ружена помолчала.

– Кто ты такой, Жуга?

Тот вздрогнул и отложил ложку. Потупил взгляд.

– Не спрашивай меня об этом, Руженка, – глухо сказал он. – Пожалуйста…

Она протянула свою руку. Ладонь легла поверх ладони. По щеке у девушки сбежала слеза.

– Молчи, рыжий, – мягко сказала она. – Молчи. Ничего не говори. И знаешь… кто б ты ни был… Спасибо тебе за всё.

Со стороны кровати донёсся шелест, и из-под одеяла показалась заспанная Збыхова физиономия.

– Эй, а мне в этом доме сегодня дадут поесть?

Жуга с Руженой посмотрели на кузнеца, затем друг на друга и прыснули со смеху.

* * *

Уснуть этой ночью Жуга не смог – ныла и зудела рука под браслетом. Перед глазами маячило искажённое болью лицо рифмача, но Жуга лишь под утро догадался, что происходит, и, словно подброшенный невидимой пружиной, вскочил и заметался по горнице, торопливо одеваясь. Запрыгал на одной ноге, завязывая башмаки.

– Эй, ты чего? – забеспокоился Збых.

Из-за занавески выглянула Ружена.

– Что случилось?

– Они хоронят его! – выкрикнул Жуга. – Хоронят, понимаете?! Они не стали ждать!

Кузнец спрыгнул с печки.

– Погоди, я с тобой…

Жуга лишь махнул рукой в ответ, торопливо нахлобучил шляпу и выскочил за дверь. Збых кинулся вдогонку, на ходу надевая полушубок.

Жуга ещё не совсем поправился, был слаб, хромал, и хоть до кладбища добежали быстро, всё равно опоздали. Жуга оказался прав – рифмача и в самом деле решили похоронить. Уже издали можно было заметить разношёрстую толпу на погосте. Здесь собрались если и не все поселяне, то большая их часть. Был здесь и отец Алексий. Два мужика, уже знакомые травнику, сноровисто орудовали лопатами, засыпая могилу. Мёрзлые комья глухо стучали по крышке гроба.

– Опять эти двое! – Жуга сжал кулаки.

– Это Карел… и Ешек… – пропыхтел на бегу Збых. – Они у Рудаха батрачат…

– Братья, что ли?

– Ага…

Жуга прибавил ходу. Замахал руками.

– Эй! Стойте!

Поселяне заоборачивались. Расталкивая толпу, Жуга пробрался к полузакопанной могиле. Красный, распаренный после бега, он всё никак не мог отдышаться.

Отец Алексий нахмурился.

– Почто шумишь, вьюнош? Чем кричать, лучше б спасибо сказал людям за работу. Не время сейчас кричать и не место. Что не позвали тебя, то не наша вина: сам ты где пропадал последние дни? Стань в сторонке, не мешай.

Народ вокруг молчал. Мужики снова взялись за лопаты.

– Нет, погодите! – Жуга схватил крайнего из них за рукав. – Вы что делаете? Ведь не прошёл ещё положенный срок!

Тот стряхнул его руку. Сплюнул.

– Прошёл – не прошёл… Тебе какая забота? Думаешь, если сумел у Вацлава нечисть вывесть, так всё теперь сможешь? Всё равно не вернёшь его, как и тех четверых… Отойди, не мешай.

Жуга вздрогнул.

– Четверых? – медленно переспросил он. – Но ведь мальчишку, Зденека вы так и не нашли… С чего ты взял, что он мёртв?

В толпе встревоженно зашептались. Жуга огляделся.

– Вот оно что… – пробормотал он. – Кто-то из вас помог мальчонке умереть. Кто-то свёл его в лес по осени, так?

Священник покачал головой.

– Побойся Бога, странник! Не дело ты говоришь, ох, не дело…

Но Жуга уже никого не слушал.

– Збых! – Он отыскал взглядом кузнеца. – Родители его здесь?

Тот покачал головой:

– У них и так семеро по лавкам, где уж им по кладбищам бегать.

– Ясно. – Жуга кивнул. – А в полях, значит, недород в последние годы. И снегу захотелось. Так, поселяне? Узнать бы, кто вам такое посоветовал. Бабка Ниса? Вряд ли…

«Ты думай, чего говоришь!» – загомонили в толпе. «Мало ли как дети пропадают!», «Ишь выискался!», «Все они, ведьмаки, одинаковые…», «Сам небось и пришил дружка своего!»

– А ещё к Руженке липнет, сволочь!

Жуга обернулся на крик и разглядел в толпе белобрысую голову паренька из корчмы, которому давеча отказался дать приворотное зелье. Этого только не хватало!

Один из мужиков – не то Ешек, не то Карел – шагнул вперёд, схватил Жугу за руку и попытался оттащить в сторону, но вскрикнул, наткнувшись на браслет, и поспешно отскочил. Потёр ладонь.

– Жжётся, гадина!

Жуга покосился на браслет – камень пылал как огонь. Он поднял голову и встретился взглядом со священником. Тот стоял в сторонке, теребя наперсный крест.

– А ведь вы знали, батюшка, – сказал Жуга. – Всё-всё знали. Ведь он, наверно, приходил к вам… уже потом…

– На всё воля Божья. – Тот опустил глаза. – Я молился за него, но… – Он развёл руками. – Бог не вмешается, если люди молчат.

А люди молчали – толпа, угрожающе притихнув, медленно смыкала круг. Збых огляделся. Лица… серые, злые… Неужели он жил с ними рядом столько лет?

«А ведь они боятся, – вдруг подумалось ему. – Всего боятся. Своих хозяев боятся и своих батраков, своих жён и своих мужей. Даже детей своих и то боятся до смерти…»

Не хватало только искры, чтобы вспыхнул пожар, и её не пришлось долго ждать.

– Бей ведьмака! – вскричал кто-то, и толпа бросилась вперёд. Збых рванулся на помощь другу, но ему подставили ножку, в воздухе мелькнула лопата, и кузнец, оглушённый, повалился на снег.

– Збышко!!!

Ружена подоспела только в последнюю минуту и не смогла сдержать крика, увидев, как людская волна прокатилась над её братом и захлестнула рыжего странника.

– Не троньте его!!!

Её отпихнули в сторону. Девушке оставалось стоять и бессильно смотреть на кучу шевелящихся тел. Слышались крики, пыхтение, ругательства, треск рвущейся материи.

И вдруг всё кончилось.

Никто не понял, откуда они взялись – белые волки – пятеро зверей во главе с матёрым вожаком; они как-то сразу возникли в самой гуще драки, как возникают ниоткуда хлопья снега в чистом зимнем воздухе, и через миг рыжего паренька окружил вихрь когтей, горящих глаз и щёлкающих клыков. Толпа ахнула и схлынула назад, оставив на истоптанном снегу распростёртое тело.

Повисла гнетущая тишина.

Жуга лежал недвижно, уткнувшись лицом в снег. Налетавший ветер шевелил его рыжие в пятнах крови волосы. «Убили!» – ахнула женщина. «Молчи, дура… – грубо осадил её мужской голос. – Молчи…»

Четыре волка остались стоять неровным полукругом, ощерив зубы, – замершие, собранные, готовые к прыжку. Пятый подошёл к травнику, склонился над ним. Мелькнул промеж зубов жаркий розовый язык.

Послышался стон. Пальцы простёртой руки сжались, горстью загребая снег, Жуга поднял голову и открыл глаза. Обвёл взглядом притихших поселян. Разбитые губы шевельнулись.

– Тени… – еле слышно сказал он. – Как вы не понимаете, что все вы – просто тени…

Он медленно приподнялся. Сел. Вытер губы, безразлично покосился на окровавленный рукав и попытался встать. Волк с готовностью подставил плечо. Жуга благодарно кивнул, ухватился рукой за волчий широкий загривок и медленно, приволакивая ногу, двинулся к лесу.

Ружена подняла голову. Губы её округлились: «Жуга!» – хотела позвать она, но тот вдруг сам остановился, оглянулся, взглядом нашёл в толпе девушку и молча покачал головой.

Он так и ушёл, не сказав больше ни слова, и никто не посмел его остановить, пока сидели и ждали возле могилы четверо снежных волков.

Потом ушли и они.

* * *

Збыха отнесли домой. Ружена помогла уложить брата на кровать и вытолкала всех вон. Пришёл кузнец в себя только к вечеру, а на следующий день, одолжив у соседа лошадь и сани, погрузил в них весь свой нехитрый скарб и вместе с сестрой уехал из деревни, по слухам – к дальней родне. Дом продали.

Говорят, белых волков видели ещё раз, но следующей ночью разыгралась метель, такая вьюжная и ветреная, что никто не решился выйти на улицу. А когда утром наиболее смелые из местных, опрокинув для храбрости кружечку-другую, вооружились чем ни попадя и заявились на кладбище, то нашли вместо могилы лишь полузаметённую снегом яму: гроб был пуст, тело рифмача исчезло.

Намерились спросить бабку Нису, но травницы дома не оказалось. Не появилась она и после, и пустая хибара её долго стояла на берегу, пока со временем не развалилась.

А дня через два к деревне вышел худой, измождённый мальчонка лет пяти-шести. Он шёл медленно, зябко кутаясь в старую шаль, доходящую ему до колен. Редкие поселяне торопливо крестились при встрече с ним и после долго смотрели вслед, а Вацлав, который вышел поглядеть, что за шум, завидев его, хлопнулся в обморок.

Парнишка молча прошёл мимо длинного ряда домов и остановился у крайней слева избы. Постоял у дверей, как будто вспоминая, затем поднял руку и робко постучался.

– Мама, – позвал он, – открой…

Оправа: Говорящий

5

Солнце подбиралось к зениту. Становилось жарко. В округе было тихо, лишь кузнечики в траве старались, стрекотали вовсю да высоко в небе переливчато и звонко пел жаворонок.

Медведь шумно вздохнул и повалился на бок.

«Неплохо бы перебраться в тень. Или уйти к реке».

Травник полез в мешок, вытащил оттуда пузатый овальный бочонок и выдернул пробку.

– У меня с собой есть вода.

Зверь долго и жадно лакал, неуклюже ворочая лапой бочонок. На потемневших дубовых клёпках засветлели глубокие царапины. Травник к воде не притронулся, лишь подождал, пока медведь не напился, и спрятал бочонок обратно в котомку.

«А-ах… – Зверь снова уселся на зелёный ковёр. – Что ж, хорошо. Значит, с Волком ты уже знаком».

– Знаком. И я…

«От мести к интересу через безразличие и страх, – не слушая его, меж тем проговорил медведь. – Ах-р… утраченная вера… Ты рисковал, спасая этих… кузнеца и этого словесника с шерстью на морде. Это самое у вас и зовётся дружбой? Ах-р… занятно…»

– Не знаю. – Жуга пожал плечами и задумался. Потеребил подвески на браслете. – Я, конечно, рисковал. Но они ведь рисковали больше!

«Что я ещё забыл? Какое чувство? Помнишь?»

– Может быть, любовь? – предположил Жуга.

Медведь презрительно фыркнул.

«Никогда не мог в вас этого понять. Навыдумывали слов – дружба, любовь… Ах-р!!! Какая чепуха! Да ты, наверное, их и сам не понимаешь. Все эти ваши «чувства» – только пыль, которую уносит ветер».

– Может быть, ты прав, – ответил странник.

И, помолчав, добавил:

– А может быть, и нет.

Башня ветров

Выстрела в спину не ожидает никто, и когда хрустальный шар в лавке волшебника Веридиса взорвался с адским грохотом, помочь уже ничем было нельзя. Растревоженные жители соседних домов высыпали на улицу. В окнах особняка показалось пламя, побежали за водой. Наконец сломали дверь, и в дальней комнате, уже охваченной огнём, отыскали двоих.

Ученик колдуна ещё дышал. Сам волшебник был мёртв. На лице его, истерзанном осколками хрусталя, застыло удивление.

* * *

Хмурым зимним утром свинцовые волны Галленской бухты вспенили вёсла, и в гавань вошёл корабль. То был дра́ккар – развалистая низкобортная ладья викингов. Нос корабля был чист, резная драконья голова – обычный талисман морских разбойников в бою или дальнем похо- де – была снята. Корабль шёл торговать.

Часы на башне пробили полдень, когда гружённая товаром ладья норвегов вдруг вспыхнула синим пламенем, словно охапка соломы, и в считаные минуты сгорела дотла прямо у причала, не успев даже толком ошвартоваться. Обугленный её остов поглотила вода. Из мореходов не спасся почти никто.

Хрустальный шар это видел.

Днём позже разыгралась буря. Холодный ветер разметал забытый костёр цыган-степняков, чья потрёпанная кибитка притулилась у дороги, раздул тлеющие угли и швырнул их под колёса. Минуту спустя огонь охватил всю повозку.

Хрустальный шар и это видел.

А вечером на городском рынке бродяга на спор ходил по углям. Ближе к ночи вор срезал у него кошель.

И это хрустальный шар тоже видел.

* * *

Викинг Яльмар Эльдьяурсон – двести фунтов крепких мышц и косая сажень в плечах – с грохотом поставил на стол пустую кружку и вытер губы рукавом.

– Эй, хозяин! – крикнул он. – Неси ещё!

Пиво принесли. Яльмар сгрёб рукою кружку и залпом отхлебнул чуть ли не половину. Хозяин таверны не спешил уходить, хоть и стоял молча. Норвег повернул голову.

– Чего тебе?

– Гони деньги, варяг. – Толстяк нервно потеребил нож на поясе. – Ты заплатил только за четыре пива.

Яльмар нахмурился. В другое время кабатчик мог бы нарваться на неприятности, но не сейчас. Портовая крыса… Викинг покосился на груду пустых кружек, сдвинутых на край стола, нашарил в кошеле монету и бросил её на стол. Монета оказалась серебряной. Хозяин сгрёб её и удалился. Яльмар отхлебнул ещё, поморщился и хмурым взглядом обвёл задымлённое помещение.

Миновал полдень. Впрочем, догадаться об этом смог бы далеко не каждый – маленькое затянутое бычьим пузырём оконце почти не пропускало серый свет зимнего дня, лишь колокол на башне с часами возвестил полдень двенадцатью гулкими ударами, да и те потонули в грохоте прибоя – на море сегодня было неспокойно. Три фонаря под потолком еле разгоняли мрак по углам, четвёртый не горел. Было холодно. Натужный треск поленьев навевал входящему мысли о тепле и уюте, но один лишь взгляд на камин пускал их по ветру – плясавший там робкий огонёк, казалось, сам себя не мог согреть. Таверна в Галленском порту, ободранная двухэтажная домина с огромным красным флюгером вместо вывески, в этот неурочный час отнюдь не страдала от наплыва посетителей. Она и вовсе пустовала бы, не появись этим утром на рейде два торговых когга[9] с юга. К вечеру полутёмное, заставленное низкими липкими столами помещение заполняли все кому не лень – матросы, шлюхи, рыбаки, торговцы, портовые пьяницы, игроки, наёмники и жулики всех мастей – двери были открыты для всех и каждого, но сейчас лишь дюжина матросов заявилась промочить глотки. Ближе к огню шла игра – там бросали кости, спорили и безбожно ругались. Четверо рыбаков за столиком в углу обсуждали свои дела. Изредка кто-нибудь косился на викинга и поспешно отводил взгляд: Яльмар опрокидывал кружку за кружкой, молча напиваясь в угрюмом одиночестве, и в компании, похоже, не нуждался.

Дверь скрипнула, отворяясь, и с шумом захлопнулась. В таверне заоглядывались.

Вошедший не был моряком. Не был он и горожанином – худой, нескладный парень лет двадцати, безусый и безбородый; он вошёл, неуверенно озираясь, и, завидев камин, направился к нему.

Погода, похоже, и не думала исправляться. И обувь, и одежда у странника промокли насквозь. Спутанные рыжие волосы свисали липкими сосульками. Шляпы он не носил: старый нагольный тулуп, холщовая рубашка, штаны да пара башмаков – вот и всё имущество. Он постоял у огня, грея озябшие руки, затем стянул набухший водою полушубок и уселся на скамейку поближе к очагу с явным намерением обсушиться.

Хозяин таверны смерил незнакомца презрительным взглядом – беднота! – и вразвалочку подошёл к нему.

– Чего надо? – с кривой ухмылкой спросил он, уперев кулаки в стол.

Пришелец медленно повернул голову. Взгляд его пронзительно-синих глаз был холоден и равнодушен.

– А что предложишь? – в тон вопросу прозвучал ответ.

Кабатчик плюнул в огонь.

– Рыба, пунш, солонина и пиво. Если не нравится, можешь убираться ко всем чертям. Если есть чем платить – сиди. Ну?

– Рыбу, – помедлив, сказал тот. – И хлеба.

– Две менки.

Рыжий разжал ладонь. Две мелкие монетки легли на неровные доски столешницы. Хозяин сгрёб их волосатой рукой и замешкался на миг, взглядом зацепив диковинный браслет у парня на запястье – вещица была грубоватой работы, но чёрный камень, оправленный в тусклый зеленоватый металл, завораживал затейливой игрою красных сполохов. Ничего не сказав, кабатчик угрюмо кивнул и скрылся за кухонной занавеской, где скворчало и шипело и откуда в таверну ползли облака маслянистого чада. Вскоре он вернулся, неся обгрызенную деревянную миску с золотистым рыбьим боком и сухую лепёшку.

– На.

Парень кивнул, отломил от лепёшки изрядный кусок и принялся за еду.

– Хей, приятель!

Странник повернулся на голос. Два матроса, уже изрядно поднабравшиеся, устраивались на скамье напротив.

– Ты откуда такой рыжий? Нездешний, да?

Тот молча проглотил кусок и отломил другой. Приятели переглянулись.

– Хей, тебя не учили здороваться?

Парень поднял взгляд.

– А тебя?

За соседним столом послышались смешки. Один из матросов, который пониже, побагровел и сжал кулаки.

– Ну, ты…

– Погоди! – осадил его второй – долговязый малый с серьгой в ухе и синеватой наколкой на руке. Ощерился щербатой ухмылкой и вынул из кармана игральный роговой стаканчик. Подбросил на ладони кости.

– Сыграем, рыжий?

Тот покачал головой:

– Я не играю.

– Что ж так? Не умеешь?

– Не хочу.

– Ну, разок-то можно. Уважь старика. – Он выложил на стол монетку. – По маленькой, а?

– У меня нет денег.

– Ну-у? – Физиономия моряка вытянулась в притворном изумлении. Вокруг опять заусмехались – теперь уже вся таверна с интересом выжидала, чем всё кончится. – Нет денег, говоришь? Ай-ай-ай… А ты браслет свой поставь! С камушком который.

Парнишка вздрогнул и снова помотал головой:

– Нет.

– Да брось ты ломаться! – Разгорячённый выпивкой, ганзейский мореход всё больше раздражался. Кости брякнули в стаканчике раз, другой и выкатились на стол. Все невольно подались вперёд. – Ого! – радостно вскричал долговязый. – Парень, да тебе везёт: гляди – пять и четыре! Готов спорить, ты выбросишь больше. A может, хочешь первым бросать? Так давай. На, держи.

– Я же сказал: я не играю.

– А я говорю: будем играть! – Кулак моряка обрушился на стол. Хлеб и рыба полетели на пол. – Тряси!

Повисла гнетущая тишина. Странник посмотрел в налитые кровью глаза моряка, вытер руки о рубаху и молча взял стаканчик. Также молча сгрёб в него кости, встряхнул и выбросил на стол.

Все замерли, ошеломлённые результатом. Приятели переглянулись. Разметка исчезла! Все шесть граней каждого кубика были девственно чисты, словно только что вышли из-под ножа костореза. Народ задвигался, медленно расступаясь. Кто-то присвистнул.

Пришелец поднял взгляд. Тонкие губы тронула улыбка.

– Выброси больше, если сможешь.

Долговязый матрос поднялся.

– Ах, вот ты как… – Он заглянул в стаканчик, даже потряс его для проверки. – Схитрил, стало быть. Ну, этим нас не удивишь. Отдавай кости!

Парень пожал плечами и кивнул на стол:

– Забирай.

Верзила потянулся к ним и вскрикнул, отшатнувшись: кости вспыхнули ярким пламенем, а через мгновение занялся и стакан. Теперь уже все матросы вскочили, бранясь и опрокидывая лавки. Заблестели ножи.

– А вот это ты, парень, зря, – ухмыльнулся моряк с серьгой. – С колдунами мы знаешь чего делаем? А ну, ребята, бей его! – Он повернулся, успев уловить краем глаза движение, и рухнул, сбитый с ног ударом кулака.

В воздухе мелькнул тяжёлый боевой топор и с грохотом обрушился на стол. Кости полетели на пол, дымя и рассыпая искры, щербатая доска столешницы треснула вдоль по всей длине. Вмиг протрезвевшая толпа шарахнулась назад.

Викинг медленно огляделся по сторонам в наступившей тишине. Глаза его горели холодным бешенством.

– Собаки! – рявкнул он. – Вы только и можете, что кидаться всем скопом на одного! – Он плюнул презрительно и выхватил из-за голенища нож. – Ну, подходите, раз такие храбрые! Ха! Клянусь Одином, мне даже не понадобится мой топор, чтобы вас проучить! Ну?!

Долговязый поднялся, сплёвывая кровь и выбитые зубы.

– Мы ещё встретимся, чёртов колдун! – мрачно пообещал он и вышел из таверны, хлопнув дверью. Двое его дружков переглянулись и направились следом. Толпа, ворча и огрызаясь, медленно расползалась по углам.

– Так-то лучше. – Норвег ухмыльнулся, коротким движением выдернул топор и сунул его за пояс. Посмотрел на рыжего – тот всё ещё стоял у стены, сжимая нож. Яльмар огляделся, подвинул к столу скамейку и сел.

– Хозяин! Пива! – крикнул он и, подумав, добавил: – Кувшин!

* * *

– Можешь звать меня Яльмаром, – объявил викинг своему новому знакомому, разливая пиво по кружкам. – Яльмар Эльдьяурсон, хотя это и слишком длинно. Друзья зовут меня Олав, враги – Олав Страшный. Выбирай что хочешь, мне всё равно. – Он глотнул из кружки, громко рыгнул и поморщился. – Что скажешь о себе?

Паренёк помолчал, прошёлся пятернёй по волосам, молча разглядывая собеседника.

Викингу было лет тридцать. И так высокий и плечистый, он казался ещё шире, одетый в потёртые кожаные штаны и чёрную мохнатую куртку. Руки бугрились мускулами. Длинные светлые волосы схватывал ремешок. Густая щетина грозила в скором времени стать бородой. На загорелом обветренном лице поблёскивали голубые глаза.

– Зови меня Жуга, – наконец сказал паренёк.

– Жуга?

– Да.

– Гм… – Яльмар заглянул в свою кружку и потянулся за кувшином. – Откуда ты?

– Издалека. С Хоратских гор.

– Никогда о таких не слышал. Что ты здесь делаешь?

Парень пожал плечами.

– То же, что и все. – Он поднял взгляд на собеседника. – Зачем ты полез в драку?

Норвег скривился:

– Полез и полез… Ненавижу, когда вдесятером бьют одного. А что, хочешь сказать, сам бы отбился?

– Двое всегда дерутся хуже одного.

– Ишь ты! – Яльмар невесело усмехнулся. – Ну-ну… А вот скажи-ка лучше – кости ведь не сами собой загорелись?

– Верно мыслишь.

Викинг задумчиво повертел кружку в руках.

– Ворлок, стало быть… – пробормотал он.

Некоторое время оба пили молча. Наконец кувшин опустел.

– Позавчера я привёл сюда свой драккар, – с горечью в голосе говорил Яльмар, – а он сгорел! Слышишь, ты, рыжий? Они все выбрали меня своим ярлом, я привёл их сюда, привёл торговать, а он сгорел, как охапка соломы, как эти твои дурацкие кости. Один и Фрея! – взревел он. – Я едва успел сойти на причал! Они все пошли ко дну – Тор, Смирре, Эрик! Ниссе! Херлуф! Все двадцать! Кто я теперь? Ярл без дружины… Что скажут после обо мне? Ярль… Эльдьяр… – Он помотал головой и вздохнул. Поднял взгляд. – Слушай, парень, а ведь ты просто должен мне помочь. Здесь не обошлось без колдовства. Где ты живёшь?

Жуга пожал плечами.

– Нигде, стало быть. – Викинг встал, подобрал с лавки свой плащ и нахлобучил на голову рогатый чёрный шлем. – Я заплатил за комнату на неделю вперёд, – сказал он. – Это здесь, недалеко. Если негде ночевать, можешь пока пожить со мной. Так как? Согласен?

Жуга помолчал, прежде чем ответить.

– С чего ты взял, что я смогу тебе помочь? – спросил он.

– Даже если нет, что с того? Хуже уже не будет, – буркнул варяг и направился к двери, чуть не столкнувшись по пути с кабатчиком. – Чего тебе?

– Э-ээ, а как же… пиво… – начал было тот и умолк под его яростным взглядом.

– Пошли, Жуга. – Яльмар мотнул головой.

Рыжий набросил полушубок и нагнал викинга уже на улице.

– Чего он хотел?

– Наверное, хотел сказать, что он остался нам должен. А вообще, мне плевать. Нам туда.

Две фигуры свернули в проулок и растворились в дымке моросящего дождя.

* * *

– Чего хромаешь?

– А?

– Чего хромаешь, говорю?

Жуга пожал плечами:

– Так… нога.

– Гм! – хмыкнул Яльмар. – Это ничего. Это не горе, если болит нога, лишь бы руки были целы да глаза видели… Так. Кажется, здесь.

Кутаясь в плащ и слегка пошатываясь, викинг долго плутал в лабиринте узких улочек. Жуга шёл следом, рукой прикрывая лицо от секущего ветра. Он был здесь впервые, а вскоре выяснилось, что и Яльмар тоже ориентируется неважно – приятели подолгу застревали на перекрёстках, пока норвег вспоминал, куда сворачивать, а дважды пришлось возвращаться. Быстро темнело. По серому небу неслись грязные клочья штормовых облаков. Город опустел, прохожих было мало, а те, что встречались, спешили перейти на другую сторону. Постоянный уклон в сторону моря не давал сбиться с пути, но планировка была бестолковой. Проще сказать – её не было вовсе. Узкие улочки петляли, пересекались под самыми немыслимыми углами, соединялись тёмными дырами подворотен и нередко оканчивались тупиками. Грязь под ногами чередовалась с дощатыми тротуарами, бревенчатым настилом, булыжной мостовой. Невзрачные окраинные домики вскоре сменились двухэтажными, крытыми черепицей строениями, каменными и деревянными, правда, безо всякой штукатурки – из-за сырости та постоянно обваливалась. Тут и там скрипели вывески – щит у оружейника, остроносый сапог над лавкой башмачника, игла над портняжной мастерской. Как и следовало ожидать, надписи здесь были не в чести.

Наконец приятели вышли куда хотели. То был постоялый двор с тремя подковами на вывеске – Яльмар обосновался чуть ли не в самом центре города. Здесь и столовался: стоимость харчей входила в общую плату. Мокрые и замёрзшие, Яльмар и Жуга ввалились в корчму, облюбовали стол у камина и спросили у хозяина жареного мяса и чего-нибудь выпить. Пиво оказалось куда лучше, нежели в порту, – и гуще, и крепче, и дешевле, но посетителей уже не было: с приходом ночи ворота закрывались. Друзья быстро разделались с ужином, запалили свечу и поднялись по лестнице в комнату. Та оказалась чистой и просторной. Дверь запиралась изнутри. Крыша не протекала.

– Славное местечко! – одобрил Жуга, оглядевшись. – Дорого небось?

– А… – Яльмар отмахнулся с пьяным безразличием.

– Чего ж ты сидел в порту, если здесь и стол, и крыша?

– Дурак, – горько усмехнулся тот, – там же море… Ты где спать будешь, с краю или у стены?

Он задвинул засов, поставил свечу на стол и развернул одеяла. Кровать в комнате была одна, неширокая, зато прочная. С некоторым неудобством можно было разместиться вдвоём.

Жуга растворил окно и выглянул наружу.

Город накрыла туманная шаль зимнего дождя. Промозглый ветер с моря нёс брызги воды и мелкую снежную крупу. Мерцал сквозь тучи мутный, прищуренный глаз луны. Фонари не горели. Тут и там сугробился ноздреватый городской снег, мокрый, серый, изъеденный морской солью, – не снег, а насмешка. Жирно блестели булыжники мостовой. Было холодно и сыро.

Варяг передёрнул плечом.

– Закрой. Дует.

Неожиданно снаружи донёсся шорох. Крупная серая тень метнулась через дорогу, колючей зеленью блеснули глаза. Собака! Завыла, зашлась хриплым лаем, да так злобно и громко, что Жуга невольно вздрогнул и отшатнулся.

– Тьфу, пропасть…

– Что там? – Яльмар подошёл посмотреть. – Это что за псина? Твоя, что ль?

– Впервые вижу.

Приблудный пёс не хотел униматься. Яльмар нахмурился.

– Ишь завывает! Фенрир, да и только. Не к добру это. Чем бы его… – Он огляделся и поднял увесистый трёхногий табурет. – Ну-ка, рыжий, отойди.

– Постой… Слышишь?

Викинг замер. Мотнул головою: что, мол?

– Ш-шш…

За стеной прошелестели шаги. Окно справа распахнулось со стуком, отрывисто щёлкнула тетива, и толстая арбалетная стрела враз перебила псу хребет. Вой оборвался, перешёл в смертный скулёж и затих, лишь когти в агонии скребли по мостовой.

Окно захлопнулось.

– Ого… – только и смог сказать викинг, икнул и почесал в затылке.

Жуга промолчал.

* * *

Всю ночь норвег ворочался, брыкался, ругался на нескольких языках, звал кого-то по имени, а в промежутках между этим оглушительно храпел. Вдобавок оба совместными усилиями чуть не порвали одеяло в тщетной попытке поделить его пополам. Жуга в итоге встал ни свет ни заря, вздохнул и поплёлся умываться.

Яльмар продрых до полудня.

– Один! – охнул он, проснувшись, и схватился за голову. – До чего ж хреново-то… Где это мы вчера так набрались?

– Не мы, а ты, – хмуро поправил его Жуга. – В порту.

– В порту? А, верно. – Яльмар сел и поморщился. Посмотрел в окно: «Гляди-ка, уже светло!», встал, зевая, натянул свою чёрную, мехом наружу пошитую куртку, перепоясался и сунул за ремень топор.

Поразмыслив, решили перекусить.

Постоялый двор давно проснулся. Входили-выходили люди. Лаская слух, звенели пивные кружки. Снаружи доносился обычный городской шум – скрипели повозки, цокали копыта, зазывали покупателей уличные торговцы, плаксиво гундосили нищие. Слышались мерные удары кузнечного молота. Известное дело: кузня на постоялом дворе первая вещь после винного погреба.

– С чего начнём-то, ворлок?

Жуга пожал плечами:

– Посмотрим… Деньги у тебя ещё остались?

Кошель викинга заметно отощал. С неудовольствием отметив сие прискорбное обстоятельство, приятели разменяли серебряный талер и заказали что подешевле – жареной рыбы, гороху с салом, хлеба и большой кувшин пива.

– Ну, выкладывай. – Норвег покончил с рыбой, вытер руки краем плаща и налил себе пива. – Зачем тебе деньги?

Жуга ответил не сразу. Медленным взглядом обвёл тесное задымлённое помещение. На постоялом дворе было людно.

– Провожатому платить.

Викинг поперхнулся и отставил кружку.

– Какому ещё провожатому? – подозрительно спросил он.

– Я так смекаю, Яльмар: раз мы с тобой города не знаем, надо сыскать кого-то из местных нам в помощь.

– А чего нам по городу шляться?

Жуга посмотрел удивлённо:

– Но не в море же нам плыть!

– Почему бы нет?

– В чём? В твоём колпаке?!

Викинг задумчиво покосился на свой шлем и покраснел.

– Ну, хорошо, – угрюмо заявил он. – А ты что предложишь?

– Любой горожанин расскажет в сто раз больше, чем мы узнаем сами. А твоя ладья… чего с неё взять? – она же сгорела и утонула, ведь так?

– Так… – Яльмар угрюмо сжал кулаки и оглянулся. – Ладно. Убедил. Как поступим? Есть у тебя кто на примете?

– Может, и есть. Обернись.

Яльмар глянул через правое плечо, через левое, развернулся всем телом и с озадаченными видом уставился на Жугу.

– Этот?!

Жуга отхлебнул пива и кивнул:

– Этот.

* * *

Он сидел за столом в одиночестве, жадно вгрызаясь в большую пресную лепёшку – худой голенастый мальчишка лет пятнадцати, одетый в чёрное и зелёное. За спиной пустым мешком свисал серый клобук капюшона. Изрытое оспинами лицо, острый нос, короткие, мышиного цвета волосы – сразу и не приметишь такого, да и место он выбрал укромное, в тёмном углу за камином. Насторожённый взгляд чёрных глаз придавал его лицу загнанное, почти злобное выражение, напоминающее крысиную мордочку. Лепёшка в его руках быстро уменьшалась.

Яльмар хмыкнул, сдвинул шелом на глаза и почесал в затылке. Нахмурился.

– Зашиби меня Мьёльнир, если я хоть что-то понимаю… На кой нам этот сосунок?

Жуга криво усмехнулся.

– А ты приглядись. Вчерашнего пса помнишь? Сдаётся мне, именно этот «сосунок» сшиб его одной стрелой прямо у нас на глазах.

Викинг как бы невзначай обернулся ещё раз и теперь углядел на коленях у рябого паренька полированное ложе взведённого арбалета.

– Ты когда-нибудь стрелял из такой штуки? – невозмутимо продолжил Жуга, когда викинг повернулся обратно. Яльмар фыркнул:

– Ещё чего! На что он мне? Оружие трусов. Мне и топора хватает – ковали его, конечно, не Дурин и не Двалин, но сталь добрая.

– Ага. То-то ты вчера табуретками бросался… Даже я ту псину плохо видел, а я в темноте нитку в иголку вдену, глазом не моргну. А трусость тут ни при чём – это тебе в драке некого бояться, а у парня другой возможности выстоять нет. Да и кто знает город лучше мальчишки? В общем, со всех сторон подходит.

– Пожалуй, что и так… – с некоторым сомнением в голосе согласился Яльмар, вставая и поправляя топор. – Да и денег он вряд ли много запросит. А на худой конец прихлопнем его, если что. Ладно. Согласен. Пошли.

– Погоди, – сказал Жуга и тоже встал. – Дай лучше я с ним поговорю, а то ещё выстрелит с перепугу, тебя увидевши.

Викинг недоумённо посмотрел Жуге вослед, оглядел себя со всех сторон и пожал плечами.

* * *

– День добрый.

Парнишка молча смерил подошедшего хмурым взглядом, прожевал и отхлебнул из кружки. Вопреки ожиданиям хвататься за арбалет он не спешил. Жуга уселся на скамейку напротив, мельком заглянул ему в кружку и подивился – паренёк пил молоко.

– Чего надо?

Услышав ломкий мальчишеский голос с отчётливым местным говором, Жуга окончательно уверился, что сделал правильный выбор.

– Меня Жуга зовут, – назвался он. – Разговор к тебе есть. Ты город хорошо знаешь?

– А зачем тебе?

– Вызнать нам с другом надо кое-что про дела здешние. И провожатого мы ищем. Поможешь нам? Не задаром, конечно.

Паренёк помолчал. Покосился на Яльмара.

– Этот, что ли, друг твой?

– Угу. Так что скажешь?

Тот нахмурился, обдумывая. Поднял взгляд.

– Скажи сперва, что за дело замыслили.

Жуга невольно усмехнулся. Парнишка оказался на удивление хитёр – мимоходом вызнал о двух приятелях кучу всякой всячины, ни слова не сказав о себе. Да, такому палец в рот не клади…

Рука под браслетом зудела и чесалась. Жуга нахмурился. Тревожное чувство на миг овладело им: что-то было не так. Он ещё раз оглядел мальчишку – тот не выдержал и потупил взор.

– Сколько тебе лет? – вместо ответа спросил Жуга.

– Тринадцать!

Может, эта манера говорить? Фразы резкие, отрывистые, но без вызова. Нарочито громкие, что ли. Не настоящие. Поддельные. Словно… словно…

Чёрт, да ведь он голос коверкает!

Жуга придвинулся ближе.

– Что у тебя с голосом? – тихо спросил он.

Паренёк насупился.

– Ничего, – буркнул он, отводя глаза. – С чего ты взял?

– Ладно, ладно, не кипятись. От тебя всего-то требуется город нам показать. Справишься? – Паренёк не ответил. – Как тебя звать?

– Зерги, – поколебавшись, сказал он.

Жуга удивлённо поднял бровь:

– Это имя?

Паренёк пожал плечами:

– Зови меня так.

Жуга снова смерил мальца взглядом и хмыкнул. Так-так… одна рука под столом, арбалет на коленях… стрела наверняка нацелена ему в живот. Ёж. Маленький такой ёжик – с какой стороны ни подойди, кругом одни иголки.

Некоторое время собеседники молчали, глядя друг на друга, затем паренёк вздохнул и отложил арбалет.

– Я согласен, – объявил он.

– Хорошо, – кивнул Жуга. – Сколько ты просишь?

– О цене договоримся. Что замыслили?

Подозвали Яльмара, тот в двух словах поведал о своей беде. Зерги нахмурился.

– Значит, это у тебя ладья сгорела, – пробормотал он и покачал головой. – Нарвался, стало быть…

– Ты меня не учи, сопляк! – огрызнулся Яльмар, поправляя топор. – От горшка два вершка, а туда же – поучает.

– Чего развоевался? – хмуро сказал Жуга. – Сам небось в его годы уже в море не раз ходил.

– Так то я! Я это совсем другое дело!

– Оно и видно, – кивнул Жуга.

– Чего видно?!

В споре оба забыли, с чего началось. Зерги сидел, задумчиво переводя взгляд с одного на другого, затем вдруг произнёс со вздохом:

– Не выйдет у вас ничего.

Приятели слегка опешили.

– Ну, это мы ещё посмотрим! – в голос ответили оба и переглянулись.

– Ладно. – Викинг медленно остывал. – Хватит болтать. Скажи лучше, что возьмёшь за работу?

Паренёк поднял взгляд.

– Разориться боишься? – усмехнулся он.

– И всё-таки сколько? – спросил Жуга, опережая Яльмара, который уже снова наливался кровью.

– Нисколько. – Зерги встал, оглядел себя и поправил куртку. Поднял арбалет. – Идёмте.

– Куда? – опешил Яльмар.

– Пока в порт, а там видно будет.

Викинг посмотрел ему вслед, снял шлем и озадаченно поскрёб в затылке.

– Зашиби меня Мьёльнир, если я хоть что-то понимаю! – второй раз за вечер произнёс он.

Жуга, уже шагнувший к двери, обернулся.

– Всё спросить забываю: этот Мьёльнир – он кто?

– Не «кто», а «что»… – буркнул Яльмар. – Молот боевой. У Тора.

– А Тор – он бог?

– А то кто же!

– Тогда поминай его пореже, что ли. А то ведь и впрямь зашибёт.

– Это ещё как сказать! – Викинг водрузил шлем на место и расплылся в улыбке.

* * *

Перед уходом Яльмар задержался на минутку, подозвал хозяина и раскошелился на каравай хлеба и большой круг копчёной колбасы.

– Никогда не знаешь, где заночуешь, а спать с пустым брюхом – последнее дело, – вслух рассуждал он, запихивая снедь в сумку. Повернулся к Жуге. – Есть у тебя какая-то фляга? Нет? Жаль. Ладно, обойдёмся без пива.

День распогодился. Потеплело. От вчерашнего шторма не осталось следа. В просветах облаков проглядывало солнце. От воды поднимался лёгкий туман. Ближе к морю неясным силуэтом темнела высокая колонна маяка.

– Ну и где он, твой провожатый? – недовольно спросил Яльмар, оглядываясь по сторонам. – Смылся?

– Вон он, – указал Жуга. В дальнем конце улицы мелькнула худая, обтянутая зелёным сукном спина, мелькнула и скрылась за поворотом. Обгоняя прохожих, приятели поспешили вослед, свернули раз, другой, и вскоре впереди завиднелись верхушки мачт. Жуга вспомнил мимоходом, как вчера на пару с Яльмаром искал постоялый двор, и невольно усмехнулся. Похоже, Зерги и впрямь знал город как свои пять пальцев. Шёл он быстро, упругой лёгкой походкой, то и дело оглядывался на двоих товарищей, но шага не сбавлял. Прохожие косились на них с плохо скрываемым любопытством. Троица и впрямь выглядела странновато: здоровенный норвег с топором и в рогатом шлеме, худой угловатый парень с густой копной рыжих волос и мальчишка со взведённым арбалетом впереди. Потные и запыхавшиеся, они прошли мимо большого рыбного рынка и догнали мальца, лишь когда он добрался до причалов и остановился, поджидая обоих.

– Здоров ты бегать, – усмехнулся Жуга.

– Я всегда так хожу, – коротко бросил тот, не оборачиваясь. – А что, помедленней надо?

– Неплохо бы.

Некоторое время все молчали. Зерги стоял, поглаживая пальцем натянутую струну тетивы и глядя на море. Холодный бриз шевелил его прямые серые волосы.

– Зачем мы здесь? – Яльмар огляделся окрест.

Зерги повернул голову:

– Где был твой корабль?

Викинг вытянул руку, указуя на старый, далеко выдающийся в гавань причал, и Зерги без промедления направился туда.

Гибель драккара ещё не стёрлась из памяти моряков: швартоваться тут опасались. Рыбакам здесь тоже делать было нечего, и причал стоял пустой и заброшенный. Зерги прошёлся туда-обратно, присел, поскрёб ногтем обугленные доски. Отложил в сторону арбалет, поднатужился и оторвал одну. Перевернул и хмыкнул. Жуга стоял рядом, задумчиво потирая подбородок.

– Что там? – спросил викинг, подходя ближе.

– Ты видел, как всё началось? – спросил Зерги вместо ответа.

– Лучше б я этого не видел, – хмуро буркнул Яльмар. – Всё вспыхнуло. Сразу. Сам ведь видишь: даже на причале доски занялись.

– Это и странно, – кивнул Зерги.

– Почему странно?

– Причал всегда в воде, – ответил за него Жуга. Прошёлся рукой по волосам, присел и коротким движением оторвал ещё одну доску. Перевернул и показал Яльмару. – Видишь? Обгорела со всех сторон. Это ж какой жар должен быть, чтобы сырое дерево так полыхало?

Викинг поскрёб в затылке, наклонился и, помогая себе топором, оторвал доску и на свою долю. Повертел её в руках. Хмыкнул.

– Ну, сильный огонь, – согласился он, – хотя видал я и посильнее. Вся-то она не сгорела.

– То-то и оно! При таком-то при огне!..

Зерги посмотрел на Жугу с интересом. Повернулся к Яльмару:

– А как причал тушили?

– Причал-то? – Норвег наморщил лоб, припоминая. – Что-то не упомню… Вроде и не тушили никак. Как драккар затонул, само всё погасло.

– Сразу? – последовал быстрый вопрос.

– Сразу.

Зерги и Жуга переглянулись. Яльмар стоял, переводя взгляд с одного на другого. На лице его медленно отражалось понимание.

– Зашиби меня Мьёльнир! – Кулаки его сжались. – Так значит, я был прав – это всё-таки колдовство… Клянусь Одином, месть моя будет страшна!

И викинг в ярости топнул ногой.

Раздался треск, доски настила подломились, и приятели ахнуть не успели, как Яльмар пробил перекрытие и с шумом бухнулся в воду, подняв фонтан брызг. Через миг викинг всплыл и забултыхался, пытаясь уцепиться за опору причала. Сваи были скользкие, обледенелые, и сделать это ему не удалось при всём старании. Тяжёлая куртка, сапоги и особенно топор тянули на дно. Яльмар фыркал и ругался.

Зерги остался стоять в полной растерянности. Впервые за весь день маска равнодушия слетела с его лица. Жуга укоризненно покачал головой, опасливо приблизился к широкому пролому и принялся разматывать кушак.

– Ну, вот, говорил я ему – не бранись понапрасну, – проворчал он, опустился на колени и сунул голову в дыру: – Эй, Яльмар! Где ты там? Держи!

Некоторое время викинг безуспешно пытался поймать конец кушака.

– Бросай топор! – крикнул Зерги.

– Ещё чего! – с шумом и плеском возмутились внизу. – Я лучше утону!

– Да не в воду! – поморщился мальчишка. – Сюда бросай!

Подброшенный мощной рукою, топор взлетел и со стуком упал на причал, а ещё через миг Яльмар уже схватился за верёвку: в подобные моменты варяг соображал на удивление быстро.

– Тяни! – скомандовал Жуга.

Зерги ухватился за него обеими руками и напрягся. Помощь от него была не ахти какая, и Жуга изрядно повозился, прежде чем втащил норвега на причал. Яльмар трясся и лязгал зубами. От промокшей одежды валил пар. Волосатая куртка быстро смерзалась – мех торчал во все стороны колючими ежастыми льдинками.

– Что, замёрз? – усмехнулся Жуга. – Ладно. Хватай свою железку и беги домой, а то совсем околеешь.

– А ты? – спросил варяг.

Жуга покосился на Зерги и вздохнул.

– Я потом, – сказал он.

* * *

Убедить Яльмара идти домой оказалось не так просто: варяг хорохорился, всем видом стараясь показать, что для бывалого морехода любое купание нипочём, но вскоре холод и усталость взяли своё – оставив товарищам сумку с провизией, неудавшийся ярл с достоинством удалился.

Сумка закрывалась неплотно. Хлеб намок и просолился, а в скором времени грозился ещё и застыть. Колбасе, правда, холодная ванна нисколько не повредила. Рассеянно жуя горьковатую хлебную мякоть, Зерги и Жуга оставили за спиной полуразрушенный причал и двинулись в порт.

Здесь было тихо. Длинная набережная, мощённая тяжёлым серым камнем, сегодня была пуста – два судна на рейде и никого больше. В воздухе витали холодные запахи острой морской соли, тухлой рыбы, вина и смолы. Вода в бухте казалась тяжёлой и маслянистой. На причальных камнях намёрзла корка льда.

– Это же надо, а? – сказал Жуга, глядя на море. – Экая прорва воды!

– Ты что, никогда моря не видел?

– Нет.

Паренёк, казалось, искренне удивился.

– А я всю жизнь тут живу. Ты откуда сам?

– С гор. Это что за корабли? – указал он рукою.

Зерги повернул голову.

– Ганза[10]. – Он нахмурился и, поймав вопросительный взгляд Жуги, пояснил: – Ты не смотри, что их сегодня только два. Обычно их когги никому здесь проходу не дают. Первейшие мореходы на трёх морях.

Жуга поднял бровь.

– Яльмар, помнится, то же самое про своих говорил.

– Варяги грабят, ганзейцы торгуют.

– И никогда – наоборот?

– Всякое бывает, – пожал плечами Зерги.

Оставив в стороне таверну, оба спустились к самой воде и теперь молча шли вдоль берега по широкой песчаной полосе отлива, мало-помалу приближаясь к маяку, возле которого и остановились.

Это была высокая, дикого камня башня на четыре угла, на зубчатой вершине которой в туман и в тёмную ночь разводили сигнальный огонь. Она стояла здесь, суровая в своём одиночестве, в стороне и от моря, и от города, но при этом видимая отовсюду. Дверей не было, лишь торчали из стены проржавевшие вывороченные петли. У входа брали начало и терялись в темноте стёртые каменные ступени. Песок вокруг был усыпан обломками камня, виднелись остатки стены, и при желании ещё можно было разглядеть неясные контуры громадного сооружения, видимо некогда здесь стоявшего.

– Занятно, – пробормотал Жуга и обошёл башню кругом. Коснулся рукою каменной кладки и долго стоял, задрав голову и глядя вверх. Повернулся к Зерги. – Кто это построил?

Тот пожал плечами.

– Занятно, – повторил Жуга и вдруг без всякого перехода спросил: – Это ты вчера пса подстрелил? – Зерги кивнул. – Чем он тебе не угодил?

– Не люблю собак, – хмуро ответил тот.

– И только?

– А что, этого мало? – Он прищурился. – Почему ты спрашиваешь?

– Да так, не даёт мне покоя одна вещь.

– Какая?

Жуга посмотрел на своего спутника.

– Совпадения. Почему ты вызвался помочь?

– Я говорил уже, – буркнул тот и потупился, – из интересу.

– Ты меня за дурака-то не держи, – усмехнулся Жуга. – Врёшь ты всё. У вас, у городских, забесплатно только сыр в мышеловке. Иной раз даже в дозоре можешь не встретить врага, а ты самострел с собой таскаешь. Говоришь, будто всю жизнь здесь провёл, а живёшь на постоялом дворе. Я же помню, как ты смотрел на нас в кабаке – любому готов был стрелу в брюхо всадить. И тут на тебе – «из интересу»… Что за интерес такой?

– Какое тебе дело до этого?! – огрызнулся малец, перехватывая арбалет. – Знал бы ты, сколько раз эта штука мне жизнь спасала… и не только жизнь. Много тут ублюдков шляется, готовых не ограбить, так задницу тебе разодрать… Сволочи.

Жуга слегка опешил.

– Я в твои годы об этом как-то не думал…

– Да что ты вообще знаешь о городе, ты, козёл горный?! – Лицо паренька скривилось на крик. – Это город-порт, здесь приходится убивать, чтоб тебя не убили! Здесь каждая женщина на две трети вдова! Забыл уже, как в кости вчера играл?! Если б не варяг… – Он сжал кулаки и отвернулся.

– Погоди, погоди… – Жуга нахмурился. – А про кости откуда знаешь?

Тот махнул рукой, сказал сдавленно:

– Знаю, и всё. – Посмотрел на Жугу. – Скажи лучше, зачем в город пришёл?

Жуга помолчал, затем полез за пазуху и вытащил крест прозрачного жёлтого камня.

– Видел когда-нибудь такую штуку?

Зерги протянул руку.

Всё это время Жуга исподволь, украдкой наблюдал за своим спутником. Голос паренька утратил резкость и злость, черты лица смягчились. Теперь он ничем не отличался от самого обыкновенного тринадцатилетнего мальчишки. Жуга нахмурился, пытаясь сообразить, чем же он раньше отличался. Ведь отличался же…

– Янтарь. – Зерги подбросил камень на ладони. – Его тут полно по берегам валяется. Ну и что с того?

– Кто мог сделать такой?

– Да кто угодно. – Он протянул крест обратно. – Любой подмастерье из местных камнерезов.

– Понятно, – кивнул Жуга и вздохнул. – Ну, ладно. Поругались и будет. Что про корабль скажешь?

– Есть одна мыслишка, – как бы нехотя признался Зерги и, помолчав, продолжил: – Жил тут у нас волшебник один. Так вот. Дня три тому назад дом его сгорел. Враз и дотла. Ну вроде как корабль этот варяжский.

Жуга нахмурился.

– Мне надо взглянуть. Покажешь?

Тот кивнул:

– Идём.

* * *

Погода быстро портилась, и прежде чем приятели добрались до квартала ремесленников, поднялся ветер. Крупными хлопьями повалил мокрый снег. Жуга плотнее запахнул полушубок, Зерги поднял капюшон. Они прошли улицей могильщиков, миновали большую, быстро пустеющую площадь и молча шагали ещё минут десять, пока Зерги наконец не остановился.

– Это здесь.

Дома тут были простые, небогатые, добротной деревянной постройки и тоже всё больше в два этажа. Стояли они плотно, стена к стене, и было тем более удивительно, что пламя, оставив от дома волшебника одно пепелище, почти не тронуло соседних домов, разве что на стенах кое-где виднелись тёмные пятна обугленного дерева. Неровная груда прогоревших балок, два-три столба да скрипящий на ветру фонарь – вот всё, что осталось от колдовского особняка. Огонь здесь порезвился на славу – уцелела лишь обитая железом дверь, да и та свалилась с прогоревших брёвен проёма. Жуга хмурым взором окинул пожарище, глянул на стены соседних домов. Покосился на своего спутника.

– Всё, что было ценного, соседи растащили, – не дожидаясь вопроса, сдавленно сказал тот. Лицо его скрывала тень от капюшона.

– Ты уже бывал здесь? – последовал вопрос.

Зерги кивнул и отвернулся, и Жуга снова обратил свой взор к развалинам. Снег быстро заметал пожарище. Мокрые угли противно хрустели под ногами. Насчёт соседей Зерги оказался прав – всюду виднелись недавние отпечатки башмаков. Запачкав штанины и рукава, Жуга с дотошностью всё осмотрел, приподнял две-три железяки и, не найдя ничего интересного, направился к Зерги.

– Похоже, правда, – задумчиво сказал он, вытирая снегом грязные ладони. Поморщился: кожу под браслетом жгло немилосердно. – В точности как у Яльмара ладья: нет причины – нет огня. – Он отбросил чумазый снежок и внимательно посмотрел Зерги в глаза. – Сдаётся мне, друг Зерги, ты про этот пожар знал ещё до того, как с нами встретился… Или я не прав? – Зерги промолчал. – Значит, прав, – кивнул Жуга и почесал в затылке. – Что-то я никак в толк не возьму: мы помощника нанимали, а вместо этого сами тебе помогаем. Кто ты такой, а?

– Я не хочу говорить об этом. – Перехватив арбалет поудобнее, Зерги поправил капюшон и плотнее запахнул куртку. Посмотрел на Жугу. – Не нравится – ищи другого. Ну так что? Пойдём до Яльмара или как?

Травник кивнул, поправил сумку на плече, и оба зашагали вверх по улице.

Путь их лежал мимо серых высоких домов с редкими отсветами в окнах – близился вечер, на улицах сильно стемнело. Петляя узкими кривыми переулками, приятели одолели уже больше половины пути, когда Жуга почувствовал неладное: худая высокая фигура, загородившая проход, не сулила ничего хорошего. Вскоре они сблизились, и в сумраке проступило знакомое лицо долговязого моряка, того самого, с серьгой. Зерги быстро оглянулся, сдал назад и спрятался в тени.

– Здорово, рыжий! – Щербатый рот ощерился в ухмылке. – Далеко собрался?

– Отсюда не видать, – хмуро ответил Жуга. – Дай пройти.

– Это кто с тобой? – Долговязый прищурился. – Викинг, что ли, так усох?

– Не твоё дело. Говори, чего надо.

– Да так… – Моряк пожал плечами и подбросил монетку. – Должок за тобой. Рассчитаться надо.

– В самом деле? – Жуга поднял бровь.

– Хватит болтать. – Моряк сплюнул и сунул руку в карман. – Отдавай браслетку – и разойдёмся мирно. Усёк?

– А ну как не отдам?

– Тебе же хуже. Сами заберём, ещё и шкуру попортим.

– Чью? – Жуга снял с плеча сумку.

– Что «чью»? – не понял моряк.

– Чью шкуру, я спрашиваю?

На мгновение верзила растерялся, затем лицо его перекосилось. В руке тусклой сталью блеснул тяжёлый матросский тесак.

– Ну, что ж, сам напросился… – Моряк шагнул вперёд.

Нож рассёк воздух там, где мгновение назад стоял Жуга, а в следующий миг моряк споткнулся о его ногу, некстати оказавшуюся на пути, и что-то тяжёлое, на длинном ремне, с размаху стукнуло его по затылку. Верзила всем телом влепился в стену и медленно сполз на мостовую. Нож выпал из его руки и глухо звякнул о камни.

Зерги, с арбалетом наготове, подошёл ближе.

– Чем ты его? – с лёгким недоумением спросил он.

Жуга поднял сумку и покачал ею в воздухе.

– Яльмаров подарочек. – Он с хрустом разогнул заледеневшее колбасное полукольцо и усмехнулся. – Вишь, как кстати пришёлся… Ладно, ходу отседова.

Жуга шагнул вперёд и сразу остановился: уходить было некуда. В запале драки оба не приняли в расчёт, что моряк мог прийти не один – из-за угла показались ещё четверо, с ножами в руках и явно не настроенные разговаривать. Жуга оглянулся и выругался – ещё трое спешили к ним с другого конца улицы.

– Чёрт… тут колбасой не обойдёшься… – Он отбросил сумку, быстрым движением намотал на руку ремень и потянул из-за пояса нож. Четвёрка впереди перешла на бег. – Назад, Зерги, назад! Вали вон того! – Он указал на моряка посерёдке.

Мальчишка вскинул арбалет. Тетива щёлкнула, и прежде чем стрела настигла цель, Жуга рванулся им навстречу, увлекая Зерги за собой. Бегущий первым вскрикнул и упал. Приятели замешкались на миг, и Жуга не замедлил этим воспользоваться. Нырнув под занесённый нож, он сбил кулаком одного, вскочил и успел увидеть, как мальчишка двинул противнику арбалетом промеж ног. Короткий страшный крик сотряс улицу и оборвался, когда Зерги, не говоря худого слова, засветил моряку прикладом по голове. Жуга, не ожидавший от него такой прыти, несколько опешил.

– Оставь его! – запоздало крикнул он. – Бежим!

И в этот миг их настигли.

Распалённые злобой, четверо моряков с ходу бросились в драку. Зерги почти сразу сбили с ног, некоторое время он ещё отбивался, отчаянно кусаясь и царапаясь, затем Жуге стало не до мальчишки – в схватке он потерял нож, потом сразу несколько тяжёлых потных тел навалились сверху, и сильный удар по голове отправил его в темноту.

* * *

«Дым…»

Неровную чашу приморской котловины до краёв заполнял туман. Был он неподвижный и ровный, словно мутное зеркало, и тёмные башни замка возвышались, подобно островам среди моря. Всё остальное утонуло без следа.

«Их приход всегда сопровождается дымом. Как от погасшего костра… Почему я раньше не обращал на это внимания?»

Узкие ступени вьются каменной змеёй. Вверх и снова вверх. Проснулась ставшая уже привычной боль в ногах. Вот и вершина. Ветер в лицо. Далёкий вой.

«Как там Рея? Может, всё-таки стоит отослать её отсюда?»

Он напрягся и почти сразу получил ответ: она никуда не поедет. Он нахмурился. Сомнения, сомнения… Риск слишком велик – в конце концов, их ещё никогда не собиралось СТОЛЬКО.

Там, внизу, нарастает шум. Похоже, стягиваются войска. Ожил в туманной глубине большой набатный колокол – звон плывёт в холодном воздухе, тяжёлый, тягучий… А я так устал… Боги! Если б ещё хоть кто-нибудь видел ЭТО моими глазами!

Он обернулся, внимательно оглядывая поле битвы с высоты птичьего полёта, и вздохнул.

«Сюда никто не войдёт», – подумал он.

* * *

Очнулся Жуга в темноте. «Ослеп!» – была первая мысль, и сердце замерло от ужаса, но через мгновение стало ясно, что попросту не открываются глаза – запёкшаяся кровь намертво склеила веки. Браслет его исчез, полушубок тоже. Лежать на дощатом полу было жёстко и холодно, и Жуга совсем бы замёрз, когда б не ощущал спиною что-то тёплое и живое. Бесчисленные синяки и ссадины жутко ныли и чесались, голова так и вовсе раскалывалась от боли. Шею, руки и живот стягивала верёвка, свободными оставались только ноги. «Вот гады! – мысленно ругнулся он. – Живого места не оставили…» Пошевелил затёкшими пальцами и застонал.

– Ну, наконец-то! – с облегчением вздохнули рядом. Верёвки на груди натянулись.

– Зерги? – спросил Жуга. Разбитые губы еле шевельнулись.

– Я, конечно. Кто ж ещё!

Судя по эху, находились они в тесном, маленьком помещении, лежали, связанные спина к спине. Раз или два сверху слышались шаги, скрип и приглушённые голоса. Воздух был затхлый и спёртый.

– Где мы?

– На корабле, – последовал ответ.

– Где?! – Жуга рванулся и охнул, когда верёвка врезалась в тело.

– Да не дёргайся ты! – полузадушенно прохрипели за спиной. – И так дышать нечем.

– Извини. – Жуга подался назад, ослабляя петлю на шее. – Давай хоть сядем, что ли…

– Сядешь с тобой, как же! – пробурчал Зерги, но всё ж задвигался, заёрзал, скребя ногами по полу. Жуга помогал в меру сил.

– Куда ползём-то?

– А то не видишь!

– Ни хрена не вижу, – согласился Жуга и пояснил, не дожидаясь вопроса: – Глаза залепило.

– А-а… Тогда ясно.

Оба уткнулись в стену и после неуклюжей возни ухитрились сесть.

– Да, дела, – отдышавшись, сказал Жуга. – Вот попали так попали… Зачем мы им?

– Известное дело зачем, – проворчал Зерги. – От мертвяка какая польза? А так продадут где-нибудь.

– И только? – хмыкнул Жуга. – Отходчивые ребята. Могли бы и зарезать… мы ведь всё-таки порешили одного… или двоих?

– Двоих.

– Тем более.

Теперь уже Зерги усмехнулся:

– Чего стоит жизнь против денег? Наёмники… Промеж них и разговор без ножа не разговор, чего уж о драке говорить.

Некоторое время оба молчали.

– Слышь, Жуга, – спросил неожиданно Зерги, – а ты вообще кто?

– В смысле? – Тот повернул голову.

– Ну, чем занимаешься?

– Травник я.

– И только?

– А что?

– Так, ничего. Просто этим делом бабки в деревнях промышляют, а тут…

– Почему? – удивился Жуга. – Знавал я, помнится, одного э-ээ… фар-мация из Гаммельна, так он говорил, что травы в лечении – первейшая вещь…

– А в колдовстве?

– И в колдовстве… А почему ты спрашиваешь?

Зерги не ответил, и тут Жугу осенило.

– Слу-ушай, Зерги, – ошеломлённо сказал он. – Провалиться мне на месте, если ты не ученик чародея! Того, погоревшего!

– С чего ты взял? – помедлив, спросил тот.

– А иначе – кто? Кто? – Жуга помолчал, собирая воедино все странности своего спутника, и продолжил: – Я ж говорил, что ты не задаром взялся нам помогать, так вот он, твой интерес! Зачем простому парню знать, что у какого-то волшебника дом сгорел? Стреляешь в темноте… не на слух же! – явно наговор, чтоб ночью видеть, так? И поссорил ты нас тогда ловко, ничего не скажешь. И ещё – ты ведь плакал тогда, у пепелища? А я-то гадал, чего ты отворачивался. То-то мне браслет покоя не давал!

– Какой ещё браслет?

– Теперь-то какая разница, – безразлично сказал Жуга. – Всё равно отняли, сволочи. А что, я угадал?

– Почти, – кивнул тот, и Жуга сдавленно выругался, когда верёвка затянула шею.

Оба снова умолкли, на сей раз надолго. Жуга морщился и кривился, силясь продрать колтун на ресницах, но без толку.

– Снаружи что? день? ночь? – спросил вдруг он. – Здесь вообще видно хоть что-нибудь?

– Очень даже видно.

– Куда нас засадили?

Зерги осмотрелся, насколько позволяла верёвка.

– Маленькая такая каморка, – наконец сказал он, – шесть шагов на пять… потолок низкий… Дверь вроде крепкая… Что ещё?

– Окошко есть?

– Нет.

– А дыры какие-нибудь?

– Не так чтобы много. В стенах разве что.

– Дверь не скрипит?

– Вот уж не знаю. Не выходил я. Да и что тебе с того скрипа?

– Как сказать! Петли дверные многим скрипят, многим – поют… Гм… корабль… – некстати вдруг пробормотал Жуга и умолк.

– Что делать будем?

– Для начала не худо бы от верёвок избавиться, а там видно будет.

– А получится? – засомневался Зерги. – Тут и шевельнуться больно. Или придумал чего?

– Может, и придумал. Спробовать хочу одну штуку, вдруг получится. Только молчи и не рыпайся, если что.

На мгновение Жуга умолк, прислушиваясь, и вдруг принялся тихонько насвистывать, морщась от боли в разбитых губах.

– Эй, ты чего?.. – насторожился Зерги, но травник лишь мотнул головой: «Не мешай».

Жуга медленно перебирал созвучия, меняя тон и высоту. Длинные и короткие звуки шли чередой, без всякого смысла и порядка, пока постепенно не осталось всего три ноты. Казалось, Жуга заблудился в этих звуках, без конца повторяя одно и то же, но шло время, и Зерги неожиданно поймал себя на том, что простенький мотивчик всецело его захватил. Было в нём что-то влекущее, некий непонятный ни уму ни сердцу зов. Зерги задумался, соображая, что бы это значило, и в этот миг его босую ногу тронули холодные когтистые лапки.

…Истошный визг разорвал тишину, резанул по ушам. Жуга выругался, стиснул зубы и так резко вскинул голову, ударив Зерги в затылок, что чуть было снова не лишился чувств. Зерги прикусил язык и смолк. Когда боль в голове утихла, Жуга обнаружил, что один глаз у него открылся, хотя и не полностью.

– Нет худа без добра… – пробормотал он и прислушался. Снаружи было тихо – похоже, на шум в каморке не обратили внимания. Жуга вывернул шею и покосился на мальчишку. Тот всхлипывал и трясся.

– Что стряслось?

– К-крыса… – выдавил он.

– Всего-то? – Жуга скривился. – Я уж думал – медведь пришёл.

– Н-ненавижу!

– Медведей?

– К-крыс!

– Мог бы сразу предупредить. Орёшь как девчонка…

Он почувствовал, как напряглась и вдруг расслабилась мальчишечья спина, вздохнул и медленно принялся высвистывать всё сначала.

* * *

Это был огромный сумрачно-серый крысюк с надорванным ухом и колючими бусинками глаз на умной зубастой морде – не иначе местный корабельный патриарх. Зерги содрогнулся:

– Господи… ну и тварь!

– Молчи.

Неслышный и почти незаметный в полутьме, крыс теперь сразу направился к Жуге, взобрался ему на плечо и принялся за верёвку. Он возился там, тяжёлый, неприятно тёплый, задевая Зерги то лапой, то хвостом; Жуга чувствовал, что мальчишка с трудом сохраняет неподвижность. Наконец петля на шее ослабла. Зерги вздохнул было с облегчением, но крыса занялась вторым узлом, и он снова стиснул зубы. Манящий пересвист давно умолк, казалось, крыса сама знает, что делать. Узел за узлом, петля за петлёй – работа двигалась медленно, и прошло, наверное, четверть, а то и все полчаса, прежде чем с верёвками было покончено. Крыса спрыгнула на пол, осмотрелась, как бы желая убедиться, что дело сделано, и лишь после удалилась.

– Наконец-то! – Зерги повернулся к Жуге. – Ой… у тебя лицо в крови.

– Да знаю, знаю… – поморщился травник, разминая пальцы. Кровь жаркой волной хлынула в занемевшие руки. Жуга плюнул на ладонь, протёр глаза и огляделся.

В каморке было грязно и тесно. Низкая квадратная дверь, вся перекошенная, с широкой полосой сыромятной кожи вместо петель не выглядела прочной, скорее наоборот. В бесчисленные щели тянуло холодной сыростью. Снаружи было сумрачно.

– Это уже рассвело или ещё не стемнело?

Зерги пожал плечами:

– Не знаю. Рассвет, наверное… Ты что, дверь ломать собрался?

Жуга покачал головой:

– Наружу лезть резона нет: только нашумим попусту. Да и кто знает, сколько их там? Подождём. Должны же нас прийти проведать.

– А как придёт, то что?

– Там видно будет. – Он посмотрел на своего спутника.

Ученик колдуна сидел, поджав ноги, маленький, щуплый, сосредоточенно счищал с рукава грязное пятно. Сам рукав оторвался и висел на ниточках. Под глазом у Зерги набух синяк, нос был расцарапан, но в целом парнишка, похоже, не очень пострадал.

– Замёрз, стрелок?

– Есть немного, – кивнул тот. Поднял взгляд. – Жуга…

– Что?

– Эта крыса… – Зерги замялся. – Я никогда ничего подобного не видел. Где ты учился магии?

– Я нигде не учился.

– Так не бывает.

– Бывает, – буркнул Жуга. – Я же не виноват, что от рождения такой. Чем спорить зря, рассказал бы лучше про учёбу. Авось и я чего пойму.

– Магия – штука сложная, – помедлив, сказал тот, глядя в сторону. – Если б ты знал, чего там только нет… Магия камней. Руны. Магия стихий, чисел, растений… Кое-что я умею, про другое слыхал, но чтоб такое! Как ты это делаешь?

– Долгая история. Как-нибудь расскажу.

– И всё-таки?

– Ну… крысы мне кое-чем обязаны. Я просто позвал, а она уж сама догадалась, что к чему.

– Ой ли? – усомнился мальчишка. – Тупая зверюга, и вдруг – сама… Бр-р… – Его передёрнуло.

Жуга усмехнулся:

– Самые умные крысы никогда не попадаются в ловушки.

– Магия имён… – задумчиво проговорил Зерги. – Надо же! Колдуны годами бьются, чтобы истинное имя вещей узнать, а ты вот так, походя, у какой-то крысы… Тот посвист и есть имя?

– Угу.

– Гм… постой! – Он нахмурился. – Ты ведь про Гаммельн говорил…

Ответа не последовало. Зерги обернулся и успел увидеть, как Жуга тенью проскользнул к двери и замер. Показал рукою: «Молчи». Зерги кивнул и лишь теперь заслышал шаги. Звякнул засов, в каморку хлынул серый свет. В дверном проёме показалась голова. Внутри было темно, и вошедший даже не успел понять, что происходит. Жуга шагнул вперёд. Взмах руки, короткое кружение – и моряк ничком рухнул на пол. Кувшин выпал из его руки и с грохотом разбился. Вода разлилась по доскам. Жуга досадливо поморщился и повернулся к Зерги:

– Дай верёвку.

Оглушённый, моряк лежал без движения, и вдвоём они быстро связали его по рукам и ногам. Это был незнакомый белобрысый детина, рослый и довольно сильный. Жуга даже подивился, как это ему удалось свалить такого одним ударом, но вскоре понял, в чём дело: от упавшего за несколько шагов крепко разило пивной кислятиной. Зерги скривился.

– Чего нос воротишь? – усмехнулся Жуга, затягивая последний узел. – Считай, нам повезло – если уж этот так набрался, может, и остальные не лучше. Ч-чёрт, ножа нету… Поищи в карманах.

Зерги выглянул наружу, притворил дверь, вздохнул над разбитым кувшином и взялся выворачивать карманы широких матросских штанов. Отыскались там только трубка и пара монет. Жуга сдёрнул напоследок с ганзейца широкий кожаный ремень с медной пряжкой и намотал на руку.

– Ты как? Идти можешь? – обернулся он к Зерги. Тот кивнул. – Вот и ладно. Вставай. Только держись в стороне, если что.

С этими словами он распахнул дверь и первым полез наружу.

На палубе не было ни души. Над стылой водой курился тяжёлый серый туман, сквозь который едва проступали смутные очертания недалёкого берега – корабль бросил якорь в гавани. Жуга поёжился и с любопытством огляделся окрест.

Корабль, на который доставили пленников, был невелик: шагов тридцать, если считать вдоль, и семь поперёк. Жуге он показался просто громадным, и как такая махина могла держаться на плаву, он решительно себе не представлял. Посередине высилась единственная мачта, закреплённая канатами. Скатанный и зачехлённый парус был спущен на палубу. На корме оказалось помещение, широкую и плоскую крышу которого ограждала зубчатая деревянная стена. Такая же площадка, только поменьше, была на носу, выдаваясь далеко вперёд. Чуть позади, возле мачты темнел раскрытый трюмный люк. Лодки не было.

Жуга повернулся к своему спутнику:

– Ты в кораблях побольше смыслишь. Давай показывай. Где тут у них этот… хозяин, что ли?

Зерги, который хоть и начал помаленьку подмерзать, прыснул, не сдержавшись, прикрывая рот ладонью. Жуга нахмурился:

– Ты чего?

– Если хозяин нужен, который корабль снарядил, так он сейчас дома сидит, кофе пьёт. Купцу в море делать нечего, – сказал Зерги, отсмеявшись, огляделся и понизил голос: – У мореходов, который за главного, капитан цур зее зовётся… Думается, он на берегу, сделки оговаривает или ещё что.

– С чего ты взял?

– А с того, что сторож наш упился, вот с чего! – огрызнулся тот в своей обычной манере. – При нём не посмел бы.

– Понятно, – кивнул Жуга. – Кот на крышу, мыши в пляс. Это хорошо…

– Рано радуешься, – осадил его Зерги. – На корабле всегда сколько-то человек остаётся для порядка. Эх, лодки нет! – Он огляделся и сжал кулаки. Его била дрожь.

Жуга тоже подзамёрз в рубахе, но всё ж хотел для верности ещё расспросить приятеля, что где, но в этот миг дверь надстройки со скрипом распахнулась, и на палубе показался ещё один моряк. Жуга тихо выругался, распознав коренастого собутыльника давешнего игрока.

– Курт, где ты там? – крикнул тот и в следующий миг увидал обоих. Нож, казалось, сам прыгнул ему в руку.

– Парни! Сюда! – рявкнул моряк, помедлил, выбирая противника, и… бросился к мальчишке.

– Зерги, назад! – Жуга оттолкнул его в сторону и шагнул вперёд, заступая дорогу. – Ну иди сюда, гадина…

Ремень свистнул в воздухе, обвивая запястье, Жуга рванул, и нож, кувыркаясь, полетел за борт. Моряк споткнулся, упал, пьяно выругавшись, но на помощь уже спешили трое других. Отступать было некуда – со всех сторон ждала холодная вода.

– Сзади!!! – не своим голосом вскричал Жуга. Первый сдуру обернулся и получил ногой в живот. Пока он стонал и охал, Жуга сцепился с оставшимися и обнаружил, что на палубе моряки оказались опаснее, чем на берегу, – кругом была чёртова уйма верёвок и деревяшек, Жуга только и делал, что спотыкался, моряки же, несмотря на хмель, их будто не замечали. Вскоре третий оклемался, и Жуга понял, что дело плохо. Силы были на исходе – он и так не оправился после драки, а теперь ещё рана на лбу открылась. Заливая глаза, потекла кровь. Остриё ножа царапнуло плечо, Жуга пропустил удар, другой и дрался, не надеясь уже ни на что, как вдруг воздух сотрясло громовое «Один!!!» и в доски палубы глубоко вонзился топор. Эту щербатую, неказистую, но отменно прокованную секиру Жуга узнал бы из тысячи, хотя бы по руне грома, выбитой на лезвии. Он обернулся и не смог сдержать радостного крика:

– Яльмар!

* * *

Оставив своих спутников на причале, великан-викинг сперва не особо торопился, но вскоре непроизвольно ускорил шаг. Мороз подгонял. Его широкие волосатые штаны замёрзли и хрустели при ходьбе. В сапогах хлюпало. Он шёл всё быстрее, а когда прямо по курсу замаячили три вожделенные подковы, чуть не побежал. Кашляя, трясясь и лязгая зубами, Яльмар добрался до комнаты, скинул с себя всё и растёрся досуха одеялом, после чего спустился в корчму, оставив при себе только штаны и топор, примостился у пылающего камина и потребовал чего-нибудь горячего.

Он сидел там почти два часа, исходя паром, словно облако в штанах, дул пиво кружку за кружкой, кромсал бараний бок и не особенно задавался вопросом, куда подевались Жуга и Зерги. К тому же к вечеру Яльмар сделал важное открытие.

Пиво сегодня было густое и крепкое до необычайности.

Строго говоря, открытие это сделали ещё до него – весь постоялый двор сегодня восторженно обсуждал сие событие. А дело было так. Подмастерье в местной пивоварне, приставленный караулить остывающий на улице чан, дабы кто-нибудь злодейским образом его не выпил, заснул, сражённый леностью и бессонной ночью, и целый чан чудесного свежего ночного пива… замёрз. Шум по этому поводу случился преизрядный. Ледышки вычерпали, подмастерье получил нагоняй, а пиво уже собрались выплеснуть, да решили прежде попробовать. Тут собравшимся и открылась новая, доселе неизвестная сторона благословенного напитка. В числе первых оказался хозяин «Трёх Подков» и спешно, не торгуясь, закупил весь чан.

Весь день у «Трёх Подков» шло каруселье. Со всех сторон к постоялому двору, влекомый слухами, стекался народ. Владельцы других кабаков с досады рвали на себе волосы, подсчитывая убытки. Главный же виновник происшедшего в это время помешивал черпаком в котле, прикрывая ладонью распухшее ухо, плакал и ругал своих родителей, отдавших его в обучение на пивоварню. Яльмар ухватил самый хвост пивной гулянки, а потому успел опрокинуть от силы кружечек пять-шесть, но и этого хватило, чтобы прийти в радужное настроение. Было за полночь, когда викинг, икая и пошатываясь, поднялся по скрипучей лестнице и направился на боковую.

В комнате было темно. Яльмар повернулся, намереваясь закрыть дверь, и в этот момент уловил краем глаза шевеление в темноте. Викинг, как он ни был пьян, отреагировал мгновенно – левая рука его метнулась вперёд, хватая врага за горло, и тот забился, прижатый к стене. Что-то мягкое с глухим стуком упало на пол. Яльмар опустил глаза: кнут.

– Кто ты и что тебе надо? – рявкнул викинг, убедившись предварительно, что в комнате больше никого нет. – Отвечай или, клянусь Имиром, я тебе шею сверну!

– П-пустите меня! – полузадушенно прохрипели из темноты.

Варяг не глядя запер дверь на засов и прошествовал к столу, неся незваного гостя перед собою за шиворот, словно котёнка. Остановился, перехватил топор под мышку. Нашарил кресало.

– Не вздумай трепыхаться, – с угрозой сказал он, толкнул пленника на кровать, в два удара высек огонь и запалил свечу. Зыбкий язычок пламени высветил вздёрнутый нос, испуганные глаза и курчавую, чёрную как смоль шевелюру мальчишки лет десяти.

– Один и Фрея! – опешил норвег. Брови его полезли вверх. – Сдаётся мне, кому-то там внизу не мешало бы дать по морде… Слушай, ты! Если я нанимаю всяких сопляков в провожатые, это ещё не значит, что я предпочитаю мальчишек в постели! Понял? Заруби себе на носу!

– Но я не за этим пришёл! – запротестовал тот.

– Вор! – осенило Яльмара.

– Нет-нет!

– Врёшь!

– Вообще, да, – поспешно сознался паренёк. – Только у вас я ничего не собирался красть.

– Опять врёшь.

– Не вру, ей-богу!

– Тогда я вообще ничего не понимаю. – Яльмар развёл руками, обнаружил, что всё ещё сжимает топор, и положил его на стол. – Кто ты такой?

– Янко я. Цыган.

– Цыган? – Варяг наморщил лоб. – А! Один из тех бродяг из страны фараонов… Ну и что ты хотел?

– Я сказать пришёл кое-что важное.

– Ну так говорил бы сразу! Что, меня внизу трудно было найти, что ли?

Паренёк замялся.

– Я там не хотел говорить. Там… в общем… там, внизу…

– Да говори же!

Мальчишка помедлил в нерешительности и, словно прыгая с обрыва, единым духом выпалил:

– Сотоварищи твои в беде.

Яльмар замер, переменившись в лице.

– Какие сотоварищи? – с подозрением спросил он.

– Ну, рыжий – Жуга, и этот ещё… с арбалетом который, не помню, как зовут.

Норвег постоял в молчаливом раздумье, затем подвинул табуретку ближе к кровати и уселся напротив.

– Рассказывай, – потребовал он.

* * *

Янко, как и другие цыгане, много в своей жизни видел, да мало имел. Две лошади и кибитка, где ютилось его семейство, – вот и всё имущество. Мать и три сестры промышляли гаданием, отец крал коней. Так было всегда, сколько Ян себя помнил, но однажды и этой немудрёной жизни пришёл конец.

– Мы в степи заночевали, – не глядя на викинга, рассказывал парнишка, – от города невдалеке. Ужин сготовили да спать полезли. А ночью проснулся я – горит кибитка! Остальных растолкал, еле выскочить успели; подчистую всё сгорело, а как загорелось, отчего – не прознали. Коней отец вечером стреножил, да и костёр затушили… Вот в город и пришлось податься.

В Галлене и без них бродяг хватало. Работы не было, денег тоже. Пришлось воровать. А вчера вдруг случай подвернулся – на площади у рыбного рынка подошли три моряка. Ганзейцы. Посулили заплатить, да и работа оказалась, прямо сказать, никакая – проследить кое за кем. Янко сразу согласился.

– С утра я за вами троими шёл, – говорил он, – а когда приятели твои одни остались, за ними увязался. Их сперва на маяк занесло, а потом к дому сгоревшему. И разговоры промеж них странные были – всё про огонь да про огонь. А потом моряки заявились. Я и указал, что где. Я ж не знал, что драка будет! В общем, повязали друзей твоих и на корабль увезли… вот.

– Давно?

– Часа четыре как.

Некоторое время Яльмар молчал.

– Одного не пойму, – сказал он наконец. – Дело ты своё сделал, плату получил… ведь получил? Получил. Чего ж ты ко мне приволокся? Или думаешь, я тебе тоже заплачу?

– Не надо платы. – Янко помотал головой. Посмотрел викингу в глаза. – Мне с тем парнем, с рыжим, поговорить надо, узнать, отчего в степи огонь зажёгся. Сдаётся мне, неспроста это.

– А ну как врёшь ты всё? – вдруг усомнился викинг. – И все твои разговоры – только чтоб в ловушку меня заманить?

– Мне врать резона нет, – просто и необычно по-взрослому ответил Ян и умолк.

Яльмар встал и принялся одеваться. Натянул куртку, сапоги, сунул за пояс топор.

– Значит, так, – сказал он, нахлобучивая шлем. – Тех двоих мне терять никак нельзя, но и тебе я не сильно верю. Пойдёшь со мной.

– Но я…

– Пойдёшь, я сказал!

– Ладно, – кивнул Янко, встал и подобрал кнут. – Что, прямо сейчас и пойдём?

– Прямо сейчас.

Часы на башне пробили три. Постоялый двор спал. Не зажигая огня, оба выбрались наружу, перелезли через запертые ворота и вскоре уже шагали вниз по улицам, туда, где в просветах меж домов серебрилась водная гладь. До порта добрались без происшествий, лишь раз у кабака к Яльмару прицепились две девицы подозрительной наружности. Было сыро, холодно, хотя на удивление светло – сквозь тонкие снежные облака ярко светила луна. В переулках и подворотнях то и дело шевелились тени, блестела сталь, но личности, там засевшие, видимо, сочли за благо с викингом не связываться.

Два ганзейских корабля по-прежнему стояли на рейде, еле различимые в густом тумане.

– Который? – хмуро спросил Яльмар, оборачиваясь к мальчишке.

– Этот. – Янко указал рукой.

Пришлось плыть. Лодку позаимствовали у рыбачьих причалов – всего и делов оказалось канат перерубить. Будь лодка прикована, пришлось бы повозиться, но цепь и замок стоили целое состояние, и рыбаки попросту уносили на ночь вёсла. Недолго думая Яльмар разрубил пополам длинный шест, вставил половинки в уключины и уселся на скамью. Спутник его примостился на корме.

Светало. Грязная вода бухты была холодна и неподвижна. Янко сидел молча, нахохлившись как воробей и изредка косясь на викинга. Яльмар грёб мощно и размеренно, почти не оборачиваясь, и вскоре из тумана возникла тёмная громада корабля. Стараясь не шуметь, Яльмар обогнул его кругом и направил лодку к носу, как вдруг на палубе хлопнула дверь, крикнули, а через миг тишину зимнего утра заполнили звуки потасовки. Яльмар расплылся в злорадной улыбке.

– Ха! – вскричал он, схватил верёвку и одним движением привязал лодку к якорному канату. – Да мы вовремя! Они таки задали им жару!

Яльмар сунул за пояс топор и полез наверх.

– А мне что делать?! – крикнул ему вслед Ян.

– Жди здесь, – буркнул тот, не оборачиваясь. – Я скоро!

И перевалившись через борт, исчез из виду.

* * *

Трое матросов замерли, ошеломлённо глядя на топор, а через миг на палубе чёрной тенью возник и сам викинг с огромным ножом в руке. Первое оцепенение прошло. Жуга опустил взгляд, увидел, как один из моряков силится выдернуть застрявшую секиру, и не раздумывая ударил. Тот упал. За рукоять ухватился второй. Секира не поддавалась.

– Не трожь топор, дурак, – негромко, даже ласково сказал Яльмар, медленно приближаясь. – Мне ведь и ножа хватит…

С кормы донеслись крики и топот ног.

– Зерги! – выдохнул Жуга и бросился туда.

Яльмар понимающе мотнул головой: «Иди, я справлюсь».

У трюмного люка дрались – пятый моряк поймал-таки мальчишку, и тот вырывался, кусаясь и царапаясь. Силы явно были неравны. Жуга рванулся на помощь, но на полпути увидел, что опоздал: весь в крови, моряк в бешенстве оттолкнул паренька прочь.

Люк был раскрыт.

Зерги зашатался, ощутив ногою пустоту, мгновение держался на краю, нелепо взмахивая руками, потом со сдавленным криком рухнул вниз. Глухой удар совпал с коротким «Хак!» выбитого из лёгких воздуха, и воцарилась тишина, нарушаемая только криками и тяжёлым пыхтением – на носу корабля охотился Яльмар.

– Зерги… – запоздало повторил Жуга и смолк.

Моряк обернулся и переменился в лице.

– Сволочь… – Жуга сжал кулаки и двинулся вперёд. – Мальчишку… Сволочь…

– Не подходи! – крикнул моряк, отступая к борту. – Не подходи, слышишь, ты!

Словно не слыша, Жуга надвинулся и замер в двух шагах от моряка. Облизнул пересохшие губы. Он стоял недвижно, изодранный, страшный, скособоченный. Один его глаз заплыл синяком, рыжие волосы побурели от крови. Рубаха была разодрана на груди, и там, на загорелой коже, белел огромный давний шрам.

Жуга молчал, и моряк приободрился.

– Только попробуй тронь! – осклабился он. – Вся команда на берегу. Случись что со мной – тебе не жить. А твоей родне и друзьям тем более.

– У меня нет родичей, – хрипло сказал Жуга и поднял голову. В глазах его была пустота. – У меня нет друзей.

И коротко, без замаха, ударил его в лицо.

В воздухе мелькнули обтянутые сукном ноги в башмаках, снизу донёсся всплеск, и ганзеец скрылся под водой. На мгновение показалась голова – моряк забарахтался, крича, в ледяной воде Галленской бухты, вынырнул раз, другой и погрузился снова, уже навсегда. Жуга постоял, бездумно глядя на гаснущие круги, подошёл к трюму и начал спускаться, осторожно нашаривая ступеньки узкой деревянной лестницы.

Зыбкий свет раннего утра был не в силах разогнать темноту в трюме. Пахло перцем, вином, свежей кровью и ещё непонятно чем. Жуга пошарил руками, наткнулся на что-то большое и мягкое и придвинулся ближе.

– Зерги?

Ответа не было.

– Зер… – снова позвал он и осёкся, ощутив, как шевельнулись под пальцами раздроблённые кости затылка. Грубую ткань капюшона пропитала кровь. Жуга затаил дыхание и склонился к его груди, прислушиваясь.

Сердце не билось.

Помедлив, Жуга поднял на руки безжизненное тело, встал и медленно полез наверх.

* * *

– Эй!

…

– Э-эй!

Жуга медленно повернулся на голос.

Перед ним стоял невысокий чернявый, ладно сбитый паренёк с серьгою в ухе и свёрнутым кнутом в руке, одетый в чёрные широкие штаны и красную поддёвку с чужого плеча. Волосы курчавились неровными завитками. На вид ему было лет десять. Чёрные глаза смотрели прямо, не мигая.

– Ты откуда взялся? – устало спросил Жуга.

Тот не ответил. Вытирая о штанину окровавленный нож, подошёл Яльмар. Посмотрел на Жугу, на цыганчонка, снова – на Жугу. Нахмурился.

– Этот? После объясню, – сказал он. – Больше никого нет? Это кто лежит?

Жуга помотал головой: «Никого» – и покосился на чёрный квадрат открытого люка.

– Зерги, – сказал он.

– Что? – спросил Яльмар и вытаращился на распростёртое тело. – Зерги?!

Тело погибшего мальчишки странным образом преобразилось. Прибавилось роста. Плечи стали у́же, бёдра – шире. Совсем чуть-чуть, но и этого было достаточно, чтобы фигура Зерги изменилась до неузнаваемости. Жуга стёр кровь и грязь с разбитой головы. Исчезли серые, мышиные волосы. Исчезли оспины и рябь. Ничего не осталось от неказистой мальчишечьей физиономии. Перед ними, раскинув руки, лежала девушка лет семнадцати, стройная, с золотистыми, неровно обрезанными волосами и задорным, слегка вздёрнутым носиком. Невидящие серые глаза застывшим взором смотрели в светлеющее небо.

– Баба! – ошеломлённо пробормотал норвег, сдвинул шлем и почесал в затылке. Посмотрел на Жугу. – Клянусь Имиром, баба! Где были мои глаза?..

Жуга кивнул, и на лице викинга снова проступило удивление:

– Ты знал?!

– Догадывался. – Травник запустил пятерню в свои слипшиеся от крови волосы и поморщился от боли. – Чёртова дыра… – Он поднял взгляд на Яльмара; в глазах его были слёзы. – Голову она разбила. А я… Не успел я. Просто не успел.

Некоторое время все молчали.

– Я тут пошарил немного. – Яльмар протянул Жуге зеленоватый браслет с подвесками и камнем. – Твой, что ли?

– Мой.

Он взял его не глядя и привычным движением надел на руку.

В молчании шло время, и вдруг…

Сперва травнику показалось, будто что-то непонятное разливается в воздухе. Жуга вздрогнул и обернулся, ощутив за спиной тяжёлый пристальный взгляд, а в следующий миг почувствовал, как некая живая, неведомая и бесконечно чуждая сила заполняет всё тело, примеряя его на себя, как человек примеряет рукавицу, пошевеливая пальцами. Жуга похолодел.

– Жуга, ты чего? – забеспокоился Яльмар. Янко на всякий случай отступил назад. – Ты чего, Жуга?!

– Нет… – прошептал тот. – Нет… Нет! Я не хочу!!!

Он вскочил и рухнул на колени. Голова взорвалась болью. Мысли свернулись тугим клубком, и Жуга, по крохам теряя себя, сделал единственное, что смог, – забился в уголок и оттуда, со стороны беспомощно смотрел, как…

* * *

Двинулись!

Они всё же решились на штурм.

Окно распахнулось, впуская крылатого гонца: «Они идут, хозяин! Идут!» – и рухнул бессильно на каменный пол.

Поворот. Отражение в стекле – лицо мертвеца в глубинах зеркал. Снова Башня – чёрный камень стен. Снова ветер – свежий, яростный.

Неси меня, ветер, неси!

Штурм!

Пошли, повалили неровной тучей. Красные, синие, белые… Всё громче звучит набат… А Рее нету сна. Рядов уже двадцать пехоты полегло, а они всё лезут и лезут. И в воздухе – твари, твари – глазастые, злые, оскаленные морды… Надо быстрее на вираже! Они готовы всё отдать за пару крыльев. Они не остановятся ни перед чем.

Взмах руки – брешь, ещё взмах – ещё брешь. Неси меня, ветер, неси! Ты единственный, кто не предал меня!

Кто, кто, кто им помогает?!

«Боги, как я устал!»

Вцепились. Снова и снова… Ну, нет, я просто так не дамся!

Рея! Рея!!!

* * *

Жуга сидел молча, не шевелясь, остекленевшим взором глядя пред собой. Камень на его браслете бешено пульсировал.

Мёртвое тело вздрогнуло.

Ещё раз.

Ещё.

Янко взвизгнул и полез рукою под рубаху, нащупывая крест.

С телом Зерги что-то происходило. Кровь на досках запузырилась. Мышцы свело судорогой, сжались пальцы на руке. Голова двинулась вправо, влево. Струйка слюны, окрашенная розовым, сбежала изо рта. Кости сходились с леденящим душу скрежетом. Громко щёлкнув, встал на место выбитый сустав. Ещё одна судорога – запахло грозой, – и забилось сердце. Веки девушки дрогнули, а ещё через миг бледные губы раскрылись, кашель выбил кровь из горла, и тяжкий стонущий вдох всколыхнул неподвижную грудь.

Яльмар, отступивший сперва, подошёл, не веря глазам. Зерги дышала! Резко, хрипя и содрогаясь, но дышала! Дыхание это становилось всё ровнее и спокойнее, и лишь теперь Жуга почувствовал, как непонятное НЕЧТО медленно и неохотно оставляет его в покое. Он вздохнул и опустил занемевшие руки.

Яльмар медленно повернулся к Жуге.

– Один и Фрея… – пробормотал он. – Ты и вправду великий ворлок!

– Это… не я… – выдохнул Жуга. В глазах его был ужас.

Он встал, шатаясь. Прислонился к мачте. Глянул на Зерги, на Яльмара, медленно согнул руку и осмотрел браслет.

Сердце его упало. Подвесков было только семь: третья фигурка – маленькая восьмилучевая звезда – исчезла.

Он сглотнул пересохшим горлом и посмотрел на небо.

Поднимался ветер.

* * *

Небо хмурилось. Мокрый ветер пригнал с востока вереницу снежных облаков и развеял туман. Потеплело. Зимний вечер незаметно поглотил цвета и звуки. Сквозь паутину летящего снега смутно виднелись узкие кривые улочки и серые дома старого Галлена, а чуть правее, где берег становился крутым и обрывистым, царапал небо чёрный палец маяка. В порту было тихо и безлюдно. Рыбачьи лодки в этот день остались на берегу – ветер гнал волну. Когг на рейде ощутимо покачивало.

На корме сидели двое. Ближе к борту заснеженной грудой мехов возвышался Яльмар. Рядом, кутаясь в полушубок и пряча ладони в рукавах, сидел Жуга. Оба молчали.

– И всё же я не понимаю! – Кулак Яльмара ударил в раскрытую ладонь. – Как ей удалось нас одурачить?

Жуга криво усмехнулся:

– Дай любой девке пудры да румян, она так накрасится – родная мать не узнает. А если ещё личина колдовская, так и вовсе говорить не о чем.

– Она что, вправду ученица колдуна?

– Похоже на то…

– Н-да… – задумчиво протянул Яльмар. – Но зачем? Чего ради девке одеваться мальчишкой и бегать по городу с арбалетом?

Жуга не ответил, лишь плотнее запахнул полушубок и подобрал ноги под себя. Его знобило. После утренних событий он проспал почти весь день и встал совершенно разбитым. Раны и усталость сделали своё дело. На сердце было тяжело и муторно.

Яльмару тоже было не по себе. Драка вряд ли ему повредила – викинг, как и следовало ожидать, в одиночку справился с противниками, без жалости прирезав всех троих и побросав трупы за борт, но то, что случилось после, изрядно его ошарашило. Не то чтоб Яльмар растерялся, но внезапное превращение подростка в юную и весьма хорошенькую девицу способно было потрясти кого угодно, не говоря уже о последовавшем за тем воскрешении. Впрочем, надо сказать, он и опомнился быстрее всех, отнёс Зерги в каюту и закутал в одеяла. В сознание она так и не пришла. Раздув огонь в печурке и оставив Яна за ней присматривать, Яльмар и Жуга отправились на поиски съестного. Трюмы были пусты, но в кладовке нашлось несколько кругов копчёной колбасы, надрезанная сырная голова, большая бочка с квашеной капустой и вторая такая же, до половины набитая большими ржавыми селёдками. На полке отыскался мешок лука, хлеб и солёное масло. В бочонке поменьше плескалось, Яльмар потряс его, выдернул пробку и расплылся в улыбке – пиво было кислым и выдохшимся, но это было пиво.

– Хвала Одину, кажется, нам повезло! – объявил он и, за неимением кружки стащив с головы рогатый шлем, наполнил его до краёв, отхлебнул, крякнул и протянул Жуге.

– На, а то совсем усохнешь.

Жуга глотнул и только теперь почувствовал страшную жажду.

– Надо бы девчонку напоить, – хрипло сказал он. – С вечера во рту ни капли не было. Есть у них вода?

Викинг искренне удивился:

– Зачем вода, когда есть пиво?

– Да не пьёт она пива… Я ещё тогда в кабаке удивился, когда в кружке у неё молоко увидал.

– А-а… Ну что ж, тогда поищем.

Воды, однако, не нашлось. Похоже было, что ганзейские мореходы, как и норвежские, считали пресную воду лишним грузом, а может, просто кончились запасы. Так или иначе, пришлось обойтись тем, что есть. Разыскав большую оловянную кружку, Жуга согрел пиво на печке, приподнял девушке голову и поднёс край кружки к пересохшим губам. И не особо удивился, когда Зерги выпила всё: шутка ли, столько крови потерять! Она лежала, дыша ровно и размеренно, как дышат во сне. Губы девушки порозовели, румянец медленно возвращался на бледное как мел лицо.

В каморке обнаружили связанного матроса, про которого Жуга уже сто раз успел забыть. Тот пришёл в себя и теперь ползал по полу, как гусеница, в тщетных попытках освободиться. Завидев викинга, он сразу притих и замер, настороженно блестя глазами.

Яльмар не стал с ним церемониться.

– А, ещё один! – Он рывком поставил немца на ноги и подержал, пока тот не смог стоять сам. Повернулся к Жуге. – Что, этого тоже за борт?

В глазах моряка отразился ужас.

– Не убивайте! – взмолился он и попытался опуститься на колени. Яльмар брезгливо встряхнул его за шиворот и удержал на ногах.

– Оставь его, Яльмар, – хмуро сказал Жуга и повернулся к ганзейцу: – Как тебя зовут?

– К-курт… Курт Шлоссер.

Жуга присмотрелся.

– А ведь ты тоже был на берегу вчера, когда нас били… Или я не прав?

– Я не виноват! – вскричал тот. – Был, каюсь. Каюсь, каюсь! Но это Гельмут затеял!

– Гельмут? Это который? Длинный?

– Да. Я не знаю, но в него как бес вселился после кабака. Он и приятель его…

– Пёс с ним, с приятелем, – нетерпеливо перебил его Яльмар. – Где он, этот Гельмут? На берегу? Когда вернётся?

Моряк наморщил лоб.

– А… какой сегодня день?

– Среда.

– Тогда завтра утром.

Викинг вынул нож, разрезал верёвки у пленника на ногах и легонько подтолкнул его к выходу, от чего тот едва не упал.

– Ладно уж, иди грейся. Да смотри у меня! Пацана ли, девку тронешь – пришибу.

– Попить бы, господин Яльмар…

– Обойдёшься.

Яльмар деловито осмотрел свёрнутый парус, задержался у борта по малой нужде и вдруг разразился проклятиями.

– Что стряслось? – окликнул его Жуга.

– Лодка пропала!

За снежной пеленой трудно было что-либо разглядеть. Лодка, препорученная заботам Яна, исчезла. Янко ещё пытался оправдываться, но Яльмар наорал на него и долго потом ходил по палубе туда-сюда, ворча и ругаясь.

В одном из сундуков Жуга обнаружил свой полушубок и, поскольку делать больше было нечего, повалился на лежак и забылся тяжёлым сном, проспав до вечера.

– Придётся ждать, – снова нарушил молчание викинг. – Без лодки нам до берега не добраться, разве что корабль к причалу подвести.

– А это можно? – спросил Жуга. В его рыжих волосах серебрились снежинки.

– Был бы драккар – запросто. А эта лохань только под парусом и ходит. Да и были бы вёсла, кому грести – тебе да мне? Или придурку этому немецкому? Тьфу… – Викинг сплюнул и поправил шлем. – Да и ветер сегодня неподходящий…

– Значит, никак?

– Пока никак.

Быстро темнело. Жуга потянулся, разминая затёкшие ноги. Посмотрел в сторону маяка, на вершине которого разгорался сигнальный огонь, и нахмурился.

– К чему бы это, а?

– Известно к чему! – усмехнулся Яльмар. – Шторм идёт. Восточный ветер – дело такое, да… Ну, мы-то в гавани, нам бояться нечего.

– Хорошо бы. – Жуга с сомнением потёр подбородок и встал. – Пойду к Зерги, проведаю как она там.

– Дело, – кивнул Яльмар. – Присматривай за ней, раз уж исцелил.

– Проклятие! Говорю же, это был не я!

* * *

В каюте спали. Несмотря на растопленную печь, здесь было холодно. Палуба ходила ходуном. Ганзеец шумно сопел, привалившись к стене и сунув связанные руки между колен. Слева, замотавшись в одеяло с головой, калачиком свернулся Ян. Третий, и последний, лежак достался ученице колдуна – друзья придвинули его к печке. Жуга притворил дверь, подбросил угля, присел на край лежанки и некоторое время молча рассматривал спящую. Сейчас, вглядываясь в эти тонкие черты лица, такого хрупкого и живого в своей красоте, он почти готов был поверить, что ошибся, решив тогда на палубе, что она мертва. Почти, но не совсем… Или всё это ему пригрезилось? Вряд ли. Тело болело, и боль эта была настоящей. Он вздохнул, закрывая глаза, и память отбросила его на полдня назад; Жуга невольно содрогнулся и потряс головой. Нет, ошибки быть не могло: слишком уж страшен был миг, когда некто, гораздо более могучий, чем Жуга мог представить, вдруг явился ему на помощь.

– Жуга?..

Он вздрогнул и опустил взгляд. В приоткрытой дверце печки плясало пламя, искорками отражаясь в широко раскрытых глазах девушки.

– Зерги!

Та приподнялась на локтях, оглядываясь вокруг. Коснулась головы рукой и сморщилась, нащупав жёсткие от засохшей крови волосы.

– Где я?

Вопрос, сам по себе нелепый, прозвучал в темноте каюты на удивление уместно.

– Там, где и раньше. – Жуга придвинулся ближе. – На корабле.

– На корабле?

– Угу. Ты как себя чувствуешь?

– Я… Голова кружится. – Она подвигала головой, потёрла пальцами виски. – Что произошло?

– Ты что-нибудь помнишь?

Зерги нахмурилась:

– Помню? Драку. Моряк… трюм… Да, точно! Я упал и… ой…

Девушка вздрогнула и умолкла на полуслове. Глаза её испуганно расширились.

– Мой бог… – прошептала она, опуская руки и глядя на тонкие длинные пальцы. – Личина…

Жуга невольно улыбнулся:

– Можешь поверить, без неё тебе лучше.

Прежде чем Зерги успела ответить, скрип двери возвестил о появлении Яльмара. Варяг возник из темноты, словно невиданный рогатый зверь, притом двуногий. В руках у него были хлеб, сыр и колбаса.

– А, очнулась! – добродушно ухмыльнулся он, с порога завидев сидящую девушку. – Вот хорошо. Слазь с кровати – я поесть принёс.

Зерги отбросила одеяло и встала, пряча лицо.

– Мне… надо выйти, – глухо сказала она. Корабль качнуло, девушка еле устояла на ногах. Жуга подскочил:

– Я помогу.

– Нет! Я… сама.

Дверь за ней закрылась.

– За борт не упади! – крикнул ей вслед Яльмар, топором нарезая колбасу, и подмигнул Жуге. Тот всё ещё смотрел на дверь, недоумевая. Повернулся к викингу:

– Куда она?

– Дык пиво… – усмехнулся Яльмар и развёл руками. – Сколько ты ей наливал?

– Кружку… – ошеломлённо ответил Жуга, посмотрел на Яльмара, и оба, не сдержавшись, расхохотались.

* * *

Никто не приплыл ни утром, ни вечером. Яльмар ничего не сказал по этому поводу, лишь стоял на палубе, глядя в небо и мрачнея с каждым часом.

– Что призадумался? – спросил Жуга, подошедши к варягу. – Или опять стряслось чего?

– А то не видишь? – проворчал тот и пояснил: – Ветер переменился.

– Так, может, к берегу подойти попробуем?

Яльмар содрогнулся.

– Ты что, с ума сошёл? Хуже нет ничего, чем идти под парусом при северном ветре! Нас в щепки разнесёт! Видишь – даже ганзейцы, и те не рискнули сегодня приплыть. Да… Вот. – Он запахнул куртку и снова посмотрел на небо. – Пойду-ка я погреюсь.

Жуга проводил его взглядом и вздохнул. Покосился на море. Наверное, варяг был прав: волны и впрямь стали выше и раскачивали корабль всё сильнее. Вершины их запенились барашками. Становилось холодно.

Хлопнула дверь, и травник обернулся.

То была Зерги или как там её звали по-настоящему. Жуга так и не узнал, ни кто она, ни откуда: разговорить её не удалось. После всех этих событий её мучила жажда, но от пива сразу накатила апатия, и всю оставшуюся ночь девушка пролежала молча, закутавшись в одеяла и отвернувшись к стене. Лишь под утро, раздобыв невесть откуда иголку с ниткой, стянула куртку и занялась оторванным рукавом.

– Хвала Одину, кажись, оклемалась, – сказал по этому поводу Яльмар, сцеживая из бочонка очередную кружечку. – Если баба берётся за иголку – жить будет.

– Шить? – переспросил Жуга, толком не расслышав.

– И шить тоже, – снисходительно согласился варяг.

Вот и сейчас она, ни слова не говоря, подошла к борту и долго смотрела то на море, то на серые, занесённые снегом улицы. Её волосы свалялись, зелёная, подбитая войлоком куртка была мятой и грязной, слева на спине расплылось громадное пятно засохшей крови. Но всё равно смотреть на неё было приятно. Жуга, во всяком случае, мог бы смотреть очень долго, не обращая внимания на снег и ветер. «А девчонка-то красивая, – подумалось вдруг ему. – Немудрено, что под личиной пряталась. Такой никто проходу бы не дал. И арбалет бы не помог…»

– Не смотри на меня, – сказала вдруг она.

– Это ещё почему? – Жуга опешил.

– Не надо. Не хочу, чтоб ты видел меня… такой.

– ?..

– Не притворяйся дурачком. – Зерги фыркнула и отвернулась. – Нашёл чего смотреть – лицо немытое, волосы нечёсаные… тряпки эти дурацкие! Кровь, грязь… губа разбита… даже помыться негде. Чего ржёшь, дурак?!

До этой секунды Жуга ещё сдерживался, но после таких слов и впрямь расхохотался. Зерги посмотрела на него с недоумением, пожала плечами и снова отвернулась.

– Тоже мне, страшилище, – сказал наконец Жуга, переводя дух. – Видал я и пострашнее. Ты ещё не знаешь, что я видал… А ты, кстати, очень даже ничего.

– Много ты понимаешь. – Она покраснела смущённо. – Молчал бы уж…

– То «не смотри», то «молчи», то дураком обзывают… – Жуга вздохнул в притворной обиде. – И мальчишка, помнится, был нахал, каких поискать, а девчонкой обернулся, так и вовсе того и гляди на шею сядет.

– Дурак ты, вот ты кто.

– Ну вот, опять… Ты другие слова-то знаешь?

Теперь уже Зерги не смогла сдержать улыбки.

– Ладно, хватит спорить, – сказала она. – Чего мы ждём?

– Лодки нет, чтобы к берегу плыть.

– А что, на корабле нельзя?

– Яльмар говорит, что нельзя.

– Почему?

– Ветер неподходящий – северный… Правда, он и вчера то же самое говорил… – добавил травник после недолгого раздумья.

– И завтра скажет, – усмехнулась Зерги. – Нашёл кого слушать! Варягам парус знаешь для чего?

– Нет… Для чего?

– От дождя прятаться! Они же к берегу иначе как на вёслах не подходят. А парус только в море, при попутном ветре ставят, да и то не всегда. – Она посмотрела на небо. – А ветер, кстати, западный.

– Что?! – Жуга вскинул голову, провожая взглядом облака, и вынужден был признать, что девушка права. С погодой творилось неладное.

– А хоть бы и так, – помолчав, сказал он. – Всё равно не резон тебе Яльмара ругать. Нехитрое дело – портовые байки слушать, а вот попробуй сама встань за руль!

Глядя, как меняется выражение её лица, Жуга понял, что стрела попала в цель – что-что, а корабли водить она не умела.

– Как же тебя всё-таки зовут? – спросил вдруг он.

– Всё тебе скажи… Угадай.

– Так ведь угадаю, – кивнул Жуга. – Хочешь?

– Н-нет… лучше не надо. – Зерги поёжилась и подняла воротник. – Знаешь, я, пожалуй, пойду.

Дверь за ней ещё не успела закрыться, когда на палубе показался Яльмар. Он деловито прошёлся туда-сюда, проверил, хорошо ли натянуты мачтовые канаты, и остановился на носу корабля, шумно втягивая носом воздух и заложив ладони за пояс.

– Ого! – сказал он, глядя на волны. – Гм… Западный ветер! Плохо дело.

– Хуже некуда, – уныло подтвердил Жуга, еле сдерживая улыбку. – Какой дурак поставит парус при западном ветре?

– Сообража-аешь! – Яльмар одобрительно потрепал друга по плечу. – При такой волне уж точно никто не приплывёт. Ну что ж, делать нечего. Пойдём опрокинем по кружечке.

Жуга вздохнул и обречённо кивнул:

– Пошли.

* * *

…Падение иногда длиннее, чем подъём, особенно если сотни клыков вцепляются в тело и близкая земля отдаляется, уходит, убегает бесконечно… бесконечно… Чёрный силуэт высокой башни, небо в грязных клочьях мяса, кровь во рту и на руках, кровь на воде, как давняя память – картина из прошлого, где у дельфина взрезано брюхо. Винтом кружась, глянцевитое тело уходит в глубину. Ниже… ниже… и вот уже скрылось совсем…

Удар!

Нет, меня так просто не убьёшь! Я сам строил этот замок, эти камни помнят тепло моих рук. Ну, подходите! Хоть поодиночке, хоть все сразу! А, проклятые твари, вам жутко не повезло!..

Глаза… Морды… Крики… Вой… Рассечённые тела… Дождь… Кровь… Жизнь утекает по капле, душа тяжелеет, как свинцовый шар в ладонях, и только – ветер! ветер!

Ветер…

Неужели всё?

Кажется, и впрямь – всё…

Всё.

* * *

Странным сном минула ночь, и снова наступил день, туманный и хмурый. Этим утром, обшаривая трюм, Жуга обнаружил длинный брус сухого красноватого дерева и, примостившись на корме, сподобился резать его ножом. В воду летели стружки. Зерги сидела рядом, поджав ноги и упираясь подбородком в колени.

– Сколько тебе лет, травник?

– Не знаю. – Жуга передёрнул плечом. – Не считал. Лет двадцать, наверное. А что?

– Ты не бреешь бороду.

– Не растёт.

– А травы твои где?

– Потерял… Лето настанет – новых наберу. – Он поднял голову. – А ты взаправду ученица колдуна?

– Не веришь? – Глаза её сощурились. – Думаешь, вру, да?

Жуга усмехнулся:

– Верю-верю всякому зверю, а тебе, ежу, погожу.

Зерги надулась и некоторое время молчала, склонив голову набок и задумчиво кусая губы. Жуга чувствовал себя неловко под пристальным взглядом её серых глаз и весь ушёл в работу, стараясь не смотреть в её сторону.

– А я знаю, кто ты, – сказала вдруг она.

Тот поднял бровь:

– Тогда ты знаешь больше, чем я.

– Ты – крысолов. Тот, из Гаммельна, который крыс увёл и в речке утопил. Угадала, да?

– Ох, люди! – Жуга мотнул кудлатой головой и рассмеялся. Прошёлся пятернёй по волосам, посмотрел девушке в глаза. – С чего ты взяла?

– Слухами земля полнится, – улыбнулась та. – И потом, кто б ещё смог такое проделать?

– Чего только не придумают. Не топил я их. Не было такого.

– Может, ты и детишек не уводил?

– Детей увёл, – кивнул Жуга. – Так получилось. Да только я же их обратно и привёл. А что ещё из Гаммельна слыхать?

– Всего понемногу, – уклончиво ответила Зерги, глядя в сторону. – Звонарь от них ушёл, а нового так и не нашли. А ещё говорили, будто бургомистр ихний провалился.

– Что-о?! – Жуга опешил. – Это как?

– Да очень просто. Сел с семьёй за стол покушать, ну, все вместе и провалились. Со второго этажа на первый, а оттуда в подвал. Крысы пол подгрызли, – пояснила она, поймав его недоумённый взгляд.

– Что, только у него? – ошарашенно спросил Жуга. Девушка кивнула. – Вот те раз…

Он отложил недоделанный посох и долго молчал. Прошёлся пятернёй по волосам. Зерги придвинулась ближе, перехватив его руку в движении, и Жуга вздрогнул, ощутив холодное прикосновение. Тыльную сторону ладони травника наискосок пересекала розоватая полоска – память о вчерашней драке.

– Это что, вчера ножом?

– Угу.

– Больно?

– Нет. Уже затянулось.

– Хм! Надо же, как быстро.

Жуга кивнул в ответ. Он и сам заметил в последнее время, что раны его заживают с быстротой невероятной, порою просто пугающей. Что было тому причиной, он не знал, а думать об этом не хотелось.

– Ты метался во сне. Что тебя гнетёт?

Жуга ответил не сразу, собираясь с мыслями.

– Мне снятся собаки, – сказал он наконец. – Мне снятся звери. Мне снится, что твари с глазами как лампы вцепились мне в крылья у самого неба и я рухнул… Нелепо, как падший ангел. – Он посмотрел ей в глаза и продолжил: – Я не помню падения, я помню только глухой удар о холодные камни. Неужели я мог залететь так высоко и сорваться? Жестоко… – Он вздохнул и помотал головой, словно прогоняя видение. – Прямо вниз…

Зерги не ответила.

– Кто такие псы дождя? – помолчав, спросил Жуга.

Девушка вздрогнула. Взгляд её серых глаз сделался насторожённым.

– Ты думаешь, они существуют? – спросила она.

Жуга пожал плечами:

– Мне просто отсоветовали с ними встречаться.

– Псы дождя… – медленно произнесла она. Порыв ветра взметнул её золотистую, косо обрезанную чёлку. – Я только слышала про них. – Она закрыла глаза и заговорила, медленно, словно повторяя заученное: – Они приходят в ночь самого большого весеннего прилива. Злые, трусливые, вечно голодные, они бегут по следам твоей души, не зная устали, слюна капает с их клыков, и нет от них спасения ни днём ни ночью. Они разрушат всё, что тебе дорого, и даже если им самим ничего не нужно, тебе они всё равно ничего не оставят… – Глаза её открылись. – Если ты веришь в псов дождя, так, может, и в белых волков тоже?

– А чего не верить? – Жуга пожал плечами. – Я их видел.

– Ты их… что?!

– Я даже с ними говорил.

Потрясённая, Зерги умолкла и на сей раз молчала довольно долго. Жуга даже подумал, не обидел ли он её ненароком.

– Я не слыхала, чтобы кто-нибудь остался в живых после встречи с ними, – наконец сказала она. – Даже Веридис, и тот об этом не упоминал. Только в детстве, помню, я слышала песню…

– Спой.

– Я не умею петь, – потупилась та.

– Спой как умеешь. Пожалуйста.

Она запела. Сперва тихо, просто читая строку за строкой, но старые слова жили собственной жизнью, тянули мелодию за собой, голос девушки набирал силу, и вскоре песня стала действительно песней.

Утром снежным белые волки

С утренним снегом, как беглые толки,

Выбегут в поле, следы разбросают,

Набегавшись вволю, бесследно растают.

Что вы ищете в выпавшем снеге?

Вам противен вкус нашего хлеба.

Вас гонит в зиму запах добычи —

Крови медвежьей и крови бычьей.

Вы – холодные снежные звери.

Неисчислимы ваши потери —

Гибнете сотнями в солнечном свете,

И жизнь ваша длится лишь до рассвета.

Жутким плачем расколется ночь —

Всё! Никто мне не сможет помочь:

Застынет под окнами бешеный вой —

Это снежные волки пришли за мной!

Лишь рассветёт, и – белые кости

Под сахарным снегом, как тонкие трости,

Вырастут в поле под музыку вьюги,

Их не разыщут ни волки, ни люди[11].

Жуга поднял голову.

– Всё так, – пробормотал он, – всё так… Скажи, Зерги, в этой твоей «магии чисел» четвёрка что-нибудь значит?

– Четвёрка? – Она задумалась. – Пожалуй, да… Да. Четыре времени года, четыре стороны света, четыре стихии… А что?

– Твой учитель, он вроде магией стихий занимался? – Зерги кивнула. – Расскажи.

– Агриппа писал…

– Агриппа? Кто это? – нетерпеливо перебил Жуга.

– Один учёный. Он говорил, что в мире есть четыре основы телесных вещей, суть огонь, земля, вода и воздух. Из них образуется всё. Четыре стихии дают четыре формы совершенных тел: камни, металлы, растения и животные.

– Эк чего нагородил, – пробормотал Жуга, морщась и потирая запястье, где тусклой зеленью отблёскивал браслет. Кожу под металлом саднило. – Мудрёно. А ежели попроще?

Зерги тем временем углядела браслет.

– Ой! Красивый камень. То красный, то чёрный. Можно посмотреть?

– Смотри. – Жуга протянул к ней руку с браслетом. – Но только так. Последнее время я побаиваюсь его снимать.

– Почему? – Она коснулась браслета и отдёрнула руку, ощутив непонятное жжение. Нахмурилась, лизнула кончик пальца и провела им по зеленоватой поверхности, оставляя тонкую светлую дорожку. Жуга только сейчас ощутил её запах – тонкий, сладковатый, совсем не похожий на мужской. Ему вдруг подумалось, что раньше он бы его не различил.

– Как тебе сказать… – Он замялся. – Сразу и не объяснишь. Эта штука что-то делает со мной, как-то меняет меня, и я не знаю как.

– Двух подвесков не хватает, – словно не слыша его, заметила Зерги и подняла голову. – Что здесь было?

– Фигурка человека. И звезда.

– Жаль, что учитель погиб. Я не знаю, что это, но он мне не нравится. Снял бы ты его, что ли, от греха подальше.

Жуга покачал головой и опустил рукав.

– Лучше не надо, – сказал он. – Хлопот потом не оберёшься. Звезду вчера в драке оборвали – всякий раз что-то случается после такого. И потом… есть ещё причина.

И он снова взялся за нож. Зерги молча смотрела, как Жуга поставил шест стоймя, отмерил его себе по переносье, надрезал и отломил лишнее, после чего вынул приготовленную полоску кожи и принялся оплетать его середину. До Зерги вдруг дошло, что паренёк не просто мастерит себе дорожную клюку – то был боевой тяжёлый посох-вертухай. Ей вспомнилось, что в каюте на огне стоит большущий медный ковш, где плавится свинец, и она окончательно уверилась в своей догадке.

– Думаешь, опять придётся драться?

– Бережёного Бог бережёт.

– Странный ты, Жуга, – помолчав, сказала она. – Ох, странный.

– Все так говорят, – не поднимая головы, ответил травник.

* * *

Что не посмели сделать люди, сделали к ночи ветер и вода: якорный канат перетёрся. Яльмар и Жуга только начали задаваться вопросом, чего это корабль качает не так, когда дверь распахнулась и в каюту буквально влетел стоявший на стороже цыганчонок. Глаза у него были что твои блюдца.

– Там это!.. – вскричал он, размахивая руками и тяжело дыша.

– Что? – вскинулся Яльмар, хватаясь за топор. – Гости пожаловали?

– Нет! Верёвка порвалась!

– Ну и хрен с ней. Чего орать-то?

– Большая верёвка! – выкрикнул Ян и, видя, что два дружка ничего не поняли, наконец нашёлся: – Которой корабль был привязан!

Повторения не потребовалось – Яльмар и Жуга со всех ног бросились наружу, едва не сбив по пути мальчонку. Зерги замешкалась, разыскивая куртку, и догнала их уже на палубе.

Янко был прав – якорь сорвало. Тяжёлые волны медленно, но верно несли корабль на береговые камни – ветер, как назло, переменился и снова дул с севера.

– Один! – Викинг топнул ногой и посмотрел на небо. – Так нас и впрямь разнесёт…

– Парус надо поднимать! – крикнул Жуга, перекрывая свист ветра.

– Так ветер же!

– Ну так что, что ветер!

Зерги, словно нож, вклинилась между спорщиками.

– Нашли время ругаться! – вскричала она. – Сами управиться не можете, так моряка спросите – всё равно без толку в каюте валяется!

– Как же я раньше не догадался! – Жуга хлопнул себя по лбу и поморщился – свежая рана напомнила о себе. – Срывайте чехол, я сейчас!

И он скрылся за дверью.

Ганзеец появился, растирая затёкшие руки, посмотрел на небо и сразу переменился в лице.

– Donnerwetter! – вскричал он. – Что вы стоите?!

И первым схватился за верёвку.

Парус поднимали все – и Курт, и Яльмар, и Жуга, и даже Зерги в меру своих слабых женских сил. Не дожидаясь, пока полотно наполнится ветром, Курт продел конец каната в бронзовое кольцо, в момент завязал его хитрым путаным узлом и проделал то же самое со вторым канатом, после чего метнулся на корму и навалился на румпель, разворачивая корабль по ветру.

– Что делать будем? – крикнул он. – В море не выйти – ветер!

– Правь к берегу! – распорядился Яльмар.

– Там же скалы…

– Правь, говорю, морда немецкая! Вон туда, где маяк! Берег там песчаный, и волна не такая крутая. Сядем на брюхо – всё лучше, чем утонуть.

Ветер крепчал. В вихре пены и брызг корабль мчался к берегу. Тяжёлый и неповоротливый, когг тем не менее оказался на редкость устойчивым судном. Жуга пробрался на нос и там, ухватившись за верёвку, молча смотрел, как вырастает прямо по курсу чёрная громада маяка. «Слишком быстро!» – мелькнула беспокойная мысль, и в этот миг тугое, полное ветра полотнище оглушительно хлопнуло, послышался треск и – почти сразу – крик ганзейца: «Парус! Порвали парус!» Корабль развернуло. Оставив руль заботам Яльмара, Курт бросился отвязывать канаты. Бешеный порыв ветра повалил корабль на бок, в трюм хлынула вода, а ещё через мгновение страшный удар сотряс когг от киля до клотика. Обледенелая верёвка выскользнула из пальцев, и Жуга полетел в темноту.

Холодная вода обожгла не хуже огня. Жуга вынырнул, крича и задыхаясь, и снова скрылся в волнах – плавал он из рук вон плохо. Тяжёлая туша корабля ворочалась совсем рядом, Жуга успел заметить, как что-то тёмное мелькнуло в воздухе, прежде чем очередная волна накрыла его с головой, и рёв прибоя поглотил его последний крик.

* * *

Темнота.

Долгий, пристальный взгляд. Лицо худое и очень длинное. Короткий ёжик стриженых волос. Тёмные, в глубоких впадинах глаза. Сурово сжатые губы.

Жуга впервые в этом сне был собой. Он смотрел в эти холодные глаза, и прошла, казалось, вечность, прежде чем он нашёл в себе силы сделать первый шаг.

– Кто ты? – спросил Жуга.

Молчание.

– Ты… Веридис?

Лицо дрогнуло.

«Нет».

– Чего ты хочешь?

«Я возвращаюсь. Меня одолели в нечестном бою. Я должен вернуться».

– Зачем ты приходишь ко мне?

«Мне нужно тело. Нужен ты. Ты или девчонка. Или вы оба».

– Вот, значит, как, – пробормотал Жуга. – Огонь в порту, дом волшебника и цыганская кибитка – всё только для того, чтобы мы с ней встретились?

«Не с ней. Со мной».

– Ты жесток.

«Я должен вернуться».

– Цыгане, волшебник и дюжина гребцов вместе с ладьёй – не слишком ли большая цена за твоё возвращение?

«Все части света могут гореть в огне, меня это не затронет. Я должен был вернуться».

– Меня ты не получишь.

«Тогда я заберу её».

– Зерги сможет за себя постоять.

Тонкие губы искривила улыбка.

«Ты уверен?»

Жуга промолчал.

«Ты сам позовёшь меня», – сказал голос и исчез.

* * *

Жуга открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Он лежал в тепле и тишине, глядя вверх, на чёрные потолочные балки, откуда мягким пологом свисала ветхая рыбачья сеть. Пахло дымом. Потрескивал огонь в очаге. Слышно было, как за окном завывает ветер.

Жуга пошевелился и вдруг понял, что в кровати он не один – тёплое тело тотчас теснее прижалось к нему, а тонкая рука поправила латаное одеяло. Жуга повернулся и замер, увидев рядом знакомые серые глаза.

– Зерги?! – Он сел, порываясь встать. Голова закружилась. – Я…

– Лежи, дурачок, лежи, – улыбнулась та. – Мы здесь одни. Яльмара и цыганёнка я услала – пусть до рынка сходят, может, поесть купят.

– Но почему… ты…

– Иначе бы ты не отогрелся, море – оно не шутит.

– Где мы?

– В рыбачьей хижине.

– А что хозяева?

– Нет хозяев. – Девушка помрачнела. – И видно, уж давно.

Жуга вздохнул и откинулся на подушку. Его знобило.

– Сколько времени прошло? – спросил он.

– С тех пор, как мы разбились? Ночь и ещё полдня.

– А с кораблём что?

– Нет больше корабля.

– А немец?

– Не знаю. – Зерги пожала плечами. – Сбежал, наверное. Когда на берег вылезли, он с нами был, а после пропал.

Жуга помолчал.

– Как вы меня вытащили?

– Волны выбросили. Считай, второй раз родился.

Левое запястье ещё чесалось. Жуга выпростал руку из-под одеяла. Браслет был на месте.

– Я не стала его снимать, – перехватив его взгляд, пояснила Зерги. – Хотя остальное пришлось.

Жуга покраснел. Близость юного девичьего тела опьяняла, исподволь, потихоньку разжигая огонь желания. Зерги улыбнулась:

– Ну, я гляжу, ты совсем уже оттаял.

– Извини. – Жуга сел и принялся выпутываться из одеяла.

– Глупый. – Лёгкая рука легла ему на плечо и потянула обратно. – Иди сюда…

* * *

Когда Яльмар, навьюченный, как осёл, сквозь дождь и ветер добрался до хижины, то обнаружил дверь запертой изнутри и, поразмыслив, решил не стучать.

* * *

– Как же тебя всё-таки зовут?

– А тебя? – вопросом на вопрос ответила Зерги. – Или хочешь, чтобы я поверила, будто так и звать тебя – Жуга?

Жуга пожал плечами.

– Когда-то звали по-другому, а потом… Я сам так решил.

– Опасная это вещь – прозванья всякие. – Девушка нахмурилась. – Нельзя с ними играть – как назовёшься, так и жить будешь.

– На себя посмотри. Зерги – а! о! – куда бежать… Тоже мне, имечко…

– Молчал бы уж, дурак.

– Уж и сказать нельзя… И всё-таки почему – Зерги?

– Просто так. – Девушка села, обхватив колени руками, и зябко поёжилась. Покосилась на очаг – поленья почти прогорели. – Вообще, это Веридис придумал. Я часто раньше в мальчишку рядилась, если в город надо было идти. Всё безопаснее. Попробуй по имени разбери, парень я или девка. Вот. – Зерги вздохнула. – Арбалет жалко. Для меня сработан был, особо, на заказ. Веридис за него двести талеров отдал.

Жуга нахмурился.

– Ты говоришь о нём, как говорят об отце. Или о любимом.

– Ну, как сказать… – Зерги огляделась. – Я родилась в семье рыбака. Вот в такой же хижине. Потом… Отец как-то в море ушёл и не вернулся. Я его почти уж и не помню. Сколько-то лет мы с матерью пробавлялись тем, что море выбрасывало. Потом и мама умерла. А Веридис… он стал для меня всем. Понимаешь? Отцом, братом… Всем.

Тряхнув головой, она встала и подбросила дров в очаг. Пощупала сохнущие на верёвке куртку и штаны, поморщилась недовольно: «Сырые!» Пробежала на цыпочках обратно, юркнула под одеяло и завозилась там, устраиваясь поудобнее. Жуга придвинулся ближе и подложил руку ей под голову.

– Брр! холодина… – Взгляд её упал на браслет. – Помнишь, ты говорил, будто он меняет тебя? Расскажи как.

– Да мало ли – как, – пожал плечами Жуга. – По-разному. Сразу и не поймёшь, а может, и вовсе кажется мне. Нюх, вон, острее стал, раны быстрее заживают… А ещё вроде как наговоры легче творить стало. Раньше, бывало, слов не напасёшься, а сейчас сами на место лезут. – Жуга задумался на секунду и прибавил с усмешкой: – Глядишь, этак и вовсе скоро станут не нужны. Да, кстати! Всё хотел спросить: не трудно тебе было мальчишкой притворяться?

– Не очень, – уклончиво ответила та.

– А труднее всего что?

– Ругаться!

Они глянули друг на друга и рассмеялись.

Дверь вздрогнула от мощного удара. Похоже, там, снаружи этот смех кому-то очень не понравился.

– Эй, вы! – грохотал Яльмар. – Может, хватит там? Холодно ведь, зашиби меня Мьёльнир!

– Чёрт! – Зерги подпрыгнула и ошеломлённо посмотрела на Жугу. – Мы же про него совсем забыли!

Она прыснула, и оба снова покатились со смеху.

* * *

Ближе к вечеру Зерги обнаружила в куче хлама большущий, со сколотым краем горшок и загорелась идеей вымыться целиком, вытолкав ради такого дела уже обоих. Что до цыганёнка, то он как ушёл вчера вечером проведать своих, так и не воротился до сих пор.

Продрогнув на холодном ветру, Яльмар и Жуга решили пройтись.

– Совсем с ума сошла, – ворчал викинг, шагая вдоль кромки прибоя и поддавая сапогом мелкие камни. – Только-только из моря – и снова мыться! Делать ей нечего… А ну как сварится в этом котле?! Хоть бы ты присматривал за ней, что ли.

– Присмотришь за ней, как же, – усмехнулся Жуга. – Она сама за кем хочешь присмотрит. И чего ты, Яльмар, на неё так ополчился?

– Ничего я не ополчался, – хмыкнул тот. – Баба – она баба и есть. Что с неё взять? Её дело дома сидеть, детей нянчить да мужа из похода ждать. И нечего командовать.

– Слушай, Яльмар, а тебе лет сколько?

– Двадцать третья мне зима идёт, – ответил тот и почему-то покраснел.

Некоторое время они шли молча. Ветхая лачуга скрылась из виду, и вскоре впереди неясным силуэтом замаячил выброшенный на берег остов ганзейского корабля – без мачты, без руля и носовой башенки, разбитой в щепки.

– А вообще, боевитая девчонка, – несколько неохотно признал вдруг Яльмар. – И стреляет здорово, и плавает. Это ведь она тебя, дурака, из воды вытащила, когда ты искупаться решил.

– Зерги? – Жуга остановился.

– Она, она, – кивнул варяг и усмехнулся. – А ты не знал? Мог бы и догадаться. А иначе зачем ей одежду сушить?

У Яльмара был такой вид, словно он сам, лично запихнул обоих под одеяло. Жуга меж тем помрачнел.

– Слишком уж складно выходит, – задумчиво пробормотал он. – Как по писаному.

– А что?

– Да беспокойно мне. – Жуга поёжился и глянул на браслет. – Помнишь, как она разбилась?

– Зерги? Ну, помню. А что?

– Что-то страшное идёт за нами, Яльмар. И я никак не разберу что. Далеко ль до беды.

– Да ну тебя! – фыркнул викинг. – Сам себя изводишь почём зря.

– Как знать. – Жуга поднял ворот полушубка и посмотрел на небо. – Ого! Уже темнеет. Пойдём назад.

– И впрямь пора. Чего ей там размываться? И так чистая. Пошли.

Жуга почуял неладное, ещё издали завидев распахнутую дверь хибары, и невольно ускорил шаги.

Яльмар не замедлил подтвердить его опасения.

– Она что, совсем сдурела? Дом же выстудит! – Он посмотрел на Жугу и добавил встревоженно: – Уж не случилось ли чего? Зерги!

Ответа не было. В молчании оба подошли ближе и переглянулись. Яльмар нахмурился и потянул из-за пояса топор.

– Глянь, что внутри. Я пока тут посмотрю, – вполголоса распорядился он и скрылся за углом.

Жуга кивнул согласно, вынул нож и переступил порог.

Внутри царил беспорядок. Кровать была опрокинута. Повсюду валялись черепки. Вода из разбитого горшка загасила костёр. Ни самой девушки, ни одежды её в доме не было. Исчезла и висевшая под потолком рыбачья сеть. Запасы снеди и воды остались нетронутыми.

– Чёрт, – выругался Жуга и закусил губу. – Накаркал.

Яльмар с топором в руках возник в дверях бесшумно, словно привидение.

– Нет никого снаружи, – объявил он. – Что у тебя?

Жуга покачал головой и обвёл рукой разгромленное помещение.

– Сам видишь.

Что-то звякнуло у викинга под ногой, Яльмар присел и поднял с пола подкову. Повертел её в руке, пожал плечами, огляделся и подобрал ещё две. Посмотрел с вопросом на Жугу.

– Чепуха какая… Что всё это значит?

Он нахмурился и вдруг, прислушавшись, бросил находку и вскочил с топором наготове. «Яльмар! Жуга!» – послышалось снаружи, и в раскрытую дверь, как палый лист на крыльях ветра, ворвался Янко-цыган. Влетел и замер на пороге, наткнувшись на Яльмара. В руках у него был большой не по росту посох, тот, что сладил для себя Жуга. Грудь мальчишки ходила ходуном – видно, бежал всю дорогу.

– Вы тут? Гляньте, я чего нашёл… – Он повёл посохом и осёкся на полуслове. Окинул взором разгром в доме и медленно переменился в лице.

– Что стряслось?

– Зерги не видел? – спросил вместо ответа Яльмар.

– Нет…

Жуга поднял голову, посмотрел на викинга, на Янека и опустил взгляд. Взъерошил пятернёй нечёсаные волосы, вздохнул.

– Три подковы, – глухо сказал он и, отвернувшись, повторил негромко, больше для себя, чем для других: – Три подковы.

* * *

Всю ночь Жуга не сомкнул глаз, а наутро, взяв только посох и нож, вместе с Яльмаром направился в город. Янко увязался с ними, но Жуга прогнал его. Викинг был с ним солидарен – толку от цыганчонка немного, да и хватит его на один чих, если драться. А в том, что предстоит драка, Яльмар не сомневался. Он ни о чём не спросил товарища, лишь взял топор и двинулся следом.

А ветер между тем крепчал. Дикий, порывистый, он с хохотом и свистом носился по узеньким улочкам, срывая ставни с окон, черепицу с крыш и бешеным вращением терзая флюгера. Было слякотно и сыро, ноги вязли и скользили в снежной каше. Почти все лавки и мастерские по причине плохой погоды были закрыты, прохожих было мало, и Яльмар с Жугой пробирались к «Трём Подковам» в одиночестве.

– Что делать надумал? – спросил варяг, в молчании прошагавши полпути.

Жуга помрачнел.

– Поверишь ли, Яльмар, сам не знаю. Снова я на распутье, и что бы я ни делал, всё не так! Посмотрим, как дело обернётся.

– А по мне, так думать нечего. Главное – ввязаться в драку, а там видно будет.

Жуга покачал рыжей головой:

– Запретный это путь.

– Нет запретных путей, есть малодушные люди. А боги помогают сильным.

– Не лучше ли будет на суд дело вынести?

– Нет на них правого суда, – нахмурился Яльмар. – Не станет градоправитель время на чужие свары тратить – хватило б со своими разобраться. Только и осталось по шее немцу навалять. Боги! Да ты запросто можешь их спалить со всеми потрохами, ворлок! Ведь можешь же!

– Могу, наверное. – Жуга пожал плечами. – Только всё это не по мне. Должна же быть на этом свете хоть какая-то справедливость! Не по-божески это.

– Один! – Викинг сжал кулаки. – Какая может быть надежда на ваших богов, если даже вы сами себя баранами зовёте и пастуха себе ищете?! А с баранами ты знаешь что делают? Режут!

Тем временем впереди показалась вывеска с тремя подковами, и оба умолкли.

Дверь отворилась без скрипа. Жуга вошёл, отряхивая снег, осмотрелся и с первого взгляда заметил, что очень уж много здесь собралось моряков. В Галлене, как и в любом другом портовом городе, было предостаточно питейных заведений, но корчма корчме рознь, тем более при постоялом дворе. Моряки предпочитали те, что ближе, а здесь останавливались возчики, крестьяне, купцы с охраной из торговых поездов и прочий сухопутный люд. Но только не сегодня.

Жуга пригляделся и мысленно поправил себя: здесь были одни моряки и никого больше. Десятка полтора, а то и два. Ни рыбаков, ни мастеровых с соседних улиц, ни заезжих купцов, ни сговорчивых на ласки девчонок из местных. Никого. И даже человек, шагнувший затворить за ними дверь, оказался не кто иной, как пропавший Курт. Он молча задвинул засов и повернулся к Яльмару.

– Тебе не стоило приходить, норвег, – сказал он и кивнул на Жугу: – Капитан хочет говорить с ним.

– А ты мне не указывай, щенок! – огрызнулся Яльмар. – Или забыл, как предо мной на брюхе ползал, пощады просил? Рано радуешься. Не видать мне Вальгаллы, если я с тобой не поквитаюсь!

И Яльмар плюнул ему под ноги. Матрос отскочил, словно ошпаренный.

Жуга не сказал ни слова. Цепкий, внимательный взгляд его голубых глаз скользил по серым угрюмым лицам немецких мореходов, по узкому проёму деревянной лестницы, по запертым дверям и окнам.

Из-за столика у камина, столь любимого Яльмаром, поднялся ещё один старый знакомец – щербатый долговязый Гельмут. Левую щёку его украшали четыре кровавые полоски. Жуга невольно усмехнулся – ногти у Зерги были что твоя бритва.

– Стой, где стоишь, варяг, – сказал он, подойдя. – А нет, так дай сюда топор.

– А пуп не треснет? – поинтересовался Яльмар.

– Дай, говорю. А то разговора не будет.

– Отдай ему топор, – бесцветным голосом сказал Жуга и шагнул вперёд, не дожидаясь, пока Яльмар исполнит его просьбу. Он прошёл вдоль столов и остановился у камина, где в компании двоих мордоворотов сидел за кружкой пива дородный немец, одетый в хорошо пошитый синий полукафтан дорогого сукна, из-под которого выглядывала белая рубашка. Все в корчме притихли.

– Это ты хотел меня видеть? – спросил Жуга.

Ганзеец смерил рыжего паренька взглядом и поджал губы.

– Ты разбил мой корабль, – вместо ответа сказал он.

– Где девчонка?

– Ты разбил мой корабль, – словно не слыша, повторил капитан.

– Твои люди сами затеяли свару. Нас привели насильно, корабль разбил твой человек. Мои слова есть кому подтвердить. Твоё дело неправое.

– Меня это не интересует. – Ганзеец отхлебнул из кружки и со стуком опустил её на стол. – Корабль стоил мне полторы тысячи талеров. Верни мне их.

– Ты отпустишь девушку?

– Ты вернёшь мне деньги?

– Градоправитель разрешит наш спор.

Ганзеец повернулся к ближнему громиле.

– Прикончи девку, – распорядился он так спокойно, словно заказывал очередную кружку пива.

– Стой! – рявкнул Жуга, чувствуя, как закипает в груди слепая злоба, и снова повернулся к капитану: – Так вот вы, значит, как… Видно, правду говорят – нельзя с вами по-людски.

– Ты всё сказал? – скучающим тоном осведомился тот, встал и снова кивнул моряку: – Прикончи девку.

Далее Жуга не думал – руки всё сделали сами. Взмах посоха – и громила рухнул на пол с разбитой головой. Второй успел схватиться за нож, но тем всё и кончилось. Капитан проворно метнулся за камин, оттуда к бочкам, и прежде чем Жуга успел до него добраться, моряки опомнились и схватились за ножи.

Яльмар с криком «Один!» отшвырнул двоих ганзейцев, стоявших рядом, схватил тяжёлую скамью и с ней наперевес ринулся в драку. Моряки прыснули в стороны, когда доска в три пальца толщиной с гулом рассекла воздух. Норвег лишь слегка зацепил злосчастного Курта, правда, и этого хватило, чтобы немца отбросило в угол, где он и остался лежать. Кто-то замахнулся на варяга его же топором, Яльмар не глядя швырнул в него скамью и выхватил нож.

Жуга метался меж столов, кружась волчком и никого не подпуская, ножи в руках матросов словно натыкались на стену. Посох, залитый свинцом, оказался страшным оружием – он мелькал то справа, то слева, проносился над полом, словно бы ища змею в траве, а через миг выплетал узор над головой и бил, бил с налёту, ломая руки, выбивая суставы, зубы и глаза. Яльмара вдруг осенило, что он впервые видит бедовый горецкий самопляс, о котором только слыхал, и то нечасто, и в этот миг углядел краем глаза, как долговязый Гельмут рванулся вверх по лестнице с ножом в руке.

Норвег бился сразу с троими, да ещё двое вертелись около, и бросить нож означало верную смерть. Яльмар сделал первое, что пришло в голову. Шлем викинга взлетел, подброшенный мощной рукой, и настиг ганзейца на середине пути.

Он мог бы просто попасть и сбил бы с ног, не будь увенчан грозными рогами. Бросок был так силён, что один из них до основания вошёл немцу в спину. Тот выронил нож и повалился, цепляя перила.

А ещё через мгновение ярл завладел топором, и теперь уже травник понял, почему враги прозвали викинга Олав Страшный.

Оба пропустили момент, когда врагов меж ними не осталось – лишь десяток неподвижных тел в углах корчмы, залитый кровью пол и распахнутая дверь.

Яльмар опустил секиру.

– Посмотри наверху, – сказал он, вытирая пот и тяжело дыша. – И побыстрей, а то ещё стража нагрянет. А я пока тут покараулю…

Он огляделся, сунул топор за пояс и подошёл к Гельмуту. Рывком освободил застрявший в теле шлем, вытер кровь с изогнутого рога, вынул нож и принялся срезать кошели.

Жуга кивнул и двинулся наверх.

* * *

В первой комнате не было никого. Пустой оказалась и вторая. Открыв третью дверь, Жуга обнаружил там хозяина «Трёх Подков» вместе с женой и дочерьми. Женщины, и без того напуганные захватом корчмы и шумом снизу, испуганно притихли, завидев на пороге взъерошенного рыжего парня в драном полушубке, с окровавленным посохом в руках. Сам хозяин лежал на кровати с разбитой головой, живой, но без памяти. Жуга не стал ничего говорить и двинулся дальше, оставив дверь открытой. Повозившись с засовом, он открыл пятую и последнюю дверь и облегчённо вздохнул – Зерги была здесь, лежала на кровати, связанная по рукам и ногам. Рот ей для пущей надёжности тоже заткнули тряпкой. Жуга вытащил кляп, вынул нож и взялся за верёвки.

– Всё-таки пришёл… – занемевшим языком пробормотала Зерги и вяло улыбнулась. – Я уж думала, Яльмар тебя отговорил.

– Зря ты так. Он сейчас внизу.

– И вы что… всех? – Жуга кивнул. – Вдвоём?!

– Вдвоём. – Нож разрезал последнюю верёвку, и девушка села, растирая багровые запястья. – Ты как себя чувствуешь?

– Замёрзла. – Она зябко поёжилась и провела языком по сухим губам. – И пить хочется.

– Сейчас поищем чего-нибудь. Идти можешь?

– Могу… Ой, кажется, нет…

– Держись за меня.

Опираясь на Жугу, девушка кое-как дохромала до лестницы и остановилась в изумлении, завидев, какой раздрай учинили двое друзей.

– Господи… – пробормотала она, едва не наступив на тело Гельмута, и побледнела. Посмотрела на Жугу.

– Остальные сбежали, – хмуро сказал тот.

– Их же было десятка два! Вы запросто могли погибнуть!

– Они хотели тебя убить.

Яльмар сидел за столом посреди этого разгрома и сосредоточен- но складывал столбиками трофейные талеры, время от времени хмурясь и шевеля губами. Завидев обоих, он помахал рукой и вылез из-за стола.

– Что два десятка собак против двоих мужчин! – фыркнул он. – Привыкли скопом нападать, вот и поплатились. А если б…

– Яльмар!!!

Девушка первая заметила движение и вскрикнула, предупреждая, но было поздно – лежавший в углу моряк вскочил и бросился на викинга со спины. Рука с зажатым в ней тесаком змеёй метнулась вперёд, и две пяди отточенной стали со скрипом вошли варягу в бок по самую рукоять. Прежде чем Жуга понял, что произошло, и рванулся на помощь, Курт (а это был он) одним прыжком перемахнул опрокинутый стол, раскрыл дверь и пропал в пелене летящего снега.

Яльмар покачнулся, зажимая рану, оглянулся недоумённо и медленно осел на пол.

– Трусливая шавка… – пробормотал он. – В спину…

Жуга скинул и сунул варягу под голову полушубок, стянул рубашку, оторвал от неё две широкие полосы и опустился на колени. Яльмар протестующе двинул рукой.

– Не надо, – сказал он и поморщился. – Всё, Жуга. Отвоевался я. Не зря собака выла…

– Ты кончай такие штуки, ты давай не помирай! – прикрикнул на него травник и повернулся к Зерги: – Голову держи!

– Без толку… всё это… – Силы быстро покидали викинга. – Знаю я… эти ножи… – Яльмар закашлялся – горлом пошла кровь – и поискал рукой. – Топор… – сказал он, поймав вопросительный взгляд Зерги.

– Дай, – не глядя кивнул ей Жуга.

Девушка с трудом вытащила топор и вложила варягу в руку. Широкие пальцы сомкнулись на рукояти мёртвой хваткой. Яльмар приподнялся и сел, собрав последние силы.

– Один! – крикнул он, вскинул топор в последнем приветствии и рухнул недвижим.

Топор с тяжёлым стуком упал на пол.

Кровь перестала течь из раны.

Норвег был мёртв.

Жуга посмотрел на девушку, на посох, лежавший рядом, опустил окровавленные руки и отвернулся.

Сколько можно отвечать смертью на смерть? Поди теперь разбери, кто всё это начал. Вот ещё одна, ну а зачем? Или всё-таки не он это творит? А тогда кто? Кто?

Он посмотрел на Зерги – в глазах у девушки стояли слёзы – и вздохнул. Может, права девчонка? Где он теперь, тот Ваха-рыжий, что пришёл с Хоратских гор? Ищи ветра в поле… А кличка прирастает. Раз, два – и вот уже никто не помнит имени. Три, четыре – и вот ты сам его забыл. Пять, шесть – и вот уж нет имени вовсе, а лезет ниоткуда новое прозвание, и хорошо ещё, если ты сам его себе сыскал по сердцу, по уму, по совести. A назвался груздем, полезай в кузов – живи так, как назвали. Дело известное: вещь без имени – не вещь, а имя завсегда попросит тела. А там и вовсе поминай как звали.

Тело. Приходящий-Во-Сне тоже говорил о теле.

Жуга потряс головою и сжал кулаки.

– Что ж, – сдавленно сказал он, – ты выиграл, колдун.

И медленно добавил, глядя в никуда:

– Приходи.

* * *

Чувство Силы возникло внезапно, словно кто-то в единый миг вытеснил Жугу прочь из его головы. Но на сей раз травник не просто наблюдал за тем, что происходит. Он запоминал. Запоминал, откуда идёт и куда вливается горькая серая струя неведомой мощи, а чужая память нашёптывала, как её вызвать. Запоминал, как с тихим шорохом сходятся края рассечённой плоти, как ищут и находят друг друга концы разорванных сосудов, как движется кровь и как маленькая молния терзает стынущее сердце: бейся! бейся! И всё время кто-то еле слышно шепчет в голове, а у тебя или у Яльмара – не понять: дыши, дурак, дыши! теперь всё, теперь можно…

Теперь уже можно… позвать.

Первое, что Жуга увидел, вернувшись, были широко раскрытые глаза Зерги. Он опустил взор и еле сдержал радостный крик: норвег дышал! Там, где недавно зиял широкий разрез, теперь багровел неровный рубец.

– Ты… – Зерги коснулась викинга и посмотрела на Жугу. – Как тебе это удалось? – Внезапно её осенило, и девушка испуганно отдёрнула руку. – Скажи, я тогда тоже… вот так?

Сил говорить у Жуги не было, и он лишь кивнул в ответ.

– Ох… – Ладонь её метнулась ко рту. – А я-то не могла понять! – Она помолчала, прежде чем спросить о главном. – Так это был… он?

– Да.

– Мой бог… – Она запустила пальцы в волосы и отвернулась. – Ты всё знал с самого начала? Знал и молчал?

– Это ты вызвала его?

– Я не знала! – выкрикнула она. – Я… я…

Жуга кивнул. Всё встало на свои места.

– Ты хотела вернуть Веридиса, – сказал он. – Колдунья-недоучка, потеряла голову вместе с любимым человеком. Да… – Он посмотрел на Зерги. Та молчала, потупившись, и Жуга продолжил: – Ты открыла Путь, не подумав, что кое-кто уже лет двести ждёт у запертой двери. А потом…

– Я испугалась… – прошептала Зерги, в бессилии до хруста ломая пальцы. Опустила руки. – Просто испугалась. Он… он хотел…

– Я знаю. – Жуга кивнул. – Не вини себя. Я сам трижды открывал эту Дверь. Один раз мне помог Бог, один раз – человек, и один раз – эта штука. – Он поднял руку с браслетом. – А ты была одна. Ума не приложу, как тебе это удалось, хотя… – Он помедлил.

– Что?

– Ничего. – Жуга вздохнул и помотал головой. Взъерошил волосы рукой. – Боль и отчаяние… Да. Они могут сделать многое. – Он посмотрел на Зерги. – Ты родилась и выросла здесь. Ты должна хоть что-то знать про этого… Кто он? Для чего вернулся? Что за битву проиграл?

– Я не знаю… Впрочем, погоди! – Она нахмурилась. – Ты сказал – двести лет?

Жуга пожал плечами.

– Может, меньше.

– Башня Ветров… – пробормотала Зерги и закусила губу.

– Что?

– Очень давно на месте теперешнего маяка стоял замок. Его построил один чародей. Сейчас уже никто не помнит его имени. Говорят, он хотел всех осчастливить и боги покарали его за гордыню. Да, кажется, так. Был бой – он один сражался с ними всеми. Про него ещё песня сложена. Подожди, сейчас… Вот!

Ночь подняла над башней чёрный свой стяг —

Свой истинный крест, свой подлинный флаг.

Три армии собрались на расправу в ночь —

Три чёрных начала, три дьявольских сна,

Три чёрных начала адских трёх рек.

Что мог с ними сделать один человек?..

Сойдёмся на месте, где был его дом,

Где трава высока над древесным углём,

И зароем нашу радость в этом чёрном угле,

Там, где умер последний человек на Земле…[12]

– Вот как… – Жуга помрачнел. – Осчастливить, значит… Зря он за это взялся. Мог бы и сам понять – хоть маг, а тоже человеком начинал. А у людей вечная забава землю делить, кроить да штопать заново, огнём и сталью, волшбой и просто силой рук… А небо – вот оно, режь его ломтями. Что, не получается? Вот то-то…

– Что теперь?

– А теперь я пойду. – Жуга встал и надел полушубок. Подпоясался кушаком. Поднял посох.

– К-куда?

– Колдун внёс свою плату, пора и мне долг возвращать. – Он взглянул ей в глаза и вздохнул. – Сегодня ночь большого прилива. Теперь я должен выиграть эту битву. Выиграть или погибнуть.

– Но почему?! Ты же сказал, что взять тебя он не в силах!

– Зато в силах взять тебя.

– А он может?..

Ответить Жуга не успел. Яльмар сел рывком, дико вращая глазами, лихорадочно ощупал себя с ног до головы и вытаращился на Жугу.

– Один и Фрея! – прохрипел он. – Ты?!

– Я. – Жуга невольно улыбнулся.

Яльмар спешно задрал на боку рубаху и поскрёб ногтем багровый рубец.

– Боги! Ты воистину великий ворлок!

– Как ты себя чувствуешь?

Яльмар отмахнулся, встал, расшвыривая скамейки, и двинулся к бочкам.

* * *

Снаружи бесновался ветер. Мело. Дождь со снегом пополам сменился сухим нездешним порохом поздней метели. Улицы опустели окончательно. Галлен затих в холодном сне, укрытый серым покрывалом зимних туч. Темнело. Часы на ратуше пробили шесть и смолкли, словно испугавшись собственного голоса, и только с берега доносился тяжёлый размеренный грохот прибоя.

По снегу, летящему с неба, шли трое: Жуга впереди, Яльмар и Зерги следом. Травник шёл без шапки, с босой головой. Казалось, он совсем не обращает внимания на снег и ветер. Девчонка же, наоборот, подняла капюшон. Последним шёл варяг. Он ещё не совсем оправился от удара, шатался, но остаться в корчме отказался наотрез.

– Ещё чего! – фыркнул он, едва Жуга об этом заикнулся. – Чтоб я да тебя, да одного… И думать не моги!

Яльмар осушил пару-тройку кружек пива, сжевал что-то на кухне и снова рвался в бой. Куртка его заскорузла от крови, но варяг не обращал на это внимания. Если б не разрез на ней, длинный и неровный, можно было подумать, что никакой раны нет.

Что касается Зерги, то с нею говорить и вовсе было бесполезно – в одной из комнат отыскался её хвалёный самострел, и при виде того, как загорелись её глаза, Жуга понял: всё – кричи не кричи, всё едино увяжется следом. Так оно и вышло. Бедовая деваха с радостным криком схватила своё сокровище, проворно сунула ногу в стремя – механизм щёлкнул, натягивая тетиву, – и вскинула арбалет к плечу. Фунтовая стрела с глухим ударом вошла в бревенчатую стену по самую пятку. Зерги усмехнулась, отбросила рукою волосы с глаз и повернулась к травнику.

– Я с тобой, – коротко сказала она.

Спорить Жуга не стал.

Городская стража так и не явилась.

– Куда идём? – спросил Яльмар.

– До маяка. – Жуга вдруг посмотрел на небо. – Не зря спешил колдун, ох, не зря… – Он поёжился. – Не опоздать бы.

– Он… где сейчас? – повременив чуток, спросила Зерги.

– Где-то рядом, – пожал плечами Жуга.

Зерги надулась:

– Не смешно.

– А я и не шучу. Он тут, со мной.

Жуга шёл без всякой хромоты, худой, поджарый, нёс посох под мышкой. Холодный ветер трепал его рыжие волосы.

– Это как? – опешил Яльмар.

– Так. – Жуга пожал плечами. – Дверь открыть – половина дела. Чего стоит душа без тела в этом мире? Дым-туман, одно название… Сколько их таких вокруг! Кабы все они силу имели, житья бы от них не было. Дух, он ведь телом силён.

– Но как он тогда всё поджёг?

– Господи! – Жуга остановился и так резко обернулся, что варяг с девчонкой чуть с разбегу на него не налетели. – Да неужели вы ещё не поняли, что сами дали ему силу? Он ведь искал, долго, упорно искал, а попадались крохи. Искорки. Порой и этого хватало, чтобы дело сдвинулось. Цыганчонок подпалил свою кибитку, ясно вам? Цыганчонок. И дом волшебника сожгла ты, Зерги. А ты, Яльмар, спалил свою ладью.

– Что?! – поперхнулся викинг, отшатнувшись. – Да ты в своём уме? Клянусь Одноглазым, не слыхал я большей нелепицы! Чтобы я свой драккар!..

– Ну, не нарочно, конечно.

Травник не договорил. Сквозь шум прибоя донёсся топот, и все трое обернулись. Яльмар было потянул из-за пояса топор, но тут же плюнул и сунул его обратно: из плотной снежной завесы вынырнул запыхавшийся Янек.

– Подождите! Я с вами!

– Тебя мне только не хватало! – Жуга схватился за голову и отвернулся. – Я – это понятно, я обещал, но вы-то куда лезете?! Не надо вам идти, слышите? Не надо!

– Глупо идти в бой одному, – хмуро сказал варяг.

– Мне помогут. Три ветра будут там со мной.

– Три? – спросила Зерги. – Почему только три?

Жуга посмотрел ей в глаза.

– Я – четвёртый ветер, – просто сказал он.

* * *

До маяка добрались быстро – дорога шла под горку, даже ветер не так досаждал. Взошла луна. Тяжёлые волны бились у самого подножия чёрной башни – большой прилив! Огонь пылал высоко вверху, сигналя кораблям, потерянным в ночи, да только не было в море кораблей. Прибой доламывал остов выброшенного на берег когга, другой корабль всё ещё стоял на рейде. На миг Яльмару показалось, что на палубе блеснул огонёк, но только на миг. Сколько он ни таращил глаза, разглядеть больше ничего не удалось.

В башне царила темень. Жуга задержался у входа, осматриваясь, и уверенно двинулся вверх по ступенькам. Никаких ворот внизу не было и в помине, но на первой же площадке путь преградила массивная дверь из сосновых досок, запертая изнутри. Жуга стукнул в неё пару раз кулаком и сразу понял, что вряд ли кто расслышит этот стук за грохотом прибоя.

Широкая ладонь Яльмара легла ему на плечо.

– Дай я.

Тяжёлый обух топора ударил гулко раз, другой, и вскоре с той стороны послышались шаги. Лязгнул засов, и в проёме приоткрывшейся двери возникла тёмная сутулая фигура с фонарём в руке. Неверный жёлтый свет выхватил из тьмы лицо, худое, всё в морщинах, как печёное яблоко, и тёмное от угольной пыли.

– Многие лета тем, кто живёт во тьме, – глухо сказал Жуга. – Впусти нас, старик.

Тот молча посмотрел на него, перевёл взгляд на Яльмара, на Зерги.

– Кто вы такие? Вас здесь не ждут, – хрипло сказал он.

– И всё же впусти нас. Мы проделали долгий путь.

– Я сказал… – начал было старик и осёкся на полуслове. Жуга шагнул вперёд. Ни Зерги, ни Яльмар, ни тем более Янек не видели в тот момент его лица, но всем троим показалось, что и голос и фигура Жуги изменились. Фонарь в руке смотрителя поднялся выше, старик сощурился подслеповато, разглядывая незнакомца, вдруг отшатнулся и, прежде чем кто-то успел сделать шаг, захлопнул дверь и с лязгом задвинул засов.

– Проклятие! – Жуга ударился плечом и сжал кулаки.

Яльмар намётанным глазом окинул дверь и хмыкнул: петли широкие, доски крепкие, в два ряда, вдоль и поперёк. Дело сложное, но если постараться…

– Дай я попробую. – Он снова вынул топор.

– Стой, где стоишь! – коротко бросил Жуга.

Голос его хлестнул бичом, заставив варяга замереть на месте, он даже удивиться не успел. Жуга помедлил краткий миг, негромко что-то произнёс, дважды глубоко вздохнул и… шагнул вперёд.

Брызнули щепки. Зерги ахнула, Янек вскрикнул испуганно, и даже у видавшего виды варяга отвисла челюсть при виде того, как Жуга прошёл сквозь дверь, оставив узкий неровный пролом с лохматыми краями. На краткий миг оставшиеся трое ощутили, как потоки силы сквозняком пронзили их и умчались прочь. Друзья переглянулись и молча полезли следом. Жуга меж тем шагнул к онемевшему смотрителю и протянул руку за фонарём.

– Дай, – требовательно сказал он. Смотритель повиновался. – Почему ты закрыл дверь?

Старик пожевал впалым ртом. Поднял голову, посмотрел на Яльмара, на Жугу и потупил взор.

– Испугался.

– Что ж, ответ правдивый. – Жуга усмехнулся. – А теперь уходи. Я не держу на тебя зла.

Ни слова не говоря, смотритель спешно шагнул за порог и исчез в темноте. Жуга протянул фонарь варягу.

– Возьми. Ступеньки крутые.

– А как же ты?

– Я и так всё вижу.

Они поднимались осторожно, медленно, чувствуя ладонями, как вздрагивает при каждом ударе волн холодный камень старых стен. Перил не было, узкая каменная лестница обрывалась в пустоту: башня оказалась полой. С верхней площадки спускались канаты подъёмника. Мощный поток воздуха шёл снизу вверх, словно в печной трубе. Впрочем, это и была труба – иначе пламя наверху давно б погасло, сбитое дождём и ветром.

Вершина башни объявилась неожиданно – огороженная зубчатой стеной площадка шесть на шесть шагов и обжигающий огонь посередине. В углу, заботливо укрытые промасленным чехлом, стояли припасённые клети с углем.

Жуга словно забыл о спутниках. Он прошёлся туда-сюда, остановился у восточной стены и взялся за лопату. Подбросил угля в огонь, встал к нему спиной и поднял посох. Он стоял неподвижно, глядя в темноту, и Зерги не могла взять в толк, как он выдерживает обжигающий жар с одной стороны и леденящий холод ветра с другой, затем будто кто шепнул на ухо: «Не так! Смотри по-другому!» Вспомнились уроки Веридиса. Короткий наговор – и ей внезапно стало видно, как весь этот жар, сплетясь в тугой, невидимый глазу жгут, уходит в темноту из рук, держащих посох. Жуга молчал, стиснув зубы и закрыв глаза, пот градом катился по его лицу, высыхая на ветру, и Зерги вдруг поняла.

Это был вызов.

На дальних берегах, в пустотах гор, в пучине океана, в чаще леса открывали глаза спящие твари – призраки былого. Поднимались и неслись, расправляя крыла, спешили на бой, чуя издали Древнюю Кровь.

Все континенты могут лежать на дне, но древняя ярость от того не уменьшится. Не враги, так призраки врагов придут на битву. Теперь Зерги понимала, что чувствует Жуга – колдун ведь тоже был один в той битве. Кто знает, кому перешёл дорогу павший чародей, в чьи дела вмешался – людей, богов?.. Да и так ли это важно? Он потерял всё разом – жизнь, жену и нерождённого сына, о каком покое могла после этого идти речь?

И он вернулся.

«Искорки», – припомнилось вдруг ей. Малые крохи. Она посмотрела на Жугу и почувствовала, как по спине забегали мурашки. Если они – варяг, цыган и ученица колдуна – лишь искорки в ночи, то кто этот рыжий странник, вышедший за них на бой?

А в следующий миг пришли они.

* * *

Нападавшие стали видны внезапно, словно подняли заслонку, их скрывавшую. Их было много, бесконечно много самых разных существ. Казалось, сам воздух ощетинился когтями и клыками. Бились крылья, кривились слюнявые пасти. Зерги не знала, куда смотреть, да и не хотелось смотреть – ей было страшно смотреть на этот жуткий нескончаемый поток. Где, когда, зачем и кто их сотворил? Или…

Или они были всегда?

Взор не мог оторваться от этих полчищ – была в их уродстве некая чуждая, дикая и ужасная красота – красота бесконечной ярости и страха, ибо, в конце концов, от чуда до чудовища тоже всего один шаг.

Посох Жуги взметнулся, принимая удар, и первые ряды врагов исчезли, сметённые огненным потоком. «Я – четвёртый ветер!» – вспомнились девушке слова рыжего странника, а в следующий миг костёр начал угасать. «Огня!» – не оборачиваясь, страшным голосом вскричал Жуга. Яльмар огляделся суматошно, метнулся в угол, схватил в охапку корзину с углем и вывалил в костёр почти половину.

Зерги не помнила, сколько времени длился бой, помнила только, как Жуга вдруг пошатнулся, и тварь – маленькая, не больше крысы, но с огромной пастью, – прыгнула ему на спину.

Больше она не думала. Арбалет сам взлетел к плечу, стрела настигла бестию в прыжке и унесла в темноту.

– Не смей! – Жуга обернулся и встал, отбиваясь, огромный, страшный. – Это… моя… битва! Или хочешь… погибнуть тоже?!

Но было поздно – Яльмар одним прыжком достиг южной стены, через которую валили всё новые монстры, руна грома блеснула на лезвии, и в следующий миг викинг с диким криком «Один!!!» врубился в самую гущу врагов, разя направо и налево.

А через миг оглушающе хлопнул бич, сметая тварей с северной стены.

Отступать было поздно: они стали четырьмя.

…Порывы западного ветра, крутящийся огненный посох, бросок и отскок, удар за ударом туда, где никто не ждёт…

…Тяжёлый, страшный удар ледяного топора с бескрайних северных равнин, сполохи на лезвии, вечная стылая вьюга-пурга, костенелые пальцы, мороз до костей, до кончиков…

…Гибкий перехлёст южных ураганов, танец змеи и хлыста, чёрный завиток хвостатой бури, срывающей крыши с домов, секущий глаза песчаной плетью пустыни…

…Восточные грозы, косой завесою летящий ливень белых стрел, и молнии, которые таятся в чёрном колчане…

Ветер! Холодный чистый ветер собирал свою жатву!

Далеко внизу мелькнуло белое пятно поднятого паруса: корабль в гавани снялся с якоря. Ганзейцы уходили в шторм. Жуга усмехнулся. Камень на его браслете пылал. Восьмилучевая звезда – роза ветров. Они сами выбрали свою судьбу, сорвав её с браслета. Этот корабль не утонет, ему суждена другая судьба. Ему долго не увидеть берегов. Очень долго.

Может быть, вечно.

Жуга крепче сжал посох, смерил прищуром глубокие пасти и вновь обернулся к стене.

Они стояли у огня, на вершине башни, плечом к плечу, отбивая атаку за атакой.

Четверо.

Вместе.

И почему-то на сердце у них было очень легко.

* * *

В старом доме на улице жестянщиков, в маленькой комнатке под самой крышей проснулся мальчик. Он долго лежал без сна, с замиранием сердца прислушиваясь к грохоту за окном, затем набрался храбрости и выглянул наружу, в любой момент готовый юркнуть обратно в спасительную темноту старого одеяла.

– Мама? – робко позвал он, щурясь на пламя свечи.

Мать, худая темноволосая женщина с серыми глазами, самый ласковый и добрый человек в мире, отложила вязанье, поправила на плечах тёплую серую шаль и подошла к кровати.

– Что, сынок?

– Мне страшно, мама! – пожаловался он. – Что гремит?

Женщина вздохнула.

– Это гроза.

Глаза мальчишки округлились.

– Разве зимой бывает гроза?

– Бывает. – Она улыбнулась. – Это зимняя гроза.

– А нас не убьёт?

– Не бойся. – Она подоткнула одеяло, наклонилась и поцеловала сына в лоб. – Она нас не достанет. Спи.

Успокоенный, мальчик откинулся на подушки.

– Только ты посиди со мной, – попросил он. – Ты не уходи.

– Я здесь. – Она улыбнулась. – Я рядом.

Он долго лежал без сна, испуганно вздрагивая всякий раз, когда снаружи особенно громко бухало, но вскоре глаза его против воли начали слипаться, он зевнул раз-другой, улыбнулся и вскоре засопел. Мать посидела у кровати, осторожно высвободила руку из цепких детских пальцев и подошла к окну. Сдвинула занавеску и долго смотрела, как бьют раз за разом в вершину старой башни слепящие стрелы молний – прямо в огонь маяка. Вздохнула, перекрестясь, сняла щипцами нагар со свечи и снова взялась за рукоделие, но работа не шла.

Она родилась в этом городе и прожила всю жизнь, но никогда не видела ничего подобного. Ей было по-настоящему страшно.

И сотни мужчин и женщин в Галлене вздыхали, молились, ждали и не могли дождаться, когда же, ну когда настанет утро…

* * *

Был день. Настоящий, солнечный, почти безветренный – из тех ласкающих душу дней, что иногда случаются среди зимы, хотя до весны ещё далеко. Жители Галлена открывали окна и двери, недоверчиво косились на небо, но нет – ни единое облачко не нарушало хрупкую синеву до самого солнца. Море искрилось мелкими блёстками, сменивши гнев на милость. Волны лениво набегали на берег, вороша песок и гальку, и с тихим шорохом откатывались обратно. Ожил и загомонил, сперва робко, затем в полную силу притихший рыбный рынок, на берегу уже расправляли сети рыбаки, и мало кто заметил исчезновение ганзейских кораблей – ушли и ушли, и бог с ними.

Обрывистый каменный нос далеко выдавался в море, скрывая и город, и порт, и даже башню маяка. Голые скалы здесь сменялись травянистыми пустошами, кустарником и чахлым редколесьем. На плоской бесснежной вершине холма сидели двое – рыжий парень в полушубке, с посохом в руках, и девушка, одетая в мужские штаны и зелёную куртку. Слышался негромкий разговор.

– Яльмар корабль покупать надумал. Знаешь?

– Знаю. – Парень кивнул. – Он мне уже похвастался. Сторговал чуть ли не за полцены какой-то кнорр или как там его… С собой звал, да я отказался – не по душе мне море. Мне бы лес да горы, а если уж вода, так мне и озера хватит.

– Бр-р… – Девчонку передёрнуло. – Не люблю лес. Всё время кажется, будто за тобой следят из-за деревьев.

– А я, наоборот, не понимаю, что ты в море находишь.

– Ты здесь летом не бывал. Вот где красота! Море тёплое, ласковое. Выйдешь поутру, посмотришь, и душа не нарадуется, до чего ж хорошо!

– Может, ещё побываю, – вздохнул он и посмотрел на собеседницу. – А ты куда теперь? Или в город вернёшься?

– Вернусь, – кивнула та.

– А жить где? Хотя постой… – Жуга нахмурил лоб. – Та лачуга, где мы ютились… Неужто твой прежний дом? Ну, конечно! – Он хлопнул себя по лбу. – А я-то голову ломал, откуда там дрова, вода, одеяла… Ну останешься, а дальше что?

Девушка пожала плечами.

– Попробую ещё раз.

– Ещё раз что? Уж не Веридиса ли вернуть?

– Да. Не смотри на меня так. Я теперь сильнее и, наверное, умнее, чем была.

– Ты гонишься за мечтой. Может, даже за несбыточной.

– Я знаю, – негромко сказала Зерги и вздохнула. – Но это лучше, чем вообще не знать, о чём мечтаешь. – Она вдруг встрепенулась. – Скажи, Жуга… в тот раз, помнишь, ты говорил, что трижды открывал Дверь… Для кого?

– Всякое бывало, – уклончиво ответил тот. – Не хочется вспоминать.

– Ну всё-таки! Хотя бы в первый раз – для кого?

– Для себя.

Девушка закусила губу и потупила взор.

– Значит, ты тоже побывал там? – Жуга не ответил. – Ну а потом?

– Потом – для друга, но это вообще другая история. А в третий раз… Мне бабка-травница помогла. Мальчонку мы одного вернули, да только сама она заместо него ушла. Вот такое вот… – Он сжал пальцы и умолк. – Не надо тебе с этим делом играться. Раз обожглась, и хватит. Вдругорядь так не повезёт.

– Я буду осторожной. Обещаю.

Некоторое время лишь ветер и шелест прибоя нарушали тишину. Наконец Жуга поднял голову.

– Зерги…

– Что?

– Я хочу быть с тобой, – сказал он. – Ты знаешь, я давно хотел сказать… Не знаю…

– Не надо, Жуга.

– Почему?

– Всё ушло. Это был сон. Забудь, не вспоминай об этом. Так будет легче и тебе и мне.

– Мне будет трудно тебя забыть.

Та пожала плечами.

– Не забывай.

– Мне больно будет вспоминать.

– Не вспоминай.

– Но я так не могу! Тебя послушать, так всё проще некуда, а я всё никак не научусь прощаться с теми, кого любил… Прости.

– Незачем просить прощения – это я, дура, всех запутала, и себя, и тебя тоже. А всё оказалось не так. Я всё ещё люблю его.

– Как мне вернуть тебя?

– Заколдуй меня, – предложила та. Серые глаза смотрели прямо и серьёзно, почти просительно. – Приворожи. Ведь ты можешь.

Тот помотал головой.

– Это будет нечестно.

– Зато просто и легко. Ты же знаешь моё имя. Или нет?

– Знаю. – Жуга кивнул и улыбнулся грустно. – Знаю, Алина. Чтобы вернуть человека, всегда надо знать его истинное имя.

Зерги прищурилась в лукавой усмешке.

– Ты ошибся всего на одну букву.

– Да неужели? – Жуга склонил голову набок и придвинулся поближе. – Сказать, на какую, или не надо?

– Ну и хитрила ты! – Зерги рассмеялась и замахнулась в притворном гневе. Жуга поймал кулак на полпути, и оба, сцепившись, с хохотом и визгом покатились вниз по склону – небо и земля закружили в безумной карусели – и остановились только возле самой воды. Сели, отряхиваясь и отплёвываясь, продирая залепленные снегом глаза.

– Дурило гороховое! – буркнула Зерги, выскребая из-за шиворота мокрый снег. Выскребла, швырнула в травника. Тот увернулся.

– Ну так с кем поведёшься…

– Ну тебя! Смех один с тобой.

– Хорошо хоть не слёзы. – Он вздохнул и улыбнулся. – Грустная у нас с тобой вышла история. С несчастливым концом.

– Это только в сказке всё хорошо кончается. В жизни весёлого мало. Каждый ребёнок едва родился, а уже плачет. Хоть бы один засмеялся. – Зерги придвинулась ближе, протянула руку, взъерошила его рыжие волосы. Холодные пальцы тронули шрам на виске. Жуга молчал, глядя девушке в глаза. – Глупый, глупый маленький лисёнок… – Она улыбнулась. – Что тебя тянет? Куда ты идёшь? Что за мечты тебя влекут?

– Если б я знал это сам… Да и нет у меня никаких мечтов… мечтей… мечт… тьфу ты, чёрт! – Вконец запутавшись, он рассмеялся и взял её руку. Прижался щекой к ладони и умолк.

Зерги задумалась, вспоминая, и вдруг встрепенулась.

– Что?

– Да так… Вспомнилось одно старинное присловье. Подумалось вдруг: а ну как тебе пригодится.

– Какое присловье? – Жуга насторожился.

Зерги улыбнулась и прочла:

Четыре есть зверя и времени года,

У каждого место своё и порода:

Волков встретишь к помощи,

Псину – к беде,

Медведь спросит строго и плату возьмёт,

А лисы помогут, да всё не тебе.

– Как-как? Помогут, да всё не тебе? – Жуга задумчиво потёр подбородок. – Интересно… хоть и не совсем понятно. Там было ещё что-нибудь?

Зерги пожала плечами.

– Может, было, я не помню.

Взгляды их встретились, и оба сразу умолкли.

– Береги себя, – неловко сказала Зерги.

– Мы увидимся снова? – спросил, помолчав, Жуга.

– Кто знает? – ответила она и тихо повторила: – Кто знает…

Жуга ничего не сказал.

Они стояли, мокрые, в снегу, стояли и смотрели друг на друга.

А ветер пел высоко вверху свою вечную песню.

Они стояли и смотрели.

А ветер пел высоко вверху.

Они стояли.

А ветер пел.

Они…

…и ветер.

Оправа: Говорящий

6

На сей раз медведь молчал довольно долго.

«Это тоже стихи?» – спросил он наконец.

– Какие?

«Про меня и про других».

– Да.

«Нам, сухопутным, рыбу не понять, и плавать поверху на деревянных досках тоже дело глупое. Хотя откуда вам быть умными? А пиво ваше доводилось мне пробовать. Горчит, но вкусно, пахнет хмелем и приятно животу. А женщина… Гм… Трудно разобраться. И почему-то мне немного больно. Ах-р!!! Ну конечно – боль! Вот, вот чему сродни вся ваша дружба. Да. Это я понимаю. А тебе? Тебе разве не было больно?»

– Издеваешься? Конечно, было.

«Так почему ты не бросил это всё?»

– Легко тебе говорить! – Травник уселся поудобнее. – Что ты знаешь о любви? У вас, зверей, всё просто – вы ищете себе пару, только если настаёт такое время, гон. А после гори оно огнём! Своих детей сожрать готовы.

«Не говори мне про огонь!»

– Хорошо, не буду. Но сам посуди, разве я не прав?

«А разве вы порой не убиваете своих детей?»

Жуга промолчал. Затем заговорил, медленно, нехотя:

– Я пробовал забыть. Я был в отчаянии. Хотел начать жить заново. Не вышло. Это сильнее меня.

«Не надо злиться. Просто я хочу понять, зачем ты всё это делаешь. Когда ты сам поймёшь себя, вопросы станут не нужны».

Травник поднял взгляд на зверя.

– А может, я тоже один из вас? Такое возможно?

Медведь покачал головой:

«В тебе нет волчьей прямоты, зла псов и жадности медведя».

– А как насчёт лисиц?

Враг моего врага

Всю ночь, весь день и всю вторую ночь мела метель, вздымая юбками в прощальной кутерьме лежалый серый снег, кружилась вихрем, провожая зиму-госпожу последней пляской, и лишь к утру на третий день угомонилась наконец.

В густом лесу царила тишь. Снег лежал на поляне повсюду: на старых пнях, торчащих тут и там, на согнутых ветвях деревьев, на плоских, щербатых от времени камнях старого дольмена. Был снег тяжёлым, ноздреватым, каким ему и полагается быть в конце февраля, и уже не хрустел под ногой здоровым зимним огурцовым хрустом, только проседал со скрипом, тяжко, неприятно.

Всходило солнце.

Сорока на ветвях суматошно завертела головой, слишком поздно услыхав шаги, расправила крылья и взлетела, стрекоча, сверкая белыми боками. Мелькнула меж деревьев и уселась на макушке высокой ели, с любопытством глядя вниз, где показались люди.

Двое вышли на поляну одновременно с разных сторон, один с севера, другой с юга. Шагнули на нетронутый снег и остановились, молча глядя друг на друга.

Они были похожи, эти два странника. Очень похожи. Перепутать их было проще простого – оба рыжие, кудлатые, худые телом и лицом, обоим можно было дать на вид лет двадцать. Они могли бы быть братьями, и даже шрам, косой чертой пометивший висок пришельца с юга, в точь повторял такой же у второго странника.

Но была между ними и разница.

Пришедший с севера одет был в старый полушубок, местами порванный и кое-как зашитый, выглядел усталым, словно после долгого пути. Бог знает, где и как провёл он нынешнюю ночь, спасаясь от холода и ветра, вероятно, где-нибудь в стогу. В буйных рыжих волосах, не знавших гребешка по меньшей мере две недели, застряли ломкие золотистые соломинки. В руках его был посох, за спиной котомка.

Второй казался моложе, волос имел покороче, шёл налегке, а одет был совершенно не по погоде – в серые домотканые штаны, рубаху и мохнатую безрукавку белой овчины. Имей сорока чуть больше соображения, чем отпущено глупой птице, её непременно удивила бы ещё такая нелепость: следов на снегу он не оставлял.

Они сошлись посредь поляны и встали там, лицом к лицу, где замерли в извечном хороводе серые круги руин. Странник с юга первым нарушил молчание.

– Зачем ты здесь? – спросил он тихо.

– Пришло время, – медленно ответил другой, – и я вернулся.

– Всё возвращается на круги своя, – кивнул парень в безрукавке. – Чего ты хочешь теперь? Помощи?

Тот покачал головой.

– Совета, – сказал он.

– Глупо спрашивать совета у себя самого.

– Не так уж и глупо. Ты – это не совсем я, а я – совсем не ты. Ты можешь войти туда, куда я и заглянуть боюсь.

– Так чего ты хочешь? – помедлив, повторил вопрос пришелец с юга.

– Я стал другим.

– Всё меняется. Даже камни не вечны.

– Да, но… – Странник с посохом помедлил. Прошёлся пятернёй по волосам. – Это что-то другое, – наконец сказал он. – Я не тот, кого раньше звали Ваха-рыжий. Но… я и не Жуга. Или нет, не так. Жуга – это не совсем я.

Странник с юга поднял бровь:

– Почему тебя это тревожит?

– Я стал злым. Я убиваю.

– Справедливо?

– Не знаю, – ответил тот и тихо повторил: – Не знаю. Но я больше не хочу. В моей душе печаль и пустота.

– Это бывает.

– Я уже забыл, каким бывает счастье.

– А вот это уже хуже. Что ты помнишь?

– Боль.

– А ещё?

– Страх. Печаль. И снова боль. Даже любовь, и та для меня обернулась болью. Порой мне кажется, что я чувствую разлуку раньше встречи. Я мечусь туда-сюда, и всё чаще Сила вертит мной как хочет.

– Ты же всегда знал, где нужно остановиться.

– А теперь не знаю. – Он поднял взгляд. – Я просто устал от всего этого. Я больше ничего не могу дать. Я больше ничего не хочу брать. Мне хочется отбросить своё имя.

– Опасно даже просто взять себе имя. Ещё опаснее играть с ним в такие игры.

– Пускай.

– Разок ступив на этот путь, уже нельзя вернуться. Ты потеряешь больше, чем найдёшь.

– Пускай.

– У каждого своя ноша.

– Может быть. Но что за радость нести её без толку?

– Так ли уж без толку? – усомнился странник с юга.

– Пока я только убивал.

– Помогая другим!

– Так можно оправдать всё что угодно! Я так не хочу.

– А как ты хочешь?

– Мне надо знать, стою ли я хоть чего-то сам по себе.

– Ты видел, как растёт трава. Ты видел тени на воде и танец ветра под луной. Неужели тебе этого мало? Многие умирают, не узрев и малой толики этой красоты.

– Я видел горе, кровь и разрушения.

– Ты познал дружбу и любовь.

– Я познал разлуку и предательство.

Странник с юга покачал головой:

– С такими мыслями ты не найдёшь своего пути. Ты сам себе враг.

– Пускай так, – кивнул парень с посохом. – Но что мне теперь делать?

– Ищи того, кто враг твоего врага.

– Но ты выполнишь мою просьбу?

– Будь по-твоему.

Странник в безрукавке склонил в согласии рыжую голову и медленно растаял в воздухе. Воцарилась тишина. Тот, кого раньше звали Жуга, остался стоять, опираясь на посох, затем вздохнул, огляделся и медленно двинулся в лес, обходя седые камни.

Возле большого куста лещины он задержался, заприметив на ветке два орешка, невесть как уцелевших с осени. С минуту он молча на них смотрел, чему-то улыбаясь, сорвал их и скрылся за деревьями.

* * *

Пушистый заяц в зимней шубке вылетел стремглав на середину поляны и замер столбиком, торчком наставив уши. Вздрогнул, заслышав далёкий охотничий рог, рванул бегом и запетлял меж дерев. Шум нарастал, приближаясь. Прошла минута, другая, и вдруг из-за кустов, захлёбываясь лаем, выкатилась свора. Злые вислоухие гончие мчались быстро, летя в прыжке над мокрым снегом. Закружили меж камней безумным колесом – след здесь раздвоился – и вскоре, выбрав из двух цепочек следов одну, продолжили погоню.

Роняя снег с еловых лап, показались трое всадников.

– Заяц, Ваша Милость, – с почтением в голосе сказал один из них – немолодой высокий ловчий. Оглядел поляну и нахмурился, задержавши взор на каменных кругах.

– Заяц! – фыркнул разгорячённый скачкой дородный мужчина в богатом, шитом золотом охотничьем кафтане. Метнул на ловчего сердитый взгляд из-под косматых сдвинутых бровей. – Какого чёрта! Ни оленя, ни вепря твои глупые псы не способны поднять! Разве это охота?!

Третий всадник – самый молодой и тяжелее всех нагруженный – почёл за благо промолчать.

– День только начался, пан Владислав… – Ловчий виновато развёл руками и поднял рог, висящий на ремне. – Отозвать собак?

– Чёрт с ними, – буркнул тот. – Какая-никакая, всё пожива. Поехали… Эге! – Он вдруг остановился посреди поляны. – А это что за след?

– Похоже, человек… – несколько неуверенно сказал ловчий, наклонился к истоптанному снегу и двинул коня на край поляны.

– Какой человек? Что он делает в моём лесу? Откуда?!

– Вся челядь погналась за той лисой, мой граф, – подал свой голос юный оруженосец, – так что этот точно не из наших.

– Собаки взяли его след! – воскликнул удивлённо ловчий.

– Отлично! – Пегие усы пана Владислава встопорщились в недоброй усмешке. Он поравнялся с ловчим и хлопнул его по плечу. – За ним!

Издалека донёсся приглушённый лай. Граф прислушался и кивнул удовлетворённо.

– Кришан! – Он обернулся к юноше. – Сзывай всех – поглядим, что за дичь нам попалась.

Оруженосец поудобнее перехватил копьё и поднял рог. Тяжёлый трубный звук гулко разнёсся в зимней тишине и замер меж ветвей. С востока ветром донесло ответный зов, и парень тронул лошадь быстрым шагом, догоняя господина.

Сорока встрепенулась, осыпая снег с ветвей, взлетела и направилась за ними – посмотреть на новую забаву.

* * *

На краю леса собаки нагнали худого рыжего парня с котомкой. Тот встал спиной к дубовому стволу и преловко отбивался посохом – одна собака дёргалась, скуля и зарывая морду в снег, другая ковыляла на трёх лапах, но остальные взяли путника в кольцо и с хриплым лаем прыгали около. Время от времени то одна, то другая бросалась вперёд и отскакивала. Полушубок странника был продран, на штанах ниже колена расплылось кровавое пятно.

Завидев эту схватку, граф рассвирепел.

– Моих собак лупить! – взревел он. – Запорю гада! Эй, Варга! Отзови псов!

Ловчий крикнул. Собаки неохотно отступили и легли на снег, ворча и огрызаясь. Сам ловчий спрыгнул с коня и занялся ушибленной псиной. Рыжеволосый парень у сосны опустил посох.

– Здоров будь, пан вельможный, – сказал он и умолк, дыша тяжело и сбивчиво.

Оруженосец тронул коня шагом и подъехал ближе, наставив на странника тяжёлое копьё.

– А ну-ка, брось дубину, смерд.

Посох упал в снег. Оруженосец Кришан спешился, воткнул копьё в снег и подошёл к незнакомцу, поигрывая плетью.

– Кто таков? Как звать?

Сказал, будто плюнул. Парень молчал, угрюмо нахмурясь.

– Отвечай, когда спрашивают! Или имя своё позабыл со страху?

Тот молчал.

– Стало быть, позабыл! – усмехнулся Кришан. – Ну а про то, что в угодьях графских промышлял, небось тоже не знаешь?

– Я не промышлял, – ответил глухо тот. Взгляд его синих глаз, колючий, как репей, задержался на графе. – А что в лес твой ненароком забрёл, так то без злого умысла…

Граф сделал знак рукой. Плеть свистнула, ударив парня по ногам, и тот невольно рухнул на колени. Кришан шагнул вперёд, схватил его за волосы и развернул лицом к себе.

– Его светлость графа Цепеша, – рявкнул он, – надлежит звать «Ваша Милость» и никак иначе! Понял, смерд?

– По… нял…

– Не слышу?!

– Понял… Ваша Милость… – процедил сквозь зубы тот.

– Так-то лучше! – усмехнулся граф Цепеш. – А ну, встань!

Рыжий медленно поднялся.

Из-за деревьев донёсся шум, и вскоре с топотом и звоном накатила кавалькада. Разгорячённые, потные, всадники закружили, сбивая снег с деревьев. Бока коней дымились паром. Один спешился, другой подъехал ближе, поднял на руках лису. Граф одобрительно кивнул и снова повернулся к страннику.

– Чей ты холоп? – спросил он.

– Ничей, – ответил хмуро тот. – Я с гор, а там не делят землю.

– Гляди – строптивый! – Граф нахмурился. – Значит, говоришь, пришлый… Чем промышляешь? Отвечай!

– Травник я.

– Вот как? Ага… Михай! Проверь его мешок.

Михай, дородный чернявый парень из тех, что подоспели позже, проворно соскочил с коня, содрал у парня с плеч котомку и по локоть запустил в неё руку. Пошарил, вынул горсть зелёной трухи, понюхал и бросил обратно.

– Травы, пан Владислав! – доложил он и вывернул мешок.

Что-то круглое, гораздо более тяжёлое, чем травы, мелькнуло в воздухе и улетело в снег, оставив ямку. Странник рванулся и замер, чуть не напоровшись на нож в руках оруженосца.

– А ну, тихо! – угрожающе сказал Кришан. – Тихо, смерд! А не то…

Михай поскрёб в затылке и полез раскапывать снег. Вынул и вытер находку о рукав. В руках у него оказался браслет с чёрным камнем и семью фигурными подвесками по ободу.

– Бранзулетка, пан Владислав!

– А ну, подай сюда…

Владислав Цепеш повертел браслет в руках, подёргал за одну подвеску, за другую. Полюбовался камнем, усмехнулся.

– Забавная вещица… Где украл? – осведомился он.

– Это моё, – ответил рыжий.

Граф рявкнул, наливаясь кровью:

– Ты что же, врать мне вздумал?! – Рука его рванулась кулаком, сорвав висюльку на браслете; парень вздрогнул. – В моём лесу травы собираешь, моих собак побил, а теперь ещё и врёшь?!

– Я не вру, – подняв упрямо голову, сказал тот. – Это моё.

– Вяжите подлеца! – распорядился Цепеш.

Два дюжих молодца мгновенно сбили парня с ног, уткнули в снег лицом и скрутили ему руки за спиной.

– Куда его, Ваша Милость? – спросил один.

– Везите в замок. Травы тоже заберите. – Граф перехватил колючий взгляд рыжего бродяги и ухмыльнулся. – Браслет покамест я себе возьму: а ну как истинный хозяин объявится? А ты не горюй: тебе другой подыщем… даже два!

Он хохотнул. Челядь тоже засмеялась. Граф обернулся к ловчему:

– Эй, Варга! Что, псы твои ещё способны бегать? Давай подымай их!

Тот вскинул рог и затрубил, граф пустил вскачь коня вослед собакам, и вся охотничья орава с гиканьем и свистом умчалась.

Два всадника остались на поляне. Они не торопясь перекусили, глотнули вина из фляги и, перебросив пленника поперёк седла, двинулись к темневшему неподалёку замку. Спешить им было некуда – лишь в редких случаях графская охота оканчивалась засветло.

* * *

Странник молчал, качаясь вверх и вниз на крупе лошади. Руки, связанные за спиной, выворачивало из суставов, лука седла врезалась в бок. Хотелось пить. По счастью, лошади шли шагом, но всё ж к концу пути боль поглотила все другие чувства.

Громада замка вырастала медленно. Рыжеволосый странник видел в своей жизни замки, но этот затмевал всё, виденное ранее. То была Поэнари – личная крепость Влада III. Деревья перед ней вчистую были снесены версты на полторы во все четыре стороны, наверное, чтобы тайком не подобрался враг. Стены, высокие и неприступные, венчались мощными квадратами зубцов. Вокруг был ров с водой, застылый в серый лёд и заметённый снегом. Шесть башен разной высоты смыкали стены по углам, а в самой середине, словно замок в замке, высились четыре сросшиеся башни преогромной цитадели.

Во дворе было тихо, да и некому было шуметь – два стражника в воротах, конюх, подбежавший расседлать коней, да женщина, шедшая с пустой корзиной, – вот и весь народ. Если кто и был ещё, предпочитал сидеть в тепле. Снег, чёрный и истоптанный, лежал во всех углах. Полоскалось бельё на ветру. Пахло дымом и горелым молоком.

Странника стащили с коня.

– Что граф? – спросил, зевая, конюх. – Ещё охотится?

– Угу, – с ленивой неохотой отозвался один из всадников. – Отведи коней да разыщи Хорию. И живей, а то мы и так устали, да стоять ещё…

Тот кивнул, увёл лошадей на конюшню и скрылся в замке.

Здесь все были какие-то сонные – и всадники, и этот конюх, и два стражника у входа. И даже Хория – кузнец лет сорока, до глаз заросший чёрной бородой и широченный, как сундук, казалось, тоже только встал с лежанки, а может, так оно и было. Был миг, когда страннику почудилось, что он сам уснул и видит сон – бредовый, страшный, но всё же сон, однако миг прошёл, вернулась боль в заломленных руках, и наваждение сгинуло.

– А что с ним делать? – спросил кузнец.

– В подземелье.

– А, ну-ну…

Пленника втолкнули в полутёмную кузницу, развязали ему руки и содрали с плеч тулуп. Держали крепко и умело – толком не пошевелишься. Хория затеплил трут и долго раздувал огонь, сопя и кашляя, затем накинул жжёный войлочный передник, мехами раскалил две малые заклёпки и нашарил на стене браслеты кандалов. Длинная цепь, зазвенев, потянулась по камням. Кузнец смерил взглядом железные кольца, кивнул и всё так же безразлично потребовал:

– Руки.

Наручники он заклепал почти не глядя – привычная, видать, была работа, – и после, положив углей в горшок, направился к подвалам. Рыжего парня под руки тащили следом. Спустились узкой лестницей. В стене обнаружился горелый факел, кузнец зажёг его и потянул за ржавую скобу, отворяя старую, белёсую от мёрзлой плесени дверь. Шагнул вперёд и оглянулся:

– Куда его?

– Да всё равно куда, – ответил стражник, державший цепь от наручников. – Вон туда хотя бы.

Кузнец замялся:

– Туда не надо бы – там баба.

– Да не один ли чёрт! – ругнулся стражник. – Сади, где знаешь!

В подвале было сыро и темно. Свет факела плясал над головой. Со всех сторон давил холодный дикий камень, казалось, неровная кладка потолка вот-вот обрушится. Хория выбрал третью дверь. Замков здесь не было, лишь толстые тяжёлые засовы. Дверь вела в темницу – комнатушку пять на пять шагов с земляным полом и двумя лежаками. На одном бугрился ворох серого тряпья, от которого к кольцу в стене тянулась цепь. В окно, настолько маленькое, что решётка там была бы лишней, сочился тусклый зимний свет. Кузнец ушёл и вскоре вернулся с инструментом. Цепь закрепили на кольце и удалились.

Воцарилась тишина.

Тот, кто назвался травником, постоял с минуту, размышляя, окинул взглядом пол и потолок, покосился на окошко. Шагнул к двери – цепь натянулась, не пуская. Понятно стало, почему на двери нет замка. Он опустился на лежак, рассматривая руки, поскрёб ногтем ещё тёплые головки заклёпок. Ковка была прочная, глухая – такую и зубилом не сразу собьёшь. Там, где обожгло железом, кожа вздулась волдырями. Травник вздохнул и выругался.

Куча тряпок на соседнем лежаке задвигалась, явив на свет заросшую пегими космами голову. С минуту узники молча рассматривали друг друга.

– Ты кто? – спросила наконец голова. – Холоп иль кто ещё?

– Странник я, – помедлив, ответил рыжий парень.

– И за что тебя сюда?

– Попался графу на охоте под горячую руку.

– Понятно.

Обладатель головы неловко выпростал наружу руки, тоже скованные, и сел, кутая в рваное одеяло худое, прикрытое грязными тряпками тело. Поёжился, поскрёб ногтями в бороде.

– Слышь, рыжий. – Он покосился на окно. – Что там сейчас, снаружи?

– День.

– Нет, а вообще?

– Вообще – зима, – ответил тот. – Февраль.

– Февраль… – задумчиво повторил узник. – Уже февраль… – Он посмотрел на своего негаданного собрата по несчастью и вздохнул. – Я – Миклош, а тебя как звать?

Ответа не последовало.

* * *

С приездом графа что-то изменилось. Наверху забегали, засуетились, но вскоре снова всё притихло. Под вечер заявился стражник и принёс еду – миску чечевичной каши, а для странника приволок драное одеяло, без которого к утру тот наверняка замёрз бы насмерть. А после все о них забыли. Время замерло для узников. Им, погребённым заживо в каменном мешке, оставалось только разговаривать друг с другом. Раз в сутки заходил хромой тощий тюремщик, приносил еду. Их день тянулся бесконечно, серый и унылый. Ночь приходила к ним без сна холодной стылой дрёмой. Ложились спать спиной к спине – так было теплее, и хоть не давали при этом покоя многочисленные блохи, ничего не поделаешь – приходилось терпеть.

Истосковавшийся по людям Миклош говорил много и охотно. Как выяснилось вскоре, сам он угодил сюда за то, что осмелился рубить дрова в графском лесу.

– Ну а как не рубить? – вопрошал он. – На всю зиму хвороста разве напасёшься? А зима нынче вона какая… Я и пошёл. Дёрнул же чёрт этих собак рядом проехать – услышали топор. Четвёртый месяц уж я тут, всё жду – вдруг отпустят. Как там жена, дети – ничего не знаю. – Он вздохнул. – Ладно, успел я им две поленницы сложить, прежде чем графские холуи меня подловили. Хотел уж третью, чтоб наверняка, да вишь, перестарался. Жадность погубила. В другой раз лучше с пилой пойду – её не так слыхать.

– А знаешь, эту крепость как построили? – в другой раз вопрошал старик. – Не знаешь? Ну! Это ж такое дело было! Лет десять назад собрались богомольцы, стало быть, на Пасху, в Тырговиште. Ну. А пан Владислав всех их повязал и объявил: пока вы, говорит, мне замок не построите, не видать вам ваших очагов! Так и сказал. А с графом Цепешем какие шутки… Пришлось работать. Так мы, когда строительство окончили, все голые ушли. Работали от восхода до заката, вся одежда в клочья. И новую купить денег не было – он же не платил. Добро хоть кормёжка была…

Странник молча всё выслушивал и лишь однажды спросил:

– А много ли народу в этих подвалах?

– В темнице-то? Да много кто сидит. – Миклош покачал головой и поёжился. – Да и тем, считай, повезло – годков этак с пять тому назад ох и лютовал он! Была у него такая забава – на кол людей сажать. Не счесть, сколько народу перевёл. Чтоб он сдох, проклятый дракул!

В первую же ночь странник попытался избавиться от оков и неожиданно для себя понял, что непонятно как утратил свой дар. Он знал, что стоит найти нужное Слово, и цепи слетят с него шелухой, но Слово не хотело приходить. И вообще – не было никаких слов. Он ходил по темнице туда-сюда вдоль лежака, насколько позволяла цепь, а чаще сидел неподвижно, вспоминая, но без толку. Что-то важное ушло вместе с именем и больше не вернулось. Он бросил свою Силу и сам теперь был как тот рифмач, что больше не может сложить и двух строчек.

– Жуга, – сказал он в темноту, прислушался к себе и тихо повторил: – Жуга…

Чужое слово замерло в холодном воздухе, не породив в душе ни отклика, ни эха.

«Всё возвращается, – подумалось ему. – И, помнится, я сам себе об этом говорил. Я снова выбираю имя. Там, на поляне, я узнал вопрос. Но где искать ответ? Чего мне надо от себя? И кто он, враг моего врага?»

– Я выберусь, – сказал он сам себе и сжал кулаки. – Клянусь, я выберусь отсюда. Хотя пока ещё не знаю как.

* * *

Прошло уже больше двух недель с того момента, как на графской охоте полонили рыжего пришлеца. Новый день начался для узников как обычно, но к полудню в коридоре вдруг послышались шаги, слишком громкие даже для тюремщика – то явно были сапоги, тяжёлые, подбитые гвоздями. Лязгнул засов. Дверь отворилась, и в темницу, роняя с факела горящую смолу, шагнул Кришан – оруженосец графа Цепеша. Следом шёл кузнец с молотком и зубилом.

– Которого? Рыжего? – спросил он, оборотившись на Кришана.

– Его, – кивнул тот.

Травник поднял голову и исподлобья оглядел обоих, но спрашивать ничего не стал. Он похудел, осунулся и выглядел ещё нескладнее, чем раньше. Шею и руки исполосовали расчёсы, под глазами набрякли круги, грязные волосы сбились в колтун. Кузнец нацелил на кольцо зубило, в три удара сбил заклёпку, отошёл. Кришан поднял упавшую цепь и намотал её на кулак. Покосился на пленника.

– Ты взаправду знахарь или врал? – спросил он.

– Если и знахарь, то что?

– Отвечай, когда я спрашиваю!

– Да. Я знахарь.

Кришан передал факел кузнецу.

– Жди здесь, как обычно, – распорядился он. – Инструмент не убирай. А ты давай шагай. – Он подтолкнул рыжего в спину и двинулся следом.

Поднявшись по извитой узкой лестнице, они выбрались из подземелья и долго шли кривыми коридорами вдоль серых стен. Травник попытался запомнить дорогу, но по пути им встретилось столько дверей, а коридоры были так похожи, что вскоре он запутался и бросил это дело. Наконец оба добрались до массивной дубовой двери в одной из башен. Стены здесь были с кривизной, а в окошко виднелся далёкий заснеженный лес. Кришан остановился.

– Граф вчера занемог после трапезы, – угрюмо буркнул он. – Вина перепил или ещё что. Животом мается.

– Я думал, у графа имеется собственный лекарь, – криво усмехнулся пленник.

Оруженосец вскинулся и вдруг без разговоров ударил его кулаком в лицо. Рыжая голова мотнулась, губы странника окрасились кровью. Кришан потянул к себе цепь.

– Для тебя граф – «Ваша Милость», или ты забыл уже? – прошипел он. – А забыл, так запомни снова, смерд! А лекарь был, да только болтал много. Пришлось язык ему отрезать… вместе с головой. – Он вынул из ножен узкий, как ивовый лист, стилет и поиграл червлёным лезвием у травника перед глазами. – И не вздумай выкинуть коленце – уж я с тобой в момент расправлюсь. Ну, пошёл!

За дверью было жарко. Полыхал камин. Кровать с огромным пологом занимала чуть ли не полкомнаты. Двое слуг растирали что-то в медной ступке, пестик мягко позвякивал. Граф лежал, кутаясь в одеяло, с лицом жёлтым, как пергамент. Глаза его поблёскивали злобно. Завидев Кришана, он кивнул и указал рукой:

– Подойди.

Подошли ближе. Граф перевёл взгляд на травника.

– Ты вроде хвалился, что лечить мастер? Ну, давай лечи.

– Чего болит-то… Ваша Милость?

Граф указал рукою: «Здесь». Затылком чуя холодок железа, рыжий шагнул к кровати и возложил ладони графу на живот. Надавил легонько, затем сильнее – граф поморщился, но не издал ни звука.

– Печень… – отступив, сказал травник, почувствовал, как остриё ножа кольнуло кожу за ухом, и добавил запоздало: – …Ваша Милость.

– Ты можешь снять боль, знахарь?

Парень хотел развести руками – цепь звякнула, прервав движение на полпути, и он пожал плечами.

– Мои травы, – хмуро сказал он. – Их нет.

Владислав Цепеш сделал знак слуге:

– Пойди и принеси котомку с этого… куда вы там её забросили? Короче, неси.

– Но мы… – начал тот неуверенно.

– Быстро! – рявкнул граф, и слуга умчался со всех ног. Через несколько минут мешок, слегка подмокший, но в остальном невредимый, лёг перед травником на стол. Тот зубами сдёрнул мокрый узел и долго перебирал травы и коренья, откладывая в сторону то одно, то другое.

– Ну, чего там ещё? – спросил нахмурясь граф.

– Воды горячей, лучше – кипятку, – сказал угрюмо травник, неловко засучивая рукава. – И руки надо бы помыть. – Он поднял грязные ладони. Браслеты кандалов скользнули вниз, к локтям, открыв ржавые полоски на запястьях. Граф скривился и плюнул с отвращением. Махнул рукой, распоряжаясь – тут же двое слуг втащили бадью с водой и большой горшок с кипятком.

– Нож, – попросил травник. Оруженосец за его спиной напрягся, посмотрел вопросительно на графа – тот кивнул – и вынул из ножен короткий охотничий нож. Протянул рыжему знахарю и после смотрел, не отрываясь, как тот крошит сухие жилистые стебли зверобоя. Одна, другая, третья – травы так и сыпались в горшок. Наконец он остановился, вытер ножик о рубаху и вернул его Кришану.

– Готово, – сказал он и повернулся к графу. – Пей по кружке каждый день, и боль пройдёт.

Граф усмехнулся и махнул рукой:

– А ну, отпей прежде сам.

Не говоря ни слова, травник зачерпнул настоя, подул, остужая, и выпил всё до дна. Поставил кружку на стол.

– Ладно же, – кивнул угрюмо пан Владислав. Глянул на Кришана. – Отведи обратно. Если к вечеру не окочурится, так и быть – спробуем зелье. – Он снова повернулся к знахарю. – Коль поможет – твоё счастье. Нет – пеняй на себя. На кол не посажу, но плетей отведаешь… Эй вы, олухи! Травы не выбрасывать – найдите место, где посуше, и там схороните. А тронет кто – головы поотрываю. А теперь пошли все вон!

Кришан кивнул, не говоря ни слова, подхватил свисающий конец цепи и подтолкнул пленника к двери. Тот глянул на него через плечо, сощурился недобро, но смолчал и зашагал по коридорам, то и дело останавливаясь, пока Кришан затворял за ними двери – по замку гуляли сквозняки. В подвале он с рук на руки сдал пленника тюремщику и ушёл. Железо грелось, кузнец, как ему и было приказано, ждал. Цепь сунули в кольцо, склепали звенья. Кузнец ушёл, собрав инструмент, дверь за ним закрылась.

Парень всё так же молча опустился на лежак, поёжился от сырого холодка и потянул к себе одеяло. Миклош завозился, из-под вороха серых тряпок показалась косматая седая голова.

– Гляди-ка, жив! – ощерился он. Сел, почесался, звякая цепями. Кивнул на потолок. – Чего делал-то?

– Графа пользовал, – ответил хмуро тот.

– Самого?!

– Угу.

– И что, – ахнул Миклош, – неужто не отравил душегуба?

Травник покачал головой.

– Ну и дурак! – Он плюнул яростно и вновь полез под одеяло. – Так и так подохнешь, – проворчал он оттуда, – а мог бы запросто его с собою прихватить – всё ж людям польза.

Вскоре он захрапел.

Боль, как видно, донимала графа не на шутку – не к вечеру, но через два часа пришли проведать, что и как, и, убедившись, что травник жив и вроде как здоров, ушли доложить. Охранник принёс им хлеба и воды и отправился спать.

За окном темнело.

– Возьми мой хлеб, – сказал вдруг странник, когда Миклош проглотил свою долю. Старик поперхнулся, глянул недоверчиво:

– Это с чего вдруг?

– Всё равно пропадёт, – непонятно ответил травник, отломил корку и подвинул остальное Миклошу. – На, ешь. Воду оставь! – добавил он быстро, когда тот потянулся к его кружке.

– Ага… Значит, помирать ты ещё пока не собираешься.

– Успеется, – буркнул травник.

Он всухую дожевал горбушку и долго ещё сидел неподвижно. Молчал, разглядывая скованные руки. Отставил в сторону нетронутую кружку и осторожно развернул закатанный рукав. Разжал кулак – на ладони остались лежать шесть сморщенных сушёных ягод – четыре чёрные и две красные.

– Это что там у тебя? – Миклош вытянул шею, пытаясь что-то разглядеть в неверном сером свете, льющемся в узкое окно. – Ягоды какие, что ль?

– Ягоды, ягоды… Ты вот что. – Травник поднял взгляд. Глаза его блеснули. – Что бы со мной ни приключилось, не трогай их, ясно?

– Куда уж яснее… А что это?

– Даст бог, потом объясню, а пока молчи.

Травник умолк и нахмурился, рассеянно катая ягоды по ладони.

Четыре чёрные горошины созрели в чаще леса близ болота – это был редкий в здешних сухих местах черногон, сладковатый на вкус и гибельный, как сама смерть. Парень и сам уже не помнил, зачем прикупил в городской лавке вместе с прочими травами дюжину этих чёрных морщинистых шариков.

Две красные ягоды, ещё хранившие сухую пуповину черешка, созрели высоко в горах, на тонком стебле перегибели. У валахов любой ребёнок хоть раз, да испробовал на себе это сильнейшее рвотное.

Травник вздохнул и, боле не колеблясь, сунул в рот четыре чёрные ягоды и принялся жевать. Язык мгновенно занемел. Он глотнул воды и, подождав, пока не зашумело в голове, заел всё это дело красными ягодами.

Дурман свинцом заполнил тело, сердце вдруг забилось редко-редко, и каждый удар гулко отдавался в голове. В горле стало сухо. Он сглотнул и потянулся за кружкой – рука подчинилась неохотно, медленно, будто чужая. Непослушные пальцы выломали из лежанки щепку, укололи кожу. Боли не было. «Пора!» – решил он.

…Большой палец вышел из сустава неожиданно легко и быстро – травник аж вздрогнул от неожиданности, а вот с остальными костями пришлось повозиться. Он не хотел спешить, опасаясь растянуть суховязки. Шум в голове нарастал, перед глазами всё плыло. Нахлынули забытые воспоминания. Дед Вазах ухитрялся поучать, даже вправляя ребятне выбитые в драке пальцы… Так… потом вот так… Давайте, руки, шевелитесь же!..

Он закусил губу. Кость щёлкнула, выскакивая прочь, и вдруг ладонь сложилась вдоль, как смятая перчатка. Тяжёлый браслет звякнул о камни стены, повис пустой и закачался на цепи. «Господи Боже!» – ахнул Миклош.

Тяжёлая голова клонилась всё ниже. «Не спать!» – одёрнул себя травник и принялся вправлять кости на место. Закончил, сжал кулак и, разогнув до хруста пальцы, взялся за вторую руку. Теперь дело шло медленнее – работать приходилось левой рукой, да и отрава набирала силу. Глаза всё чаще застилала пелена, а перегибель всё никак не действовала. Он начал впадать в панику. «Что ж ты…» – костенеющим языком бормотал он, выворачивая из суставов непослушные пальцы. Руки тряслись. Так… спокойнее… А теперь сильнее… ещё сильнее! Уф! Теперь чуток передохнуть…

Он всё же застонал, сдирая вместе с кожей второй браслет. Кандалы с глухим звоном упали на лежак, и в этот миг в животе поднялась горячая душная волна. Ругаясь и кусая губы, травник едва успел вправить ладонь обратно, прежде чем его согнуло пополам.

– Ох и ловок ты, рыжий! – Миклош почесал в затылке. – Сущий лис! Тебя, я смотрю, не всякая цепь удержит…

Травник поднял голову, утёрся рукавом.

– Повезло, – пробормотал он. – Цепи разные бывают.

– Да уж, – усмехнулся Миклош, – А ну как был бы то ошейник! С головой у тебя такая хитрость не прошла бы.

Странник кивнул, а в следующий миг лицо его перекосилось, и он снова склонился над бадьёй.

* * *

Всю ночь странник не спал. Его то рвало, то трясло, бросало в жар и в холод. Вода в обеих кружках давно кончилась, он бормотал сквозь чёрный сон, метался и стонал, но к утру пошёл на поправку. К рассвету он уже сидел, к полудню встал размяться и разминался долго, а под вечер взгромоздился на лежак, сгрёб цепи под себя и завернулся в одеяло.

За окном уже темнело, когда им принесли еду. Со стороны было трудно заподозрить неладное, да и потом, поди догадайся про такое! И травник не упустил своего шанса. Миклош и глазом не успел моргнуть, как всё было кончено. Одеяло взметнулось – прыжок, удар, ещё удар, и стражник рухнул недвижим. Черпак с холодной кашей шмякнулся в котёл.

– Эк ты его… – ошарашенно пробормотал Миклош, глядя на распростёртое тело. – Здорово… – Он поднял взгляд. – Что дальше надумал? Как выбираться будешь?

– Там посмотрим, – буркнул тот, сдирая со стражника кафтан и сапоги. – Ты, главное, молчи, а если что, мол, не видел ничего… На вот, возьми, – он бросил Миклошу рубаху, упрятал под шапку копну рыжих волос, ухватил тело за ноги и потащил к дверям. По дороге зацепил ногой котёл и нахмурился.

– Вот чёрт, – пробормотал он. – Мы ж не одни тут сидим…

– Бежал бы, дурак рыжий! Не ровён час придёт кто!

– Да погоди ты! – отмахнулся травник, ремнём связал стражника по рукам и ногам и поволок его к лежаку: – Присмотри за ним. А будет орать – тресни его хорошенько.

– Уж постараюсь, – заверил старик.

Травник подобрал мешок с хлебом, поднял котёл и вышел в коридор.

Темниц было восемь, из них лишь одна пустовала. По двое, по трое – везде сидели люди, грязные, голодные, закованные в цепи. Завидев незнакомого «стражника», поспешно отводили взгляд, пугливо подставляя чистые, до блеска вытертые деревянные миски.

– За что тебя? – то и дело спрашивал травник, выслушивал ответы и в молчании шёл дальше. Люди, люди, люди… Голоса негромким эхом отдавались в тишине:

«За неуплату десятины… господин…»

«Я за сестру вступился перед стражником…»

«Дом без разрешенья начал строить…»

«Брат в бега подался, вот сижу, покамест не поймают…»

Он шёл из двери в дверь, вновь закипая ненавистью, не в силах будучи понять, откуда столько злобы, жадности и произвола берётся в одном человеке? Томились здесь всё больше из-за мелочи, и то немудрено – навряд ли те, кто серьёзно провинился, оставались в живых.

В последней камере и впрямь, как говорил кузнец, сидела женщина – почти уже старуха. Седые космы закрывали шею и лицо, одежда висела лоскутами. Цепей здесь не было – быть может, глупым посчитали её опасаться, а может, не поднялась рука у кузнеца.

– Тебя-то, мать, за что? – спросил травник, обернувшись на пороге.

Глаза той блеснули под завесой спутанных волос.

– Не мать я тебе. И слава богу, что не мать, – помолчав, ответила она. – А коль не знаешь, знай, что прокляла я графа вашего в глаза за то, что сына моего он насмерть запорол…

Травник промолчал.

Он вернулся в свою темницу с последним черпаком холодной каши в руках, шлёпнул варево Миклошу в миску и поставил на пол пустой котёл. Выволок стражника в коридор, запер его в пустой камере и появился вновь – забрать своё одеяло для старухи. Напоследок задержался в дверях.

– Я вернусь, – сказал он Миклошу.

И ушёл.

Миклош остался сидеть с миской на коленях, потом вздохнул и начал есть. Взгляд его упал на браслеты пустых кандалов – заклёпанные просто так, они выглядели на редкость глупо. Он улыбнулся своим мыслям и прошептал чуть слышно травнику вослед:

– Благослови тебя Бог, парень.

* * *

Граф Цепеш мерил комнату шагами битый час, будучи не в силах унять свою ярость. Ещё бы! Из подземелий замка не сбегал ещё никто, пришлый травник был первым, кому это удалось. Такой пощёчины от какого-то смерда граф стерпеть не мог.

Кришан стоял у камина, время от времени вороша носком сапога тлеющие угли. Молчал, глядя в огонь. В руках у него тускло отсвечивал зеленью браслет рыжего ведуна.

– Немыслимо! – Граф рухнул в кресло и потряс кулаками. Нацедил из кувшина вина, жадно выпил и сдавил в руке оловянный кубок. Тонкие стенки смялись с лёгким хрустом, граф некоторое время молча смотрел на него, затем повернулся к Кришану.

– Расскажи, как это случилось, – потребовал он.

– Никто не знает, мой господин, – холодно ответил тот. – Вчерашним вечером стражники у ворот видели, как сторож подвалов Клошка вышел из замка, и клянутся, что обратно не пришёл. А сегодня поутру я сам спустился проверить и нашёл его там связанным и запертым в пустой темнице. А рыжего нет. Всё.

– Дорого бы я дал, чтоб узнать, как он это проделал! – Граф Цепеш задумался. – Колдовство, не иначе… Что Клошка?

– Приложили его крепко, только в темницу вошёл. Очнулся после.

– А этот… кто в темнице вместе с этим… что сказал?

Кришан пожал плечами:

– Молчит. Говорит, проснулся – ан, травника-то и нету.

– Врёт, собака!

– Может, и врёт, – согласился Кришан. – А может, и нет. Цепи там целые так и лежат, даже браслеты не расклёпаны.

– Нет, но каков! – Граф стиснул кулаки, встал и подошёл к окну. – Как есть колдун. Что ж… – Он помедлил. – Жаль. А мог бы пригодиться. Так. Клошке плетей и вон из замка. Тем двум, что спали у ворот, тоже всыпать, чтобы впредь смотрели лучше. Что до травника… Упускать его нельзя. Я сам займусь поимкой.

Кришан молча покачал головой. Поднял взгляд.

– Это может быть опасным, мой господин, – сказал он и покрутил меж пальцами браслет. Камень мерно вспыхивал и гас – малиновое на чёрном. Некоторое время оба молча смотрели на него, затем Кришан продолжил: – Кто знает, что за тварь нам попалась. К примеру сказать, что он делал в лесу? Не травы же он зимой собирал, в самом деле! Там нехорошее место, у камней, я спрашивал у Варги. Чего ради простому человеку там быть? Нынче в лесу столько снега, что, не зная троп, провалишься по пояс. Доверьте это мне. Он не мог уйти далеко – я возьму людей с десяток, мы прочешем дороги, а если он подался в лес, пойдём по следам.

– Дело говоришь, – одобрил граф. – Пусть будет так. Бери людей.

Кришан подбросил браслет на ладони. Посмотрел на камень.

– Эту штуку я возьму с собой.

Граф кивнул:

– Поступай, как знаешь.

* * *

Покинуть замок оказалось проще, чем думалось травнику, – в холодных сумерках у стражей не было охоты лишний раз ходить к воротам. Горел лишь один факел, два других задуло ветром. Травник прохромал мимо, поднявши воротник, отмахнулся в ответ на окрик и двинулся дальше. Кафтан и шапку стражники признали, равно как и хромоту, на том и успокоились – мыслимо ли дело, чтобы кто из пленников сбежал?

Ночь была тиха и холодна. Кружился, падал лёгкий снег. Ущербный месяц скрыли облака. Травник углубился в лес, оставив в стороне дороги, и шёл всю ночь без остановок, лишь у высокой приметной сосны задержался отыскать свой посох, нашёл и двинулся дальше лосиными тропками. Кафтан был длинноват и вдобавок безбожно жал под мышками, сапоги же, наоборот, оказались велики. К рассвету лес заметно поредел, а вскоре и вовсе сошёл на нет. На горизонте замаячили далёкие увалы старых гор. Путник взобрался на пригорок и остановился отдохнуть. Он совершенно выбился из сил. Болели сбитые в кровь ноги. Он долго смотрел на гаснущие огоньки ближних деревень, на лес, стеною вставший за спиной и уходящий вдаль на запад, на башни замка, всё ещё торчащие над ним. Навряд ли граф оставит всё как есть, погоня будет – в этом не было сомнений. Тот снег, что шёл всю ночь, наверняка собьёт собак со следа, но кроме собак ведь есть ещё люди. Куда идти? Кому довериться?

Он вздохнул и вдруг насторожился: показалось или на самом деле в воздухе потянуло дымом? Он принюхался – нет, не показалось. То был не дым холодного костра и не гарь лесного пожара, просто уютный и тёплый дымок. Где-то рядом готовили еду. Беглец помедлил в нерешительности, но в этот миг поблизости совсем уж по-домашнему заблеяла коза, и он, отбросив сомнения, зашагал вниз по склону.

Восточный склон холма был круче остальных. Тропы здесь не было. Нога, обутая в чужой сапог, потеряла опору, и путник заскользил, не в силах удержаться, сперва медленно, затем быстрее и быстрее. Другой на его месте давно уже свернул бы шею, грохнувшись в кромешной темноте, но рыжий странник двигался легко, как днём, с привычной ловкостью орудуя посохом. Слой снега здесь был тоньше, там и сям сквозь ранние проталины желтела жухлая осенняя трава. Нагромождение серых валунов плавно перешло в неровный каменный уступ. Помедлив, странник замер на краю, вгляделся в ночь и спрыгнул вниз без шороха и шума.

Вход в пещеру он увидел сразу: неровная узкая расщелина, почти что лаз, уходила под тёмный монолит нависшего карниза. Здесь явно обитали – в щели под пологом мерцала струйка света. Травник протянул руку, нащупал занавес из козьей шкуры и проскользнул вперёд, едва его коснувшись.

Тепло – вот первое, что он почувствовал, войдя. Уставшее измученное тело заныло в сладкой истоме. Захотелось спать. За три недели, проведённые в графской темнице, ему не удалось ни разу выспаться. Он остановился на пороге, вдыхая тёплые, давно забытые запахи еды, сушёных трав и кислого молока. Огляделся.

Пещера была невелика. Кровать у одной стены, грубо сколоченный стол и табурет у другой, и выложенный камнем круг костра посередине – вот всё, что смогло здесь поместиться. На столе были книги и чернильница с пером. Вдоль стен на тонкой бечёвке рядком примостились пучки трав и кореньев. Белела матовой гирляндой длинная и толстая увязка чеснока. Над очагом булькал закопчённый котелок. Дым поднимался вверх и терялся под сводами пещеры: видно, там была отдушина, проточенная ветром и водой, а может, и руками человека. Возле дальней стены, где плоские камни отгораживали маленький загончик, сидел на корточках человек и доил козу. Странник вошёл неслышно, но холодный воздух тронул пламя в очаге, дохнул над полом сквозняком, и обитатель пещеры обернулся. Некоторое время они молча рассматривали друг друга, затем странник прислонил к стене свой посох и стянул с головы шапку.

– Добрая ночь, – сказал он.

Отшельник улыбнулся, вставая.

– Утро, друг мой. Доброе утро. – Он вытер руки, подхватил горшок и шагнул к огню. – Хочешь молока?

Он был невысокого роста, одет в долгополую грубую рясу и явно разменивал пятый десяток. Копна волос, почти таких же густых и спутанных, как у странника, только тёмных с проседью, спадала на плечи. Борода же, напротив, расти, как видно, не хотела – реденькие заросли на подбородке и щеках, и только. Руки, жилистые, в мозолях, крепко держали глиняную чашку. Серые, слегка навыкате, глаза смотрели прямо и внимательно из-под густых бровей.

– Спасибо. – Травник принял чашу и вернул её пустой. Утёрся рукавом. – По правде говоря, я ничего не ел весь прошлый день и эту ночь, – сказал он и покосился на котёл. – Не найдётся ли у вас для меня горбушки хлеба?

– Ну, ночью, право слово, есть не принято. – Улыбка, словно тень от облака, скользнула по лицу отшельника. – Но по счастью, уже утро. Если хочешь, раздели со мной трапезу, правда, стол мой скуден – репа да капуста.

– Буду рад и этому, – кивнул странник и поднял взгляд. – Как мне вас называть?

– Зови меня брат Леонард, – ответил тот и в свою очередь спросил: – Могу я узнать твоё имя?

Травник помедлил. Посмотрел на отшельника. Этот человек принял его с порога, не сказав ни слова против, без страха предложил разделить свой хлеб. Можно ли обидеть его молчанием? В голове вереницей пронеслись имена и события – всё не то и все не те.

Странник поднял голову.

– Однажды приятель назвал меня «Лис», – поколебавшись, сказал он.

– Прозвание не хуже многих, – кивнул отшельник. Поставил на стол две глиняные миски и снял с огня котелок. – Присаживайся.

Травник кивнул и вдруг задумался. Улыбнулся грустно.

– Как странно, – произнёс он.

– Что? – повернулся тот.

– У меня никогда не было братьев.

– Все мы братья во Христе. – Отшельник коснулся креста на груди. – Я монах, друг мой.

– Монах? – переспросил странник.

– Монах из братства святого Франциска, – кивнул тот.

Он прочёл молитву, перекрестился и принялся за еду. Хлеб, творог, капуста без сала и соли, печёная репа и сколько угодно тёплого парного молока – страннику показалось, что он в жизни не ел ничего вкуснее. Брат Леонард завтракал молча и на гостя не глядел, лишь покосился на его руки и отвёл взгляд.

– Ты шёл всю ночь? – спросил он, когда миски опустели.

– Всю ночь, – кивнул травник, – а может, и дольше. – Он задумался на миг. – Да, дольше.

Усталость накатывала мягкими волнами. Веки смыкались сами собой.

– Я вижу, на тебе кафтан, из тех, что носят слуги графа Цепеша, – помедлив, произнёс отшельник. – А руки со следами от цепей. Не упомню я, чтобы граф отпускал своих пленников, одарив их напоследок… Или если ты графский охотник, то в чём провинился?

Странник помолчал, прежде чем ответить. Лгать монаху не было ни сил, ни желания. К тому же в самом облике отшельника, в его серых глазах и спокойном голосе было нечто, вызывающее доверие.

– Кафтан не мой, – сказал он хмуро. – Ещё вчера я был в плену у графа Цепеша.

– И он отпустил тебя?

Травник покачал головой и усмехнулся. Поднял взгляд.

– Я убежал.

* * *

Назвавшийся Лисом проснулся в конце дня и долго лежал, размышляя. Накатило странное чувство, будто всё это уже с ним происходило или виделось во сне. Казалось, после всех этих событий он должен был места себе не находить, однако на душе у него было спокойно, как никогда. Он помнил трапезу и брата Леонарда, помнил, как монах великодушно уступил ему своё ложе. Травник уснул мгновенно, будто провалился в мутный омут тревожных, но забытых сновидений.

Он сел и огляделся.

Костёр почти погас, лишь тлели угольки в седой золе. Коза с двумя козлятами спала в загончике, на соломе. Край занавеси у входа был приподнят, и в пещеру лился свет и свежий воздух. Было холодно. Странник поёжился, сел, нашарил у кровати сапоги и обулся.

Снаружи захрустели шаги, и в пещеру, отряхивая снег с башмаков, вошёл брат Леонард. В руках его была вязанка хвороста.

– День добрый. – Он кивнул, завидев странника.

– И тебе того же.

Монах развёл огонь, натаял снега в котелке.

– Здесь есть родник, – сказал он, улыбаясь виновато, – но мне не хотелось далеко уходить. Да, кстати говоря, я не нашёл твоих следов, только те, что возле входа… Как ты сюда попал?

– Спрыгнул сверху, – ответил травник, стянул рубаху, вышел и принялся растираться снегом. Монах задумчиво поглядел на его белёсые неровно сросшиеся рубцы: на шее, на руке, на третий – на спине, размерами побольше. Посмотрел на карниз над входом и покачал головой.

– Вот уж не думал, что здесь можно пролезть, – сказал он. – Откуда ты?

– С гор.

– Вот как… – нахмурился брат Леонард. – И что привело тебя в наши края?

Травник отряхнул с плеч тающий снег, растёрся рубахой, надел её. Прошёлся рукой по волосам. Посмотрел монаху в глаза.

– Не знаю. – Он помотал головой. Рыжие волосы разлетелись мокрыми космами. – Не знаю даже, с чего начать: уж слишком много всего.

– Начни с начала, – посоветовал монах, разливая в чашки молоко.

– С начала… – усмехнулся травник. – Что ж, можно. Однажды я родился, и один старик в горах взял меня к себе…

Рассказ был долог. Отшельник слушал молча, не перебивая, только когда травник помянул браслет, попросил показать, но тот развёл руками: «Нету». Наконец речь зашла о камнях на поляне, о дикой охоте, тюрьме и побеге.

– Так значит, вот кто растревожил старое зерцало… – задумчиво проговорил брат Леонард и посмотрел на странника. – Кто надоумил тебя прийти на ту поляну?

– Никто. Я сам. Я понял вдруг, что становлюсь другим…

– Не надо, – пустынник поднял руку, – не объясняй. Со мной, наверное, случилось то же самое, когда я вознамерился вступить в братство. Но я бежал от мира, а ты бежишь от самого себя. Естественно, ты не можешь понять, чего хочешь найти. Ты даже бросил свой талант, лишь бы не быть собой.

– Я устал каждый раз обжигаться до кости.

– О да! Твой дар и верно как огонь. Он может обогреть в мороз, а может и избу спалить, это уж смотря как с ним обращаться. Откуда он, не знаю, но я и про огонь не ведаю, откуда он, так что ж мне, отказаться от огня?

– Огонь не добрый и не злой… – пробормотал травник. – Да. Верно. Но почему слова? Откуда в них такая сила?

– Уж где ей быть, как не в словах, – ответил монах. – Ведь и в начале тоже было Слово.

– Но то был Бог!

– Иисус был тоже Сын Человеческий. И умер он за наши грехи. Все мы, люди, – рабы Божьи.

Травник нахмурился.

– Не знаю, за чьи грехи умер Иисус, но уж точно не за мои, – сказал он. – А рабом я никогда не буду, даже рабом Божьим. – Губы его искривила усмешка. – Это значит, получается в таком разе, что я уже и не человек?

Отшельник покачал головой.

– Похоже, ты обречён ходить по грани между радостью и болью. Ума не приложу, почему из всех дорог ты выбираешь лезвие ножа. Ты хочешь помочь, но злишься на себя, помогая. Ты хочешь остаться, но уходишь. Имеешь дар и сам же его бросаешь. Хотя постой! – Монах встрепенулся. – Напомни мне ещё раз, как звали того, кто…

И умолк.

– Что? – Травник поднял голову.

– Амброзий… – прошептал брат Леонард и побледнел. – Ты говорил – Амброзий?

– А, тот… Да.

– Мерлин! – воскликнул отшельник, ошарашенно глядя на своего гостя. – Господи Исусе… Что, если ты и вправду угадал тогда? О небо, что за дар!..

Рыжий горько усмехнулся:

– Угадал не угадал… зачем душу терзать? Я всё равно не смогу вернуть ни своё имя, ни былую силу слов. Не получается.

– Мне думается, они сами придут. Правда, не знаю когда. Как вино выдерживают в бочках, прежде чем пить, так и ты оставил свою силу.

– Она не для меня! Я не могу с нею совладать.

Отшельник поднял голову.

– Зачем ты ищешь в ненависти то, что не нашёл в любви? – спросил вдруг он.

Травник опешил.

– Как это понимать?

– А вот так и понимай. Ты больше ненавидишь зло, чем любишь добро. Ты словно говоришь: «Примите, оцените, дайте мне ответ не в доброте, так в злобе», а вся загвоздка в том, что за добро не требуют награды.

– А разве я… требовал?

– Не мне судить об этом. – Монах пожал плечами.

Странник долго молчал, прежде чем опять заговорить.

– Так, значит, вопрос – кто враг моего врага…

– То не вопрос, друг мой. Там, на поляне ты нашёл ответ.

– Яд и пламя… – Травник запустил пятерню в свои густые волосы и собрал их в горсть. – Ведь сразу можно было догадаться!

Некоторое время они молчали. Забытый за беседой котелок напомнил о себе сердитым бульканьем. Вода, шипя, закапала в огонь. Брат Леонард поспешно встал, отгрёб дрова в сторонку и сыпанул в котёл овсянки из мешка. Задумался вдруг, вспоминая, и снова повернулся к травнику.

– Тот крест… он при тебе? Позволь мне взглянуть на него.

Он наклонился над столом, рассматривая с неподдельным интересом маленький Т-образный крестик прозрачного жёлтого камня.

– Солнечный крест… – пробормотал брат Леонард. – Хм…

– Что он означает? – спросил травник.

– Пока слуги Святой Церкви не пришли на эти земли, здесь поклонялись многим богам, но все эти люди так или иначе почитали Солнце. Кто-то сразу ли, после, но принял новую веру. Кто-то так и умер в старой. Но были и такие, кто не смог решить, за кем идти, из дня или ночи выбирая утро, из чёрного или белого – серое. Церковь этого не одобряет, хотя раньше относилась спокойно. Да, многое меняется. – Он задумался. – Сила, богатство… Мне кажется, в последнее время церковь тоже обрела немереную силу, и кто знает, чем всё это обернётся…

– А что вы сами на это скажете?

Тот пожал плечами:

– Нелепо отрицать, что Бог есть свет, и остановимся на этом.

– А янтарь? Почему – янтарь?

– Хм, янтарь… В этом я тоже вижу некий символ. Янтарь – ни камень, ни смола. Если бросить его в огонь, он потечёт и сгорит, но останется камнем в любом другом месте. Не могу объяснить, но, наверное, в этом всё дело.

– Грань, – пробормотал странник. – Опять грань. Лезвие ножа.

Он замолчал. Брат Леонард не стал его тревожить.

Снаружи незаметно начало темнеть. Поспела каша. Залив дымящую овсянку молоком, брат Леонард и рыжий странник сели за ужин.

– Что за деревни поблизости? – спросил травник, отодвинув пустую миску.

– Ближе всех Надэш. Зарад, Хунендоара дальше, а та, что ещё дальше на север, – Местякэн.

– Там есть кузнец?

– У Хунендоары кузница недавно задымила. А зачем тебе?

Не ответив, странник встал и натянул кафтан. Взял посох.

– Пойду я, пожалуй, – сказал он. – Спасибо за всё.

Брат Леонард молча смотрел на него.

– Пропадёшь, – сказал он наконец. – Дважды из графских подземелий не сбегают.

Глаза травника блеснули в свете огня.

– И всё-таки мне надо туда, – упрямо сказал он. – Теперь я должен разобраться во всём сам.

– Ну что ж. – Монах вздохнул. – Всё повторяется. Не впусти зла к себе в сердце, Лис. А теперь – иди с Богом.

– Прощайте, брат Леонард.

Откинув козью шкуру, странник шагнул в темноту и растворился в ночи.

* * *

Все раны зажили к утру. Мозоли на ногах, следы от оков, кровавые царапины расчёсов – всё затянулось, оставив чуть заметные следы. То был как будто некий тайный знак, и травнику подумалось, что Сила, брошенная им на каменной поляне, напомнила о себе. Отчасти он был рад такому повороту дела, отчасти же, наоборот, – обеспокоен старыми сомнениями. Уходя от брата Леонарда, он выпросил у него кус груботканого полотна, соорудил обмотки, и теперь сапоги были если и не впору, то, во всяком случае, не так велики. Ногам стало не только удобнее, но и теплее.

Оставив в стороне Зарад и Надэш, он выбрал Хунендоару и шёл всю ночь, сперва через поля, проваливаясь в снег почти по колено, затем набрёл на санную дорогу и дальше шёл уже по ней. Лишь раз, заметив в отдалении с полдесятка верховых, он углубился в лес и сделал крюк, пока топот, злые голоса и звяканье сбруи не замерли вдали.

К рассвету травник вышел к Хунендоаре.

Село дорога обходила стороной. Приметив кузницу на косогоре, травник отыскал ведущую туда тропу и двинулся по ней. Похоже, в кузне только-только начали работу – дымок вился из трубы струйкой неуверенной и тонкой. Слышался лёгкий перезвон молотка – как видно, починяли или налаживали инструмент. Травник потоптался у порога, обивая снег с сапог, и потянул за ручку. Дверь заскрипела, открываясь. «Всё повторяется, – подумалось ему. – Вот так же два месяца назад я подходил к одной очень похожей кузнице…»

Заслышав скрип, кузнец обернулся, и странник замер на пороге будто вкопанный.

– Збых! – ошарашенно выдохнул он.

Тот чуть не уронил молоток себе на ногу.

– Не может быть… – пробормотал он. Шагнул навстречу. – Ты?

– Я…

– Откуда? Как? Какими судьбами? Да впрочем, что это я… – Он вдруг засуетился, стянул передник и повесил его на гвоздь. – Пошли в дом.

– Ты погоди, – остановил его травник. – Может, не надо.

Кузнец насторожился.

– Ты что, опять вляпался? – спросил он.

– Есть такое дело, – признался травник. – Ружена дома?

– Дома? Как сказать! Замуж вышла сестрёнка моя, – усмехнулся Збых. – С того дня, как мы сюда перебрались, будто и впрямь проклятие какое с нас сошло. Помнится, Юхас уж давно на неё заглядывался, всякий раз, как мы к тётке наезжали, а тут, вишь, посватался… Да что мы всё обо мне да обо мне! Ты-то как? Где пропадал всё это время?

– Где только я не пропадал, – усмехнулся травник. – Долго рассказывать.

– Тогда тем более пошли ко мне. Работа подождёт.

Странник поколебался.

– А ты что, по-прежнему один?

– Да всё как-то не завяжется, – усмехнулся Збых невесело. – Да и девки нынче хрупкие, трещат… Ну что, идём?

Через час, потягивая чай с мёдом, он выслушал травников рассказ и после долго молчал. Поставил чашку на стол, поскрёб в затылке.

– Ну и дела… – сказал он наконец. – И что ты вечно лезешь чёрту в зубы? Граф, он, конечно, мироед, да ведь и его понять можно. Люди поговаривают, пока жена его не померла, он и не шибко лютовал. Это потом началось. Вот прихвостень его, Кришан, тот да-а… Была б моя воля, я бы сам его придушил. Ну и что ж ты теперь делать надумал? Или опять за киркою пришёл?

– Нет, – усмехнулся травник, – не за киркой я. За верёвкой.

– Йезус Мария! Верёвка-то зачем?!

– Надо, – уклончиво ответил травник. – И вот ещё что… – Он потянул из-под лавки свой посох. – Надо вот эту штуку малость переделать, тут и тут, – он показал, где. – И ещё вот этак…

Збых взял посох, с уважением взвесил его на ладони.

– Сделать-то можно, – кивнул он. – И верёвку искать не надо – вон, в сенях лежит. Да только зря ты это затеваешь. Уходить тебе надо, вот что я скажу. Не ровён час нарвёшься на графских холуёв, а там пиши пропало – не на кол посадят, так плетьми засекут, а то и чего похуже.

– Куда уж хуже.

– У Кришана выдумки хватит, он догадистый… Ты вот что, поживи с денёк у меня, а завтра уходи на юг, в Лидуш или лучше сразу в Копшу-Микэ.

– Нет уж. – Травник покачал головой. – Я у тебя не задержусь. Если меня схватят – это ладно. Но если и тебя в чём обвинят…

– Да я скажу: откуда ж мне было знать… – Он вдруг осёкся и по- смотрел на странника. – Ох, господи… Жуга, ты только не подумай, что я…

– Да я и не думаю, – хмуро буркнул тот. – А только вижу, что и ты, как собака, уже приучился хозяйскую плётку любить. Уйду я, не бойся, уйду. Скажи только – сделаешь посох? Успеешь до вечера?

– Конечно! Конечно успею! – Кузнец встал и шагнул к двери, да замешкался на пороге. Обернулся. – Слышь, Жуга… – Он помедлил. – А ведь парень тогда вернулся.

– Я знаю, – кивнул тот.

– Так, значит, те волки…

– А это тебе знать ни к чему, – сказал тот, как отрезал. – И не зови меня Жугой.

– Почему?

– Потому что я и сам себя так не зову.

* * *

К исходу дня рыжий странник добрался до замка. Он долго рассматривал издали внушительную серую громаду, вспоминая и прикидывая, где находятся графские покои, пока не остановил выбор на одной из двух западных башен.

Стемнело. Спрятав под кустами посох и мешок, он скинул кафтан, отрезал изрядный кус верёвки, обмотал его вокруг пояса и двинулся вперёд.

Башня была велика. Круглая, дикого камня, она почти отвесно уходила вверх локтей на двести, и два нижних окна, ведущих, как ему помнилось, на лестницу, находились чуть ли не на середине. К тому времени, когда он достиг её подножия, стемнело совсем. Сверху теперь вряд ли что-то можно было разглядеть. Странник же видел в темноте не хуже совы, а может, и лучше. Он пересёк застывший ров по просевшему, в тёмных трещинах льду, с минуту постоял, разглядывая грубую кладку и намечая путь, сунул за пояс рукавицы, взял в зубы нож и полез наверх.

Торопиться не стоило. Он вырос в горах и по опыту знал, что такое отвесные стены. Спешка сейчас означала смерть. Мир для него сузился до серого куска стены перед глазами. Цепкие пальцы горца сами отыскивали трещины, выступы, разломы – любой изъян, за который можно было ухватиться. Глаза привычно запоминали, куда поставить одну ногу, куда вторую… Раз или два он останавливался, не найдя зацепки, брал нож и ковырял стену, кроша кусками ставший от времени рыхлым раствор между камней. Тёмный провал высокого окна медленно приближался. Странник знал, что теперь он долезет.

Он не спешил.

* * *

Кришан шёл до графа, раздосадованный неудачной погоней, усталостью и потерянным днём. Всадники целые сутки носились взад и вперёд, но сыскать травника оказалось не так просто. То же и в лесу: следов было немного, и все их быстро замело поздним снегом – февральские метели давно вошли в поговорку. Собаки оказались бесполезны. Кришан в ярости вытянул ловчего плетью и с небольшим отрядом до темноты обследовал звериные тропы, никуда, как правило, не ведущие. Не оказалось странника и на реке. Что и говорить, велики были графские владения. Здесь было где спрятаться.

Он двинулся вверх по лестнице и вдруг обнаружил, что браслет на запястье ведёт себя странно. Колотьё под ним усилилось, а камень так и полыхал неистово красным. Кришан остановился в недоумении, соображая, что бы это значило, и в этот миг сверху на него обрушилось что-то большое, живое и яростное. Мощный удар сбил оруженосца с ног, и два сплетённых тела покатились по каменным ступенькам. Кришан был опытным бойцом, но внезапность сделала своё дело, и лишь на площадке ему удалось вырваться из цепкого захвата и отпрыгнуть к стене.

Трепещущее пламя факела высветило нескладную фигуру ведуна.

– А, ты! – вскричал в ярости Кришан, быстрым движением выхватив стилет. – Вот славно. Ты сбережёшь мне кучу времени. Ну, давай иди сюда!

– Отдай браслет, – глухо сказал травник. Глаза его блеснули.

– А если не отдам?

– Отдашь. Или умрёшь.

Кришан вскинул руку и бросился вперёд, однако на полпути его стилет со скрежетом столкнулся со сталью – в руках у травника оказался нож. Они сцепились, яростно дыша, отпрянули и закружили, нацелив клинки. Факел освещал лицо ведуна неверным багровым светом, и Кришану стало не по себе.

Откуда он тут взялся?

Мелькнуло лезвие ножа. Рука оруженосца отработанным движением отбила удар, хотя и запоздала. Он метнулся в сторону обманным шагом и ударил сам, перехватывая руку с оружием. Лезвие стилета крутилось перед ним как заведённое, отбрасывая тонкие блики, казалось, что оно уже в крови. Удар – ответ, удар – ответ. Удар, ещё удар… Кришан поймал ладонь противника в захват и принялся выкручивать её, уже торжествуя победу, как вдруг ведун извернулся и ударил ногой, хотя, казалось, и рукой здесь не размахнёшься. Окажись Кришан чуть менее проворным, удар наверняка сломал бы ему челюсть, а так всего лишь навсего разбил губу. Он прянул назад и оказался у стены.

На лестнице послышался топот и перезвон железа: стража спешила на помощь, заслышав шум. Кришан осклабился в усмешке.

– Бросай нож, смерд! – процедил он сквозь зубы. – Брось, и, может, граф простит тебя.

– Не нужно мне прощения, – угрюмо сказал травник, тяжело дыша. – Отдай браслет! Ты сам не знаешь, какие силы спустил с цепи.

– Не смей мне указывать, падаль!

Лицо травника исказилось яростью.

– Ну и сволочь же ты! – сказал он в сердцах. – Кровопийца поганый… Сдохни вместе со своим графом!

Он плюнул ему под ноги и коротко выкрикнул, будто ругаясь.

Кришан взревел и ударил. Клинок ушёл в пустоту и звякнул о камень – травник бросился в сторону и помчался вниз, прыгая через ступеньки. Оруженосец издал торжествующий клич и бросился вдогон.

Двор был ловушкой, прочной и надёжной. Травник это знал – ещё днём он приметил, что ворота теперь постоянно закрыты, а мост поднят. Он бежал к окну, на ходу надевая рукавицы. Протиснулся наружу, нащупал в темноте верёвку и скользнул по ней вниз, ударяясь о стену. Рукавицы его задымились.

– Ко мне! – кричал Кришан кому-то наверху. – Держите его, не дайте ему уйти!

Кто-то высунулся в окно, ругаясь в темноту. Блеснул сабельный клинок, перерубая верёвку, и травник рухнул с высоты, по уши зарывшись в сугроб.

– Ублюдки! – взревел оруженосец. – Что вы натворили? Теперь нам его не достать! Скорее за ним! Опускайте мост! Скорее!

К тому времени, когда конный отряд бросился в погоню, травник был уже далеко.

* * *

– Не верю!!!

Граф метался в комнате, как зверь в загоне. Всё, что попадалось ему под горячую руку, летело на пол, звеня и разбиваясь.

– Не верю, не могу поверить! – рявкнул он, в который раз останавливаясь перед Кришаном. – Чтобы какой-то сопляк, паршивый смерд, букашник, колдунишка водил вас за нос двое суток! Как он здесь оказался?! Он что, теперь ещё и невидимка? Кто сбросил ему верёвку? Почему ты упустил его?

Кришан угрюмо тронул вспухшую губу.

– Шёл снег, мой господин, – сказал он. – Собаки не смогли взять след. Я думаю, он вскорости объявится в какой-нибудь деревне – должен же он есть! Я послал гонцов в Сигишоару, Снагов и Курэу-де-Арджеш. Мои люди узнают, не видел ли кто его. Перевалы перекрыты, Аргес подо льдом. Деваться ему некуда: с такой приметной волоснёй ему не удастся скрываться долго.

– У тебя, я смотрю, на всё найдётся объяснение! – прорычал граф и уселся в кресло. Посмотрел в камин, потёр живот и поморщился. – Подай вина, – велел он. Кришан кивнул, взял с полки кувшин и наполнил графский кубок.

Граф покосился на браслет, мерцавший на запястье оруженосца, и хмыкнул:

– Зачем ты нацепил эту хреновину?

Кришан поднял руку.

– Не так всё просто, – сказал он. – Я никак не могу понять, почему он мигает. Есть у меня одна мысль, и если это сработает, то…

– То что?.. Ну, договаривай!

– Не стоит пока об этом говорить, – уклончиво ответил Кришан. – Вдруг я не прав? Уверен я пока в одном – сюда эта рыжая тварь полезла именно за ним.

– Неужто?

– Он сам так сказал, мой граф. – Кришан поднял голову. – Я прочешу весь лес. Я сам убью его. – Он облизал разбитые губы. – Он дорого заплатит мне.

– Ну ладно, – кивнул граф Цепеш. – Возьми два десятка стражников – больше, я думаю, не понадобится. Не найдёте в лесу – ищите в деревнях. Собак не кормите, пускай будут злее. А сейчас иди и кликни кого-нибудь… Пусть принесут закусить.

Он глотнул из кубка и с проклятием выплюнул вино на пол.

– Дьявольщина! Что это такое?!

– Что случилось, господин? – Кришан обернулся на пороге.

– Попробуй! – граф протянул ему кубок.

Кришан пригубил напиток и содрогнулся, почувствовав солёный привкус.

В бокале была кровь.

* * *

Всё повторялось.

Он шёл сквозь лес, как уже было много раз за эти дни и ночи, шёл в никуда, петляя, сдваивая след, пока погоня не отстала, а в лесу не воцарилась прежняя тишина. Усталость брала своё – травника шатало. Он брёл всё медленней, едва не засыпая на ходу, и наконец настал миг, когда он почувствовал, что не в силах больше сделать ни шагу. Остановившись, сбросил с плеч котомку. Огляделся окрест.

Поспешное бегство завело его в самую глубь чащобы. Сквозь голые ветви дубов светила луна. Вокруг было тихо, и травник, поколебавшись, решил заночевать прямо здесь – в конце концов, это место было не хуже любого другого. Он отыскал большую старую ель и влез под её широкие лапы, где не было снега, лишь палая хвоя и шишки с корой. Достал из мешка кресало и трут, запалил костерок из сухих веток и, перекусив горбушкой хлеба, улёгся отдохнуть. В холодном забытьи он продремал остаток ночи, иногда просыпаясь в тревоге, но нет – всё было спокойно, и, встав на следующее утро, он двинулся дальше.

И здесь, посреди глухого леса, вдруг повстречал людей.

Их было трое. Травник замер, крепче стиснув посох. На графских слуг они не тянули: три мужика, по виду крестьяне из местных, может, разве что немного более оборванные и заросшие, чем другие. Двое были с топорами, один с рогатиной.

– Ты, парень, здесь откуда? – хмуро, с подозрением спросил тот, что с рогатиной – высокий плечистый бородач. Шагнул вперёд. – Чего тебе надо в лесу?

– А вы сами кто будете? – вопросом на вопрос ответил травник.

– Ты, рыжий, брось мне тут хитрить. Тоже мне, лис выискался… Я первый спросил. Кто ты?

Драться не хотелось. Травник уже понял, что негаданно набрёл если и не на лихих людей, то уж точно на беглых крестьян, и решил не перечить.

– Странник я.

– Гм! Странник… Что ж ты тут делаешь тогда?

– Бежал я. Из графской темницы.

– Будет заливать-то! – усмехнулся вожак. – Чем докажешь?

Тот молча показал запястья. Троица переглянулась.

– Цепи не только у графа есть, – хрипло сказал второй и поправил за поясом топор. – Да и шапка на тебе уж больно знакомая – как раз в таких вот и расхаживают графские приспешники.

– Шапку я украл, – признался рыжий, – и это всё, что я могу сказать о ней. Не хотите – не верьте. Я устал спорить. Хотите драться, так давайте, а нет, так пропустите.

– Ишь ты, прыткий! – Предводитель усмехнулся в бороду. – Куда идёшь?

– Куда глаза глядят. А как дойду, там видно будет.

– Ну-ну. Как зовёшься?

Странник поколебался.

– Лисом назвал, Лисом зови и дальше, – сказал он.

– Ну что ж… пошли… Лис. Расскажешь, что и как, а там решим, что с тобою делать.

– Ладно, – кивнул странник, опуская посох. – Будь по-вашему. Пойду.

Дорогой разговорились. Старший из троих, высокий кареглазый мужик с рогатиной, звался Шандор. Два других были братья-близнецы Габор и Тамаш. Их легко было различить – левое ухо у Тамаша было разодрано надвое плетью, он носил, прикрывая шрам, длинные волосы и всё время молчал. Габор нехотя рассказал, как однажды с их сестрой решили поразвлечься графские молодчики. Тамаш выскочил на двор, заслышав сестрин крик, расшвырял двоих-троих, одного бухнул в колодец – тот так и не выплыл, да остальные навалились скопом и чуть не забили парня плетьми. Досталось и Габору тоже. Сестру всё равно снасильничали, парней же повязали и бросили в сарай, намереваясь увезти назавтра в замок. А ночью те распутали верёвки и ушли в леса. Терять им было нечего: обоим за содеянное так и так маячил кол.

– Вот и молчит он с тех пор, – вздохнул Габор. – Всё понимает, а сказать ничего не может… А ты, говоришь, из темницы удрал? Расскажи.

– Расскажу как придём.

– Промышляешь чем? – спросил Шандор.

– Травник я.

– Ишь ты! А не врёшь?

– Чего мне врать? – пожал плечами тот.

– А вот, к примеру взять, у Дюлы вчера живот скрутило. Съел видать не того. Кишки расклеились. Ты б смог помочь?

– Попробую…

Помянули брата Леонарда.

– Как же, знаю, – кивнул Шандор. – Добрый человек, хоть малость и чудной. Шёл летом по делам своим монашьим, да прихворнул. Всё лето пролежал, а когда на поправку пошёл, зима и нагрянула. Он и решил пока тут пожить. Благо местные не забывают старика, помогают чем могут.

– А ты сам откуда будешь?

– Я из Местякэна, а вон они, – он кивнул на братьев, – из Верешмарта. Остальные кто откуда. Много нас тут таких, без дома, без земли. Многих этот Цепеш по миру пустил.

– А чем живёте? Грабите кого?

– Всякое бывает.

За деревьями замерцал костерок, и вскоре все четверо вышли на поляну. На взгорке у развесистой берёзы темнел провал землянки. Человек семь или восемь сидели вкруг костра, где жарился на вертеле, роняя капли жира, большой кабаний бок. Слышались голоса.

– …Вот я и говорю, – продолжал кто-то рассказывать. – Были мы с братом богатыри, каких поискать. Пошли мы как-то в лес. Глядь – навстречу нам медведь. Бурый такой, с зубами. Как заревёт! Ну, брат шапку наземь и ну с ним бороться. С медведем, значит. А во мне как будто два сердца. Одно говорит: «Силу покажи!» Другое кричит: «Беги!» Ну, думаю, послушаю того, что «беги» кричит. А через день дай, думаю, посмотрю, чем там дело кончилось, в лесу.

– Ну и что?

– От брата одни царвули остались.

– А от медведя? – ахнул кто-то.

– Ни волоска!

Дружный хохот сотряс поляну и смолк при появлении Шандора и близнецов. Половина сидящих вскочила, похватав оружие, но тут же уселась обратно. Кто-то повернул жаркое над костром и ругнулся, обжёгшись.

– Это кто там с тобой, Шандор? – окликнули их.

– Так, один лис забежал, – усмехнулся тот. – А вы опять сторожей не выставили?

– Да ладно тебе, – махнул рукою говоривший – высокий чернявый парнишка лет восемнадцати, который, похоже, и рассказывал потешную басню. – Садись лучше. Лайош с Иштваном сегодня вишь какого кабанчика на рогатину взяли.

– Уж не у Дароша ли на дворе взяли-то?

Все рассмеялись. Парнишка залился багрянцем:

– Ну что ты… Ты малость этого… того… Хватил!

– Ладно, мы тоже не с пустыми руками, – сказал Габор, полез в мешок и вынул большой пузатый мех с вином, появление которого было встречено шумным одобрением. Травнику тоже освободили место у костра, он сел, глотнул терпкого кисловатого вина и передал мех дальше по кругу.

– Ну, рассказывай, – потребовал Шандор.

– Погоди, – поднял травник руку. – Где там этот ваш… Дюла?

– Лежит, где ж ему ещё быть! – развёл руками паренёк-насмешник. – Ежели не в кустах, то, стало быть, в землянке.

Все снова засмеялись, один лишь Шандор остался серьёзен.

– Помолчи, Тодораш, – сказал он и кивнул Габору: – Принеси воды. – Повернулся к страннику: – А ты не так прост, Лисёнок… Ладно. Выкладывай, за что в темницу угодил.

«Всё повторяется…» – опять подумалось страннику. Он вздохнул и в который уже раз начал свой рассказ.

* * *

Прошло два дня. Жизнь в разбойничьем убежище тянулась размеренно и неторопливо. Охотились, промышляли иным способом, больше воровством, чем грабежом. В котелке бывало пусто, но бывало и густо. Странник незаметно для себя расслабился, растеряв всегдашнюю настороженность, и расплата не замедлила прийти.

Они ехали молча – четырнадцать всадников, скользили в мягких сумерках между дерев, будто тени. Не ржали лошади, не звякала сбруя. Здесь, в глухом лесу, никто их не ждал.

Вдалеке послышались голоса, и предводитель поднял руку. Повинуясь молчаливому сигналу, все остановились. Всадник покосился на браслет у себя на запястье, где мерными красными сполохами вспыхивал и гас плоский камень, и удовлетворенно кивнул.

– Так я и думал, – пробормотал он и показал браслет всаднику, что ехал рядом. – Взгляните, господин граф, я был прав. Этот пёс где-то рядом. Эй, вы! – тихо окликнул он остальных. – Не отставать. Скоро позабавимся. Помнится, здесь водилась шайка Шандора Косого. Уж не с ними ли он снюхался?

– Тем лучше, – отозвался граф. – Давно пора было ими заняться. Накроем всех разом.

Они двинулись дальше, и вскоре впереди замаячил огонь.

– Ну так и есть, – кивнул Кришан. – За мной, ребята!

Отточенная сталь зашелестела, покидая ножны.

…Всадники налетели внезапно, как вихрь, разметали костёр. Небольшая поляна наполнилась свистом, гиканьем и разноголосыми криками. Мелькали тени в круге света, блестели клинки. Кто-то яростно рубился посреди поляны. Другой – большой, высокий – схватил рогатину наперевес и с криком бросился в атаку, выбив всадника из седла, но и сам упал с разбитой головой. Кто успел, скрылся в лесу. Через пять минут всё было кончено. На истоптанном снегу осталось лежать семь неподвижных тел. Травника средь них не оказалось.

– Чёрт! – выругался Кришан, перевернув кверху лицом последний труп. – Опять удрал. – Он покосился на браслет и покрутился вкруг себя. – Ну, ничего. Теперь он от нас не уйдёт. Эй, вы! По коням!

– Йожефа и Хубера убили, господин Кришан!

– Чёрт с ними.

– И Фалош ранен. Как бы кровью не истёк…

Кришан обернулся. Глаза его холодно блеснули в свете луны.

– Добей, – коротко приказал он и двинулся вперёд.

* * *

Два дня, два пеших перехода травник потратил на то, чтобы добраться до пещеры брата Леонарда – единственного места, где он мог бы получить совет и помощь. Погоня шла по пятам, не было никакого смысла идти в деревню к Збыху – он лишь навлёк бы на кузнеца графский гнев. Верёвка, посох – вот и всё, что он успел спасти. Мешок остался в разбойничьем лагере.

Он вышел к холмам и вдруг остановился, почуяв неладное. Здесь снова пахло дымом, но теперь дым был злобный – кислый тревожный запах разорённого жилья. Травник поднялся по крутой тропе и замер.

Козья шкура валялась на земле, засыпанная снегом. Очаг, стол, кровать были изрублены в щепки, горшки, корчаги перебиты. В потухшем очаге чернели обгорелые страницы.

Травник почувствовал, как в сердце что-то обрывается, и слезы боли и гнева невольно навернулись на глаза.

– Брат Леонард… – окликнул он и, не получив ответа, крикнул громче: – Брат Леонард!

– Не шуми, приятель!

Травник обернулся, вскидывая посох, и отступил в глубь пещеры.

Два стражника стояли, загораживая выход.

– А прав был Кришан-то, – ухмыльнулся один и сплюнул. – Припёрся, голубок. Ну что, сам бросишь дубину или силком отнять?

– А ты попробуй, – процедил травник сквозь зубы.

Стражник снова плюнул и потянул из ножен саблю.

– Кончаем его, – сказал он своему приятелю и шагнул вперёд.

Посох в руках травника негромко щёлкнул и ощетинился двумя лезвиями. Сжатые губы тронула злая усмешка.

– Ну, – сказал он, – кто первый?

И швырнул в лицо стражнику моток верёвки.

* * *

– Вот он!

Травник бросил обшаривать карманы убитых стражников и поднял голову. У входа в пещеру стояли Габор, Тодораш и Шандор. Голова последнего была обвязана тряпицей, по которой расплылось бурое пятно высохшей крови.

– А, это вы. – Странник вытер руки и кивнул, вставая. Поднял посох. – Что же раньше не явились? Или следом шли?

– Я ж говорил! – Тодораш злобно ощерился и схватился за нож. – Он! Он навёл на нас облаву! У, графский прихвостень…

– Не кипятись. – Шандор поднял руку. – Я видел, как он дрался, да и ты, кстати, тоже видел… Кто ты, Лис?

– Нет времени рассказывать, – угрюмо буркнул тот.

– Зачем они тебя преследуют?

– Я дважды убегал – такого не прощают.

– Вот как? Понятно…

– Ну, что же вы стоите? Бегите, прячьтесь. – Травник усмехнулся. – Сегодня даже граф и тот выбрался из замка.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Уходите.

Шандор помолчал.

– Мы можем помочь?

– Опомнись, Шандор! – вскричал Тодораш. – Нас всего семеро осталось, а ты…

– Заткнись. – Габор сказал это негромко, но Тодораш умолк мгновенно. – Твой брат сидит в тюрьме за то, что ты сбежал в леса, а ты… Как байки травить, так первый.

– Что Тамаш? – спросил травник.

– Нет больше Тамаша.

– Вот как… – Травник нахмурился. Смерил взглядом всех троих. – Что, вы и впрямь хотите мне помочь?

– Нам тоже некуда бежать. В лесах теперь покоя не дадут. Куда идти? Бродяжить? По нынешним годам бродяга всё равно что мертвец. Что ты задумал?

С минуту травник размышлял.

– Вас семеро, – сказал он наконец. – Навряд ли в замке осталось больше десятка человек. Сможете туда попасть?

– Не знаю. – Габор пожал плечами. – А зачем?

– Пролезем, – уверенно сказал Шандор. – Я когда-то пролезал.

– Через окно? – улыбнулся травник.

– Через окно.

– Собирайте всех, – продолжал странник. – Да пошлите, вон, хотя бы его, – кивнул он на Тодороша, – в Хунендоару. Пусть разыщет там кузнеца Збыха. Возьми у него молоток и самое лучшее зубило. А лучше – два молотка и два зубила.

– Так, может, уж сразу три? – предложил Тодораш.

– Нет, три, пожалуй, будет хуже, – усмехнулся травник. – Если спросит, кто, мол, просит и зачем, скажи, чтоб вспомнил Тёплый Стан.

– Тёплый Стан?

– Да. Беги прямо сейчас. Освободите пленников и уходите.

– А как же… погоня? – спросил Шандор. – Ты-то как?

Губы травника сжались, словно от боли.

– Я как-нибудь сам разберусь.

Шандор покачал головой. Посмотрел травнику в глаза.

– Ох, темнишь ты, Лис, – сказал он. – Видано ли дело, чтоб один против двух десятков. Граф наездник хоть куда, и остальных не пальцем делали. Что толку в замок лезть, коли они потом вернутся?

– Я справлюсь, – упрямо повторил тот.

– Да ты даже уследить не сможешь за ними! Тут не то что двух, сорока глаз не хватит!

– Сорока? Гм… – Травник усмехнулся с хитрецой и покосился наверх. – Что ж, это идея. Спасибо, Шандор. А теперь идите. Идите, а то будет поздно.

Шандор молча кивнул и первым отправился вниз по тропе. Остальные поспешили вослед. Травник остался один. Он огляделся, выволок убитых стражников, вошёл в пещеру и принялся собирать рассыпанные травы. Замер вдруг.

– Всё повторяется, – пробормотал он и облизал пересохшие губы. – Как будто время вспять пошло… Как будто снова деда Вазаха убили…

Он подобрал два стебля белены, сухой корень адамовой головы, растеребил головку чеснока. Пошарил по углам, набрал ещё штук пять разных листьев и, уже спускаясь вниз по склону, заслышал вдалеке знакомый хриплый рёв трубы.

Шла дикая охота.

* * *

Уже темнело, когда на поляну с камнями снова вышли двое.

С севера к поляне вышел человек.

С юга – волк.

Они стояли молча, не сближаясь. Наконец травник шагнул вперёд.

«Ты снова звал меня, – возник в его голове знакомый голос вожака. – Чего ты хочешь, Одиночка?»

Странник поднял взгляд.

– Мне нужна помощь, – сказал он. – Я приготовил всё, но чувствую, что одному мне не справиться.

«Моё время на исходе, – был ответ. – Сегодня последняя ночь. Чем я могу помочь?»

– Убей, – сказал травник. – Хотя б двоих. Хоть одного.

Вожак долго молчал.

– Так ты поможешь мне?

«Хорошо, – последовал ответ. – Я буду там».

И он исчез.

Странник поднял взор и замер так. Остатков колдовского зрения хватило, чтоб увидеть: силы были здесь – зависли в воздухе над каменным столом тяжёлым дымным облаком, крест-накрест скованные болью. Ни подступа к ним, ни ключа к заклятию у травника не было да и быть не могло – доверенные камню в вечное хранение, они были недосягаемы, и требовалась недюжинная сила, чтоб сломать Печать.

Утратив дар владения словом, поэт становится калекой – слепым, глухим созданием, безразличным к миру и к себе. А кем становится колдун?

Травник дважды глубоко вздохнул, собираясь с силами, и шагнул к камню. Взор его замер. По вискам заструился пот.

Иногда совсем не обязательно разбивать цепи для того, чтоб стать свободным…

Тихонько, словно нитку из клубка, он вытягивал обратно тонкий жгут колдовского огня. Тугая, спутанная мощь противилась разрыву, корчилась, ходила ходуном. Снег плавился с шипением и треском. Парень закусил губу от боли. Всё повторяется… Как в графской темнице хрустели суставы, срывая с руки ненавистное телу железо, так и сейчас корчилась в муках душа – пленённое пламя костра средь кирпичной печи. Только не было для неё спасительного яда. Да и не помог бы он ничем.

Травник не знал, сколько всё это длилось, лишь почувствовал внезапно, как тёмные лепестки старого заклятия свернулись сами в себя и каменный алтарь пред ним погас, опустошённый. Странник утёр пот со лба и долго молчал, слушая, как потрескивает остывающий камень, затем сунул руку в карман, нашарил там два гладких, отполированных ветром орешка и прошёлся взглядом по макушкам деревьев.

Сорока сидела на суку, любопытная, как всегда, смотрела вниз, на человека, ожидая, чем всё кончится. Травник с хрустом раздавил в руке орехи и цокнул языком. Сорока встрепенулась. Травник улыбнулся.

– Ну, иди сюда, – негромко сказал он. – Иди, не бойся…

Сорока слетела и уселась на камень. Наклонила недоверчиво иссиня-чёрную голову, покосилась на орех. Медленно, прыжками подобравшись ближе, схватила с ладони белое лущёное ядрышко и проглотила в один момент.

– Вот и славно… – кивнул травник, разжевал и проглотил второе. – А теперь – лети.

Птица вспорхнула и пропала меж деревьев.

Травник постоял некоторое время, молча глядя на старые камни.

– Прости, брат Леонард, – прошептал он. – Не получилось из меня раба.

Он повернулся и скрылся в лесу.

* * *

– Не отставать! – прикрикнул граф Цепеш. – Где он, Кришан?

– Где-то здесь, мой граф. Эй, вы, смотреть в оба!

– Вон он!

За кустами мелькнула рыжая голова, и кавалькада с топотом и свистом бросилась в погоню.

– Вперёд, вперёд! – погонял их оруженосец. – Ищите лучше! Первый, кто его найдёт, получит сто талеров, слышите?

Всадники рассеялись, прочёсывая кусты и отдаляясь друг от друга. Один из них, Михай, вдруг заприметил тень, скользнувшую за деревьями, и ринулся в погоню. Рыжая шевелюра мелькала впереди, то справа, то слева, и Михай уже уверился, что награда у него в кармане, как вдруг конь споткнулся, и тяжёлая колода на верёвке, описав дугу, страшным ударом выбила всадника из седла.

Роняя снег с ветвей, сорока взлетела и исчезла средь ветвей.

* * *

Имре сразу увидел его. Всё, как описывал господин граф – рыжий, в полушубке и хромает. Он пустил коня рысью, на ходу выхватывая саблю, и в этот миг его шею захлестнула петля. Высокая лесина разогнулась, как спущенный лук, вырвав всадника из седла, и вознесла его в темнеющее небо. Перед глазами Имре промелькнул белый сорочий бок – это было последнее, что он увидел перед тем, как навсегда погрузился во тьму.

* * *

Ференц был не силён в рукопашной, но как наездник мог потягаться с кем угодно и потому слегка опешил, когда его лошадь встала как вкопанная и попятилась, храпя и роняя клочья пены с трясущихся губ.

– Ты что, Гвеждинка? – Он похлопал её по шее, успокаивая. – Ну, ну… Что там?

Он поднял взор и осёкся, заметив впереди пронзительный блеск волчьих глаз. Матёрый белый зверь явился будто ниоткуда. Ференц отшатнулся и зашарил рукой в поисках оружия.

Волк подобрался и прыгнул бесшумно, словно призрак. Клыки его сомкнулись.

…И повсюду в лесу, подгоняемые жаждой наживы, гнались за призрачной тенью графские холуи. Гнались и гибли, натыкаясь на отравленные колья, попадая в смертельные петли ловушек, сгорая заживо в страшном, неведомо откуда льющемся огне…

Никто их больше не видел.

* * *

Кришан и два его приспешника, увлёкшись погоней, не заметили, как старый граф остался далеко позади. К тому времени, когда след привёл их на поляну, ту самую, где несколько недель назад началась вся эта кутерьма, уже взошла луна.

Посреди поляны, в самом центре каменного круга стоял рыжеволосый ведун. Стоял, сжимая посох, и смотрел на них, молчаливый, неподвижный. Ветер подхватывал и трепал его длинные, схваченные тесёмкой волосы.

– Вот он! – крикнул один из солдат.

– Сам вижу! – огрызнулся Кришан и спешился. Вынул из ножен саблю. – Вы, двое, – заходите с той стороны. – Он указал, откуда именно. – Не дайте ему уйти!

И двинулся вперёд.

Травник стоял не шевелясь, и только челюсти его лениво двигались, что-то пережёвывая. Почему-то эти мерные коровьи движения ещё больше взбесили Кришана.

– Ну что ж, смерд, – хрипло сказал он, – вот мы и встретились. Пришла пора платить.

Травник не ответил, и Кришан вдруг почувствовал непередаваемое отвращение к этому паршивому бродяге. Он сделал знак рукой:

– Возьми его, Дьёрдь!

Солдат шагнул вперёд.

И в этот момент травник плюнул.

Мокрый ком зеленоватой жвачки шлёпнул стражнику в глаза. Тот взревел от ярости, а в следующий миг внезапно выронил клинок и схватился за лицо. Опустился на колени, грабастая пальцами снег, поспешно приложил его к глазам. Как видно, стало ещё хуже – стражник снова взвыл, теперь уже от боли, пал ничком и закатался, как безумный.

Второй, хоть и опешил на мгновение, спохватился и пошёл в атаку. Посох странника взметнулся со щелчком, отводя удар, два лезвия замкнули круг, и стражник рухнул с рассечённым горлом, орошая кровью снег.

Странник медленно повернул голову к оруженосцу. Глаза его блеснули.

– Ты прав, Кришан, – сказал он и шагнул навстречу. – Настало время платить.

Сабля свистнула, нацелясь травнику в ноги, и ударилась о посох – странник прыгнул, оказавшись на вершине камня, с молниеносной быстротой метнулся вниз, и, прежде чем Кришан успел повторить свой удар, посох с гулом рассёк воздух. Оруженосец вскинул саблю, защищаясь. Он не припоминал, чтоб посох у странника окован был железом, но сейчас было именно так. Он отступал под бешеным натиском ведуна, и постепенно в его сердце впервые в жизни закрался страх. Он чуть не потерял саблю, когда травник хитрым способом отбил очередной его удар. Такого с ним ещё не случалось. Он понял, что погибает, и, в яростной надежде убыстряя темп, с криком бросился вперёд. Посох в руках странника завертелся смертоносной мельницей, вырывая саблю из руки, и через миг один из клинков до основания вошёл Кришану в сердце. Оруженосец вскинул руки, раскрыл рот, будто собираясь сказать, но лишь вдохнул с тяжёлым хрипом и бесформенной грудой осел на снег.

Воцарилась тишина. Ослеплённый стражник хрипел и корчился на снегу. Травник склонился над убитым и стащил с его руки браслет. Перебрал по одной все подвески.

Крест в круге – громовое колесо… Его не было.

Так вот что оборвал граф Цепеш! Травник хмыкнул. Ну конечно! Всё повторяется, всё сковано в кольцо и движется по кругу, и можно было сразу догадаться, чувствуя, как возвращаются к началу все события прошедших дней…

Всё просто. Если ты – враг самому себе, то ты же и враг своего врага. Круг замыкается, и что такое ненависть, как не обратная сторона любви? Две стороны одной монеты.

А он? Чему он служит? Грани между чем и чем?

Он покосился на стражника, уткнувшегося в снег и тихо подвывавшего от боли – глаза его сейчас жгло как огнём. Травник поднял посох – отточенные лезвия блеснули – и направился к нему.

«Не впусти зла к себе в сердце», – вспомнились ему слова брата Леонарда. Он вздохнул.

Посох в его руках поднялся…

…и опустился.

* * *

Граф ехал через лес. Один.

Все охотники исчезли, словно унесённые незримым вихрем. Лошадь еле плелась, глубоко проваливаясь в тяжёлый липкий снег. Что-то шевельнулось впереди. Граф натянул поводья и прищурился, всматриваясь в темноту.

– Кришан? – спросил он неуверенно.

– Кришан мёртв, – послышалось в ответ. Кусты раздвинулись, и травник вышел на поляну.

– Ты… – ошарашенно пролепетал граф.

– Твоя охота закончилась.

Граф спешился и обнажил саблю. Травник не двинулся.

– А ты и сейчас истекаешь злобой, – сказал он, помедлив. – Прав был брат Леонард: убийца – не тот, кто убивает, а тот, кому нравится убивать. Ты променял своё честное право любить и защищать на жалкую радость причинять боль другому.

– Кончай болтать, – сказал угрюмо Цепеш. – Бери клинок и бейся как мужчина, если утверждаешь, что чего-то стоишь.

Странник покачал головой:

– Я не стану тебя убивать. Ты сам выбрал судьбу хуже смерти. Одно твоё имя забудут ещё при жизни, а другое проклянут, и страх будет сопровождать тебя везде. У многих совесть надо подгонять, а страх – овчарка совести. Прощай. Возвращайся в свой замок. Твоя свора уже бежит за тобой по пятам. Слышишь?

Граф против воли напряг слух и вдруг различил далеко-далеко заливистый жестокий лай идущих по следу собак, и был этот лай так страшен, что клинок выпал из ослабевших пальцев.

Травник прислушался и кивнул.

– Круг замкнулся, – сказал он. – Рвите тишину. Я не воин.

Он перевёл взор на графа.

– А теперь – беги.

И граф побежал.

* * *

Трое стояли на вершине холма, глядя на далёкий замок. Дым ещё курился над ним. Стаей вились, каркая, вороны.

– Все разбежались, – сказал один из троих – высокий широкоплечий бородач с обвязанной тряпицей головой. – Уже сейчас замок пуст. С ним остался только Игорь – он служил ещё его отцу, тоже Владу.

– По крайней мере, он будет не один. – Его собеседник кивнул рыжей головой. – Иначе это было бы уж слишком страшное наказание.

– А если новый хозяин…

– Здесь никогда не будет нового хозяина. Скажи, Шандор… вы нашли, где похоронили брата Леонарда?

– Да, – кивнул бородач. – Он ничего им не сказал.

Странник потупил голову.

– Почему не я, а он? – прошептал он. – К чему такая жертва?

Шандор пожал плечами:

– Кто знает, Лис, кто знает… Каждый получает своё.

Странник долго молчал, глядя на замок. На миг ему послышался далёкий, еле различимый лай, будто свора призрачных гончих шла по следу графской души. Он помотал головой, и наваждение сгинуло.

– А что же ты? – подал голос третий. – Что выпало тебе?

– Мне? – обернулся тот. – Мне – дорога.

– Опять уходишь?

Странник кивнул:

– Так заведено, Збых… Всё повторяется. Мне много чего ещё надо узнать и понять.

– Ну что ж… тогда прощай.

– Прощай. Передавай поклон Ружене. И знаешь что… – Он помолчал. – Зови меня Жуга.

Оправа: Говорящий

7

Медведь потёр лапой морду странным, почти человеческим жестом. Посмотрел на рыжего странника.

«Ты научился вселять страх в других. На эти камни и сейчас никто не рискует ходить. Ты мне об этом хотел сказать?»

– Ты не понял. – Жуга подобрал ноги под себя. – Брат Леонард сумел сделать другое. Он принял меня, не прогнал. А я… научился прощать.

«Вот ты и ответил на свой вопрос. Нет, ты не похож на лиса».

– Не был похож, – уточнил Жуга и поднял взгляд на зверя. – Скажи, почему между вами такая вражда?

«Между кем?»

– Ну, между лисами, собаками, волками… и тобой?

«Не знаю. Волки и лисицы не враждуют меж собой, да и со мной у них мир. Волков, правда, я не люблю. Лисы, те вообще ни с кем не враждуют – слишком хитрые. А псы… Они сами по себе. Ты что, встречал их?»

– Приходилось.

«Когда? Ты не рассказывал».

– Это было нынешней весной, – помедлив, ответил рыжий странник. – Я шёл тогда в город…

«И чем всё кончилось? Ты тоже их возненавидел?»

– Вначале – да.

«А теперь?»

– Теперь – не знаю.

Зимородок

А! Луна!

Хорошо.

Луна – это всегда хорошо, особенно если полная. Хватает за душу, и где-то в глубине так сладко замирает сердце – зверь! я зверь! – как древний зов в глухой ночи.

Когтистые лапы взрыли чёрный снег, скользя на повороте, сырые комья глины брызнули в стороны. Матёрый чёрный пёс бежал по следу. Но был он не один: из леса в степь и снова в лес, вдоль слякотных дорог, разбрызгивая лужи, через луга и пашни мчалась стая. Все чувства: голод, ненависть, желание и страх – слились в одно – догнать!

Пришла весна, пора собачьих свадеб, время мести и вражды. Весной собаки предали людей, как всегда умчавшись прочь, в леса, играя ночи напролёт в волков, играя злобно, жадно, неумело, но всерьёз, до крови и до смерти.

Стая гнала чужака.

Пёс на бегу пригнулся к снегу, сыскивая след. Солёный запах свежей крови щекотнул в ноздрях. Сами собой ощерились клыки. «Беги, беги!» – подумал он и усмехнулся злобно. Лунный свет отразился в зрачках и пропал в темноте. Хриплое дыхание за спиной – загривки вздыблены, хвосты, как палки – наотлёт, горячие лоскутья языков полощут по ветру…

Собаки вслед за вожаком нырнули в небольшой распадок, взлетели вверх по склону, до конца и взорвались безумным пустобрёхом, завидев бегущего. Вот он, изгой! Гони его, гони! Он – зимородок, он – отрава! Куси поганого щенка! Клыками глотку разорвать, пусть кровь течёт на снег! Ату, ату его! Ату!

Впереди была деревня. Вожак остановился, радостно оскалясь. Грудь его ходила ходуном. Сил сдерживаться больше не было – забыв обо всём, он вскинул морду, окровавленные губы вытянулись, и гулкий, распирающий душу вой взлетел навстречу звёздам и луне. Погоня рассыпалась, собаки заметались, захлёбываясь лаем, словно хохотом: беги! беги! Ты здесь чужой и там чужой! Вернёшься, никуда не денешься!

И вот тогда повеселимся.

Вожак, умолкнув, опустил лобастую голову и неторопливо затрусил к темнеющему лесу. Стая двинулась за ним.

Чужак бежал сквозь ночь.

Деревенские огни медленно приближались.

* * *

Год пришёл к повороту – снова настала весна. Забылось в буднях Рождество, растаял в памяти прощальный мясоед, и вот уж подходил к концу Великий пост. Снег оплыл и почернел, там и сям темнели, ширились проталины, и хоть порой ночами были холода, дни становились всё теплей. Дурёха Марта, ошалев, сама не знала, что творила. Дождь сменялся снегом, снег – почти летним солнцем, жарким и слепящим, а солнце в один миг могло исчезнуть в пелене колючей ветреной позёмки.

В оттаявшей грязи близ небольшого перелеска засела насмерть в яме двухколёсная арба, гружённая дровами. Засела крепко, глубоко, по самую ось, и тощая мышастая лошадка не могла не то что сдвинуть её, но даже пошевелить. Хозяин арбы был под стать кобыле – невысокий, лысоватый, с реденькой рыжей бородёнкой; он больше мешал, чем помогал, когда, ругаясь и пыхтя, выталкивал колымагу. Кафтан его валялся в стороне, рубаха намокла от пота, на ногах пудовыми лаптями налипла чёрная густая глина. От всех его усилий старая арба лишь глубже уходила в грязь. Без толку проторчав у леса чуть ли не полдня, он торопился, чувствуя, что если не успеет – ночевать ему в лесу, и потому заметил двоих путников, когда ходьбы им оставалось до него от силы полверсты.

Теперь возчик забеспокоился не на шутку и для верности нашарил на телеге топор. Как знать, с кем встретишься на большаке! Весна – пора тревожная, голодная пора. Того гляди и самого нужда погонит со двора, а там лишь две дороги – либо сума, либо тюрьма. А эти двое хоть и не таятся, а всё же странно идут – гуськом и вроде друг за дружку держатся. К тому же один с дубинкой, а у другого и вовсе сабля у пояса. Мужик вздохнул и покосился на телегу. Что лихоимцам взять с него? Разве что лошадь… Бежать бы в лес, так всё равно скотину выпрягать нет времени. Так и так, получается, не убежишь. А, пропадай всё пропадом! Он плюнул и спрятал топор.

Авось пронесёт.

И всё-таки, чего они друг в дружку так вцепились?

Шаг за шагом незнакомцы приближались, и вскоре их уже можно было разглядеть. Впереди шёл скуластый, худой, рыжеволосый паренёк в драном овчинном полушубке, с котомкой за плечами. Он слегка хромал, нёс в руке добротный крепкий посох. Крестьянин невольно поёжился: не приведи Господь таким огреет – полбашки снесёт. Перевёл взгляд на второго.

Второй шёл следом, положивши руку парню на плечо. Шагал уверенно, но осторожно, словно был готов в любой момент остановиться иль свернуть. Он был высок, широк в плечах, и был на нём зелёный долгополый кафтан, добротные сапоги и шапка, а у широкого и прочного ремня и впрямь покачивалась сабля – недорогой работы польская карабела: похвастать на пирушке нечем, а в бою так в самый раз. Округлое лицо его заросло густой чёрной бородой. Крестьянин поднял взгляд и вздрогнул: глаза у мечника укрыты были под холщовой перевязкой.

Идущий по следам за рыжим пареньком был слеп.

Не без опаски возчик смотрел, как рыжий обернулся и что-то сказал спутнику – тот лишь кивнул и усмехнулся. Минута, две, и вот они уже остановились у арбы. Крестьянин не рискнул заговорить первым. Молчал и рыжий поводырь, давно уж вроде вышедший из возраста, когда берутся за подобную работу. Холодный ветер, налетая резкими порывами, трепал его отросшие, тесёмкой схваченные волосы, приоткрывая раз от разу рваный шрам на правом виске. Молчание затягивалось, и возчик невольно вздрогнул, когда рыжий странник наконец заговорил.

– Бог в помощь, – молвил он.

– Благодарствую. – Крестьянин покосился на телегу. Лошадь, обернувшись, с дружелюбным любопытством разглядывала обоих.

– Далеко ль до деревни?

– Версты четыре, может, пять.

– А может, десять?

– Десять? Десять – нет… Вот пять точно будет.

Парень в свой черёд глянул на арбу.

– Давно сидишь?

Мужик замялся.

– Часа уж три, как ни взад ни вперёд, – наконец признался он.

Рыжий призадумался.

– Стемнеет скоро, – сказал он. – И нам с дороги не поспеть, и ты всю ночь тут просидишь. Давай так: услуга за услугу. Мы подсобим телегу вытащить, а ты нас до деревни довезёшь.

– А что в деревне вам? – насторожился возчик.

– Да вроде ничего, – пожал плечами тот. – Мы в город пробираемся. По делу. Идём вот от села к селу… Ну так что? По рукам?

– По рукам.

– Вот и славно. – Парень сбросил наземь поклажу, отложил посох и засучил рукава. – Дьёрдь! – окликнул он своего спутника. – Заходи с той стороны – там неглубоко.

Слепой кивнул в ответ, уверенно шагнул вперёд и вбок, нащупал край телеги. Ухватился за ступицу колеса. «Давай! Взяли!..» Крестьянин тронул вожжи, погоняя лошадёнку. Арба чуть шевельнулась. «Ещё! Взяли!..» Грязь чавкнула, с неохотой выпуская добычу, шаг, другой – и арба выкатилась на твёрдую почву.

– Уф! Слава богу! – Крестьянин вытер пот и обернулся. – Забирайтесь.

Дважды просить не пришлось. Дьёрдь обошёл арбу, уселся сзади. Пристроил поудобней саблю на коленях. Рыжий забрался следом.

– Трогай, – кивнул он и, помолчав, спросил: – Как звать тебя, селянин?

– Атанасом, – отозвался тот. – А вас?

– Меня – Дьёрдь, – глухо сказал слепой.

– Меня – Жуга, – добавил рыжий и умолк.

* * *

Солнце уже скрылось за лесом, и сумерки заполнили округу, когда показалась деревня: шесть больших домов с подворьем и с десяток хат поменьше.

– Сэрмаш? – спросил Жуга, разглядывая глинобитные, крытые соломой дома.

– Ага, – кивнул крестьянин. – Тут я и живу. Вон моя хата, третья с краю.

– Один живёшь или семьёй?

– Семьёй, а как без семьи? – ответил Атанас. – Жена да ребятишек трое.

– Сыновья? – подал вдруг голос Дьёрдь.

– Младшенький. А старшие две дочки.

– Слышь, Атанас, – сказал Жуга. – Заночевать бы нам. Пустишь на постой? Заплатим.

– Хм… – Тот призадумался. – Пустить-то можно, отчего не пустить, особливо если не задаром. Да только тесновато вам будет у меня.

– Это ничего. – Жуга порылся в кошельке и вынул пару медяков. – Этого хватит?

– Ну…

Третья монетка легла сверху.

– А теперь?

– Сгодится, – кивнул тот.

Изба у Атанаса оказалась не ахти, но выбирать не приходилось. Жена было выбежала встречать, но ахнула, завидев чужаков, и умчалась собирать на стол. Дрова скидали под навес. Атанас закрыл ворота, отвёл лошадь в стойло и бросил ей охапку сена. Повернулся к странникам:

– Ну что, пошли в дом, что ли…

Изба встретила гостей уютным запахом ржаного хлеба, постных щей и пареной репы. Теплилась лучина. Мерцала лампада в красном углу. Дьёрдь молча отстегнул саблю, снял кафтан, нащупал гвоздь. Повесил. Пригладил волосы, повёл туда-сюда незрячей головой, выслушивая, и уверенно перекрестился на иконы. Ребятишки за столом в два счёта приутихли, заворожённо глядя на него. Жуга с вопросом глянул на хозяина. Атанас кивнул на скамью:

– Садитесь, вон, у печки, грейтесь. Закусим чем Бог послал.

Стол был нехитрый – щи, каша с репой, хлеб да рыжики в рассоле. Атанас слазал в погреб и вернулся с миской мочёных яблок.

– Вот… как говорится, чем богаты.

Жуга в свой черёд развязал котомку, выложил на стол две солёные рыбины, вынул нож и нарезал их ломтями. На левом его запястье блеснул зеленоватый кованый браслет с овальным чёрным камнем и фигурками, мелькнул и пропал в рукаве. Атанас не осмелился спросить, зачем, дескать (кто ж говорит за едой!), а когда стол опустел и пришёл черёд расспросов, про это забыл.

– С Зарада мы идём, от замка тамошнего графского, – ответил коротко Жуга, когда Атанас спросил его об этом.

– А пробираетесь вы в Марген, стало быть?

– Не знаю, может, в Марген, может, в Германштадт, – пожал плечами тот. – Ты вот что, Атанас. Попроси свою хозяйку нам воды горячей принести.

– Зачем?

– Надо.

Он развязал мешок и вывалил на стол целую кучу корешков. Часть сдвинул в сторону, часть сложил обратно, а часть запарил в принесённом чугунке, накрыв тряпицей. Взял Дьёрдя за руку: «Пойдём». Усадил приятеля на лавку у печи и долго сматывал повязку, осторожно отдирая присохшую ткань. Наконец показались глаза – воспалённые, невидящие. Веки под повязкой покраснели и распухли, из трещинок на коже сочилась сукровица. Дьёрдь заморгал, кривясь и морщась, потянулся к глазам. Жуга перехватил его руку:

– Не трогай.

– Чешется…

– Терпи.

Жуга оторвал чистый лоскут, соорудил две примочки и наложил их Дьёрдю на глаза. Перевязал тряпицей. Тот сидел, не шевелясь, и только дышал часто-часто, стискивая зубы.

– Не вижу, – сдавленно сказал он. – Ничего не вижу…

– Не торопись. Дай сперва ранам зажить.

Атанас с удивлением и сочувствием поглядел на слепого. Покачал головой:

– Кто ж его так, болезного?

Жуга поморщился:

– Моих рук дело.

Атанас опешил.

– Как твоих?

– Долгая история. Да и знать тебе незачем.

– А ты, что ли, травник будешь?

– Вроде как…

Он замер и умолк на полуслове – совсем рядом, чуть ли не за околицей села, ночную тишину разорвал протяжный гулкий вой. Сначала тихий, одиночный, затем – сильней, на много голосов. Он ширился и рос, потом рассыпался коротким лающим хохотом и смолк, будто ничего и не было.

Жуга повернулся к хозяину:

– Что за дела?

– Собаки озоруют, – неожиданно ответил за хозяина Дьёрдь. Он расстелил свой кафтан на полатях и теперь укладывался спать. – Их по весне тут полно.

– Собаки, не собаки, чёрт их разберет! – сказал с сомнением Атанас. – Они сейчас и впрямь, конечно, носятся толпой, да только раньше такого не бывало. Знающие люди говорят, будто оборотень появился.

– Оборотень? – переспросил Жуга.

– Ну. Вот псы и бегают – то за ним, то от него. Немудрено в полнолунье-то. Там…

– Постой-ка! – Дьёрдь вдруг поднял руку и прислушался.

– Чего ты? – с опаской покосился на него Атанас. – Это ты чего руками?

– Ходит вроде кто-то возле хаты… Или кажется мне…

Он не договорил: снаружи заскрипело, и уже не вдалеке, а здесь, на Атанасовом дворе забилась лошадь в стойле. Заржала страшно, заметалась, разрывая поводом губу.

– Что? Что это?! – Атанасова жена вскочила как ошпаренная.

– Тихо, дура! Молчи! – шикнул на неё Атанас. Он был бледен, как мука. – Через ворота он перелез…

– Кто?

– Молчи, говорю!..

А ещё через миг в дверь постучали. Все замерли, кто где стоял. Стук повторился. Был он слабый, неуверенный, но всё-таки стук, не какое-нибудь царапанье, и Атанас приободрился.

– Человек стучит, – меж тем определил на слух и Дьёрдь. – Волк так не сможет. Открой.

– Ещё чего! – опешил Атанас. – Ты что задумал, душегуб? У меня жена, дети, чего это я среди ночи… А ну как злодей какой? Да не один?

– Один он, – угрюмо буркнул Дьёрдь, не поднимая головы. – Не было других шагов.

– Дьёрдь дело говорит. – Жуга потянул к себе посох. – Мало ли что могло случиться. Открывай. А если что, я помогу.

Атанас приблизился к двери.

– Эй, кто там? – крикнул он, на всякий случай взяв топор.

Ответа не было, лишь снова тихонько стукнули. Жуга отстранил хозяина, откинул засов и приоткрыл дверь. Снаружи было тихо, только лошадь билась и храпела под навесом. Жуга раскрыл дверь шире и остановился на пороге.

У самых дверей, одетый в драную, немыслимо грязную рубаху, лежал ничком мальчишка лет пятнадцати. Лежал, не шевелясь, только грудь ходила ходуном. Из рваных ран на руках и ногах сочилась кровь. Глаза его были закрыты.

– Матерь Божья… – ахнул Атанас и быстро закрестился.

Жуга перешагнул через распростёртое тело и вышел во двор. Вернулся вскоре.

– Нет больше никого, – сообщил он и нагнулся к лежащему.

– А лошадь? Лошадь как? – засуетился Атанас. Жуга брезгливо отмахнулся:

– Цела твоя кобыла. Перепугалась, правда, здорово… Ну-ка, помоги.

Найдёныш не шевельнулся, даже не застонал, когда его поднимали.

– Живой?

– Живой.

– Сюда клади, на лавку… – захлопотала хозяйка. – Иванка! Свет неси!

Старшая дочь стрелой сорвалась с печки и вернулась с лучиной. Тусклый огонёк выхватил из темноты бледное мальчишечье лицо, острый нос и белые как снег брови и волосы.

– Из вашей деревни парнишка?

– Нет. – Атанас помотал головой. – Не из наших, точно.

– Может, из соседней?

– Нету там таких, я всех в округе знаю! – поспешила вставить Иванка.

– Цыц, помело! – прикрикнул на неё отец. – Ишь ты, знает она…

Жуга тем временем нагнулся к пареньку, рассматривая раны.

– Снимайте с него рубаху, – распорядился он. – И воды несите. Да побольше!

– Худющий какой! – изумлённо ахнула хозяйка. Скомкала липкую от крови и грязи рубаху. – Куда её?

– В печку! – нетерпеливо бросил Жуга. – Где вода?

– Вот… Грязь смывать?

– Смывай.

Жуга уже вытаскивал мешок. Рванул зубами узел, торопливыми движениями разложил травы прямо на полу. Достал и развернул сухие листья кровохлёбки.

– Держи лучину! – бросил он девчонке и принялся перевязывать раны. Ругнулся на неё: – Ровней держи, ровнее!

Дьёрдь некоторое время сидел, вслушиваясь в суету вокруг находки, затем вздохнул, махнул рукой и завалился спать.

Парнишка и впрямь выглядел худым и измождённым. Под глазом у него расцветал синячище, укусы и царапины сплошь покрывали ноги до колен, а кое-где и выше, босые ступни сбиты в кровь, лицо и ладони исхлёстаны ветками, под ногтями земля. Раны оказались не глубокие, но грязные, рваные, и было далеко за полночь, когда Жуга закончил бинтовать.

– Всё, – сказал он и долго плескался у рукомойника. – Дайте ему воды, пусть отлежится. И вы тоже ложитесь спать.

– Спать… – хмыкнул Атанас. – А ну как он очнётся и натворит чего? Хрен его знает кто такой.

– Он ничего не натворит, – устало возразил Жуга. – Ты глянь: он столько крови потерял, что еле дышит. А впрочем, если ты так хочешь, я посижу с ним до утра.

– Да уж, сделай милость.

Атанас ушёл к жене за занавеску и долго там укладывался, кряхтя и ворочаясь. Наконец всё утихло. Жуга некоторое время стоял возле лавки, где, укрытый старым одеялом, лежал незваный гость. Взял в руку забинтованную мальчишечью кисть и долго разглядывал в свете лучины. Осмотрел ему уши, шею, оттянул губу, затем неслышно отошёл и забрался к Дьёрдю на полати.

– Да, дела… – вздохнул он и помотал головой.

– Чего? – зашевелился Дьёрдь спросонья.

– Так, ничего, – ответил тот и, помолчав, добавил про себя: «Ни-че-го».

Камень на его браслете мерно пульсировал.

* * *

Проснулся Атанас ни свет ни заря, хоть и устал. Долго лежал, слушая, как гремит у печки сковородками жена, затем вспомнил про вчерашнее и с беспокойством откинул занавеску. Выглянул наружу.

Утро выдалось не по-весеннему хмурое. Шуршал по крыше лёгкий дождь. В окно сочился тусклый свет, рисуя на полу неровные квадраты. Рыжего странника в избе не было, его слепой приятель ещё спал. Детишек тоже было не слыхать. Что до вчерашнего найдёныша, он всё так же без движения лежал на лавке, укрытый одеялом с головой, – виднелись только руки да прядь волос, едва колеблемая дыханием. И ведь какие волосы! Даже грязные, и то белее снега. Не может быть таких волос, не бывает.

«Как бы не помер парнишка», – вдруг беспокойно подумал Атанас, оделся и спешно прошлёпал босиком к нему.

– Ты, Атанас? – Жена выглянула из-за печки. – Чего вскочил?

– Как он?

– Да живой вроде. Дышит.

– А этот… рыжий где?

– На двор ушёл.

Атанас присел у лавки. Отогнул край одеяла.

Малец спал. Лицо его, и без того худое, бледное, казалось, ещё больше заострилось, зато царапины и ссадины исчезли, будто их и не было, даже следов не осталось. Атанас поскрёб в затылке, хмыкнул и потянулся глянуть на его руки, да под повязкой было ничего не разглядеть, а когда он перевёл свой взор обратно, глаза мальчишки были открыты.

– Очнулся! – ахнула жена.

Губы паренька беззвучно шевельнулись.

– Что-что? – Атанас склонился ниже.

– Во… ды…

– Пить просит, – повернулся к жене Атанас.

– Я сейчас! – засуетилась та. Принесла квасу в кружке. Приподняла ему голову. Парнишка с жадностью глотнул разок, другой и вдруг закашлялся, забился в корчах. Согнулся пополам. Питьё потоком хлынуло обратно, заливая одеяло. Атанас невольно отшатнулся.

Тут же, словно чёртик из коробочки, выскочил Жуга. Глянул на растерянного Атанаса и понял всё без слов. Шагнул, протягивая руку: «Дай сюда!» – глотнул из кружки, выругался.

– Ч-чёрт!.. – Он обернулся к Атанасовой жене. – Неси воды! Простой воды!

Та опрометью бросилась к бадье. Занавеска наверху зашевелилась, любопытные ребячьи головы свесились с печки. Растревоженный Дьёрдь тоже сел, на слух пытаясь понять, что случилось. Теперь найдёныш пил долго, не отрываясь, и лишь опустошив кружку, упал на изголовье и затих.

– Что это с ним? – спросил опасливо Атанас.

– Нельзя ему, – хмуро бросил в ответ Жуга, – ни квасу кислого нельзя, ни молока… Я после для него питьё приготовлю.

Выглядел рыжий странник измождённым и усталым, возле глаз неровными кругами залегла синева бессонной ночи. Атанас помолчал. Пожевал губами. Покосился на жену – та как раз отвернулась – и понизил голос.

– Слыхал я, будто оборотни тоже кислого на дух не переносят, – начал он. – Уж не из них ли малый?

Травник лишь отмахнулся устало:

– Не мели чепухи.

* * *

К полудню заявился деревенский Голова. Дородный, белобрысый, в новеньком зелёном полушубке, он ввалился в хату к Атанасу, как к себе домой, а перед этим добрых пять минут колотился у запертых ворот, пока ему не отворили.

– Здорово, Атанас! – с порога начал он. Прищурился, оглядывая горницу. – Никак, я вижу, гости у тебя?

– Бывай здоров и ты, Богдан, – кивнул в ответ хозяин. – Марица! – кликнул он жену. – Пойди собери гостю на стол. Чего пришёл?

– А то сам не знаешь! – усмехнулся тот. – Что за карусель вчера крутилась? А? Соседей всех перебудил. – Он покосился на Жугу, на Дьёрдя, спящего в углу. – А вы кто будете такие?

– Странники прохожие, – ответил за обоих Атанас. – Пустил я их вчера заночевать.

– Ага… Заночевать, значит. Так-так…

Пятная дёгтем от сапог скоблёный пол, староста направился к полатям. Дьёрдь приподнял с лежанки перевязанную голову.

– Что за шум? – спросил он, сморщился и сел, нашаривая саблю. – Кого там принесло? Начальство, что ль, какое деревенское?

Богдан поспешно сдал назад.

– Ну, ты, не очень-то, не очень! – нахмурился, поправил за поясом плеть – короткий кожаный канчук. – Ты кто таков? Почто башку тряпицей замотал? Боишься, как бы не признали ненароком?

– Ты погоди кричать, – вмешался Жуга. – Незрячий он. В охране службу нёс у графа одного, боярина вельможного, там зрение и потерял.

– У графа, говоришь… Ну-ну. – Богдан шагнул к печи. Приподнял одеяло. – А этот?

Жуга медленно встал.

– Парнишка там. Собаки его покусали. Не тревожь.

– А ты мне не указывай! – огрызнулся староста. Всмотрелся пареньку в лицо. – Не наш вроде, – пробормотал он. – Точно говорю, не наш. Ночью, стало быть, прибёг. Ну-ка, вставай! – Он наклонился и потряс мальчишку. – Ты чей? Откуда?

Рука Жуги легла Богдану на плечо.

– А я говорю: не трогал бы ты его, – глухо сказал он.

– Что?! – Староста рванулся, наливаясь кровью, и выхватил плеть. – Ты… ты на кого руку поднял? Пошёл прочь, погань!

Канчук взвился упругой змейкой. Жуга шагнул в сторону, вскинул руку, рванул, и через миг Богдан уже ошеломлённо смотрел, как странник сматывает с кулака его плеть.

– Шёл бы ты… по своим делам, – процедил Жуга сквозь зубы. – Староста… А мы здесь уж как-нибудь сами разберёмся.

Богдан понял, что шутки кончились. Одно дело поднять руку на безответного странника, совсем другое – на разъярённого горца. Староста посмотрел на Дьёрдя, на Атанаса и попятился к двери. Нашарил шапку.

– Ты об этом пожалеешь, рыжий! – угрюмо сказал он.

– Иди, иди, – кивнул Жуга.

Дверь захлопнулась. Жуга некоторое время стоял, вертя в руках отобранную плеть. Посмотрел на спящего мальчишку.

– Дьёрдь! – позвал он, не оглядываясь.

– Что? – Слепой повернулся на голос.

– Выйдем. Поговорить надо.

На улице потеплело. Снег таял, чёрный и слежавшийся, земля кое-где уже просохла. Людей близ хаты было не видать.

– Сволочь какая, – пробормотал Жуга, когда дверь за ними закрылась. Потёр багровое запястье.

– Богдан? – Дьёрдь повернул голову.

– Ну не Атанас же… И как только народ такого выбрал?

– Известное дело, – усмехнулся тот. – Одних запугал, других подкупил, а третьи вслед за остальными. Чего звал-то? Говори.

– Что про парнишку скажешь, Дьёрдь?

Ответил тот не сразу.

– Соврал небось хозяину? – спросил он наконец.

– Соврал, – признался Жуга.

– Мальчишка, что, и вправду волколак?

– Всё может быть, – ответил Жуга с неохотой. Нахмурился. – Наверняка сказать не могу, но похоже на то.

– Вот как? – Дьёрдь покачал головой. – Да… Взглянуть бы! Никогда оборотня не видел.

– Даст бог, ещё увидишь.

– Хорошо бы. – Тот вздохнул. – А ну как не помогут травы твои?

– Помогут. Иначе стал бы я с тобой возиться. Так что делать будем?

– Уходить надо.

– А малец?

– А что малец? Он кто нам, брат, сват? Отлежится – сам уйдёт. А у нас своя дорога.

Жуга нахмурился.

– У парня ран до чёрта, – сказал он. – Я смотрел утром – царапины затянулись, иные вовсе зажили, а укусы до сих пор кровятся. Да и жилы – целы, нет, не знаю. Здорово его погрызли. А староста этот не сам пришёл: селяне подослали. Если парня здесь оставить, несдобровать ему. Оборотень он там или нет – дело десятое. Разбираться не станут, пришибут от греха подальше, пока не оклемался. Да ладно б одного его! – Жуга помрачнел. – До Атанаса доберутся, дом сожгут, жену, детей на колья поднимут…

На сей раз слепой молчал довольно долго, а когда заговорил, голос его звучал уже не так уверенно:

– Так что же нам, выходит, с собой его забрать, что ли?

– Выходит, что с собой.

Жуга сказал это и смолк, сам слегка озадаченный.

– Ох, рыжий, всё никак тебя я не пойму, – задумчиво проговорил Дьёрдь. Опёрся локтем о перила. – Всё ходишь, ищешь гнёзд пчелиных. Вот погоди – нарвёшься на шершней. Волколак ведь!

– Так и так нельзя парнишку оставлять.

– Мало тебе со мной возни?

– Да о тебе и речь не идёт, ты ещё дёшево отделался. Считай, повезло.

– Это тебе тогда повезло! Меня на саблях сам Кришан нечасто одолеть мог. Паршивец ты всё-таки. В глаза… – Он тронул перевязку.

– А ты подумал, каково мне было? Охотничек…

– Мне думать не положено – мне платят, я служу.

– Так думай впредь, кому свою саблю продаёшь!

– Ладно, не учи. – Дьёрдь распрямился. – Что не добил, так в том себя вини. За то, что пользуешь, спасибо, а в остальном я уж как-нибудь сам разберусь. Куда мы денем-то его?

– Нести покамест на себе придётся. А там посмотрим.

– Говорил же я: возьмём коня, так ты не захотел. А сейчас бы он нам ох как пригодился!

– А чем его кормить, коня твоего? Палой листвой? – огрызнулся Жуга. – Ладно, пошли в дом. Коль выходить, так засветло, пока селяне с дубьём не нагрянули.

– А ну как в погоню кинутся? – спросил с опаской Дьёрдь.

– Они друг дружку-то боятся.

– А если толпой?

Жуга промолчал.

* * *

Стемнело. Колодец неба, полный звёзд, неспешно совершал ночной коловорот. Большая жёлтая луна шла на ущерб. Дождь сыпал мелкой моросью, точа неровный серый снег. Повсюду было холодно и сыро.

Пёс на поляне вздрогнул ото сна, поднял мохнатую морду, с шумом втягивая воздух, бросил тёплый лежак, обнажил клыки и вскочил, блестя глазами.

Вот оно!

Поджарое чёрное тело рванулось вперёд, горящая местью душа наполнилась злобной радостью: чужак был жив и наконец оставил деревню.

Гнев вожака невольно передался остальным. Собаки заметались в темноте, ворча и огрызаясь, а затем в едином порыве сорвались прочь и исчезли за деревьями.

Стая взяла след.

* * *

– Уходим мы, Атанас, – сказал Жуга, вернувшись в хату и завязывая мешок. Достал кошель и высыпал в ладонь пригоршню медяков. – Ты не серчай на нас, коль что не так. На вот, возьми.

– Куда столько? – насторожился тот.

– За дело платим. Ты вот что лучше: поищи-ка старые порты да башмаки, каких не жалко, для мальца.

– Парнишку, стало быть, с собою забираете? – посветлел лицом Атанас.

– Не след ему здесь оставаться. Да, и ещё: коль спросит кто, или староста вернётся, скажи, мол, с нами он пришёл, с нами и ушёл. Да детям накажи, чтоб не болтали! Понял?

– Уж куда понятнее, – кивнул тот, – конечно накажу. А то, чует моё сердце, болтать себе дороже будет.

– То-то и оно, – кивнул Жуга, надел полушубок и направился к печи. Достал горшок с травяным настоем, разложил на столе чистые тряпки. – Дьёрдь! – кликнул он. – Садись ближе.

Деревню покинули засветло. Хоть и взошла луна, а всё ж до ночи было далеко. Из поселян не встретился никто – деревня будто вымерла. А у околицы обоих догнала вдруг Атанасова дочурка, что помладше, – подбежала, запыхавшись:

– Погодите! Вот… – и протянула узелок.

Жуга повернулся к своему спутнику:

– Мальчонку подержи.

Сквозь тонкую тряпицу руки ощутили тёплый крутобокий хлебный каравай. Жуга поднял взгляд.

– Мамка только из печи достала, а тятька передать велел… – Девчонка никак не могла отдышаться. – На дорогу, сказал.

Была она смешная, щуплая, вся рыжая – в отца, с неровной бабочкой рассыпанных веснушек. Смотрела прямо, с любопытством, теребила тонкую, впопыхах заплетённую косу.

– Как звать тебя, красавица?

– Мара, – потупилась та.

Рука у травника дрогнула.

– Вот как… – хмыкнул он. – Ну что ж, спасибо тебе, Мара.

– А правда, что он оборотень?

– Мальчишка? Нет. Конечно нет.

Найдёныш так и не оправился от ран, был слишком слаб. О том, чтоб удержаться на закорках, не было и речи. Пришлось нести его на руках, благо весу в парнишке было всего ничего. Тем не менее, пройдя от силы две версты, Жуга почувствовал, что выбился из сил.

– Дай мне, – окликнул Дьёрдь.

– Споткнёшься.

– Ничего, авось да не споткнусь. Скажи-ка лучше, долго нам ещё идти?

– Сейчас, только место подходящее присмотрю. Балку бы нам, овражек какой ни то.

– Зачем?

– Да так… Тревожно костёр разводить, а в овраге всё не так приметно. Опять же и вода рядом.

Дьёрдь хмыкнул с сомнением, но промолчал. Оврага, впрочем, не нашли. Уже стемнело, когда путники добрались до леса. Деревня давно скрылась из виду и, хоть ушли недалеко, погони можно было не бояться – вряд ли кто из суеверных поселян решился бы идти за беглецами в ночь, а если кто и взялся, вряд ли углядел бы в чаще робкий огонёк костра. Здесь, за деревьями, где тонкий березняк сходил на нет и вековые ели вставали мохнатой зелёной стеной, было тихо и безопасно. Тут всё ещё лежал глубокий зимний снег, и Жуге стоило немалого труда отыскать сухую вешнюю поляну. Парнишку уложили на одеяло, Жуга наломал сушняка, развёл костёр и лишь после того, как вода в котелке закипела, улёгся отдохнуть.

Дьёрдь откромсал краюху хлеба, сыру, протянул травнику. Отрезал другую себе. Движения были точные, спокойные, не хуже, чем у зрячего. Помедлил в нерешительности.

– Как там подранок? – Он кивнул на мальчика. – Ещё не оклемался?

– Вроде нет. – Жуга стряхнул с рубахи крошки. – Сейчас отвар остынет, раны перевяжем. Ну-ка, помоги.

Совместными усилиями перетащили паренька к костру. Жуга стянул с него заплатанный кафтан и принялся разматывать присохшие повязки. Осмотрел раны, нахмурился: «Эк заживает хреново…» Мальчишка шевельнулся, застонал. Открыл глаза.

– Болит… – тихо выдохнул он. Голос у него был хриплый, глухой, словно простуженный.

– Терпи, – кивнул в ответ Жуга. – Боль чувствуешь, значит, живой.

– Кто… ты?..

– Меня зовут Жуга. – Он завязал последний узелок и вытер руки о рубаху. Подбросил дров в костёр и сел поближе. – А ты? Тебя как звать?

Парень долго молчал. Свет костра выхватывал из темноты его худое узкое лицо.

– Они… называли меня… Зимородок, – сказал он наконец.

– Они? – спросил Жуга, нахмурясь. – Кто это – «они»?

Мальчишка сглотнул и не ответил.

– Пить хочешь?

– Хочу.

Жуга поднёс к его губам берестяную кружку. Парнишка жадно выпил всё большими гулкими глотками и в изнеможении откинулся на одеяла.

– Я… поздно пришёл… – пробормотал он. – Не смог один… Они придут… Ноги…

Веки найдёныша сомкнулись, он задышал ровнее и вскоре снова уснул. Жуга укрыл его кафтаном и долго сидел неподвижно в молчаливой задумчивости.

– Чего там, Лис? – спросил Дьёрдь, уставши слушать тишину. – Чего, а?

– Да спит он, не шуми, – рассеянно ответил Жуга. – Я сонного настоя ему дал. Давай и ты ложись.

Дьёрдь отмахнулся:

– Какой тут сон! На три дня вперёд у Атанаса выспался. Я лучше так посижу.

– Как хочешь, – кивнул Жуга. Взъерошил волосы рукой и вдруг с размаху стукнул ею по колену. Дьёрдь аж подпрыгнул:

– Ты чего?

– Да не пойму никак… Ни разу не было, чтоб волколак за помощью к людям шёл! А этот…

– Попал в беду, вот и прибежал, – буркнул Дьёрдь.

– Э, не скажи. Такой и умирая к людям не пойдёт.

– С чего ты взял?

– Он – волк. Он кислого боится, да и серебра, наверное, тоже. А это значит, зверем он рождён, а облик человеческий лишь на время принять способен.

– А что, бывает и наоборот? – поразился Дьёрдь. – Неужто разные бывают волколаки эти?

– Конечно.

Донёсшийся из леса хруст заставил Дьёрдя вскинуть голову.

– Ты слышал? – мгновенно насторожился Жуга.

– Вроде сучок треснул… – несколько неуверенно сказал Дьёрдь.

– Вот и мне показалось. – Жуга потянул к себе посох.

– Может, волк?

– Да нет, так просто волка не услышишь… Не разберу никак, откуда… Вот опять!

Жуга всмотрелся в ночь, и на миг ему почудился зеленоватый блеск меж тёмных еловых стволов. Рука вдруг зачесалась под браслетом, и неосознанную мысль «Кто там?» вдруг поглотила жадная волна: «Отдай! Отдай! Моё!» – на сотни голосов кричала темнота. Даже Дьёрдь почувствовал себя неуверенно.

– Кто там, Жуга? – шёпотом спросил он.

Тот не ответил.

А через миг кусты подлеска расступились.

* * *

Он был большой, широкогрудый, без ошейника, с массивной круглой головой, чёрный, словно ночь. Жуга никогда в жизни не видел собак такой величины.

– Так вот какой ты, пёс дождя… – задумчиво проговорил Жуга и облизнул пересохшие губы. – Чего тебе надо?

«Уйди с дороги», – был ответ.

– Скажи сперва, зачем пришёл.

Взгляд пса остановился на Зимородке.

«Отдай мне этого ублюдка».

– Его ты не получишь.

Пёс глухо заворчал, шагнул вперёд и показал клыки.

«Не лезь в мои дела, щенок! Отдай, если хочешь жить!»

Жуга покачал головой.

– Ты уже слышал мой ответ, – сказал он. – Уходи.

«Тогда умрите оба!»

Жуга едва успел вскинуть посох, защищая горло – клыки с голодным хрустом вошли в деревяшку. Увесистое тело рухнуло сверху, скребя когтями полушубок, и оба, сцепившись, повалились на снег. Посох извернулся для удара. Пёс отпрыгнул в сторону, и в тот же миг, будто рухнула незримая стена, со всех сторон с лаем повалили собаки.

– Дьёрдь, берегись!

Предупрежденье оказалось лишним: слепой вскочил, словно только этого и ждал, отбросил ножны, и сабля засвистела в воздухе, плетя стальное кружево. Первые капли крови упали на тёмный снег. Опередив других, большая рыжая собака прыгнула с разбегу, целясь человеку в горло, и рухнула с наполовину отсечённой головой. Дьёрдь бился яростно, отчаянно, находя врага на слух, по запаху мокрой шерсти, по дуновению воздуха, по сотрясению земли, и собаки невольно сдали назад, ворча и огрызаясь.

Вожак был тоже здесь, везде и словно бы нигде, не дрался – танцевал, невидимый в ночи, ускользал в последний миг и снова нападал. Ни посохом, ни саблей его было не достать. Удары уходили в пустоту, в то время как клыки всё чаще находили свою цель. Штанины у Жуги окрасились кровавым.

И вдруг всё кончилось. Стая кинулась прочь, и через несколько секунд лишь разрубленное тело да следы напоминали о безумной схватке. Дьёрдь опустил окровавленный клинок и повернулся к Жуге:

– Что всё это значит?

– Сейчас… погоди…

Пятная кровью снег, он спешно собрал раскиданный в драке костёр, раздул огонь и отбросил кафтан.

– Ну, как он? – спросил Дьёрдь.

– Жив. Ни одна собака не смогла подобраться. – Травник поднял взгляд и только теперь заметил, что Дьёрдь сорвал повязку. – Неужто видишь, Дьёрдь? – сказал Жуга, вставая. – Не знаю, что бы я делал без тебя.

Тот помолчал, прежде чем ответить.

– Не вижу я, Жуга, – сказал он наконец. – Ни черта я не вижу…

Из воспалённых, красных глаз блестящими дорожками сочились слёзы.

Уснуть в ту ночь Жуга так и не отважился.

* * *

– А вот скажи мне, отчего он до сих пор человек?

– Эк спросил… Ну откуда мне знать? Может, слаб ещё, а может, луна пошла на ущерб, вот и не получается у него.

– А волком, значит, серебро его не возьмёт?

– Дед Вазах говорил, что нет.

– А над собой он, стало быть, не волен?

– Ну да. Само всё происходит.

– Дела-а…

Два человека шли вдоль леса по дороге. Тащили на носилках третьего. Соорудить носилки поделился мыслью Дьёрдь, решив тем самым две проблемы сразу – нести найдёныша стало легче, да и поводырь теперь не требовался. Похолодало, дорога подмёрзла. Шли всё больше по обочине и за день отмахали шесть, а то и семь вёрст, что для обоих было достижением немалым – шутка ли сказать! – слепой да хромой, да ещё с такой ношей. Собак было не видно и почти не слышно, только ветер изредка доносил издалека хриплый лай. Ни Дьёрдь, ни Жуга не сомневались, что в покое их оставили не надолго. Во всяком случае, не позже следующей ночи следовало ждать гостей. Зимородок проснулся только под утро, сжевал кусок хлеба, выпил настоя и уснул.

Дьёрдь шёл с новой повязкой на глазах и лишь ругался втихомолку, если спотыкался.

– Помнится мне, у тебя ножи были в посохе, – сказал он вдруг Жуге. – Чего ж ты дрался-то без крови?

– Ну, были, – хмыкнул тот. – Только вынул я их. А то, не дай бог, в драке распалюсь да и прибью кого ненароком. Да и в городе, если стража заметит, хлопот не оберёшься.

– Так и что с того?

– Ну… я ж не воевать иду.

– Вот как? Ну-ну… – Он помолчал. – Тогда давай лечи меня скорее, Лис, а то и впрямь ведь на куски порвут. Сослепу-то много повоюешь? А к слову говоря, кто они, собаки эти?

– Да чёрт их разберёт… – Жуга поудобнее перехватил смолистые рукоятки носилок и обернулся посмотреть, не сильно ли тряхнуло Зимородка. – Сбежали в лес да одичали там.

– Ты вроде называл кого-то псом дождя, – напомнил Дьёрдь.

– Ну, может, называл, – ответил неохотно травник.

– И говорил как будто перед дракой. С ними что, человек был?

– Да не было там с ними никого, – ответил Жуга и, прежде чем слепой успел спросить его ещё о чём-нибудь, скомандовал: – Опускай. Сюда вот, да. Здесь остановимся.

Вновь запылал костёр. Темнело быстро. День, ветреный, не по-весеннему холодный, пригнал облака. Луна, как путник на болоте, совсем увязла в этих тёмных клочьях, лишь изредка проглядывал сквозь них её неровный жёлтый лик. Жуга молчал. Молчал и Дьёрдь, будто чуя бесполезность дальнейших расспросов. Найдёныш, который назвался Зимородком, пришёл в себя и даже вроде бы набрался сил – полулежал недвижно у костра, смотрел в огонь и лишь порою вздрагивал, насторожённо вслушиваясь в ночь.

– Откуда ты? – спросил его Жуга.

– Из местных я, – ответил тот и отвернулся, и это было всё, что удалось Жуге о нём узнать. И лишь потом, спустя часа примерно два, он снова подал голос.

Он зарычал.

* * *

Жуга поспешно огляделся, вздрогнул: пёс был тут. Сидел у самого края поляны, почти невидимый вне светового круга, лишь глаза блестели зелёным.

Парнишка дёрнулся к нему, и Жуга поспешно ухватил его за ворот рубахи.

– Куда тебя несёт?!

– Пусти!

– Сдохнешь! – рявкнул травник, швырнул его обратно на расстеленный тулуп: сиди, мол, где сидишь, и повернулся к вожаку.

– Чего пришёл?

Дьёрдь подобрался ближе и обнажил клинок.

Пёс посмотрел на Дьёрдя, на Жугу, зевнул и лёг медлительно на снег. Осклабился в усмешке.

«Нашёл себе нового дружка?»

– Тебе какое дело до моих друзей? – Жуга взглянул на Зимородка, снова посмотрел на пса. – Чего ж ты не привёл свою ораву?

«Похолодало, – был ответ. – Они придут потом».

– Так, значит, ты один?

«Мне некуда спешить», – ответил пёс.

– Ах вот оно что… – Жуга нахмурился. – Надумал нас измором взять?

«Угадал». – Пёс посмотрел на Зимородка. – «Пусти его. Сам видишь, как он хочет драться».

Жуга лишь криво усмехнулся.

– Достойную добычу ты выбрал, нечего сказать. – Он помолчал. – Труд невелик – подранка добивать. За что ты так его ненавидишь?

Вожак ощерил клыки:

«Он – зимородок! Отравная кровь, дурное семя! Он умрёт!»

– Отравная кровь? – озадаченно переспросил Жуга. – Дурное… Бог мой! – Жуга вдруг переменился в лице. – И сколько подруг он у тебя отбил?

«Молчи, щенок!» – Пёс даже подскочил, рыча от ярости.

– А, стало быть, я прав!

Пёс повернулся и исчез в мгновение ока – ни шелеста кустов, ни хруста листьев, лишь напоследок донеслось из темноты:

«Заплатишь за свои слова».

– Сочтёмся, – произнёс угрюмо рыжий странник.

Воцарилась тишина.

– Ушёл? – спросил негромко Дьёрдь.

– Ушёл, – кивнул Жуга, – но затаился рядом.

– Зачем ты не пустил меня? Зачем?! – Парнишка стиснул кулаки.

– И что б ты сделал? – помолчав, спросил Жуга.

Найдёныш закусил губу.

– Да лучше умереть, чем выслушивать такое, – глухо сказал он. – Я волк… и я уже побил его однажды! Он трус. Они могут нападать, только когда их много.

Он распалялся всё сильней, и дерзкая речь в устах мальчишки звучала странно и нелепо. Жуга нахмурился, придвинулся к нему и в следующий миг, сам не зная, зачем он это делает, вдруг потрепал его по голове, взъерошил густые белые волосы и усмехнулся. Парнишка замолчал, ошеломлённый, глянул страннику в глаза и потупился. Казалось, будь у него хвост – поджал бы.

– Хорош боец, – невесело проговорил Жуга. – На трёх ногах, быть может, устоишь, но вот на двух… Сиди уж. Тоже мне, Зимородок…

Жуга провёл ладонью от затылка к шее паренька и замер, ощутив шершавый, загрубелый след от ошейника. Помедлил и опустил руку.

– Когда, говоришь, ты родился? – спросил он.

– Прошлой зимой.

«Он пришёл к человеку просить о помощи, – подумалось Жуге, – пришёл потому, что привык доверять. Полтора года – это всё равно что пятнадцать лет для человека. Собачий век недолог…»

– Ну, вот что, – сказал Жуга, вставая, – чем попусту сидеть, давай твои раны поглядим. Дьёрдь! – кликнул он. – Неси настой.

И принялся разматывать повязки.

* * *

На третью ночь остановились поздно. Поляна в этот раз им подвернулась маленькая, со всех сторон закрытая деревьями, но выбирать не приходилось – дорога проходила через лес. Стало ещё холоднее, а к вечеру и вовсе снег пошёл. У Зимородка вновь открылись раны, пришлось опять готовить настой. Теперь он спал, придвинувшись к костру. Уснул и Дьёрдь. Было непривычно тихо, впервые за эти дни не слышно было псов.

Жуга устал. И было от чего! – хотя слепой и нёс мальчишку наравне с Жугой, ни он, ни Зимородок не смогли бы вовремя заметить псов. Жуга стоял на страже ночь и день, один за всех, три дня, четыре ночи он не спал иначе как урывками, и травяной настой, снимающий усталость и сон, уже почти не действовал.

«Ещё два дня, – подумал он с угрюмым равнодушием, – ещё две ночи – и псы дождя возьмут нас… Может, даже не врасплох, но всё равно возьмут. Дьёрдь слеп, мальчишка так и не оправился от ран, а я так устал, что скоро буду засыпать на ходу…»

Жуга однажды видел, как лиса, упавши в реку, выбралась на берег и потом отряхивалась, мокрая, смешная, сразу будто ставшая в два раза меньше. Наверное, сейчас он выглядел не лучше.

Мгновения времени, идя цепочкой друг за дружкой, воспринимались словно бы издалека, со стороны. Он поднял взгляд и долго сидел, глядя в чёрное небо, следя за тем, как снежные хлопья заново укрывают поляну, деревья и проталины пушистым одеялом. Снег сыпался с ночного неба, сухой, не белый, но белёсый, как табачный пепел, и точно так же, как и пепел, рассыпался мелкой пылью на земле. Весенний снег как будто подновили. «Зима, – подумалось Жуге. Он поднял воротник тулупа. – Зима среди весны…»

И встрепенулся, сражённый шалой мыслью. А что, если…

Он покосился на браслет и закрыл глаза. Нет, нет, не надо торопиться… Так. Теперь представь, что надо крикнуть, только без звука. Зов… крик о помощи в ночи…

Ещё…

Ещё…

Ещё…

«Одиночка?»

Жуга поднял взгляд.

Белый волк сидел перед ним на снегу.

– Я давно хотел спросить, – устало проговорил Жуга, – почему ты всё время называешь меня одиночкой?

«Такие, как ты, не сбиваются в стаю. У вас всё по-другому. Ты звал меня только за этим?»

Жуга посмотрел на спящих.

– Мы в беде, и я не знаю, что делать.

«Я не смогу тебе помочь. Моё время уже кончилось».

– Но почему? Что тебе мешает?

«Когда-нибудь ты поймёшь».

– Сдаётся мне, – сказал Жуга, – я так и не дождусь от тебя разумного ответа. – Он помолчал. – Кому вы служите?

«Не служим никому».

– Но вы приходите на зов. Или песня всё-таки права? «Волков встретишь к помощи», так?

Вожак оскалился в усмешке:

«Я не знаю ваших песен, мне достаточно своих. Но если даже так, то это не для всех. Ты хитрый – выждал время и позвал, когда на пару дней опомнилась зима».

Жуга пожал плечами.

– Есть бабье лето. Почему нельзя быть «дедовой зиме»? Или так не бывает?

«Бывает. Каждый год. Но ты первый, кто додумался воспользоваться этим».

– Расскажи мне про мальчишку, – попросил Жуга, покосившись на Зимородка. – Зачем они преследуют его?

«Его отец был зимним волком, мать из рода псов. Он – зимородок. Он дважды чужой. Псы дождя его убьют».

– Он перевертень?

«Глупый вопрос».

– Мне так не кажется, но раз ты так считаешь, то прости. – Жуга помрачнел. – А что твоя стая?

«Он там чужой. К тому же всё равно ему не дожить до следующей зимы».

– Но нельзя же так! Ведь каждую луну он… он…

«Такова жизнь. Почему тебя это волнует?»

– Неужели ничего нельзя сделать?

Волк долго молчал.

«Ты тратишь жизни словно сны, – сказал он наконец. – Что ж, это твоё дело. Ты уже не раз делал невозможное возможным, так играй дальше, если тебе этого хочется».

– Что это значит?

«Там есть ещё четвёртая подвеска».

Жуга помедлил в недоумении.

– Рыбка?

«Рыбка ли? – Глаза вожака блеснули. – Подумай сам. Я ухожу. Удачи, Одиночка».

– Ты не боишься псов? Там стая. Я могу тебе помочь?

«Они смешны. Они опасны, – был ответ. – Побереги силы, они тебе ещё понадобятся, а о себе я позабочусь сам. Прощай».

И белый волк исчез за снежной пеленой.

* * *

Палец тронул свежий снег, нарисовал дугу. Не отрываясь, ей навстречу прочертил вторую. Концы их сомкнулись. Рисовальщик чуток помедлил и двумя быстрыми штрихами изобразил короткий, вилкой, хвост вразлёт.

– Так, что ли?

– Так, – кивнул Жуга. – Вот только плавники там ещё.

– Наружу?

– Внутрь. Два. Один выше другого.

Два плавника добавились к рисунку. Дьёрдь подышал на пальцы, согревая, и задумался, подперев ладонью перевязанную голову.

– Нет, не видел, – проговорил он наконец. – Ни разу нигде не встречалось. А тебе?

– Случалось иногда видеть в пригорье на старых камнях.

– Ну и?..

– Чего «и»? Видел, и всё. Н-да… – Жуга взъерошил волосы рукой. – И спросить не у кого. Этак наобум заваришь кашу, хрен потом расхлебаешь. – Он помолчал и закончил: – А с другой стороны, и мешкать нельзя. Скорее надо начинать, пока собак нет.

– А, ошалели от снега. – Дьёрдь понимающе кивнул. – То-то, я чую, похолодало. – Он поёжился. – Это уж всегда, как водится по весне… Ну так что?

– Что, что. – Жуга вздохнул. – Решаться надо.

– Так решайся тогда, не тяни… А эта штука и в самом деле может ему помочь?

– Наверное, может. Вот только не знаю чем. Хотя есть у меня одна мысль… Что будет, если он навсегда останется кем-то одним?

– Чушь! – отмахнулся Дьёрдь. – Чепуха. Как это возможно? Даже если и возможно, ни волки, ни собаки всё равно его не примут, ты сам говорил.

Жуга долго молчал, прежде чем ответить.

– Но у него же есть и третья ипостась, – сказал он наконец. Подбросил дров в костёр. – Будь рядом, если что, только не тормоши меня попусту. Я, может статься, долго молчать буду и не двигаться.

– Вот как? Хм… Дышать-то хоть будешь?

– Буду, – буркнул тот, допил отвар, плотнее запахнул тулуп и улёгся на одеяло рядом с Зимородком. Протянул к Дьёрдю руку с браслетом. Тот дёрнулся непонимающе, почуяв колкий холодок, потом на ощупь перебрал подвески.

– Не эту, следующую, – поправил его Жуга. – Нащупал?

– Ну.

– Срывай.

И Дьёрдь рванул.

* * *

…Провал полёта, замершее сердце. Сквозь кровь и темноту туда, где блещет белый свет. Ни ветра, ни дыхания, ни звука. И тело будто уже вовсе и не тело, а просто нечто тёплое, без цвета, без формы…

А это что, там, впереди?!

Они столкнулись – двое посреди ничего, столкнулись больно и внезапно, лбами, спинами, ногами – всем сразу, столкнулись и слились в одно.

«Это ты, Зимородок?»

И тут же, из ниоткуда, пришло настоящее имя: Снежок.

Снежок, ну конечно, Снежок! Как иначе назвать белого зимнего пса?

Смутная мысль не давала травнику покоя, зудела, билась, словно муха о стекло. Голова плыла куда-то, тихо, незаметно, сама по себе – так бывает, если браги перепил…

Что он сорвал?

Как сунуть на место изъятую душу? Как выправить то, что перепутали Творец и, может быть, Любовь?

Что он сорвал?

Попробуй, пойми, где гвоздь, где подкова… Легко сказать, а вот как сделать так, чтобы Зимородок больше не был пленником луны? Чтобы остался человеком навсегда и ничем не отличался от других?

ЧТО ОН СОРВАЛ?

Жуга напрягся, силясь вспомнить. Рыбка…

Рыбка?

Нет.

Совсем не рыбку означал древний знак, и рука, которая века назад впервые вывела его царапиной на камне, изображала чрево, плодородие и мать. Как можно было не понять, что всё на свете ходит парой? И если на браслете есть/была фигурка человека, мужчины, то разве может она быть одна, без женщины, без пары?

Нет. Конечно нет.

Уроки прошлого могли вернуть мальчишке жизнь.

И тут Жуга растерялся. Он знал бы, что делать, будь он женщиной, а так… Так травник вряд ли мог подарить Зимородку второе рождение. Хотя, если поразмыслить, тело никуда не делось, а душа – вот она, рядом, мягкая, будто тесто непечёное. Всего и делов…

Кружение, кружение… как тает меж горячих пальцев тёплая податливая плоть… Ты помнишь викинга? Я помню, – согласился он, – но всё равно я не могу. Там был цвет. Какой цвет там был, зелёный или красный? Я видел серый, ты же знаешь, я не вижу цвета, я с каждым разом различаю их всё хуже… и мне помогали там, а здесь… пушинка на ладони, дунешь, пальцем тронешь – улетит на мах… Нельзя тянуть, нельзя! Начнём сначала: вот есть душа, а там, снаружи дышит тело. Ну, так пусти её обратно, как кораблик по ручью, и всё…

А доплывёт?

Господитыбожемой, ну как тут разобраться?!

Все глубже, глубже… Кажется, вот здесь… идёт от глаз… Свет полной луны, он не такой, другой, бледнее, что ли. А дальше – мелочь вроде, а смотри-ка – действует хреновина, будто заранее записано, кем должен быть. По двум дорожкам сразу не пойдёшь, и что-то западает, как качели: потяжелел один конец – ты волк, потяжелел другой, и – бац! – ты человек… Что перевешивает? Лунный свет? Нет, нет, всё не то и всё не так. Не может быть, не знаю, не получится, всё – чушь собачья…

Чушь собачья?! Ч-чёрт, собаки, – он совсем про них забыл. Ну, времени же нет! Смелей!

Стоп! Время…

Ведь если это время сдвинуть лишь на миг туда, на миг обратно, он будет псом и волком завтра и вчера, притом всегда, и человеком – сегодня…

Ты знаешь, как это сделать?

Уж лучше думать, будто знаю…

* * *

За те полмесяца, которые Дьёрдь прожил слепым, оставшиеся чувства обострились до предела. Невероятно чуткими стали слух и осязание, обострился нюх – всё словно бы стремилось возместить утраченное зрение, конечно, без особого успеха, но тем не менее… И потому солдат не слишком удивился, когда услышал далеко, за гранью тишины негромкий голос – он говорил, расспрашивал, просил и отвечал, сплетая ломкий наговор стихов. Дьёрдь вслушался – не ухом, по-другому, – он и сам не смог бы объяснить, как, и через миг внезапно осознал, что голосов тех два. Один голос задавал вопрос. Другой отвечал.

Снежок-Зимородок, когда ты родился?

Кто первые были враги и друзья?

Когда ты любить, ненавидеть учился?

Кто первый сказал тебе слово «нельзя»?

В зелёном распадке у старой осины,

Где долго потом снег растаять не мог,

От белого волка у матери-псины

Холодной зимой появился щенок.

Снежок-Зимородок, как к людям попал ты?

Кто первым ошейник на шею надел?

Чего для себя в этой жизни искал ты?

Куда ты бежал и чего ты хотел?

Я вырос на привязи в старом подворье,

Людей повидать я немало успел.

Но сердцем я знал: моё место на воле,

И в лес убежал я, как только сумел.

Снежок-Зимородок, мы вместе до срока.

Из трёх выбирать можно только одно.

Природа с тобой поступила жестоко:

Ни волком, ни псом тебе быть не дано…

Ты хочешь сказать, что мне нету спасенья?

Ну что ж, значит мне и не нужно его!

Я сам принимал в этой жизни решенья,

И я не бежал от врага своего.

Враги для тебя в этой жизни найдутся,

Не стоит на голову их призывать.

Пусть двое гонимых одним обернутся:

Попробуй людское обличье принять.

Мне плохо известны привычки людские,

И мне никогда не вернуться домой:

Пусть волки и псы для меня не родные,

Средь вас я тем более буду чужой…

Сбежать от себя никуда невозможно,

Хоть ты и решил покориться судьбе.

Но быть человеком хоть сложно, но можно,

И я помогу. Обещаю тебе.

Я знаю, ты прав, но мне трудно решиться,

В крови человечьей таится ответ.

Пускай совершится, что должно свершиться.

И я понимаю, что времени нет.

Всё смолкло, и дыхание Зимородка вдруг замедлилось. Был миг, когда он вовсе перестал дышать, и Дьёрдь, обеспокоенный, рванулся помочь, но тут Жуга, лежавший головой у Дьёрдя на коленях, вдруг вскрикнул страшно и протяжно долгим стонущим надрывом. Дьёрдь торопливо содрал повязку с глаз и застонал от бессилия: он всё ещё был слеп. Теперь ему на самом деле стало страшно. Псы могли появиться в любую минуту. Он подтянул к себе оружие и замер, вслушиваясь в ночь.

Крик смолк, и хриплое дыхание Зимородка разорвало тишину.

* * *

Почему собаки не пришли?

Никто не знает.

* * *

К утру у Зимородка затянулись раны. Он встал и даже смог идти. Жуга пришёл в себя лишь к середине дня, потребовал воды и долго, жадно пил, приникнув к краю котелка. Откинулся на одеяло.

– Он… жив? – едва шевеля языком, спросил травник.

– Кто? Зимородок? Вроде жив. Даже поправился.

– Ты всё ещё не видишь?

– Нет.

Дьёрдь снова кое-как перемотал глаза тряпицей. Мокрая ткань холодным обручем охватила голову.

Они подъели старые запасы и пополудни снова вышли в дорогу. Путь вёл к реке. Носилки пригодились снова – теперь уже травника несли на них. Его мешок взял Дьёрдь. Зимородок шёл впереди. Молчал. Жуга лежал, дыша прерывисто и редко, без чувств, а может, просто крепко спал, не откликаясь на зов, и лишь когда ступили на тугой, звенящий барабаном лёд раздувшейся реки, открыл глаза и вдруг сказал:

– Я сам.

Дьёрдь от неожиданности чуть не выронил носилки.

– Ты как, Жуга? – спросил он. – Идти сможешь?

– Смогу. Носилки бросьте, так идите… только осторожно – лёд плохой… трухлявый лёд…

– А ты?

– Я потом, – ответил он и повернулся к лесу.

Зимородок хотел возразить, но промолчал и первым ступил на лёд. Дьёрдь двинулся следом. Лёд проседал, потрескивал, но вроде пока держал. И тут, и там сквозь трещины сочилась вода, ноги у обоих мгновенно промокли. Они миновали уже середину реки, когда Дьёрдь услышал за спиной лай собак и замер, не зная, что делать.

– Не останавливайся, – глухо сказал Зимородок, почувствовав, как натянулась меж ними верёвка.

– Где они?

– Не останавливайся, и может, успеем.

– А как же… – начал было Дьёрдь.

– Он знает, что делает, – ответил тот и добавил еле слышно: – Надеюсь…

Шаг, другой, ещё и ещё… Дьёрдь уже сбился со счёта, когда вдруг понял, что под ногами земля. Лай приближался, дикий, заливистый, торжествующе-злобный. И тут раздался треск. Что-то с шумом и плеском ухнуло в воду. Закричали.

– Да беги же, беги! – отчаянно взвился крик Зимородка.

Терпеть неведение больше не было сил. Ломая ногти, Дьёрдь рывком сорвал повязку и тоже закричал.

Он видел!

В сумерках уходящего дня бурлила, пенилась река. Трещины стремительно ширились, а сверху неслась, ломая лёд, широкая – от берега до берега – волна. Лёд дыбился, скрипел и скрежетал, седые льдины наползали друг на дружку, словно жернова, и в самом сердце этой круговерти был Жуга. Без посоха, вымокший до нитки, он бежал к ним, прыгая, скользя и оступаясь на ломающемся льду. Упал, поднялся, вновь упал, свалился в воду, вынырнул, поплыл, хватая воздух синим ртом, отталкивая льдины (здесь, похоже, было глубоко). Мелькнули в кровь изрезанные руки. Дьёрдь ринулся к нему на помощь и едва не рухнул сам, так закружилась с непривычки голова. Вновь обретённые глаза утратили способность подавать команды телу. Зимородок тем временем уже бежал к воде.

А на том берегу бесновались собаки. Иные псы рванули вскачь вверх по течению, но лёд уже тронулся по всей большой реке, с низовьев до истока. Он шёл поверх воды, сверкая синеватой ломкой гранью в солнечных лучах, крушил, царапал берега, и талая вода, звеня ручьём, со всех сторон спешила напоить иссохшее русло.

Брод скрылся под водой. Моста здесь не было.

Вожак выбрался обратно, мокрый, злой и тоже весь в крови, стряхнул на снег искрящиеся капли и завыл. И слышался в собачьем лае исступлённый бессильный крик: «Враги! Враги навек! Найдём тебя! Найдём!!!»

Жуга уже брёл по пояс в воде, вяло отталкивая проплывающие льдины. Шатаясь, выбрался на берег. Обернулся.

– Сочтёмся, – хрипло сказал он и тихо повторил: – Сочтёмся…

И медленно осел на снег.

* * *

Ночь миновала, и рассвет впервые в эти мартовские дни принёс с собой тепло и тишину. Проснулись птицы. Дым-туман, который выдохом земли родился вместе с солнцем, медовой патокой стекал к реке, тонул в её высоких мутных водах, пропадал без всякого следа. Лес словно умылся, засверкал зелёной хвоей, даже старая трава, казалось, золотилась в солнечных лучах.

А сверху были небеса, чистейшие, бездонно-синие, какие видел только в раннем детстве, да и то потом забыл.

Похоже было, что и впрямь пришла весна.

Дьёрдь опустил глаза. Вздохнул. Так благостно, спокойно было на душе, что не хотелось шевелиться, не хотелось нарушать то хрупкое мгновение бытия, когда чувствуешь, что мир вокруг и ты – одно. Дьёрдь помотал головой. Неужели для того, чтобы это понять, надо было лишиться зрения? Ведь вроде ничего особенного – река, трава, небо… Почему он раньше этого не замечал?

Дьёрдь вынул карабелу из ножен. С придирчивым вниманием осмотрел клинок, царапнул ржавое пятно и покачал головой. Запустил, забросил, что и говорить… Сталь, какая-никакая, смазку любит. Огляделся в поисках тряпицы.

Тряпки были у Жуги в мешке. Будить травника не хотелось. Жуга и Зимородок спали рядом, укрывшись старым Атанасовым кафтаном, оба бледные, с лица худые и растрёпанные, как два брата, только волосом не схожие: клокастые рыжие у ведуна и белые до седины у мальчишки. Всё наоборот. Вчера Дьёрдь насилу уговорил обоих оставить его на страже – шутка ли, столько не спать! Глаза его пока ещё слезились, и Жуга, как ни был слаб, распотрошил свой мешок и запарил отвар. Наказал почаще промывать глаза и только после рухнул и уснул. Зимородок же, ни слова не сказав, устроился у травника под боком, согревая, и тоже вскоре задремал.

– Дьёрдь?

Тот повернулся на голос. Жуга проснулся и теперь сидел, насторожённо склонив вихрастую рыжую голову – прислушивался.

– Собак не видно?

– Да спокойно всё.

– Чего не разбудил? Поди уж третьи петухи пропели. Разнежились…

Он встал, прошёл к реке, зачерпнул воды и долго пил. Умылся, вытер руки о рубаху. Пригладил волосы. Заслышав плеск воды, проснулся Зимородок. Дьёрдь вздохнул и молча принялся раздувать костёр.

– Куда пойдём-то, Лис? – спросил он травника, когда со скудным завтраком было покончено. – Как собирались, в город?

Жуга смёл крошки с расстеленной тряпицы и отправил их в рот. Задумался.

– Как ни крути, в город всё равно идти придётся, – признал он наконец. – Тебе туда прямая дорога, Зимородку тоже помочь надо, пристроить его покамест на первое время. Да и у меня там дела. Только вот, думаю я, неплохо отдохнуть чуток.

– Здесь постоялый двор недалеко, – сказал вдруг Зимородок. – Только дорого, наверное…

– Да не дороже денег… А откуда ты знаешь?

– Так. – Он потупился. – Просто знаю.

Некоторое время они молча собирались в дорогу, чистили котелок, заливали костёр.

– Жуга! – позвал вдруг Зимородок.

– Что? – обернулся тот.

– Я… я с тобой хочу.

– Ну так пошли.

Тот долго не отвечал, сосредоточенно размышляя.

– Я города боюсь, – сказал он наконец. – Уж лучше я тут останусь. Там, на дворе кузнец живёт, может, возьмёт в ученики.

– Толковый мастер?

– Вроде бы.

– Тогда ладно. – Жуга вскинул котомку. – Был бы человек хороший, а остальное… Будь по-твоему.

Парнишка придвинулся ближе.

– Жуга…

– Ну?

Тот помолчал, кусая губы.

– Если тебе не трудно… Погладь меня ещё разок, а?

Жуга помедлил – и вдруг влепил мальчишке такую затрещину, что тот лишь чудом не свалился в воду. Мгновение Зимородок ошарашенно смотрел травнику в глаза, затем набросился, вцепился в рубаху. Два тела, рухнув, покатились по песку. Парнишка оказался сверху, зарычал, оскалился. Жуга вдруг рассмеялся, ловко вывернулся и взъерошил пятернёй его белые волосы.

– Ну вот, совсем другое дело! – усмехнулся он. Зимородок медленно приходил в себя, с недоумением глядя на Жугу. Здесь не было ни злобы, ни насмешки, это было нечто новое, сродни щенячьим дракам и забавам, которые давно стёрлись в памяти и только изредка припоминались с тянущей тоской. И всё же…

Жуга уселся, подбирая ноги под себя, и долго молчал, глядя на своё отражение в холодном зеркале реки.

– Смотри: вот река, – сказал он Зимородку. – Вчера мы были там, но сегодня там другая вода. Нельзя два раза окунуться в ту же воду. Вчера я гладил пса, теперь ты человек, так не ищи пути назад. Назад дороги нет, понимаешь?

Зимородок молчал.

– Мир человека тёмен и жесток. Учись бороться, Снежок, – говорил меж тем Жуга. – Делай, что хочешь, только другим не мешай. А ласка… Друзья, любимая – всё само придёт. Псы тоже, вон, тебя не очень-то ласкали.

– Я понял, – медленно ответил тот. – Но ты… Ты ведь тоже мой друг?

Жуга вздохнул.

– Надеюсь, что да, – ответил он.

Зимородок прищурился в хитрой усмешке:

– И ты больше не ударишь меня?

Жуга пожал плечами:

– Кто знает!

– Ну, тогда держись!

Снежок вскочил, и Жуга кувырком полетел на песок.

* * *

Никогда не угадаешь, кого сегодня занесёт на постоялый двор! Позавчера прошёл большой торговый обоз, вчера – лишь пара верховых, а вот сегодня трое странников остановились погостить. Один чернявый и с клинком у пояса, а два других малость потощее и похожи меж собой, может, братья, а может, ещё какие родичи, кто их разберёт! Да всё равно, лишь бы платили да столы не ломали.

Хозяин вбил пробку в бочку, подхватил наполненные кружки и двинулся к столу, не переставая говорить:

– Вот пиво, как заказывали! А скоро и ужин приспеет. Откуда идёте? Издалека? Торопитесь небось? Ну-ну… А то оставайтесь на ночлег, сеновал вам постелю. Дороги нынче опасные, да и ночи холодные. Ну, вам с саблей бояться нечего… А вот говорят ещё, – придвинулся он ближе, – что собаки нынешней весной уж больно озоруют.

– Дело говорят, – кивнул чернявый. Потёр рукой глаза, поправил саблю. – Видели мы их. Что правда, то правда – совсем озверели.

– Вот и я о том же! – взмахнул рукой кабатчик. – Ночами из дому не выйдешь – боязно. Вот у меня, к примеру взять, недавно пёс в хозяйстве был! Ох и пёс был, доложу я вам! Умный – страсть, не поверите! Да только молодой ещё, горячий, двух лет не было, вот и сбежал к этим, в стаю. Даст Бог, не пропадёт, вернётся к лету. Вы, может, видели его – такой весь белый, словно снег. Тут где-то должен бегать.

Парнишка, что был младше всех, глотнул из кружки, сморщился и опустил её на стол. Кабатчик усмехнулся понимающе. Известное дело – пиво по первому разу никому не нравится.

Чернявый покосился на хозяина и тоже усмехнулся за компанию.

– А как же! Видели, – ответил он.

А рыжий вдруг добавил:

– Он не вернётся.

Оправа: Говорящий

8

В маленьких глазах медведя явственно читалось удивление.

«Я думал, ты убил его».

– Кого? Дьёрдя?

«Да. Это выглядит так, будто ты дал ему жизнь взаймы».

– Он с лихвой вернул мне долг, – ответил Жуга, вновь развязывая мешок. – Спас жизнь и мне и Зимородку. А ещё учил меня сражаться на саблях. Я расстался с ним в Маргене – он собирался наняться к кому-нибудь в охрану. Больше я о нём не слыхал.

Медведь сосредоточенно обнюхал протянутый травником берестяной короб, запустил в него лапу, выволок сочащийся мёдом кусок и принялся его жевать вместе с сотами. Проглотил и вытащил ещё. Довольно урча, облизал широченную лапу.

«Ах-р… Удружил. Славный медок».

Травник усмехнулся:

– Из-за этого самого мёда я однажды попал в такую переделку!..

Взгляд зверя вновь скользнул по травнику и задержался на мече.

«Твой меч… Откуда он взялся? Ты не рассказывал, откуда он у тебя».

– Это было в городе, перед войной. Я не думал… не хотел, – сказал Жуга и опустил глаза. – Так получилось.

«Тоже попал в переделку, как с мёдом?»

– Да. И эти две вещи чуть меня не погубили.

Прах и пепел

– Дурная пора. Чего? А, злобно! Ну, дык… А как ещё назвать весну, нагрянувшую в город? Вот то-то… Это, наверное, где-нибудь в лесу или в полях весенняя пора – сплошное любование, там, ручьи, проталинки и птичьи голоса, ну просто рай земной, ни больше ни меньше, а здесь весна – просто бедствие. А снег! Какой у вас тут снег? Лишь только оттепель наступает, всё дерьмо, что вылили из окон и дверей, течёт под солнцем, вонь – хоть на крышу лезь, до первых гроз не продохнёшь. Да и с крыш тоже валится – вон, к примеру взять, меня вчера едва сосулькой не убило! Чего? Дождик? На хрена мне сдался этот дождик, господи прости – одна лишь сырость от него, а проку никакого. Ну а дороги? Это тоже дождик?! Всяк город хвалится, что все пути ведут к нему, и всяк старается от этого отречься, когда распутица приходит. Распутица, она и впрямь как девка – вредная, распутная и никому проходу не даёт. Пешком не всякий проберётся, чего уж о подводах говорить! Я ж говорю – дурная пора. Обозы вязнут, старые запасы подъели, вот и сидите на бобах… Дороги, ха! Кисель! Недавно видел – лошадь чуть в грязи не утонула… вместе с всадником. Вот те и «да ну»! Сам ты трепло. Че-го? А ну, убери руки. Ах, ты так, значит? Получи! Что, и тебе тоже? Ну, подходи по одному! А-аа!!! Не трожь мешок, скотина! Зашибу!

Загрохотали, падая, столы, и шум безумной потасовки вырвался на улицу в раскрытое окно, как из бочонка – пенная струя. Кто из прохожих был поблизости, шарахнулись прочь, а через миг обшарпанная дверь корчмы под Жёлтым Колесом распахнулась, и грузное тело вылетело вон. Проехалось на животе, взрывая носом уличную грязь, попыталось встать, но тут большой увесистый мешок, который вышвырнули следом, настиг его и повалил обратно. Корчма грохнула, засвистела, заулюлюкала, кто-то плюнул, кто-то погрозил кулаком, и подгулявшая компания отправилась обратно пьянствовать.

Упавший в грязь поднялся, сел, ругаясь и отплёвываясь, и подтащил к себе мешок. Огляделся. Прохожие отворачивались и прятали улыбки, проходили мимо по своим делам, и лишь один, худой и рыжий, с посохом, остался стоять, глядя на него слегка насмешливо и с укоризной. Посох был берёзовый, недавно срубленный, белёсая кора ещё кудрявилась тонкими плёночками.

– Что, схлопотал? – спросил он беззлобно и усмехнулся, протягивая руку. – Вставай, а то застудишься.

– Тебе что за дело… – буркнул тот, поднялся на ноги, с кряхтением потёр отбитые бока, икнул и выругался. Его изрядно шатало, мешок в руках тянул в сторону. Не замечая протянутой руки, он привалился к стене и мутным взглядом смерил пришлеца:

– Ты кто т-такой?

– Да проходил вот мимо, гляжу: летит. Ты как? Башка цела?

– Не твоё дело… А вот раз ты такой сердобольный, угостил бы меня пивом, а то сегодня я уже не при деньгах.

– Ну, ты, братец, совсем обнаглел, – усмехнулся странник. – А ну как не угощу?

– А нет, так и хрен с тобой, – ответил тот. – Мне всё равно сегодня помирать.

– Что? – Странник поднял бровь. – С чего ты это взял?

– С того… Ну как, поставишь пива?

Рыжий помолчал, затем кивнул на дверь:

– Войдём.

* * *

Тревожно было в городах, тревожно в сёлах. Худые вести доходили с окраин. С юга шла война – в который раз, не сосчитать, отряды оттоманских турок, порезав на горах заставы сербов-граничар, не повернули, удовлетворясь награбленным, а двинулись походом на Валахию и Дакию, и дальше, куда Аллах поведёт. А тут ещё откуда ни возьмись вдруг выползла холера, поганая сестра весеннего ненастья, выползла и гуляла в городе около месяца, терзая жителей от мала до велика без разбору, в кровь выгрызая потроха мучительным поносом. Шумели люди в кабаках, ругались, пили, думали, что делать, иногда дрались, малейшая ссора, спор, острота, маленький должок – всё вызывало гнев. Немудрено, что незадачливый любитель полётов на пьяную голову счёл за лучшее смолчать, когда опять зашёл в корчму. И всё ж его заметили – ещё бы не заметить! – разило от него, как от козла. Компания за столом в углу притихла, мрачно наблюдая, как двое отыскали свободный стол под лестницей и заказали пива.

– Есть хочешь? – Рыжий странник скинул с плеч мешок. Пристроил рядышком на лавке посох.

– А… всё равно… – махнул рукою незнакомец, задвинул свой мешок под лавку, вытер руки об себя, поспешно схватил кружку и долго пил, не отрываясь. Хмельной напиток тёк ему на грудь и заливался в рукава.

– Заладил, как осенний дождик: «Всё равно, всё равно…» На.

Тот опустил пустую кружку, всё так же безразлично взял протянутые странником хлеб, лук и колбасу, отгрыз кусок и принялся жевать. Ел он бездумно, торопливо, с мутной жадностью в глазах, не чувствуя ни вкуса колбасы, ни тошнотворной вони, исходившей от него самого. Был он высок и бородат, с неряшливой копной сизых, местами обгорелых и давно не стриженных волос, имел лет двадцать пять за плечами и странный, затаённый страх в душе. В его речах сквозил неистребимый лающий акцент, в любом краю выдающий уроженца германских земель. Одежда, подпоясанная вервием изодранная ряса, была грязна до безобразия, под левой рукою расплывшейся бурой полоской темнела запёкшаяся кровь. В просвете рваного ворота мелькал чёрный крестик. Распухший нос, разбитая губа… Похоже, досталось ему крепко.

– Тебя как звать?

Вопрос, казалось бы, невинный, заставил незнакомца сжаться, будто от удара – он даже будто ростом ниже стал. Прожевавшись, положил огрызок колбасы на стол.

– Зовут меня Бертольд, а прозвище мне – Шварц, что значит Чёрный, – ответил он и снова смолк.

– Ты не монах ли часом?

– Ну, может, и монах… – Голова его качнулась с пьяной несуразностью. – А как тебя зовут?

– Зови меня… ну, скажем, Лис, – ответил тот.

– Лис? – Брат Бертольд наморщил лоб. – Это который бегает… вот этак? – он показал пальцами.

Губы его собеседника тронула улыбка.

– Да.

– Идёт. Поставь мне пива, Лис.

– Может, хватит? – посерьёзнел странник. – Чего ты набираешься с утра?

– С того, – угрюмо буркнул тот. – Я, может, до утра уже не до…

Рука легла на стол между ними, и чей-то голос коротко потребовал:

– Эй. Выметайтесь. Оба.

Корчма затихла. Рыжий поднял взгляд.

Подошедших было трое: чернявый, стриженный в кружок парнишка в белой безрукавке поверх вышитой рубахи, второй – постарше первого, но тоже не мужик ещё – едва-едва усики пробились, как чёрные сопли под носом, и третий – в грубых шерстяных штанах, голый по пояс. Этот был крупнее всех, хотя и остальные тоже с виду были крепкие. Однако Лис не шелохнулся, остался сидеть как сидел, лишь бросил беглый взгляд в сторону окна, где за столом оставшиеся трое следили, чем всё кончится. Один вертел в руках колоду карт. Шварц молчал, растерянно помаргивая. Дела… Здоровый ведь мужик! Шутя троих осилил бы. Злости не хватает, что ли?

Меж тем парнишка, что поближе, шагнул вперёд, взял со скамейки посох и отступил обратно. Посмотрел на своего приятеля – тот кивнул одобрительно.

– Ну? – нетерпеливо бросил голопузый. – Долго вы ещё тут будете вонять?

– А ты нос заткни. – Лис встал и выпрямился, глядя ему в глаза. – Чего расшумелся? Или твоя корчма?

– Может, и моя. А вот ты кто такой, ядри тебя холера?

– Залётный воробей. Чего пристали к человеку?

– А нечего тут языком трепать! Тоже мне, нашёлся… Мало, видать, попало – вишь, опять пришёл.

Лис посмотрел на Шварца.

– Своё он получил, стало быть, в расчёте вы.

– В расчёте или нет – решаю я, – набычился верзила. – Ну так что, дать вам по мордам или сами уберётесь?

Рука его потянулась вперёд.

Движение было быстрым. Неуловимо быстрым. Толчок, подножка – заводила растянулся на полу. Его дружок взмахнул посохом, промазал, а через миг сам приложился головой об стол. Кружка разлетелась в черепки. Посох, не успев упасть, будто сам собою прыгнул страннику в руки, и третий забияка спешно попятился. Полураздетый картёжник рванулся было встать и замер, углядев под носом у себя грязный берёзовый кол.

– Ну? – в свой черёд спросил у парня Лис и повёл туда-сюда рукой. – Теперь мы в расчёте?

Парень заворожённо следил, как двигается посох. Облизал пересохшие губы. Опустил глаза.

– В расчёте, – пробурчал он.

– Вот и славно. – Странник встал и вернулся к столу. Посмотрел с неодобрением на Бертольда и пошарил в кошельке.

– Хозяин! – позвал он. – Дай воды. И уксусу туда добавь.

Компания играющих вновь собралась у окна. По грязному столу зашлёпали карты. Народ в корчме задвигался, загомонил, обсуждая происшествие, забрякали кружки. А в дальнем углу негромкий голос вдруг сказал со странной убеждённостью: «Жуга».

– Жуга? – Бертольд вдруг встрепенулся. – Тебя и впрямь зовут Жуга? О господи… Мне про тебя Олег рассказывал, как вы на мельнице… и в замке…

– Я – Лис, – нахмурившись, ответил рыжий странник. – Оставь Жугу в покое. И вообще, говори тише.

– Жуга, наверное, только ты сумеешь мне помочь! – Монах приблизился и громко зашептал ему в лицо: – Меня… убить хотят.

– С чего ты взял? – опешил тот. – Да и кто?

– Не знаю я! Не знаю!

– Ну а за что, знаешь хоть?

Взгляд монаха стал беспомощным.

– Я… дьявола на землю выпустил… – сказал он, всхлипнул и заплакал.

* * *

Некоторое время оба они молчали.

– Так-таки и дьявола? – усомнился Жуга.

Брат Бертольд развёл руками.

– Я не знаю…

– А ну-ка, расскажи.

Тот вытер слёзы, помолчал, тоскливо заглянул в пустую кружку, вздохнул и начал свой рассказ.

Всё началось года три тому назад, когда Тотлис, «малефик и чернокнижник», как назвал его Бертольд, после очередной, устроенной прямо в «раболатории» попойки выгнал в шею нерадивого ученика. Из опасения вызвать гнев богатого родителя Бертольд решил на родину в Эльзас не возвращаться и, поскитавшись с полгода по городам и весям, вдруг неожиданно пристроился к доминиканцам. Постриг принять у него духу не хватило, но в послушание он поступил. Обрывки знаний и остатки денег позволили ему продолжить алхимические опыты – не из любви к науке, нет! – причина, подвигшая его на эти исследования, была более прозаической. Бертольд, подобно многим, искал «великий магистерий» – чудесный способ превращения «пустых» металлов в царственное золото.

– Сперва я брал свинец, ибо он тяжелее всех, – рассказывал монах, – брал и пережигал его с серой в тигле на огне.

– Господи! С серой-то зачем? – опешил Жуга.

– Ну, сера… – Брат Бертольд повёл рукой. – Она ведь жёлтая такая…

– А, ну-ну. И что? Хоть что-то получалось?

– Да не очень. – Монах смутился. – Ведь тут, понимаешь, не в исходных элементах дело, а в малых веществах, кои тинктурами именуются и все эти превращения производят.

– И что ж ты, травы брал?

– Нет, травы я отбросил сразу, ибо в огне любая трава и животная плоть становятся золой, настолько одинаковой, что различить её весьма затруднительно, а потому нет разницы, какую брать золу. Вот я и взял древесный уголь – он дешевле.

По мере того как продвигался рассказ, ровней становилась и речь монаха, словно бы он находил утешение в воспоминаниях.

– Читая манускрипты, собранные Тотлисом, наткнулся я на труд алхимикуса Марка Греческого, «Книгой огней» озаглавленный, и в оном труде, стародавнем и мудром, нашёл я рецепт странного зелья, следуя которому добавил ко всему, что было у меня, селитры и масла, и долго нагревал потом в сосуде. Но – увы! – летучие пары, что наибольшее воздействие в нагретом состоянии производят, разорвали сей сосуд. Я взял тогда горшок со стенками потолще, сложил туда искомые ингредиенты и тинктуру, забил отверстие пробкой и укрепил для тяжести камень сверху. Исусе, спаси мою душу! Громыхнуло так, что меня бросило к стене, и, верно, если даже и не владыка ада Люцифер – будь трижды проклято имя его! – явился предо мной в безумной вспышке, то кто-то из его прислужников! Я обгорел и оглох, и даже на время ослеп, могильный смрад заполнил мою келью, черепки от горшка разлетелись без счёта вокруг, а камень, возложенный сверху, пробил крышу и сгинул бесследно!

– Это всё? – спросил Жуга.

– О, если бы! – в отчаянии ответил брат Бертольд. – Мне запретили заниматься алхимической наукой, настоятель наложил на меня суровую епитимью, и я ревностно молился день и ночь. Но вскоре в одну из ночей, когда я, утомлённый, задремал, явились двое, чтоб меня убить. После долгих молитв спал я чутко, и тихий шорох разбудил меня в миг, когда клинок уж занесён был надо мною! Я с криком оттолкнул напавшего – а он хоть был невысок, но силы необычайной, – и только чудом вырвался из кельи, избежав смертельного удара: нож оцарапал мне ребро. Когда ж вернулся я, собравши братию свою, лишь чёрная зловонная нора, прорытая в земле, осталась после демонов. Её засыпали землёй и известью и даже не пытались заглянуть в тот ход, что вёл не иначе как в сердце ада. А я ушёл на следующий день. Вот так.

– И долго ты так ходишь?

– Сегодня третий день. – Монах по-детски шмыгнул носом. Поднял взгляд. – Поставь мне пива, Лис.

– И что, в эти две ночи тебя тоже искали?

– Не спал я. Даже не ложился.

Жуга нахмурился.

– Вот, значит, как… Ну, что ж. – Он встал, порылся в кошельке. – От пива тебе вряд ли полегчает. А вот купи лучше немного мыла, отмойся и платье отстирай.

– Где? – Брат Бертольд повертел в руках менку.

– В реке, за городом. А к вечеру, уговоримся так, придёшь сюда, тогда посмотрим. Да смотри, ежели и это пропьёшь, вообще к тебе не подойду. А пока что на вот, протрезвись.

Он подвинул монаху уцелевшую кружку, плеснул в неё воды из кувшина, принесённого хозяином, после чего поднял котомку, посох и молча вышел из корчмы.

* * *

То, что за ним идут, Жуга заметил сразу. Вряд ли здесь, за городской стеной, где узенькие улочки сплетались в запутанную каменную сеть, два человека враз могли облюбовать один путь, не сговорившись. Жуга прошёл от корчмы по направлению к центру города, свернул на улицу ткачей – то был богатый чистенький квартал со множеством торговых лавочек по обе стороны – и приценился для виду к выложенным на прилавок тканям. Сейчас, когда холерная напасть пошла на убыль, люди вспомнили о приближающемся лете. Меха, сукно и тёплую фланель сменили саржа, лён и яркая сарпинка, а кое-где с немалой переплатой можно было отыскать батист, причудливую вязь голландских кружев и совсем уж редкие по нынешней поре восточные шелка. Зато повсюду грудами лежали поддельные «бухарские» ковры местной работы. Торговцы с беспокойством поглядывали на небо: похоже, с запада ползла гроза.

– Купи рубаху, рыжий!

Травник поднял взгляд. Хозяин лавки, толстый бородач-южанин, подмигнул и развернул перед Жугой расшитую рубашку.

– Спасибо. Не хочу.

– Купи, недорого отдам. А то, гляди, совсем ты обносился, стыдно людям показаться. Четыре менки и прошу всего.

Жуга поколебался. Купец, конечно, был прав, но слишком уж дёшево просил.

Но… больно хороша была рубаха.

Подозрительно дёшево.

– Четыре?

– Ладыть, уговорил. Три с половиной. Ну, берёшь?

Соблазн был велик. Жуга кивнул и полез за кошельком. Сунул нежданную обнову в сумку и украдкой взглянул назад, вдоль улицы, отметив, что увязавшийся за ним незнакомец свернул туда, где лавки были побогаче. Жуга забросил котомку за спину и ходко двинулся назад, ловко обходя прохожих. Спустился вниз по улице, свернул два раза налево и вскоре вышел к рынку, прямо в рыбный ряд.

Здесь царила суета. В преддверии войны и в ожидании осады ненасытный город проглотил не один обоз провизии. Грузились и разгружались подводы, ржали лошади, скрипели тали, с грохотом катились пустые бочки и глухо стучали по камням полные. В душном воздухе висел тяжёлый запах от корзин с солёной, вяленой, копчёной и просто снулой рыбой. Приметив небольшой возок, Жуга укрылся за ним и осторожно выглянул оттуда.

Преследователь только-только показался из-за угла – Жуга опередил его почти на всю длину кривого переулка – и с беспокойством озирался в поисках приметной рыжей головы. Жуга невольно усмехнулся, так неумело и нелепо выглядела эта слежка, затем посерьёзнел и двинулся меж больших, полосками раскрашенных палаток с намерением оставить незнакомца в стороне.

И остановился словно вкопанный.

– Бог мой… Влана!

Девушка за прилавком подняла взгляд. Губы её дрогнули.

– Ты?..

Жуга не ответил. Молчала и Влана. Она похудела, спала с лица. Каштановые волосы упрятались в чепец. Болезненная тонкость рук, отёки под глазами и туго под рубашкой перевязанная грудь лучше всяких слов сказали травнику, в чём дело.

Девчонка, месяц не прошёл, как вытравила плод.

– Давно тебя не видно было… – Влана поискала косу. Не нашла, потупилась. – Как ты? Где?

– Не стоит говорить об этом, – уклончиво ответил травник.

– По-прежнему дороги топчешь?

– Можно сказать и так. Ты замужем?

– Я… нет. – Она покачала головой. – Мне тётка двоюродная в лавку помогла устроиться. Спасибо, холера не задела. А прежнее… занятие бросить пришлось. Видишь ли… я…

– Я знаю, – кивнул Жуга. – Скажи… – он помолчал, не решаясь продолжить, – это был… мой?

Влана пожала плечами.

– Теперь-то какая разница?

– Да. В самом деле. – Жуга прошёлся пятернёй по рыжим волосам.

– Ты где сейчас? – спросила Влана. – Опять у Ладоша?

– Угу. Я… Знаешь, мне хотелось бы тебя увидеть.

– Ты там остановишься?

– Не знаю. Наверное, да.

– Надолго?

Жуга пожал плечами.

– Я приду сегодня вечером, когда освобожусь.

– Гроза идёт. – Жуга взглянул на небо. – Недолго торговать осталось.

– Наверное, недолго.

Внезапная встреча спутала все планы. Вдобавок травник совсем забыл, с чего его понесло на рынок, и голос за спиной заставил его вздрогнуть:

– Эй! Это тебя зовут Жуга?

Жуга обернулся так резко, что чуть не повалил составленные в три этажа корзины. Большая серебристая треска соскользнула с прилавка и мокро шлёпнулась на камни мостовой.

Стоящий перед ним был высок и тонок в кости, одет неброско, но богато – ткань на кафтан была из самых дорогих, на оторочку ворота пошёл искристый чёрный соболь. Богато изукрашенный широкий пояс оттягивал прямой недлинный меч с приметной, хитро извитой и тоже чёрной с серебром рукоятью. Сам паренёк был молод и едва успел отпраздновать двадцатилетие. Был он темноволосый, кареглазый, с небольшой бородавкой у левого виска. Черты красивого лица немного портила излишне большая нижняя челюсть. Жуга вдруг вспомнил – именно его он видел в корчме, в кругу подвыпивших картёжников. Не самая достойная компания для боярского сынка.

– Так ты Жуга? – нетерпеливо повторил он вопрос. Отрывистая, жёсткая речь. Голос ещё ломается, а гляди-ка – уже командовать привык…

Рыжеволосый кивнул:

– Это моё имя.

– Тогда у меня к тебе дело.

Жуга покачал головой.

– Не знаю, кто и что тебе про меня наболтал, но я не берусь ни за какие дела.

– Я заплачу тебе. Я видел, как ты дрался. Мне нужны такие люди.

– Многие дерутся лучше. За деньги ты наймёшь кого угодно.

– Но ты умеешь колдовать.

Жуга пожал плечами.

– Я травник, только и всего.

Паренёк помолчал. Чувствовалось, что ему трудно себя переломить, чтобы продолжить разговор с упрямым простолюдином.

– Радмил и Молинар не захотели мне помочь, – сказал он, поборов богаческую гордость, – а Золтан Хагг и вовсе отказался говорить со мной. Быть может, ты сумеешь.

Жуга покачал головой.

– Не знаю, кто такие: и Радмил, и Молинар, и Золтан Хагг.

– Волшебники из местных.

– А-а. – Травник кивнул безразлично. – Тогда тем более. Прости, боярский сын, я не смогу тебе помочь.

– Но, может, ты хоть выслушаешь меня?

Жуга помедлил.

– Нет.

– И всё же знай – меня зовут Кинкаш. Кинкаш Дёже. Я жду тебя под Жёлтым Колесом. Сегодня вечером.

Он развернулся и направился обратно.

Жуга нагнулся, поднял рыбу, положил её на прилавок. На западе пока ещё негромко заворочалась гроза. Влана торопливо перекрестилась. Жуга посмотрел наверх. Налетевший ветер шевельнул его отросшие рыжие волосы, приоткрыл висок, белеющий косым давнишним шрамом.

– Как ни крути, а все пути ведут в корчму, – вздохнул он.

– А что там?

– Так, дела.

– Так мне прийти?

Жуга впервые улыбнулся.

– Конечно приходи. Я помогу.

Влана вздрогнула и промолчала.

* * *

Остаток дня гроза кружила над домами, словно коршун над цыплятами, выбирая, где сподручней разразиться. Жуга успел за это время посетить обжорный ряд, где прикупил пирожков с требухой, после перебрал товар в трёх лавках с травами и снадобьями. Купил он, впрочем, мало, больше морщился, ругаясь втихомолку: торговцы травами здесь оказались сплошь как на подбор жульё и шарлатаны.

Под вечер грохнуло, потоком хлынул дождь. Корчма была полна народу. Шварц в вымокшей, но чистой рясе сидел на прежнем месте, под лестницей. Какой-то друг или знакомый (из сострадания, не иначе) угостил его пивком – на столе были полупустая кружка и длинный, дочиста обглоданный скелет сушёного рыбца. Отмытая в реке монашья борода изрядно распушилась, приобрела вполне приличный пепельный оттенок. Шварц вычесал из шевелюры жжёные волосья, и теперь лишь опалённые брови напоминали о рассказанной им истории.

Влана тоже была здесь, помахала рукою, завидев Жугу. На лавке рядом с ней лежал рогожный куль, разрезанный внакидку. С рогожи капало.

Жуга присел за стол.

– Пьёшь? – кивнул он монаху.

– Пью, – печально согласился тот. – Грешен есьмь. Моя вина.

– Это я его угостила, – поспешно вмешалась Влана. – Мы тут говорили…

– Дожили, – поворчал Жуга, снимая с плеч котомку, – девка монаху пива ставит… Давно сидите?

– Недавно. С полчаса, – ответил тот.

– Три кружки, стало быть, – отметил про себя Жуга. – Хозяин! Ладош! Эй!

Тот обернулся из-за стойки. Прищурился.

– Чего там?

– За этих я плачу. Только пива больше не надо.

– А что подать в таком разе? – Он подошёл, вытирая передником руки, и остановился в ожидании. Жуга порылся в кошельке.

– Похлёбки дай и каши. Гречневой. Большую миску.

– С рыбой?

– С мясом.

– И что ж, – усмехнулся он, – всухомятку, стало быть, есть будете?

– Ну… а, ладно, чёрт с тобой! – Жуга махнул рукой. – Давай неси и пива тоже.

– Сколько?

– Две кружки.

– Три, – сказала Влана.

– С вами по миру пойдёшь, – усмехнулся Жуга. Повернулся к Ладошу: – Сколько там?

– Ну, ежели с пивом… Два на десять менок.

– Однако ж дорого… На четверик. А на сдачу рыбки нам сообрази сушёной.

Хозяин ушёл.

– Богато живёшь, Лис, – с оттенком лёгкой зависти заметил брат Бертольд. – Работал зиму небось?

– Всякое бывало.

– Лис? – Девушка нахмурилась. – Почему Лис?

– Прозвали так. – Жуга пожал плечами. – А что, не похож?

– Нет. Вот разве рыжий только.

– Спасибо хоть на том. – Жуга поворотился к Шварцу: – Ну что, не тронули тебя сегодня?

– Благодаренье Богу, нет, – ответил тот. Вздохнул.

В дымящем блюде принесли похлёбку. Жуга вынул нож, достал из сумки хлеб и нарезал. Взялись за ложки.

– Мне бы хотелось осмотреть ту яму, – сказал Жуга, когда черёд дошёл до каши.

– Никак не можно. – Брат Бертольд облизал ложку и сыто отдулся. Глотнул пивка и взялся за рыбца. – Монахи в келью нас не пустят, а если самому пробраться, тоже всё едино: яма-то – тю-тю, засыпана.

– А про тех двоих ты что-нибудь вспомнил?

Шварц торопливо перекрестился рыбьим хвостиком.

– Спаси меня Боже вспоминать! Темно там было. Сильные аки беси. Ростом малые – мне вот посюда. А! Вот ещё – за бороду я, помню, ухватил того, с ножом. Рога ещё там были у него…

– Хватит, – поморщился Жуга, – гляжу, ещё кружка, так ты и про копыта вспомнишь. Н-да…

Монах растерянно примолк.

– Что мне делать, Жуга? – спросил он наконец.

– Посмотрим утром. Я здесь комнату заказал, да вижу, ещё одну надо. Ты всё ещё не при деньгах? – Бертольд поспешно замотал головой. – Так… – Жуга нахмурился. – Ладно. Сниму я на ночь комнату тебе.

– Это что, мне одному опять?! – подпрыгнул Бертольд. – Я не… я… да они ж меня…

– Да не ори ты. Я рядом буду, за стеной.

– Ну да! Ты с девкой миловаться будешь, а я всю ночь сиди, дрожи?

– Замолкни, – коротко сказал Жуга. – Не знаю, что ты натворил и кто тебе за это хочет глотку перерезать, если не врёшь. Чтоб тебе помочь, новой напасти дождаться надо.

– А я, получается, наживкой в таком разе буду?!

Жуга поднял взгляд и усмехнулся.

– Кому сейчас легко?

Гроза прошла. За окнами стемнело. Жуга поднялся и прошёл к хозяину. Тот глянул вопросительно.

– Чего угодно?

– Бадью с водой и комнату.

– Ещё одну?

– Угу. И вот ещё что… Кто такой Кинкаш Дёже?

– Кинкаш Дёже? Сын Милоша Дёже, боярина из Клуж-Напоки. Это с его ребятами ты поцапался сегодня. Он тоже, кстати говоря, тут комнату снимает, уже четвёртый день. Да только не видать его. А ты и впрямь Жуга?

– Впрямь, вкось, какая разница, – ответил тот. – А что?

– Да так, – пожал плечами Ладош, – ничего.

* * *

Бадья с водой дымилась посреди комнаты. Жуга поставил посох в угол, швырнул котомку на кровать. Отлил воды из принесённого с собой кувшина в кружку. Влана молчала.

– Мойся пока. – Жуга кивнул ей на бадью и протянул небольшой брусочек мыла.

– Но я не… Видишь ли, я сейчас…

– Я не для этого прошу.

– Ладно, – кивнула та. Нащупала завязки юбки. – Ты выйдешь?

– Нет. – Жуга покачал головой и пояснил: – Так надо.

Обострившееся обоняние травника ещё на рынке уловило исходящий от девушки едва заметный характерный острый запах. Теперь же ясно можно было разглядеть и прочие признаки надвигающейся болезни. Огнёвка-сыпь. Жуга ругнулся про себя, недобрым словом помянув дуру-повитуху, вздохнул и молча вывернул мешок. Достал и развернул тряпицу. Мелко нашинкованная смесь сухой травы с шорохом посыпалась на воду. Влана насторожённо покосилась не неё.

– Зачем это?

– Так надо. Ты мойся, мойся. И запоминай. Вот это, – он вытащил другой свёрток, поменьше, – будешь дважды в день запаривать и пить. Щепоть на кружку. Я сам готовил, можешь не бояться.

– А что это?

– Чтоб молоко скорее высохло. Болит небось в груди?

Влана покраснела.

– Н-да. – Жуга взъерошил волосы рукой. – Вот. Это тоже заваривай и растирайся на ночь. Боль… ну… которая там, тоже пройдёт. Не перепутай только.

– Жуга. – Девушка потупилась. Закусила губу. – Ты… Я хочу сказать, это был не твой… не твоя…

– Знаю, – отмахнулся тот. – Знаю.

– Откуда?

– Оттуда, – буркнул травник. – Я, может, неуч и дурак, но до девяти считать умею. Ладно, вылезай. Я отвернусь.

Жуга дождался, пока Влана не залезет под одеяло, раскрыл окно, с натугой приподнял бадью и вылил позеленевшую воду на улицу. Снаружи заругались. Жуга захлопнул раму, погасил свечу и тоже забрался на кровать. Улёгся спина к спине.

– Жуга, – позвала девушка негромко.

– Мм?

– Зачем ты нянчишься со мной, коль знаешь?

Жуга пожал плечами. В постели это получилось плохо.

– Бог знает зачем.

– Ты вспоминал обо мне?

– Нет.

– Я… Наверное, мне нельзя было так. Но как растить ребёнка одной, без дома, без семьи, без денег? Холера тут ещё…

Жуга промолчал.

– Злишься на меня?

– Нет.

– Жуга, я… – Влана вдруг повернулась лицом к нему.

– Что?

– Я… Нет, ничего. – Она вздохнула. – Спи, Лис. Спи.

* * *

Истошный крик взвился в полночной тишине, гвоздём буравя уши. Жуга вскочил, отбросил одеяло, одним движением натянул штаны и с посохом в руках метнулся к двери.

– Запрись и никуда не выходи! – крикнул он Влане. Перепуганная девушка сумела лишь кивнуть в ответ.

Кричала женщина, откуда-то снизу. Кричала, долго не умолкая. Корчма шумела, просыпаясь. Захлопали двери. В нижнем зале было пусто. Жуга, едва касаясь ступеней, сбежал по лестнице, где у дверей столкнулся с Ладошем.

– Кто кричит?!

– Что?

Ладош был в одном носке, в вязаной жилетке поверх ночной рубахи. В одной руке он держал горящую свечу, в другой – мясницкий длинный нож.

– Кто кричит, спрашиваю?! – рявкнул Жуга, теряя терпение.

Хозяин указал ножом на дверь:

– Там, в комнате…

Дверь, запертая изнутри, не поддавалась. Жуга ударил раз, другой – с разбегу, расшиб плечо и выругался. За дверью притихли. Меж тем сбегался народ – большинство постояльцев, разбуженные криками, спешили вниз. Кто мог, пришёл с оружием.

– Что тут творится?

– Кто кричал?

– Эй, господин Кинкаш, откройте! – позвал хозяин. Свеча в его руке дрожала. – Чего за шум у вас там, а?

– Кинкаш? – внезапно вскинулся Жуга.

– Ну да. Он поздно заявился, с девкой. А комнату всегда внизу снимает. Там, значит, и просторней, и теплей, хоть и дороже…

– О, чёрт… Ломайте дверь! – Травник обернулся. – Огня! Свечей несите!

Ударили. Ещё. Засов слетел со звоном, дверь рухнула, толпа ворвалась в комнату и замерла, притихнув. Ладош наклонился, посветил свечой и спешно отступил.

– Силы небесные…

Девчонка на измятой и разбросанной постели была жива, лежала без чувств в чём мама родила. На шее и груди темнели ссадины. Второе тело было на полу – высокий молодой мужчина лежал ничком, сжимая меч. Кровь растекалась тёмной лужей. «Эй, рыжий! – донеслось из толпы. – Там, справа! Осторожнее! Не двигайся!»

Жуга замер и медленно встал. Обернулся.

Посреди комнаты, щетинясь ломаными досками, темнел неровный провал подземного хода.

И в этот миг раздался смех. В толпе заоборачивались.

Хохотал Бертольд.

– Не… не меня! – выдавил он сквозь истеричный смех. – Перепутали! Ха-ха! Они перепутали!

– Дайте ему кто-нибудь по зубам, – хмуро бросил Жуга.

Смех сам собой умолк и перешёл в икоту. Жуга присел и повернул лежащего на спину.

То был Кинкаш.

Кабатчик повернулся к людям:

– Бегите за стражей.

* * *

– Зовут?

– Жуга.

– Откуда родом?

– С гор.

– Чей сын?

– Родителей не знаю.

– Так… Чем занимаешься?

– Странствую.

– Нищий?

– Травник я.

Градоправитель Маргена откинулся на спинку кресла, сложил ладони на животе и покрутил большими пальцами. Нахмурился, поворошил лежащие на столе бумаги. Вздохнул.

Дело принимало неприятный оборот.

Илие Радулеску ходил в градоправителях не первый год, в народе слыл вельможей мудрым, справедливым и сам весьма гордился тем, что должность свою получил не за взятки и пустые обещания, а выбран был народом за вполне реальные дела. Он был ещё не стар и не без основания рассчитывал пробыть на этой должности ещё лет пять, Бог даст и все десять, да, видно, не судьба: война, холера, разное другое. Обозы прими да размести, да людей дай, чтоб охранять в пути, а то мародёров развелось… Провиант впрок тоже надо запасти, оружие, мануфактуру, стены укрепить, колодцы почистить, в ополчение людей дать. Та ещё неразбериха. А тут вдруг – на тебе! – в трактире, в центре города прирезали боярского сынка, да так, что и следов не отыскать! До того ль сейчас, когда вот-вот османы к стенам подойдут?! Ну ладно мужики да горожане подерутся спьяну, бывает, но такое… Ещё яма эта дурацкая. Вот и разбирай теперь, сиди и самолично дознавайся.

Он поднял взгляд на рыжего парнишку. Покосился на окно, где секретарь скрипел пером за столиком, согнувшись в три погибели и высунув язык от чрезмерного усердия. Чернила так и брызгали во все стороны.

– Значит, говоришь, ты травник… – повторил он. Паренёк кивнул. – И что ты мне прикажешь делать с тобою, а? Подумай сам. Ведь получается, ты последний, кто с Кинкашем говорил. Та девка, что припёрлась с ним перепихнуться, не в счёт – какие там, тудыть ей, разговоры… У дверей тебя, опять же, первым увидали, да ещё с дубинкой. Да драку днём с его ребятами затеял там при всём честном народе. Что скажешь? А?

– Не затевал я драки, – хмуро отозвался рыжий странник. – А что до посоха, так я всегда его ношу – нога у меня больная.

– Да, отговорка на славу! – усмехнулся Радулеску. – Здоровые бы так дрались, как ты… И где же ты был той ночью?

– Наверху был, в комнате.

– Один?

– Нет.

– Тоже с девкой, стало быть, – усмехнулся градоправитель. – Понятно – дело молодое… Как её зовут?

– Не помню, – помолчав, ответил странник.

– Что ж, и это бывает, – кивнул серьёзно Радулеску, вновь пошарил на столе и вытащил два пергаментных листа, исписанных неровными каракулями. Сощурился подслеповато. – Вот тут хозяин корчмы говорит, будто ты его вечером спрашивал, кто, мол, такой Кинкаш Дёже. Было это?

– Было, – кивнул тот.

– А зачем?

– Он сам перед этим меня отыскал, Кинкаш этот.

– Ага… Угу… – Градоправитель перебрал бумаги. – Верно. Вот и дружок его Кобор показал, что за тобой боярский сын вдогон отправился, в аккурат, значит, после драки… А потом вернулся, значит. И? Чего он от тебя хотел?

– Не знаю я. Не вышло у нас с ним разговора.

Градоправитель помолчал. Развёл руками.

– Что ж получается? Никто тебя не видел и не знает, поручиться за тебя некому. Говоришь, что родом с гор, а на валаха не похож. И тут тебя видели, и там – всюду нос свой сунуть ухитрился. В комнате тебя, конечно, не было… ну а если сговор? И ты в нём замешан? Стоял у двери на случай, если выскочит. А люди – вот они, – он помахал пергаментом, – озлобились. Чего я им скажу? Благодари Бога, что дверь была закрыта изнутри, а то я и не знал бы, что сказать им в оправдание твоё. Кто может подтвердить твои слова? Монах? Корчмарь? Продажная деваха?

Жуга молчал, понимая, что спорить бесполезно. Илие Радулеску встал и подошёл к окну. Некоторое время смотрел на улицу. Секретарь с показным усердием шуршал бумагами.

– Знаешь что, – не оборачиваясь, сказал наконец градоправитель, – недосуг мне сейчас с тобой цацкаться. Есть поважней дела. Шёл бы ты из города от греха подальше, покуда ещё можно уйти. Ты и этот твой приятель чокнутый, монах который. А то тоже, понимаешь, ходит, баламутит народ со своим дьяволом, тьфу ты, господи прости… Вот. Сутки вам даю, считая от сегодня. Увижу завтра вас – пеняйте на себя. Понятно или повторить?

– Чего уж непонятного…

– Ну, по сему и быть. – Он махнул рукой. Снял с пальца и оттиснул на дешёвом сером сургуче массивную печатку. – На, – протянул Жуге. – Отдашь десятнику, и стража у дверей тебя пропустит.

Странник кивнул, повернулся и направился к двери.

Про сорок менок, которые остались у стражников, он умолчал.

Так и так бы не отдали.

* * *

– Нет, вот ты скажи мне толком: с чего вдруг я должен уходить?! Чего я сделал, что бургомистр и меня с тобою вместе прогоняет?

– Оставайся, если хочешь, – буркнул Жуга и отвернулся, оставив вопрос без ответа.

Распухший нос Бертольда Шварца был красен, словно клюква, и разве только не светился в сумраке подвала. Монах умолк, глотнул из кружки. Глаза его бегали. Он никак не мог прийти в себя после событий прошлой ночи, а теперь узнал о новой напасти.

Идти под Жёлтое Колесо приятели не решились и, поплутав с полчасика по городу, остановили свой выбор на другой корчме – тёмном подвальчике с большим, аляповато нарисованным зелёным раком на вывеске. Раков тут, впрочем, не подавали, как и других порядочных закусок, да и пиво оказалось хуже. С утра здесь было малолюдно. От бочки из-под квашеной капусты невыносимо разило кислым – видно, приготовили, чтобы вынести, да руки не дошли.

Жуга, хмурый и невыспавшийся, в молчании цедил вторую кружку. Поводов для веселья и впрямь было маловато: деньги кончились. Тех менок, что остались, едва хватило, чтобы горло промочить.

Свет, льющийся в распахнутую дверь, закрыла тень, Жуга не успел оглянуться, как Влана уже сидела на лавке рядом с ними.

– Чего пришла? – нахмурился Жуга.

– Уф! Насилу вас отыскала! – Она порылась в сумке, выложила на стол большой пирог, луковицу и две пригоршни мочёных яблок. – Нате вот, поешьте, пироги ещё горячие. Знаю, что мало, но всё-таки…

Шварц ожил буквально на глазах.

– Еда! – Он истово перекрестился. – Благослови тебя Господь, девка! Надо же… Дай нож, Жуга.

Жуга рассеянно вынул из-за пояса и протянул свой нож с ореховой рукоятью. Повернулся к Влане:

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – потупилась та. – Вот только извелась вся, когда вас стража повязала.

– Так она всех повязала, без разбору.

– Ну. Только прочих сразу отпустили, а вас до утра мурыжили. Чего сказали хоть?

– Если градоправитель не заберёт свои слова обратно, – вмешался брат Бертольд, – то мы уйдём из Маргена.

– А что сказал градоправитель?

– Он сказал: «Вон из Маргена!» А, чтоб тебя… Жуга! Держи пирог, чтоб не трепыхался…

Влана прыснула. Жуга, как ни был расстроен, тоже невольно улыбнулся, наблюдая, как монах орудует ножом. Поднял взгляд на Влану.

– Я там мешок оставил…

– Он у меня, я забрала. Возьмёшь потом.

Травник посветлел лицом, расправил плечи. Вздохнул с облегчением и потянулся за пирогом.

– С чем пирог-то?

– С рыбой. И что вы теперь делать надумали?

Жуга пожал плечами. Прожевался. Глотнул пива.

– А что тут поделаешь? Уйдём.

– Плетью обуха не перешибить, – чавкая набитым ртом, поддакнул ему Шварц и вновь атаковал середину пирога.

– А может, всё-таки останетесь? В такой неразберихе неужели будет кто искать?

Жуга выдернул нож из столешницы и криво усмехнулся.

– На хрена с огнём играть? Всё равно деньги кончились. А мне и жить здесь, кроме как на постоялом дворе, больше негде. Уходить нам надо, Вланка. Уходить.

Влана помолчала.

– Конечно, не мне вам советовать, – сказала она, – но всё же… Тот парень, которого убили, помнишь, что говорил на рынке? Радмил, Молинар и этот…

– Золтан Хагг?

– Ага. Зашёл бы ты к ним, вдруг помогут? Терять вам нечего. А уйдёте вечером.

– А у тебя голова варит! – хмыкнул брат Бертольд, доел кусок и облизал жир с пальцев. Повернулся к Жуге: – Что скажешь, Лис? Девка дело говорит. Пойдём?

Жуга помедлил, прежде чем ответить. Бездумно повертел в руках нож. Вздохнул.

– Яд и пламя, – проворчал он. – Ей-богу, гадко это всё. Ямы эти, убийства, доносы… Город, чтоб его…

– Попытка не пытка.

– Ладно, – сказал решительно Жуга и встал из-за стола. – Пошли.

* * *

На поиски жилища колдуна пришлось потратить больше времени, чем думали сначала. Расспрашивать прохожих оказалось делом бесполезным – никто не знал, где проживает Золтан Хагг, а кое-кто, заслышав это имя, спешно отходил подальше, крестясь и прикрывая лицо. Ругая пугливых горожан, Жуга, Бертольд и Влана мотались битый час, пока чумазый паренёк, польстившись на полушку, не привёл их к самой двери обшарпанного старого домины, стоявшего с изнанки безымянного кривого переулка.

– Здесь? – недоверчиво спросил монах, косясь на пыльные замызганные окна.

– Здесь, здесь. – Мальчишка протянул ладонь: – Гони монету.

– А не врёшь?

– Не врёт, – ответил за него Жуга. – Отдай полушку, не жадись.

На запястье травника зеленовато бликовал браслет с фигурными подвесками и камнем. Камень мягко и размеренно пульсировал, отсвечивая красным.

– Полдня потеряли, – проворчал монах, с неудовольствием расставаясь с монеткой. – Почему именно этот? Чем плохи два других? Те хоть помочь пытались, а этот даже говорить отказался.

– Вот я и хочу узнать, почему он отказался.

Жуга направился к дверям и постучал. Некоторое время царила тишина, затем послышались шаги. Дверь отворилась, открывая взору тёмный коридор, высокую фигуру на пороге и каменный пролёт щербатой лестницы.

Жуга шагнул вперёд.

– День добрый, – начал он. – Мы ищем мага по имени Золтан… Золтан Хагг. Он здесь живёт?

Открывший дверь высокий и плечистый человек был довольно молод – не старше тридцати на вид, носил короткую курчавую бородку, смотрел с прищуром, пристально и цепко. Потёртая чёрная куртка, такие же чёрные штаны, прямые светлые волосы, стянутые на затылке в недлинный конский хвост. Привратник или страж, он был красив нездешней, северной, холодной красотой, и Влана против воли им залюбовалась. Впрочем, на неё он как раз совершенно не обратил внимания и, молча оглядев по очереди всех троих, кивнул на Жугу:

– Жуга с прозваньем Лис – это ты?

Голос у него был звучный, с лёгкой хрипотцой. Жуга кивнул, заметно удивлённый. Привратник отступил назад, шагнул к стене.

– Входите.

Они поднялись по лестнице и очутились в небольшой, затемнённой и довольно бестолково обставленной комнате. Дом был вроде как дом, только здесь было сразу всё: и кухня, и кровать, и стол – большой, обеденный, уставленный тарелками с остатками еды, бокалами и кружками вразмешку с алхимической посудой. Осколками блестело что-то битое, и, несмотря на тёплый день, горел камин, притом камин огромный. Тут и там горами громоздились книги – ни шкафа, ни сундука не было. Один ковёр, прожжённый в нескольких местах, устилал пол, другой, поярче и поменьше, висел, прибитый на стене. Пахло дымом.

– А где волшебник-то? – проговорил, оглядываясь, Шварц.

Вошедший следом незнакомец прикрыл за собою дверь, прошёл к камину и молча опустился в кресло. Кивнул на табуреты, приглашая сесть.

– Зачем вам потребовался маг? – отрывисто спросил он, помолчав. Отблески каминного пламени выхватывали из темноты его высокий лоб, прямой, с горбинкой, нос и тонкие пальцы правой руки. На безымянном пальце тусклым ободком отблёскивало тонкое кольцо. Приятели переглянулись.

– Вчера один человек просил меня о помощи, – сказал Жуга. – Я отказал ему. Ночью его убили, очень необычно убили… Говорят, маг Золтан тоже отказался выслушать его, но может, выслушает нас?

– Говори по существу, – прервал его на полуслове тот. – К чему эти глупые расшаркивания? Я – Золтан Хагг.

Брат Бертольд икнул и выругался.

* * *

Жара, негромкий скрип колёс и мягкое покачивание телеги убаюкивали. Весенний тёплый ветер нёс запахи воды, оттаявшей земли и липкой распустившейся листвы. Жуга лежал, раскинув руки, глядя вверх, на облака. Смотреть на их спокойное неторопливое движение можно было бесконечно. Овчинный ворот полушубка щекотал виски, но двигаться – вставать, снимать, сворачивать тулуп и после вновь ложиться не хотелось. Жуга закрыл глаза и вздохнул. Если б можно было в придачу ко всему этому ещё и не думать… Вот разве только если уснуть. Спать, однако, больше не хотелось, и травник попросту лежал, вновь и вновь вспоминая события прошлого дня.

Уйти из города им удалось лишь незадолго до полуночи. Заночевать за городскими стенами Шварц отказался наотрез, но Жуга был непреклонен. Ночь провели, сменяя друг дружку на карауле у костра в ближайшем перелеске, а утром вышли в путь. Шли на восток, наперекор уже не потоку, но малому людскому ручейку крестьян, бегущих от войны. Кто побогаче, везли добро на телегах, иные шли пешком. Деревни впереди стремительно пустели. Что не успели увезти, закапывали или попросту сжигали. А после полудня им выпала удача: обоих взял попутчиками крестьянин на телеге.

– А коль поможете, так отчего не взять? Садитесь. – Он кашлянул и сплюнул. Вынул трубку изо рта и указал чубуком на телегу: – Вот, сено еду добирать, – пояснил он, не дожидаясь вопроса. – Последние копёшки, значит, там остались.

– А ну как басурмане? – спросил Жуга.

Крестьянин пожал плечами:

– Бог даст, авось успею. Не куришь?

– Нет.

– Это ты зря.

Первую копну, совсем маленькую, погрузили на телегу в два счёта и ехали теперь, удобно развалясь на прошлогоднем сене. Беженцев попадалось всё меньше, дорога была тиха и безлюдна. Шварц отсыпался. Наверное, только на колёсах он чувствовал себя в безопасности.

Крестьянин попался разговорчивый. Он был дородный, безбородый, с широким, плоским словно блин лицом, вот только бледным от зимы – не блин, а завчерашняя сухая мамалыга. Звали его Милан.

– Я тоже думал всё пожечь сперва, чтоб туркам не досталось, – бубнил негромко он, задумчиво дымя пенковой трубкой. – Да только, думаю, зачем? Они, конечно, всё больше на конях, да ведь трава уже проклюнулась. Значит, незачем, выходит. А мы ж скотину перегнали, ну а какая в городе трава? Прямо скажем – никакой… Дык значит, говоришь, не куришь?

– Нет, – ответил Жуга. Сам не зная почему, он не переносил ни дыма табака, ни даже запаха его и, сколько ни пытался, приучить себя к нему не мог.

– Зря. А то на вот, угостись. У меня и трубка вторая есть, и таба- чок. Наш табак, мягкий, не то что хунендоарский горлодёр. А вот турецкий табак, тот, значит, ещё забористее будет. Они трубку не курят. У них с водой такая штука, не то кулян, не то килян. Булькает… А ты не куришь?

– Нет, – сказал Жуга.

– Это зря.

Волы плелись, лениво смахивая мух хвостами, а Милан долго рассуждал о недостатках и достоинствах различных табаков, а также трубок, люлек, чубуков, кальянов, носогреек и прочих дымокурных штук, пока не показалось крытое подворье. У двух телег суетились люди, грузили бочки. За домом длинными рядами тянулись лозы виноградника. Милан откашлялся и сдвинул шапку на затылок.

– Тибор вино вывозит, – прищурившись, сказал он. – Вон, видишь, с сыновьями, значит. Да стойте, окаянные! – прикрикнул он на быков. – Здорово, Тибор!

– А, Милан, – обернулся тот. – Здорово.

– Вывозишь?

– Хрен тут вывезешь. Шесть бочек, вишь, вошло, да шесть ещё осталось. И закапывать некогда. Отманы, ходит слух, уже у реки стоят. – Он сплюнул, почесал в затылке. – Выливать придётся.

– Чего зря надрываться – турки сами выльют. Они ведь, говорят, вина не пьют.

– Не дам! – окрысился крестьянин. Ударил себя в грудь кулаком. – Я собирал, сам вино давил! И чтоб какие-то турки… Мартынек!

– А? – Старший сын обернулся.

– Выбивай пробки! Чёрт с ним, с вином. Поехали.

Сыновья вооружились колотушками. Шесть пробок вылетели вон, и струи старого искристого вина с шумом хлынули на землю.

– Белое? – Милан сглотнул и облизал сухие губы.

– Прошлогоднего урожая.

– Дай кружку, что ли…

Он наполнил кружку, отхлебнул, почмокал губами. Вздохнул.

– Не жаль тебе?

– Вина-то? Нет, вина не жаль: Бог даст, новое зальём после войны, – махнул рукой Тибор. – А нет, так всё одно пропадать… Вот виноградника сил нет как жалко!

По лицу его текли слёзы.

Бертольд проснулся, потревоженный возней и стуком, и теперь, не веря собственным глазам, почти с суеверным страхом смотрел на крестьян.

Милан наполнил кружку снова. Обернулся.

– Ну, значит, это… Будешь, травник?

Жуга взял кружку и долго стоял, прихлёбывая терпкое вино и глядя, как стекает, впитываясь в землю, янтарный солнечный жир.

Стоял и вспоминал.

* * *

Тогда тоже лилось вино, лилось в бокал бесшумной струйкой, отсвечивая красным в отблесках каминного огня. Бертольд и Влана с кружками в руках сидели за столом, притихшие, как мыши. За занавешенным окном сгущались тени. Было жарко.

Маг опустил кувшин на стол и протянул бокал Жуге.

– Держи, – откинулся на спинку кресла. – Ну, что тебя интересует?

Жуга молчал, сжимая в ладонях нагретое олово кубка. Пригубил, поморщился и поставил бокал на стол.

– Спасибо, мне сейчас не хочется вина.

– Итак?

– Рассказывать, наверное, не нужно?

Маг закрыл глаза и долго молчал, а когда заговорил, речь пошла совсем не о смерти боярского сына.

– В последние полгода, – начал он, – только три известия из мирской жизни всерьёз меня заинтересовали. Вначале я не видел связи между ними… Теперь, как мне кажется, такая связь видна. Ответь на мои вопросы.

– Если смогу.

– Смерть Михая Пелевешича – твоих рук дело?

– Нет.

– А мага по имени Тотлис?

– У меня была на то своя причина. – Жуга поднял взгляд на колдуна. – Хочешь отомстить?

– Я – не хочу. Другие могут, но не я: Рохобор всегда был мне противен. Значит, слухи о рыжеволосом ведуне – правда… Теперь второй вопрос. Разбуженные силы маяка в Галлене – это тоже ты?

– Наверное, я. Но в одиночку.

– Ага. Тогда понятно. Разбаш нашёл-таки обратную тропу…

– Чего ещё?

– Четыре зверя пробудились. Вновь старая вражда.

Жуга пожал плечами:

– При чём тут я?

– Иной раз упавшего не к месту яблока достаточно, чтоб изменить расположение сил, а ты вон сколько дров наломал… Нельзя так долго прыгать с чашки на чашку – весы слишком раскачались. Я знал, что рано или поздно ты придёшь ко мне.

– Может, скажешь, что и война – моих рук дело?

Маг Золтан поднял взгляд.

– Не исключено.

– Вопросы кончились? Тогда ответь на мои. Конечно, если знаешь ответ. За что убили парня?

Маг молчал. Огонь в камине догорел, и лишь уголья таяли неровной красной грудой. Бертольд сидел, боясь пошевелиться. Его кружка давно опустела, но он никак не мог себя заставить попросить добавки. Наконец Золтан вздохнул, нагнулся, сунул руку под кресло, и на стол лёг прямой меч в простых, обшитых потемневшей кожей ножнах. Блеснула чёрная, с прожилкой серебра, витая рукоять.

– Узнаёшь? – спросил колдун.

Жуга кивнул:

– Кинкаша меч.

– Возьми его.

– Я ничего не понимаю в оружии.

– И всё-таки взгляни.

Жуга неловко потянул к себе меч и наполовину вытащил клинок. С проковкой на четыре грани, неширокий, примерно с руку взрослого длиной, меч казался странно лёгким по сравнению с тяжёлыми ножнами. И Влана, и Бертольд невольно подались вперёд, заворожённо глядя, как мягко и неярко, подобно лунному сиянию в небесах, мерцает в травниковых руках полоска металла. Заточенная с обеих сторон до бритвенной остроты, сероватая сталь клинка, казалось, светится сама по себе. Узора не было, но ближе к рукояти, у самой крестовины тончайшим волосным рисунком проступала вязь клейма – зверёк на задних лапах. Рисунок был само движение: вздёрнутая мордочка, взметнувшиеся в танце лапки, изогнутый двойной дугой пушистый длинный хвост.

Лиса.

Жуга протянул меч Золтану:

– Я рассмотрел.

Колдун нахмурился:

– Клеймо разглядел?

– Да, – кивнул Жуга. – Лиса, которая танцует. Мне это ни о чём не говорит.

– Танцующий лис… – пробормотал негромко Хагг и с лёгким шелестом задвинул меч обратно в ножны. Тусклое сияние погасло, и Жуга вдруг ощутил с тревогой, как кольнуло руку под браслетом.

– Я думал, всё, что было у Кинкаша, забрали стражники, – проговорил он медленно. – Как меч попал к тебе?

– Меч мне принёс его отец.

– О…

Колдун сделал паузу, ожидая вопроса, но Жуга лишь кивнул, и Золтан продолжил:

– Кинкаш – четвёртый сын боярина Дёже. Я думаю, не нужно говорить, какова участь младших сыновей: ни титула, ни денег, зачастую вовсе никакого наследства. Только имя и надежда на удачную женитьбу. Парнишка развлекался как мог. Возился с девками, играл, гулял по кабакам… Взрослел, короче.

Но к делу.

С полмесяца назад Кинкаш и три ещё таких же остолопа отправились в горы, по слухам – к перевалу Дибиу. По крайней мере, так мне рассказал его отец. Зачем они туда пошли, где их носило, я не знаю. Знаю только, что вернулся он обратно с этим вот мечом.

Первого из них убили через три дня. Подкоп, подземный ход, затем ножом по горлу. Буквально через ночь погиб второй. Третий смекнул, что дело пахнет жареным, и слинял из города. То, как погиб Кинкаш, ты знаешь.

Вчера ко мне зашёл его отец.

«Мой сын погиб, – сказал он. – Я знаю, что ты советовал ему отнести клинок обратно. Я тоже чувствовал, что эта история добром не кончится, хотя, Господь свидетель, я не знаю, где и как он раздобыл этот меч, но… Последыши всегда упрямы. Возьми его, колдун. Так будет лучше. Я не хочу проклятия на свой род».

В дверях Милош Дёже обернулся.

«У меня было четверо сыновей и две дочери, – задумчиво проговорил он, – и я не возлагал на младшего больших надежд. И всё равно мне жалко парня. Одно лишь утешает меня – что умер он с оружием в руках. Прощай, колдун».

И он ушёл.

– Всё это, конечно, интересно, – сказал Жуга, как только маг закончил свой рассказ. – Но чего ты хочешь от меня?

Золтан Хагг долил себе вина. Выпил. Жуга к своему кубку так и не притронулся.

– Идём. – Маг встал, зажёг свечу и двинулся к дальней стене комнаты. Бертольд и Влана тоже было поднялись, но Золтан нахмурился и покачал головой: – Девчонка пусть останется.

Та послушалась и села. Монах поколебался и двинулся за ними.

В стене, за тёмной и тяжёлой драпировкой обнаружилась дверь. Жуга вслед за волшебником пригнулся и шагнул вперёд. Крутая каменная лестница вела в подвал. Жуга насчитал девятнадцать ступеней, остановился и огляделся. Здесь было холодно. Три свечи, зажжённые магом, неясным светом осветили белую холстину, скрывающую нечто большое и неровное, лежащее на столе.

– Взгляни. – Маг взялся за края, рывком отбросил покрывало.

Бертольд попятился.

– С нами крестная сила! – хрипло выдохнул он.

Травник молча окинул взглядом лежащую на столе кряжистую коротконогую фигуру и отвернулся, закусив губу.

– Вот, значит, как… – сказал он, глядя в пол. Прошёлся пятернёй по волосам. Подвески на его браслете тихо звякнули. – Двараг… – Он поднял взгляд. – Я должен был сразу догадаться.

* * *

После выпитого вина в голове шумело. Шварц разохотился на дармовщинку взять бочонок, да поздновато спохватился, и путники, наполнив фляги остатками, двинулись дальше на восток. Однако путь до привала оказался недолог: только телега тронулась, Милан мгновенно задремал, едва не подпалив упавшей трубкой собранное сено. Доверившись волам, они проехали вдоль по дороге ещё пару-тройку вёрст, но вскоре стало ясно, что пора искать местечко для ночлега. Монах с крестьянином, опустошив на сон грядущий фляжечку-другую, теперь вкушали, развалясь под деревом, этот самый сон. Жуге, наоборот, уснуть не удавалось. Лёжа в телеге, он долго ворочался с боку на бок, затем протянул руку в изголовье, нащупал свой мешок и потянул его к себе.

Меч распирал котомку наискось, поблёскивал в завязках чёрным шаром рукояти. Жуга помедлил, развязал узел и вытащил клинок из ножен.

«Умеешь драться палкой, сумеешь и мечом», – говаривал некогда Дьёрдь-наёмник. У Жуги не было оснований ему не доверять, но меч лежал в руке неловкой, непослушной железякой. В нём не было привычной массивности посоха, к тому же рукоять была короткой, рассчитанной на хват одной рукой. Жуга в который раз подивился лёгкости клинка. Металл был странный, сероватый, слегка светился в темноте, а вот на солнце – вспомнилось – наоборот, блестеть упорно не желал. Лис на гравировке щерил зубы, улыбаясь, скакал в нелепом танце, в сиянии луны была заметна каждая шерстинка.

Рука зудела под браслетом.

Травник встал, взмахнул мечом для пробы, рубя крест-накрест воздух, ударил раз, другой и замешкался, потеряв клинок из виду: в движении меч будто терялся в сумерках. Остановив удар, Жуга повёл клинок по дуге, бросил его на предплечье и выругался, порезавшись – привычка драться посохом заставила забыть о лезвии. Он поплевал в ладонь, вытер кровь и усмехнулся. Герой…

Он спрятал меч обратно в ножны и крепче завязал мешок.

Снова вспомнились подвал и странный разговор.

И маг.

И тело на столе.

* * *

Они тогда долго стояли молча. Чадили свечи.

– Ты знаешь горы, ты там вырос, – сказал негромко маг. – Останови весы. Иначе смерти будут продолжаться.

Жуга взглянул на мага исподлобья. Отвёл глаза.

– Чего ты хочешь от меня?

– Отнеси им меч обратно.

– И только? – криво усмехнулся травник. – Что ж сам-то? Дождись, пока они придут, и отдай им. Вот, мол, ножичек случайно завалялся, не ваш ли, дескать…

Золтан Хагг молчал.

– Не получается, – сказал он наконец. – Они не просят и не требуют. Просто убивают. И я не знаю почему.

Они стояли довольно долго, глядя на мёртвое тело, и Жуга первым нарушил молчание.

– Не так просто убить дварага, – глухо сказал он.

Колдун кивнул:

– Кинкашу это удалось. Труп обнаружили в подземном ходе. Похоже, там обвалилась кровля, его присыпало. А парень ранил его, видишь? Вот. Скорее всего, он задохнулся. Распоряжением градоправителя тело доставили ко мне. Никто об этом не знает.

– Не понимаю. – Жуга нахмурился. – Двараги уже века три безвылазно сидят в своих горах. О них уж все забыли. И потом, почему он один?

Монах не выдержал.

– Да нет же, двое их было, подкопщиков тех. Помнишь, Жуга, я говорил?! – воскликнул он и шмыгнул носом. – Да скажите наконец, что здесь творится? Имею я право знать! Кто это – двараги?

Жуга помрачнел.

– Двараги? Маленький народ, – проговорил он неохотно. – На западе их называют дварфами, на севере – гномами. Сами они зовут себя тонгорами или хаздами. Больше я ничего о них не знаю.

– Я тоже, – поддакнул волшебник. – Я провёл вскрытие, но это мало что дало. У них огромная печёнка и желудок, два сердца и просто железные мускулы. В носу полно волос, наверное, чтоб пыль рудничная не попадала. А уж связки… Бьюсь об заклад, голоса у них как у простуженных собак. В остальном они похожи на людей, только ростом не вышли.

– Идём отсюда, – сказал Жуга.

* * *

Они проснулись за полдень. Милан, кряхтя и охая, запряг волов, затеплил трубку, и вся троица, забравшись на телегу, двинулась дальше, рассчитывая до темноты сметать остатнюю копну и повернуть обратно. Впрочем, это Милан рассчитывал, а Жуга и Шварц идти назад не собирались.

Опять встретились беженцы, на сей раз целых три семьи с детьми и скарбом на телегах. Милан остановился поболтать, спросить, не слышно ли чего о турках.

– Да за рекой, за Яломицей уже их конников видали, – угрюмо буркнул в ответ отец семейства.

– И что, значит, говорят?

– Да ничего. Вот, правда, войско на подходе. В Тыргу-Муреше, слышал, ополчение собрали? Бояре выступили многие. Бог даст, отобьёмся.

– А воеводой кто? – спросил Жуга.

Крестьянин поднял взгляд.

– Граф Цепеш.

Травник промолчал.

* * *

Когда они вернулись в комнату с камином, за окном уже стемнело. Влана не спросила их ни о чём, по лицам разглядев, что там, внизу, они увидели такое, о чём болтать не стоит.

– Ну? – спросил, расположившись в кресле, маг. – Ты не решился?

– Нет, – сказал Жуга.

Волшебник помолчал. Поскрёб ладонью подбородок, подбросил дров в камин и повернулся к травнику.

– Не мог бы ты мне рассказать об остальных своих проделках?

– Например?

– Крысы и каша в Гаммельне.

– Каша? – Жуга вскинул голову. – Какая каша?

– Гречневая, – ехидно усмехнулся Хагг, – с мясом. Твоя любимая, между прочим. Ею завалило два квартала по самые окна вторых этажей. Городских мусорщиков едва удар не хватил. Три дня окрестные бродяги валом лезли в город пожрать на дармовщинку, а потом, когда вся эта прорва каши закисла, пришёл черёд собак. О крысах я и вовсе уж молчу.

По мере того как волшебник говорил, лицо Жуги вытягивалось всё больше, пока наконец не отвисла челюсть. Лишь после этого травник взял себя в руки.

– Надо же, – пробормотал ошеломлённо он. Бестолково подвигал руками, не зная, куда их деть. Пригладил рыжие вихры. – Неужто Яцек… Гм! Навряд ли… а…

– Значит, всё-таки это был ты? – спросил маг. Жуга вздохнул и кивнул утвердительно. – Может, ты ещё что натворил в последние два месяца?

– Нет. Вот разве только этот… Цепеш, граф который.

– Ах вот оно что… – пробормотал Золтан. – То-то я заметил, в последнее время Влад приобрёл довольно странные привычки! Можно было догадаться: не так уж много здесь у нас рыжеволосых… Что ты с ним сделал?

– Не хочется рассказывать. – Жуга мотнул головой.

– И всё же мне хотелось бы узнать, как тебе удалось проделать такое. Если то, что говорят о нём, правда… Но честно говоря, я даже рад, что кто-то смог ему припомнить Амлас.

Жуга вскинул голову. Под кожей на его лице заходили желваки.

– Так там был… он?!

– Он, он. А ты не знал?

Травник не ответил. Амлас, где тридцать тысяч непокорных горожан остались умирать на кольях…

– Не знал, – сказал он наконец. – А знал бы, так, наверное, прибил, как гадюку.

– Сейчас он в Бухаресте, собирает ополчение.

– Что?!

Золтан откинулся на спинку кресла. Покачал рукой бокал с вином.

– Кто мы такие, чтоб об этом рассуждать? – задумчиво сказал он. – Владислав Цепеш дважды был у власти, и каждый раз у него находилось множество новых сторонников. Кто поручится, что третьего раза не будет? Даже во времена, когда турки оставляли Валахию в покое, обязательно находились новые враги и требовалась сильная рука. На господаря надежды мало, Ватикан слаб, монашеские ордена хиреют, распадаются. А Влад силён, жесток, умелый полководец. За два года он привёл страну в порядок, дал отпор османам. Народ его поддерживает. Как раз такой сейчас и нужен. Без малого десять лет мира, и вдруг… Ума не приложу, что подвигло султана развязать войну. – Он поднял взгляд на травника. – Так ты забираешь меч?

– Я не воин. – Жуга потупился. – Мне никогда не быть средь тех, чей образ жизни – смерть. И в городах я не живу. Почему я должен вам помогать?

Колдун вздохнул. Глотнул вина.

– Ты прав. В горы турки не полезут. В горах земли на полвершка, ни вспахать, ни засеять. Вы там только овцами и живы. Предгорья и долины – вот что их влечёт. Города потом сами сдадутся, когда наступит голод. Озимые уже взошли – там ведь поля, сады. Лучшие в стране виноградники. Каэр белое, ваго, сэмулаш, флоричика… тебе это ничего не говорит? Я мог бы долго перечислять. А деревни пустуют, многие сгорели.

Бертольд почувствовал, как рот наполняется слюной от одних названий – вина были более чем известные. Он потянулся за кружкой и обнаружил, что она пуста. Влана, досадливо сморщившись, толкнула монаха локтем. Маг, углядев его движение, великодушно кивнул на кувшин. Бертольд долил вина и приготовился слушать дальше.

Жуга молчал.

– Ты забираешь меч?

– Даже если заберу, ты мне всё равно не поверишь. А ну как выброшу его в ближайшую канаву?

– Не выбросишь. – Маг поднял руку с зажатым в ней браслетом.

Жуга схватился за запястье.

– Яд и пламя! Как…

– А вот так! – Маг усмехнулся, повертел браслет в руках. – Редкая вещица, не правда ли? – Он тронул пальцами подвески. – Интересно, что будет, если оборвать вот эту? Или… эту?

Жуга заворожённо наблюдал за блеском камня. Облизал пересохшие губы. Потупился.

– Отдай, – сказал он глухо. – Прошу тебя. Я заберу этот чёртов меч, только отдай.

– Конечно, заберёшь, – кивнул волшебник. Пальцы его сжали одну из подвесок. – А чтоб ты не забыл, я малость помогу.

И маг сорвал подвеску.

Помедлил, глядя на Жугу. Разжал кулак. Зеленоватый порошок рассыпался в ладони мягкой горкой.

– Пыль, – сказал негромко Золтан и вздохнул. – Прах, пепел – вот цена любому колдовству… Ты знаешь старые стихи?

Война в лесах и городах,

Пожар её горяч и светел.

Кого она растопчет в прах?

Чей по ветру развеет пепел?

Он дунул на ладонь, и зелёная пыль растаяла в дымоходе.

* * *

Отправиться задумали под вечер. Жуга сидел под деревом, бездумно теребя подвески на браслете, когда Бертольд с берестяным ведром вынырнул из чащи вечереющего леса и направился к нему.

– Эгей, чего ты там засел? – окликнул он Жугу. Махнул ведром. – А я, гляди, грибков набрал. Нажарим!

Жуга лишь кивнул, думая о своём. Отросшие рыжие волосы он зачесал на затылок и связал в пучок.

– На мага хочешь быть похожим? – Шварц уселся, вывалил грибы и вынул нож. – Ну-ну. Напрасно стараешься, скажу я тебе. Думаешь, это конский хвост? Ха! Это лисий хвост! – Он рассмеялся и потряс головой. Очистки так и сыпались с ножа. – Люблю грибы. Бывало в детстве поутру сбегаешь в окрестный лес, к полудню наберёшь, то-то славно! Вообще люблю поесть. Меня, помнится, настоятель постоянно за это ругал. Смотри, говорил, Бертольд, чревоугодие есть грех, смертный притом. А всё равно пожрать люблю.

…Под белое вино грибы сметали в два счета, вроде и нажарили их большую сковородку: хоть и сытная была грибная снедь, а всё ж не мясо. Жуга опять устроился под деревом вздремнуть. Монах с Миланом завели ленивый разговор.

Вдали от города Бертольд повеселел – вино, простор и свежий воздух сделали своё дело, к тому же «беси», напугавшие его до полусмерти, оказались на поверку всего лишь подгорной нежитью, подвластной времени, железу и молитве.

Жуга молчал, рассматривая браслет, и болтовня монаха проходила мимо слуха, пустая, словно плеск воды.

С браслета Золтан Хагг сорвал спираль. Какой был в этом смысл, какую цель преследовал волшебник? Жуга вздохнул и вновь надел браслет на левое запястье. Пошевелил рукой. Пальцы двигались неловко. В голове шумело. Так или иначе, теперь подвеску не вернёшь, оставалось лишь гадать, когда и как даст знать о себе новая напасть. «Восток нас дурачит…» – донёсся до слуха обрывок фразы. Жуга насторожился и прислушался к беседе.

– Что бы басурманы ни говорили, – лениво рассуждал Милан, – а только я скажу, что вино – это вещь.

– Во-во, – поддакивал Бертольд. – А я что говорю! Надо, надо было нам этому твоему Тибору на хвост подсесть!

– Пиво, кстати, тоже ничего, – бубнил из-под шляпы крестьянин. – Ежели, конечно, хорошее пиво.

– Да по нынешним временам простую воду вовсе пить опасно! Я, признаться, тоже пиво пить люблю – пьянеешь от него как-то незаметно… – Шварц вздохнул. – Как-то незаметно… Как-то незаметно…

– А ежели трубочку ещё… А ты не куришь?

– Нет.

– Это ты зря. Когда вода холодная, без башмаков никуда…

– Сапоги… всмятку, с колёсной мазью…

– …тот, кто есть, но нет кого…

– …круглая книга от корки до корки…

– …ымз – он и есть ымз, чего уж тут…

– …пере… тьфу…

Языки у обоих заплетались, всё больше сбиваясь на детский лепет. Жуга, встревоженный, рванулся встать, охнул и повалился обратно.

– Что за чёрт… – Он сел и прислонился к дереву.

В спине похолодело. Слюна ушла, язык ворочался во рту, сухой, шершавый, словно вата. Перед глазами замаячил, закрывая взор, широкий серый круг – должно быть, красный («Во всяком случае, уж точно не зелёный», – подумалось травнику) – кровь прилила к глазам. Вдруг дико захотелось пить. Жуга поднялся на четвереньки и ощупью пополз вперёд, пока его растопыренные пальцы не коснулись котелка. Ни Шварца, ни Милана он уже не слышал.

…Вода ещё не успела остыть, и после первого глотка голова закружилась так, что накатила дурнота. Круг перед глазами медленно вращался, постепенно завиваясь дымчатой спиралью. Кружение захватило без остатка. Мир исчез, чёрная воронка затягивала в бездну времени, где нет начала и конца, а каждое мгновение – лишь звено в бесконечной цепи других таких же.

Время.

Не было прошедшего и будущего. Просто время. Травник ощущал его всё, сразу, целиком. Человека могло нести с одного витка спирали на другой, но сама спираль просто была. Она тоже менялась – постоянно, странным, непонятным образом, иногда не без участия людей, но чаще без всяческой причины, и невозможно было распознать, что именно являлось точкой перемены.

Спираль кружилась всё быстрее, угодивший в плен отравных грёз Жуга никак не мог из неё вырваться, пока не углядел во мраке яркий путеводный огонёк мерцающего камня. Но добраться до него травнику было не суждено. Он ещё успел почувствовать, как чья-то грубая рука, в кровь обдирая кожу, сорвала с его руки браслет, и с криком провалился в темноту.

Чёрный водокрут сомкнулся…

…И исчез.

* * *

Удар. Наотмашь, по щеке. Ещё один. Ещё. Голова мотнулась, безвольная, как тряпка. Жуга лежал, не чувствуя ни боли, ни обиды, только неудобство позы, и лишь удар под рёбра, сильный и безжалостный, пробил барьер дурного сна, заставив травника застонать.

Глаза не желали открываться. Взор застилала пелена. В вечернем сумраке по поляне скользили тени. Жуга попробовал пошевелиться и не смог – ступни и локти схватывал ремень. Он мотнул тяжёлой головой, скривился от боли и огляделся в поисках причины столь странного пробуждения.

Искать почти не пришлось – незнакомый человек стоял над ним, пихая ногой, обутой в кованый сапог. По поляне туда-обратно проходили люди. Доносился негромкий чужой разговор. «Неужто турки?» – подумалось Жуге. Чуть в стороне щипали свежую траву семь взнузданных коней – для армии маловато, но это наверняка была разведка, летучий отряд османской кавалерии. Жуга ругнулся про себя, недобрым словом помянув монаха и его дурацкие грибы. Угораздило же нарваться… Ладно хоть Богу душу не отдали. Скосив глаза, он разглядел Бертольда и Милана – связанные спина к спине, они валялись под дубом и признаков жизни не подавали.

Турок между тем, завидев, что пленник пришёл в себя, нагнулся, и Жуга смог разглядеть его вблизи. Был он в широких шароварах, при сабле, заткнутой в кушак, в зелёно-серой долгополой куртке, худой и смуглый, будто обжаренный на жгучем южном солнце. Скуластое, с заметной желтизной в глазах, лицо украшала тонкая холёная бородка. Бегучая кольчужная броня облегала грудь и спину, оплечь вились ремни от колчана. Тугая полоса зелёной ткани в несколько слоёв охватывала шлем-шишак.

– Норок, гяур, – недобро усмехнулся он, оскалив ряд ровных и белых зубов. – Думнявоастрэ ворбиць?

Жуга не сразу сообразил, что турок по непонятной причине выбрал для общения загорский диалект, который, хоть и правильно звучал в его устах, был в здешнем краю совершенно неуместен. Или другого не знает? Хотя… постой… Рубашку-то Жуга купил как раз в тех местах пошитую. А турок, гляди, заметил…

Жуга хотел ответить, но пересохшее горло отказалось повиноваться, и травник лишь облизнул растресканные губы.

– Пофтиць… дэ апэ… – прохрипел он и смолк.

Осман, однако, понял, кивнул и снял с пояса флягу. Жуга пил долго, жадно, проливая воду на рубаху. Горло заболело, вода холодным комом собралась в животе. Пробрал озноб, и опять зашумело в голове, хотя яду пора бы уж и выйти. «Да что ж это со мной?» – со страхом подумал Жуга.

– Вэ мулцумеск, – пробормотал он.

Турок вытряс из фляги остатки воды и вновь повернулся к травнику.

– Спунець кум пот сэ трек Копша-Микэ?

Жуга покачал головой:

– Ку пэрере, де рэу еу ну ворбеск молдовэ…

– Э? – не понял тот.

– Валах.

– Шайтан! – ругнулся осман и, коверкая слова, попробовал иное наречие, на сей раз местное.

– На Копшу-Микэ знаешь путь? – Он тронул саблю. – Если не скажешь – умрёшь.

Выбор был веселее некуда.

– Дорогу знаю, – помолчав, сказал Жуга. – Только идти не могу.

Турок сжал кулаки.

– Напился вина, неверная свинья! Лежи, а завтра, Аллахом клянусь, – сдохнешь, а пойдёшь. – Он потянул к себе трофейную сумку. Ткнул Жуге под нос рукоять меча. – Твой?

– Мой.

– Где взял?

– Не твоё дело, – буркнул травник.

Осман обнажил клинок, махнул им раз, другой, полюбовался гравировкой и спрятал обратно в ножны.

– Что будет с ними? – Жуга кивнул на Шварца и Милана. Предводитель красноречивым жестом провёл ладонью по горлу:

– Нам ни к чему батрак и имам неверных.

– Тогда я никуда вас не поведу.

Турок осклабился.

– Подохнешь с ними вместе.

Жуга пожал плечами. Мотнул головой:

– Пойди и поищи другого проводника.

На миг сердце травника замерло – он знал, что играет со смертью. Но как ни крути, а весь местный люд перебрался в города. Кого найдёшь? Поколебавшись, турок махнул рукой.

– Ладно, будь по-твоему, – сказал он и отвернулся.

– Эй!

– Чего ещё?

Жуга пошевелил руками.

– Ты забрал мой оберег. Отдай обратно.

– Зачем он тебе? Молиться своим богам?

– Я же не спрашиваю, чьим именем ты клянёшься.

Лицо османа исказила гримаса. В следующий миг он очутился возле травника, и остриё кинжала кольнуло пленника под горло.

– Ты обнаглел, поганый кяфир! – процедил он сквозь зубы, тараща на него желтушные глаза. – Я – Назратулла ибн Хаким аль Хазри, и служу я в лучшей конной тысяче султана Мохаммеда, и скорее червь будет сосать мою утробу, чем какой-то неверный ставить мне условия!

Жуга смерил сотника пристальным взглядом и усмехнулся:

– А он тебя и так сосёт.

Турок замер, растерявшись, затем ударил пленника в бессильной злобе кулаком в лицо и направился к своим.

* * *

Лес погрузился в темноту. Костров османы разводить не стали. Прищурив битый глаз, Жуга угрюмо наблюдал, как всадники покончили с холодным ужином и принялись молиться, повернувшись на восход и опустившись на колени. Молились молча, не крестясь, при этом гладили ладонями лицо, будто умывались, а после выставили дозор и устроились ко сну. Пленников кормить не стали.

Очнулся Шварц, а вслед за ним Милан. Опухшие с дурного сна, оба долго не могли понять, что происходит. Крестьянин принялся ругаться, схлопотал по зубам и умолк.

– Эй, Лис! – вполголоса окликнул странника монах. – Что было-то? Мы где?

– В лесу, коль не видишь, – буркнул тот.

– А это кто? Неужто басурмане?

– Они, поганцы, – ответил за травника Милан. – Я энтих турок нюхом чую, по табаку по ихнему. Дрянь дело. Эх, закурить бы…

– Господи Исусе, спаси и сохрани!

На разговор явился караульный – высоченный мавр, увешанный оружием, как ёлка в Рождество, сунул саблю за пояс и сгрёб монаха за грудки.

– Молчать, ты, грязный собак! – прошипел он ему в лицо, сверкая в темноте белками глаз и тряся монаха, словно куклу. – Тихо здесь сидеть! Ты понял, да?

Шварц торопливо закивал, и турок, отпустив монашескую рясу, растворился в темноте, напоследок пригрозив кулаком. Привязанного к Шварцу со спины Милана он, похоже, вовсе не заметил.

– Святые угодники, ну и морда… – пробормотал Бертольд, со страхом глядя стражнику вослед. – Monstrum magnum! – Он вздохнул и обернулся к Жуге: – Слышь? Лис! А, Лис? Как нас вчера так угораздило набраться? Ведь выпили вроде всего ничего…

– Да ни при чём тут вино, – буркнул в ответ Жуга.

– А что?

– Грибы.

– Как грибы?

– Да тише ты! Обыкновенно, как… Набрал всякой гадости, а я не посмотрел.

– Да вроде все хорошие были. Маслята, мухоморы, белые…

– Мухоморы-то на хрена брал, дурило гороховое?!

– Так не красные же, розовые! Сколь помню себя, всегда собирал. Вкусные…

Жуга мысленно застонал. С этими грибами вечная проблема. Розовые мухоморы в немецких землях почему-то всегда без яда, а в других местах отравные. Но не объяснять же сейчас.

– Чего им, туркам, надо от нас? – спросил Бертольд. Ранние комары вились над ним толкучим облачком.

– Хотят, чтоб я им здешние дороги показал, а после, надо думать, порешат.

– И что делать?

Жуга пожал плечами:

– Попробуем бежать.

– Как? Как бежать, когда тут этакая морда…

– Посмотрим. Вы мне только не мешайте.

Прошло не меньше получаса, прежде чем Жуга откинулся обратно и глухо выругался сквозь стиснутые зубы.

– Чёрт… Не получается. – Он помотал головой, с трудом поднял ко лбу связанные руки и вытер пот. – Как будто не пускает что-то. Развернуться не даёт.

– Эх, ты, а ещё ведун называется… – в сердцах бросил брат Бертольд, поднял взгляд и осёкся. – Ой…

* * *

Комар был размером с хорошего воробья и крыльями уже не зудел, а еле слышно хлопал. Звук походил на трепет листьев у осины на ветру. Всюду над уснувшим лагерем порхали эти страшные и непонятные в своём громадье комары-кошмары. «Мошкары!» – мелькнула нелепая мысль. А турки продолжали спать как ни в чём не бывало, и даже часовой, похоже, ничего не заметил.

– Матерь Божья! – пробормотал Бертольд. – Жуга! Это откуда? Это чего?!

В голосе его слышались панические нотки.

Жуга, казалось, сам был ошарашен.

– Ничего не понимаю. – Он нахмурился. – Может быть, цвет…

Договорить он не успел. Трава зашевелилась, и вынырнувшая из неё безмолвная фигура заставила его прикусить язык. С молчаливым удивлением травник наблюдал, как нож в руках лазутчика рассёк ремни. Жуга поднял взгляд. На краткий миг свет луны вычертил профиль нежданного спасителя, и Шварц не сдержал приглушённого возгласа:

– Золтан!

– Ш-шш… – Тёмный силуэт мага исчез так же бесшумно, как появился. «Ползите к дороге!» – донеслось из травы, где, казалось, и мышке негде спрятаться.

– Вещи бы забрать. – Бертольд облизал пересохшие губы.

– Дело, – кивнул Милан и пояснил: – Леса кругом, а в деревнях, поди уж, не осталось ничего. Вот только разве их найдёшь сейчас? Жуга, тебе не видно, а?

Жуга помедлил в нерешительности, оглянулся. В темноте он видел едва ли не лучше, чем днём, и потому первым заметил сложенную турками под деревом их поклажу.

– Там. – Он указал рукой и спешно прижался к земле: поблизости замаячил часовой. Шаг, другой… Жуга напрягся, готовясь к прыжку, когда из травы блеснула молния меча, и турок захрипел, зажимая распоротое горло.

И тут же встрепенулся, почуяв беду, привязанный конь.

Дело было сделано. Лагерь пробудился. Забряцала сталь, донеслись отрывистые возгласы команды. Вспыхнули угли костра.

Жуга вскочил.

– Бежим!

Милан и Шварц сломя голову бросились к кустам, причём монах схватил-таки мешок. Из темноты на мгновение возник Золтан.

– Лис! Лови!

Жуга едва успел подхватить брошенный меч.

– Но я…

– Заткнись и слушай! А, чёрт… Сзади!

Жуга обернулся. Свистнула сталь, и прежде чем травник понял, что делает, меч словно сам собою вылетел из ножен. Рука легла поверх руки привычной горской хваткой, клинок скользнул по ятагану, отбил, поднялся, описал восьмёрку, и что-то круглое с глухим стуком упало на землю. Жуга остался стоять, оторопело глядя, как турок бежит дальше… без головы.

– Не стой столбом, дурак! – рявкнул Хагг, пинком придавая травнику начальное ускорение. – Скорее в лес! – Он поднял и швырнул ему отброшенные ножны.

– Потеряешь – убью!

Бежали, однако, недолго. Минуты не прошло, как маг остановился. Туркам, похоже, было не до них: с поляны доносились крики, топот, лязг железа. И страшно, попросту безумно ржали кони.

Жуга повернулся к магу, тяжело дыша.

– Что… это?

– Не догадался ещё? – угрюмо буркнул тот. Жуга нахмурился и вдруг понял. Понял и вздрогнул, словно наяву увидев чёрный земляной провал посереди поляны.

– На, возьми.

Травник снова обернулся.

В руках у мага был браслет.

* * *

Тяжёлый, чуть сходящийся к острию клинок с глубоким желобком по лезвию. Двойного хвата рукоять с гранёной шишкой снизу. Идеальный баланс, и никакой крестовины.

Совсем никакой.

Жуга опустил клинок и некоторое время растерянно молчал.

– Это что, другой меч? – спросил он, впрочем, уже зная ответ.

– Тот самый, – заверил его Золтан, – можешь не сомневаться. Взгляни на клеймо.

Возразить было нечего – безумный лис по-прежнему отплясывал свой жок на острие клинка. А был у рукояти. Жуга вгляделся. Сомнений не оставалось – рисунок был тот же.

– Я не я, и лошадь не моя, – задумчиво сказал он и вложил клинок в изрядно полегчавшие ножны.

Маг между тем потянул из костра сохнущие сапоги, пощупал внутри рукой и удовлетворённо кивнул. Жуга, на время оставивший меч в покое, сосредоточенно смотрел, как Золтан обувается. Похоже было, что волшебник подготовился к походу основательно (во всяком случае, не хуже, чем османские лазутчики, и уж конечно лучше, чем любой другой известный травнику колдун). На нём были рубаха, чёрные, без пряжек и застёжек штаны и сапоги из мягкой кожи. Шаг его был лёгок и бесшумен. Под удивлённым взглядом травника маг снял и вывернул свою чёрную куртку, с изнанки оказавшуюся грязно-зелёного цвета, довольно мерзкого, но совершенно незаметного на фоне распустившейся листвы, после чего вынул из сумки точильный брусок и занялся своим мечом – недлинным, чуть изогнутым клинком с заточкой по наружному краю.

– Золтан.

– М? – Тот обернулся.

– Почему ты пошёл за нами?

– Так было нужно, – коротко ответил он.

– А дом? Оставил без присмотра?

– Оставшись в Маргене, я не дожил бы до утра.

– Двараги?

– Да.

Жуга нахмурился. Взъерошил волосы рукой.

– Послушай, Золтан, я устал от всего этого. Тайны, драки, беготня… Как будто мало войны. Откуда этот меч? Что творится? Я же ясно помню, что он был другим!

Золтан ответил не сразу. Провёл последний раз точильным камнем и вложил меч в ножны.

– Этого я и боялся, – сказал он наконец. – Похоже, меч признал тебя.

– Меч? – нахмурился Жуга. – Что значит «признал»?

– Как он тебе? По руке?

– Как с ним родился, – признался травник.

– Это Хриз. Клинок Вечерних Сумерек. Он сам выбирает хозяина и сам выбирает, каким ему быть.

– Не темни, рассказывай. Я ничего об этом не слыхал.

– Сейчас. Тебе не доводилось слышать балладу о битве трёх мечей? Тех, что звались Ксиалами.

– Навряд ли. Уж очень странное имя. Я бы запомнил, если бы слышал.

– Так вот. Там есть такие строки:

Откован первым был Хиор,

Прекрасен и жесток.

И серебро из сердца гор

Впитал его клинок.

Из серебра и стали скал,

За первым вслед рождён,

Второй был выкован Ксиал,

И Хейтон звался он.

Пройдя кузнечный жар печей

И полуночный бриз,

Последним братом Трёх Мечей

Явился миру Хриз.

Они ушли на смертный бой

И, землю защитив,

Обратно не пришли домой,

Как и владельцы их.

С тех пор прошло уж много лет,

И враг давно разбит.

Мечей с тех пор не видел свет,

И подвиг их забыт.

Но где-то на чужой земле

Не спится злу, пока,

Как три звезды в полночной мгле,

Сверкают три клинка.

– Когда это было? – спросил Жуга.

Маг покачал головой и плотнее закутался в плащ.

– Никто не знает. Легенды гласят, что три меча-ксиала были откованы по-разному, и каждый имел свой норов. Первый, Хиор, вчерне был выкован всего за одну ночь, закалён в человеческой крови и, как всякий первенец, характер имел суровый и непреклонный. Самым тёмным из всех трёх мечей получился он, красной была его рукоять, а в бою не знал он поражения и не давал пощады – не было в мире меча кровожадней Хиора. Знак волка на его клинке. Второй, с именем Хейтон, закалили во влажной земле, и потому силу удара он имел сокрушительную, а рубил хоть редко, но страшно. Он самый тяжёлый из трёх мечей, с белой рукоятью, и золотистый клинок его, вобравший соки земли, красоту имел необычайную, а мечен был медведем. Третий – Хриз – откован был последним. Серебра в нём меньше, нежели в первых двух. Закалку он принял от ветра, сильного, сырого и холодного, что дует с моря, когда спускается тьма. Без всяких узоров его серебристый клинок, черна как ночь его рукоять, и нет ему равных по лёгкости и вёрткости, а убивает он только врагов. Клеймо тому мечу – Танцующий Лис.

Жуга покосился на свой меч:

– Это он?

Маг поднял взгляд на травника:

– А ты сомневаешься?

Жуга промолчал.

– И что мне делать теперь? Тоже мне, нашёл хозяина… Хоть бы ты, что ли, мне помог. Я же ничего им не умею.

– Так-таки и ничего?

– Ну, я дерусь, конечно. Посохом, ножом… ну и просто так, безо всего.

– Не так уж мало для знахаря, – усмехнулся маг. – Но я не учитель фехтования. Доверься ему: он сам разберётся, где кто. В этом деле главное покрепче держаться за рукоять.

– Понятно. – Жуга кивнул, вспомнив, с какой небывалой лёгкостью обезглавил бойца из лучшей османской тысячи. – Но что заставило его вернуться в мир?

– Трудно сказать. Между прочим, пока вы обжирались всякой дрянью, произошло уже две битвы, и если в первой Цепеш одержал победу, то вторая кончилась иначе. Враг стоит у Яломицы.

– Большое войско?

– Очень. И я понятия не имею, для чего проснулся старый меч.

Жуга почувствовал озноб. Покосился на браслет. Камень вспыхивал и гас. Чесалась кожа на запястье. Маг перехватил взгляд травника и одобрительно кивнул:

– Не снимай его пока что. Это очень сильный талисман. Слабую магию усилит, сильную ослабит. А то помнишь, что ты натворил на поляне?

– Когда? – встрепенулся Жуга. – Ах да, комары… – Золтан кивнул. – Цвет я не тот взял. Красный вместо зелени.

– Как можно было перепутать?!

– Я их вообще не различаю.

– Вот как? Занятно. Там с давних лет копилась сила, а ты не смог с ней совладать.

– Сила? – Жуга поднял взгляд на мага. – Откуда?

– Когда-то там родился единорог, – поколебавшись, с видимой неохотой ответил тот. Поворошил догорающие угли и встал. – Ну, всё, пойдём. Хорошо бы нам твоих дружков до полудня догнать, а то, не дай бог, натворят чего.

Жуга обмотал меч мешковиной и повесил за спину. На миг остановился у подёрнутого белой пылью кострища.

– Пепел, – пробормотал он. – Прах и пепел…

И вслед за магом углубился в лес.

* * *

Догнать Милана и Бертольда не составило труда – крестьянин и монах шли бестолково, оставляя чересчур заметный след, и перепугались при встрече до одури. Жугу одолевали опасения, что тур- ки могут их найти, но погони не было. К полудню добрались до де- ревни, где обнаружили опустевшие дома. По предложению Милана завернули на пасеку, где думали остановиться, и были здорово удивлены, когда застали там хозяина (Милан, как выяснилось, и с ним водил хлеб-соль).

– Дык пчёлы же. Куда я от них? – ответил простодушно пасечник, срезая с рамки тёмные, тяжёлые от зимнего мёда соты и складывая их в миску. – Они ж как дети. А ну как рой возьмёт да полетит? Тут у меня шестнадцать ульев, с собой не утащишь… А мёд – он всем потребен. Ешьте.

На столе перед путниками появились громадная яичница, лепёшки, молоко и этот самый мёд. Ни пива, ни вина пчеляр не уважал.

– Мёд, молоко, – пробормотал Бертольд, качая головой. Переломил лепёшку. – Еда пустынников.

Ел он, однако, с аппетитом, чего нельзя было сказать о Жуге. Травник долго молчал над кружкой с молоком, задумчиво кроша хлеб, затем вздохнул и повернулся к магу.

– Ну хорошо, – сказал он, словно соглашаясь. Потёр ладонью переносицу и сморщился от боли в подбитом глазу. – Я понимаю. Меч, легенда, всё такое. Но как двараги знают, где искать?

– Достаточно обнажить клинок, – ответил Золтан. – Гномы чуют металлы, как мухи навоз. Но нам не нужно, чтобы нас нашли. Наоборот, это мы должны их найти.

Жуга провёл рукой по волосам. Потеребил шнурок.

– Сказать по правде, я не знаю, где их искать. Они хоть связаны с людьми? Должны же они что-то есть!

Маг пожал плечами:

– Чёрт их разберёт. Под здешними горами три подземных озера, если не больше, да ещё Яломица в верховьях дважды уходит под землю, и никто не знает, где она течёт.

– Одной рыбой сыт не будешь, – рассудительно проговорил Жуга. – Ну, скажем, ещё грибы могут расти в темноте… Нет, всё равно. Должны они торговать. Должны.

Он посмотрел задумчиво на чашку с мёдом и встал из-за стола.

Назавтра вышли в путь. Ушли втроём – Милан остался, замолвив за них словечко перед пасечником: тот дал еды и мёду на дорожку да два одеяла в придачу. А к вечеру достигли гор и здесь, в отрожистых верховьях Яломицы стали на привал.

* * *

– Здесь перейдём?

Вопрос остался без ответа.

Все трое лежали в кустах у самой воды, глядя на другой берег, где то и дело проезжали конные турецкие дозоры. Отвесная белёсая скала вздымалась неровными квадратами растресканного камня, за ней виднелись островерхие, в проплешинах лугов, склоны гор. Чуть левее темнела узкая промоина ручья. Прохода не было, дороги тоже. Холодный ветер гнал волну, шумел листвой, раскачивал высокие тонкие сосны. Всё было как всегда – река раздулась паводком, не думая спадать. Вот только не было на ней обычных по весне весёлых плотогонов, сплавлявших упругий красноватый бук: война.

– Нельзя здесь, – сказал Бертольд и заворочался на ветках. Плюнул в воду. – Вишь, течение какое? И камни скользкие. Потонем на хрен. А нет, так турки подстрелят.

– Не каркай.

– А чего?

Жуга молчал. Жевал травинку. Холодный ветер теребил полы его накидки: полушубок травника остался на поляне, взятый турками в трофей, и травник приспособил одеяло на манер плаща, продрав в серёдке дыру для головы и подпоясавшись верёвкой. Шварц поёжился в своей рясе.

– И как тебе не холодно?

Жуга с усмешкой покосился на монаха.

– А у тебя, часом, лицо не мёрзнет?

– Знамо дело, нет!

– А я вот весь как твоё лицо.

– Хорош болтать, – вмешался Золтан. – Что скажешь, Лис? Здесь попытаем счастья или дальше пойдём?

– Здесь будем переходить, – рассеянно ответил Жуга, оглядывая скалу на другом берегу. – Есть там ложбина, влезем как-нибудь. Выше по течению плёс, глубоко, а ниже на перекате такая сейчас стремнина… Да и турки лагерем стоят – вишь, разъездились. Ночью перейдём.

– Перейдём и?.. – спросил Бертольд. – Дальше что?

– Там видно будет, – уклончиво ответил травник. – Есть у меня одна мыслишка.

– Ладно, – кивнул Золтан. – Ночью так ночью. Коль так, кто хочет, может спать. Я покараулю.

Бертольд заметно нервничал. Ни Жуга, ни Золтан Хагг не говорили, что задумали, и лишь укладываясь спать, Жуга спросил, доводилось ли Шварцу ходить по горам, и хмыкнул, услышав, что нет.

– Придётся научиться, – буркнул он.

И уснул.

* * *

Всем опасениям вопреки три путника счастливо миновали реку и турецкие посты и через день достигли первой из вершин, лежащих на пути. Отсюда открывался вид на две другие, разделённые неширокой седловиной.

– Дибиу, – сказал Жуга, перехватив вопросительный взгляд монаха. – Перевал солёных снегов. Боже, я уже забыл, как вольно дышится в горах… А у вас в городах воздух тяжелей земли.

Он стоял на самом краю обрыва, спокойный, будто и не было под ним двухсот локтей отвесной пропасти. Неподалёку тёк ручей, срываясь вниз негромким водопадом. Шварц подойти не решился – больно уж кружилась голова. С его точки зрения, дышалось здесь отнюдь не легко: прозрачный горный воздух был, конечно, чище городского, но монаху его всё время не хватало. Мешок за спиной, казалось, тяжелел с каждым шагом. Он вздохнул и огляделся.

Отсюда, с высоты, как на ладони было видно реку, лес и дальние луга. Обугленными пятнами темнели разорённые деревни, штук шесть или семь – за туманом трудно было разглядеть, сколько именно. На южном берегу расположились турки, на северном дымили костры ополчения. Сновали люди, похожие с высоты на маленьких букашек. Дымов было много как с той, так и с другой стороны. Людей – тоже.

– Почему они стоят? Ну, в смысле, турки. Почему не нападают? – спросил монах.

– Обозов ждут. Нет им сейчас резона реку переходить.

– Куда дальше идём?

– Я думаю, что никуда, – ответил Золтан вместо травника. – Так, Жуга?

– Может, и так.

– А чего ты ждёшь?

Травник не ответил.

День разгорался. Воздух медленно теплел. Туман, клубясь, дымящими потоками стекал в низины. Взошедшее солнце позолотило горные вершины, и почти сразу с запада донеслось еле слышимое блеяние. Бертольд и Золтан оглянулись, Жуга остался недвижим. Из-за уступа скалы показались бараньи спины, а затем и пастух. Лохматая овчарка с лаем бросилась чужакам под ноги, остановилась и сдала назад, рыча и поджимая хвост. Овцы сбились в кучу.

– Геть, поганые! – прикрикнул пастух – высокий черноволосый парень. Повернулся, смерил взглядом непрошеных гостей. На посохе блеснул топор-валашка. – День добрый, странники.

– Здравствуй, Никуцэ. – Жуга шагнул вперёд.

Пастух сощурился, вгляделся травнику в лицо и вдруг попятился.

– Исусе! – Пальцы его сжались, рука его взметнулась, сотворяя крестное знамение. – Ва… Вацлав! Ваха-рыжий!

– Забудь про Ваху. Я Жуга.

– Тебя же сбросили со скал!

– А я вернулся.

– Ты умер.

– Я живой, – сказал Жуга, протягивая руку. – На, потрогай.

– Так не бывает. – Никуцэ быстро спрятал руки за спину. Он уже вполне овладел собой, румянец возвращался на его лицо. Он покосился на монаха, на Золтана и снова отступил. – Наверное, ты демон… Стой! Не подходи!

Жуга вздохнул.

– Ты мог бы мне помочь, Никуцэ. Ты был единственный, кому я доверял. И если не ты…

– Нет! Нет! Изыди, сгинь, бесовское отродье!

– Хватит! – рявкнул Жуга. Провёл ладонью по лицу. Овчар примолк. – Хватит. Молоко от твоих воплей киснет. Что мне сделать, чтоб ты мне поверил? Перекреститься? На. – Он осенил себя крестом. – Чего ещё?

Никуцэ поколебался.

– Ты… единственный, кто побивал меня на посохе… и если ты в самом деле Жуга…

– О господи. – Травник криво усмехнулся. – Ты совсем не изменился, Никуцэ. Хлебом не корми, дай подраться.

– Ну? Так как?

Жуга пожал плечами:

– Я не взял с собой посоха.

Золтан тронул его за плечо. Травник обернулся.

– Чего тебе?

– Возьми Хриз.

– Но…

– Возьми, говорю.

Под браслетом кольнуло, и Жуга предпочёл не спорить. Молча скинул с плеч котомку и распустил завязки. Нащупал меч. Чёрная с серебром рукоять была на месте, казалось, даже стала толще. Жуга потянул за неё. Пять вершков, десять, двадцать… Жуга затаил дыхание. Он всё тянул, а рукоять всё не кончалась, и вскоре в руках у травника оказался посох – чёрный с серебром, в четыре локтя длиной, с отточенной валашкой на конце. На лезвии, у самого проуха, скалил зубы пляшущий лис.

– Однако…

Удивляться не было времени. Никуцэ приподнял посох и шагнул вперёд.

– Ты будешь драться, ты, назвавшийся Жугой?

– Да. – Тот кивнул. Топор в его руках взметнулся, описав мерцающий полукруг, и замер. – Я побью тебя, Никуцэ.

– Я побью тебя, назвавшийся Жугой.

Маг подтолкнул монаха в сторону:

– Не будем им мешать.

Предложение мага подоспело как нельзя вовремя – противники уже описывали круги лицом к лицу, выжидая: Жуга – чуть припадая на левую ногу, пастух – кошачьим мягким шагом, выставив перед собой топор.

Никуцэ ударил первым. Травник отшатнулся – посох с гулом рассёк воздух, и ударил в свою очередь. Дерево о дерево, железо о железо. В сосредоточенном молчании противники обменялись ударами и отступили. Пастух качнулся. Выпад. Выпад. Ложный выпад, поворот и вслед за тем удар ногой. Жуга отбил и вскинулся в прыжке. Опять удар. Ещё. Отточенное лезвие валашки, разорвав рубаху травника, царапнуло плечо.

– Мой Бог! Да он же бьёт всерьёз! – воскликнул Шварц и осёкся на полуслове.

Атака травника была стремительной – Жуга упал ничком, перекатился, в следующий миг вскочил на четвереньки, худой, голенастый, похожий на большого паука с нелепой рыжей головой. Хриз дёрнулся в его руке, блестя чернёным серебром, и взлетел, переброшенный за спину. Жуга выпростал левую руку вперёд, как змеёй обвил ею посох противника, рванул, развернулся и дважды с силой ударил пастуха ногой в живот. Бертольд по собственному опыту знал, чем чреват такой удар, и невольно ахнул, словно это ему перебили дыхание. Никуцэ рухнул как подкошенный. Не давая ему опомниться, Жуга перехватил посох двумя руками и навалился на пастуха сверху.

– Теперь признал?

– Убери топор. – Никуцэ извивался и сучил ногами, силясь вырваться. – Чего ты хочешь?

Травник медленно поднялся.

– Примерно год тому назад, в начале лета ты рассказывал, как ходил на перевал.

– Я помню. – Пастух сел и сморщился. Потёр живот.

– Вспомни про пчелиное гнездо.

Никуцэ поднял голову.

– Про улей в трещине скалы?

– Да, – кивнул Жуга. – И если сможешь, вспомни всё.

* * *

Шестые сутки они были в пути, и с каждым днём Бертольд всё меньше понимал, что происходит. Жуга лез в горы с энергией обречённого, упрямый, злой, не отвечая на вопросы. Золтан вёл себя точно так же. Два дня потратили на то, чтобы дойти до перевала, но не по дороге (там можно было нарваться на турок, мародёров или, хуже того, на разбойничью засаду); шли по верхам, едва заметными тропинками, нередко вдоль таких обрывов, что приходилось прижиматься к скалам, чтобы не упасть. По ночам монаха мучили кошмары. То он срывался в пропасть, то разъярённый мавр снова тряс его за ворот, клацая зубами, то он убегал от целого отряда конников, а когда удавалось скрыться, земля вдруг проседала под ногами и рогатые гномы с ножами полчищами лезли из тёмного провала. Непонятно почему снился Жуга и молчал, в точности как наяву. И часто, слишком часто снились прах и пепел сожжённых деревень. Волной накатывал страх. Шварц просыпался в лихорадочном бреду, с горячечной молитвой на устах: за что меня-то, Господи, за что?! Ну, с Жугой понятно – дурацкий гномий меч, украденный невесть откуда, невесть кем, тянет за собой, смыкая звеньями событий и смертей цепь чёрного слепого янтаря. А я что сделал, я? За что меня хотят убить?

Он снова засыпал, чтобы опять проснуться с молчаливым криком. Но и спросить совета у Жуги он не решался. Было заметно, что Жуга устал, и Шварц однажды понял, какая сила гонит травника вперёд: желание освободиться. От чего? Не важно. Он сам готов был прыгнуть чёрту в зубы, лишь бы всё кончилось – лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Расставшись с пастухом, травник двинулся на перевал, не давши спутникам и часа передышки, лишь к ночи стали на привал. А в полдень следующего дня все трое уже лежали у края обрыва, глядя вниз, на трещину в скале, где клубились чёрно-жёлтой тучей дикие пчёлы.

– Мёд, – скорее утверждая, нежели спрашивая, произнёс Золтан и повернулся на бок. – Ты думаешь, двараги…

– Я знаю все окрестные места, – кусая губы, ответил Жуга, – и все окрестные пещеры тоже. Нет там проходов никаких, разве что с южной стороны. А мёд… – Травник усмехнулся. – Мёд всем нужен. У нас свечи есть?

– Нет.

– Нарежьте факелов, что ли. А там, Бог даст, воску добудем. Я первым лезу. Сдержишь, Хагг?

– Сдержу.

– А ежели там не гномская нора, а просто улей? – встрял монах.

Жуга усмехнулся:

– Тогда мёду запасём. Верёвки только бы хватило.

Верёвки хватило, а маленький скальный карниз возле входа послужил ненадёжной, но опорой. Обмотав лицо и руки тряпками, Жуга с горящим факелом проник в пещеру и с первого взгляда понял, что предчувствия его не обманули: проход действительно был. Поначалу узкий, вскоре он расширялся и уходил горизонтально в глубь скалы, теряясь в темноте. Вопреки ожиданию здесь было сухо. Пчёлы лезли в лицо, норовили ужалить, паре-тройке особенно упорных это удалось. Остро, сладко пахло мёдом. Почерневшие от времени сотовые шишки покрывали стены снизу доверху, свисали с потолка, словно сосульки. Жуга ругнулся, ощутив очередной укус, поднял руку и шепнул короткий наговор, подождал, пока пчёлы не успокоились, прошёл вперёд и вдруг наткнулся на следы пребывания кого-то: соты были аккуратно срезаны, соскоблены со стен шагов на пять в глубь пещеры. Он долго смотрел в темноту, размышляя, потом вернулся к выходу. Рука под браслетом чесалась. Жуга выглянул наружу и помахал рукой. Откинул тряпку от лица.

– Спускайтесь!

Вверху, на фоне вечереющего неба замаячили две головы.

– Что-нибудь нашёл?

– Кажется, да.

Спускались час, а то и два. На заготовку факелов ушло гораздо больше времени, чем предполагалось, – лес остался внизу, а невысокие местные сосны росли редко. Вдобавок Шварц, до ужаса боявшийся высоты, лезть по верёвке отказался наотрез.

– Клин клином вышибают, – заявил Жуга, когда Золтан сообщил ему об этом. – Скажи, что тогда ему придётся ночевать тут одному – вряд ли мы вернёмся скоро.

Страх пересилил страх, и вскоре брат Бертольд уже протискивался в пещеру, опасливо поглядывая на притихших пчёл и распухшую от укусов физиономию травника.

– А меня так же не разукрасят?

– Потерпишь, – буркнул Жуга. – Золтан! Эй! Где ты там?

– Иду, – негромко послышалось сверху. Верёвка задёргалась, и в проёме показались сапоги. Маг спрыгнул на карниз и обмотал свисающий конец верёвки вокруг камня. Пригнулся: «Что тут?» – и осёкся, завидев под самым носом блеск обнажённой стали.

– Ну что, Хагг, поговорим начистоту?

* * *

Карниз был шириной в три шага и выдавался наружу вершка на четыре. Ни отшатнуться, ни сбежать колдун не мог. Меч снова был мечом, прямым, с одним отточенным как бритва лезвием. Ловушка была расставлена так удачно, что колдун едва не застонал от собственного бессилия. Бертольд, никак не ожидавший такого поворота событий, оторопело таращился на травника. Факел дотлевал на полу. Быстро темнело. В полумраке свет и тень причудливо сплетались на лице Жуги, острее прорисовывая скулы, стирая рыжину с волос и пряча выражение глаз. Понять, что он задумал, было невозможно.

– Не двигайся. – Голос Жуги был ровным и спокойным. – И руки, руки опусти. Медленно. Вот так. И меч не трожь – я всё равно вперёд успею.

– Хитёр же ты, – сказал волшебник, хмуро усмехнувшись. – Ох, хитёр… Не зря тебя прозвали Лисом.

– Жизнь научила быть хитрым.

– Ну? – сказал колдун. – И долго мне так стоять?

– Зависит от того, что и сколько ты скажешь.

– Чего ты хочешь?

– Правды. Последнее время мне все лгут. Кто и зачем меня пасёт?

– Пасёт? – Маг Золтан поднял бровь.

– Хочешь, чтобы я выложил всё по порядку? – Тот кивнул. – А голова у тебя не закружится?

– Это моя голова, – буркнул Хагг. – Давай выкладывай, раз такой умный.

– Я… Бертольд! Стой, где стоишь.

Монах замер, не закончив движения. Покосился на Жугу.

– Зачем ты так? Он нам жизнь спас.

– Не знаешь – не лезь. Он всю дорогу шёл за нами, выжидал. Чего? А, Золтан? И почему пришёл на помощь в самый неподходящий момент? Потом, вся эта болтовня… Зачем всучил мне этот меч, отправил на юг и увязался следом?

– Что ещё? – осведомился Золтан.

– Да всякого полно. На троих хватит. Милош Дёже сам приносит тебе меч своего погибшего сына. Чуть ли не у меня на глазах зарезали боярина, а градоправитель только пожурил меня и отпустил. Наверняка ведь ты науськал, сам говорил, что дварага тебе тоже доставили. Кто ты такой, что можешь градоначальнику приказывать? И… – Жуга поколебался, прежде чем сказать. – Ты слишком много знаешь. Откуда, чёрт возьми, тебе известно даже то, что я люблю гречку?

– Чародею не зазорно много знать.

Жуга усмехнулся:

– Ты никакой не чародей, Золтан. Учёный, может быть, но точно не маг. Думал, мне будет трудно заметить?

Золтан молчал.

– Ни один нормальный маг не станет сражаться мечом, – продолжал Жуга, – им достаточно волшбы. Сам понимаешь: либо то, либо это. Мечом и магией дерутся только ведьмаки, а на ведьмака ты не похож, хоть горожане и боятся тебя до дрожи. И ещё. Ни один волшебник в здравом уме не стал бы играть с моим браслетом. И уж конечно, не сказал бы, что колдовство, мол, чепуха, так – прах и пепел… Так кто ты, Хагг? Кто дал тебе право так со мною поступать?

Хагг поднял голову:

– А ты умнее, чем я думал.

– Так кто же?

– Сигуранца Господаря.

– Яд и пламя… – Меч в руках травника дрогнул. – Тайная служба! В таком разе ты, наверное, важная птица там у себя. Зачем же взялся за чёрную работу?

– Это была ошибка. – Золтан, несмотря ни на что, оставался спокоен. – Всё дело в мече: я не мог его доверить простому сыскарю. Тебя мы подозревали как османского лазутчика – Кинкаш и его подельники работали на султана. За тем и в горы шастали. Что поделаешь, в семье не без урода. Всем городам грозит осада. Ни в коем разе нельзя допустить, чтобы подкопы продолжались. Мы хотели разобраться, кто и как ведёт охоту за мечом. Если в самом деле – гномы, мы одним выстрелом убивали двух зайцев: и двараги спокойны, и вызнавщик устранён. Если же османские прихвостни… Ну, тут разговор особый. А ты запутал всех. Да и рубашка – перемудрил ты с ней. Тот торговец – он ведь тоже из них.

Травник ошарашенно молчал, запутавшись в этих хитросплетениях.

– Рубашка – это знак? – спросил он наконец.

– Вестимо, знак. Турки ждали провожатого, парней Кинкаша, как было уговорено, а нарвались на тебя. Тогда я окончательно уверился, что ты тут ни при чём. А потом… потом было уже поздно что-либо менять. – Золтан вздохнул. – Меч пробудился. Убери клинок, Жуга. Мы в одной лодке.

Травник поколебался.

– Как же всё-таки тебя зовут? – сказал он, опуская меч.

– Моё прежнее имя тебя не устраивает?

– Нет, Зууб. Но если ты так хочешь…

Тот вздрогнул. Поднял голову.

– Похоже, что и ты слишком много знаешь.

– Чародею не зазорно много знать. – Жуга с третьего раза попал мечом в ножны и махнул рукой. – Ладно, заходи. Стену видишь?

Хагг, пригнувшись, влез в пещеру и в сомнении потёр небритый подбородок.

– И это всё?

Они стояли на границе темноты и света. Пламя факела потрескивало и трепетало, колеблемое током воздуха. Бертольд и Золтан переглянулись, увидев высеченные в камне стёртые ступени.

– Лестница? Это тоже не доказательство. А ну как это горцы промышляли?

Жуга нагнулся, всматриваясь.

– Не похоже… Шварц, посвети.

Факел вдруг вспыхнул, высветив размытую серую фигуру на фоне серой же стены, и погас. Три путника шарахнулись назад.

Гном вышел из темноты и замер недвижим, угрюмо глядя на людей.

* * *

Коренастый, крепко сбитый, он перегораживал проход не хуже каменной стены. В руках его был топор, притом тяжёлый – орудовать таким можно было лишь двумя руками, и по тому, как гном его держал, было видно, что обращаться с этой штукой он умеет. Жуга сразу понял, что шансов победить дварага в драке нет – гном знал пещеру как свои пять пальцев, биться с ним в узком коридоре мог только один, а топор и сильная рука делали опасным даже неумелого противника. Жуга успел бы вынуть меч, но что с того? Ведь перед ним ещё стоял Бертольд. Вдобавок кто мог поручиться, что гном пришёл один?

Отступать было некуда.

Жуга почувствовал руку Золтана на своём плече.

– Давай, Жуга, – сказал негромко он. – Давай. Поговори с ним.

Гном молчал.

– Аой, тангар. – Жуга поднял руку, показав открытую ладонь. – Аой!

Ответа не было.

– Чего ты умолк? – прошипел Бертольд, не отводя глаз от топора.

– Я больше ничего по-ихнему не знаю! – раздражённо прошептал Жуга.

– Чего сказал-то хоть?

– Поздоровался… вроде бы.

Они умолкли. Шло время. Солнце село, снаружи становилось всё темнее. Соответственно темнело и в пещере. Пчёлы их упорно не хотели замечать, хоть заговóр – и травник это чувствовал – давно утратил силу. Браслет кололся, камень в нём пульсировал неровным отблеском, почуяв волшбу. Пещерного стража почти не было видно, когда топор в руках дварага опустился.

– Ты, – он указал рукою на Жугу, – который с камнем. Подойди.

Жуга кивнул и сделал шаг вперёд. Ему подумалось, что Золтан не ошибся в своих предположениях – голос у гнома и вправду был ужасно хриплым. Но в нём не чувствовалось возраста: так мог говорить простуженный старик, а мог и мальчишка, у которого ломается голос.

– Ты с мечом?

– Ты говоришь так, будто ждал меня, двараг.

– Такое время. Ждали, да. У каждого входа стоят посты.

Гном избегал длиннот и сложных фраз.

– Ты проведёшь нас к тем, кто знает?

Тот усмехнулся сухо, без улыбки.

– С тех пор как государь Лаурин запретил горным цветам расцветать, путь вашему народу к нам заказан. Думаешь, если выучил приветствие, так перед тобой откроются все двери? Напрасно. Кто может поручиться за тебя?

– Стригой, который жил у Вазаха.

– Домовые не в счёт: им давно уже нет веры. Кто ещё?

– Лепрехун[13] Яртамыш.

– Можно подумать, что на мне его ботинки… – ворчливо хмыкнул тот, однако голос его заметно смягчился. – Благодари свой камень, ты, держащий слово. Покажи меч.

Жуга потянулся к плечу. Клинок с железным шорохом покинул ножны и замерцал в темноте. Гном протянул руку. Узловатые пальцы пробежались по лезвию. Меч вспыхивал от их прикосновений, сталь запела тонко и мелодично. Лис плясал у рукояти – чёрное на серебре.

– Хриз… – благоговейно выдохнул двараг. Глаза его блеснули. – K’zier Xiaal, Серая Сталь… Хвала Имиру, это он! И он… – Двараг сглотнул, поднял взгляд и докончил: – Он в самом деле остановил свой выбор на тебе.

– Я…

– Считай, что я тебе поверил.

– Почему?

– Если б ты хотел меня убить, то вынул бы топор. Спрячь его. Сейчас же.

– Хорошо. – Жуга убрал меч в ножны. – Но в таком разе скажи, чего ради вы охотились за ним?

– Охотились не мы, – ответил тот и сунул топор за пояс.

– А кто?

– Узнаете. Я постараюсь вам помочь. После. А сейчас идите за мной.

Он повернулся и направился в глубь пещеры. Травник не двинулся.

– Двараг!

– Что?

– Меня зовут Жуга.

Гном коротко кивнул, будто принимая клятву.

– Рагнур, сын Андвари, – сказал он просто и без всяких колебаний.

– Бертольд, прозванный Шварцем, – представился монах.

– Зови меня Золтан, – сказал Хагг.

Рагнур пристально посмотрел на него и растворился в темноте.

* * *

Они шли вперёд и вниз. Факелы давно погасли, но странное дело – с приближением дварага стены пещеры начинали светиться тусклым серым светом. Проход, казалось, начинался ниоткуда и смыкался сразу за спиной – слепая кишка в утробе каменной горы. Гном не оборачивался – то ли был уверен, что путники и так никуда не денутся, то ли что ещё: попробуй угадай, что у дварага на уме. Топор его оставался за поясом. Туннель петлял, то расширяясь, то сужаясь, низкий потолок заставлял путников пригибаться. Гному, впрочем, это совершенно не мешало: хоть и широкоплечий, ростом он был Жуге едва по грудь – не хватит, чтоб сойти за человека, но достаточно, чтоб с ним считались. Один раз по пути попался мост, узкий, без перил и скользкий от стекавшей влаги. Внизу скорее угадывался, чем слышался далёкий шум – там несла свои воды скованная камнем Яломица. За весь долгий путь никто не произнёс ни слова, только Шварц пыхтел под тяжестью мешка и бормотал ругательства, когда ударялся головой.

…Отряд возник из темноты неожиданно, на перекрёстке, где туннель расширялся в пологую площадку, лишь за мгновение возвестив о своём появлении грохотом подкованных сапог. Шесть гномов в чешуйчатой броне и предводитель чуть ли не на целую голову выше остальных, с седой, заплетённой в две косички и заправленной за пояс бородой. Короткий серебристый жезл в его руке мерцал, указывая путь. Без всякой команды двараги замерли, построившись неровным полукругом, и обнажили топоры. Три странника невольно сдали назад, глядя на серые, одинаковые в своей похожести бородатые лица. Некоторое время царила тишина, было слышно, как капает вода, затем высокий гном шагнул вперёд.

– Отойди, Рагнур, – сказал негромко он. Рагнур кивнул и отступил к стене. Гном поднял жезл, и каменные своды замерцали ярче. Он посмотрел на Шварца, на Жугу, задержал взгляд на рукояти Хриза над плечом у травника и повернулся к Золтану, оставшемуся в тени. Тусклый отблеск высветил глубокий шрам у гнома на лице.

– Привет тебе, Рахим аль Зууб, – сказал он, опуская жезл. – Ты всё-таки вернулся, как и было предсказано.

Золтан чуть заметно поклонился. По лицу его скользнула тень усмешки.

– Привет и тебе, Отрар, сын Брокка. Я вижу, ты не забыл меня. Что скажешь?

– Сдай оружие, предатель. Прочее потом.

– Торопишься, тангар. – Золтан сложил руки на груди и покачал головой. – Нехорошо. Поспешные решения не доведут до добра. Я вижу, рана сделала тебя нетерпеливым.

– Разговоры тебе не помогут. – В хриплом голосе дварага зазвучала сдержанная ярость. – Сдай меч и следуй за нами. Государь не любит ждать.

– И всё же государь подождёт.

– Взять его! – коротко рявкнул гном.

Того, что произошло потом, не ожидал никто. Золтан (или всё-таки Зууб?) с немыслимой для человека быстротой отпрыгнул в сторону, лягушкой распластался по стене. Пригнулся – топор дварага лязгнул о гранит, искры брызнули снопом, – нырнул под занесённое лезвие, короткой подсечкой сбил крайнего слева гнома и исчез в тёмном проходе.

– Накки! Хир!

Два гнома ринулись в погоню. У входа в туннель коротким высверком блеснула сталь, и бегущий первым гном с криком повалился под ноги второму. Одним прыжком перемахнув через упавшего, тот скрылся в темноте, преследуя «волшебника». Некоторое время оттуда, затихая, слышался топот башмаков, затем он смолк, и вдруг издалека донёсся тяжкий звон упавшей секиры.

– Хараг! – выругался Отрар и сплюнул. Помолчал. Сделал знак своим воинам. – Принесите их. А вы, – он повернулся к Шварцу и Жуге, – пойдёте с нами.

Ошеломлённые случившимся, те не посмели возражать.

Жуга шёл впереди, хромая, нелепый в плаще из одеяла. Было над чем поразмыслить: без кольчуги, вооружённый одним лишь мечом, Золтан в мгновение убил двух лучших из армии подземного владыки и скрылся так, что даже гномы не смогли его отыскать.

В угрюмом молчании гномский отряд приближался к своей неведомой цели. Три гнома прикрывали тылы, остальные несли тела двоих погибших. На каменный пол тёмными каплями стекала кровь.

* * *

Король Лаутир, сын Лаурина, – высокий, горбоносый, одетый в чёрное с золотом гном, в четвёртый раз провернул на пальце массивный перстень-гололит[14], нахмурился, сцепил ладони за спиной и подошёл к окну.

– Который из них? – глухо спросил он.

– Рыжий, Государь, – сказал Отрар, стоявший у дверей. – Тот, кто хромает. Жуга по прозвищу Лис.

– Остальные?

– Их было трое, Государь. Один – монах из христианского ордена Господних псов. Третий… – Отрар замялся.

– Ну?

– Рахим Фаррух аль-Зууб, Государь.

– Вот как? – Лаутир нахмурился. – И где он?

– Сбежал, Государь. При попытке его задержать погибли Хир и Накки. Я…

– Довольно. – Лаутир поднял руку. – Довольно. Поиски ведутся?

– Да, мой Государь.

– Хорошо. – Он щёлкнул пальцами. – Меня интересует первый. Хранитель.

Отрар покачал головой.

– Он не Хранитель, Государь… – начал он, поднял взгляд на Лаутира и осёкся.

– Ксиал признал его, значит, он Хранитель, – сурово сказал подгорный король. – И ему совершенно не важно, что ты думаешь по этому поводу. – Лаутир посмотрел на стоявшего доселе молча у дверей Рагнура. – Что о нём известно?

– Он горец, Государь, – ответил Рагнур, – похоже, из здешних мест. По говору валах, по крови… – Он поколебался. – По крови вряд ли.

– Что ещё? – отрывисто спросил король.

– Он ловок, хорошо дерётся. Владеет магией, знает травы. Носит анкх из янтаря и семь металлов…

– Имир! – Лаутир сжал кулаки. – Как именно он их носит?

– Драупнир с опалом, Государь.

– Аурин?

– Зуда. Работа древняя, на нашу не похожа, скорее, клана Ивалди. Опал – чёрный мигун из Червеницких копей. Это всё.

– Так. – Лаутир кивнул. – А кто монах?

– Бертольд Шварц.

Теперь король молчал долго.

– Не ожидал, – сказал он наконец. – Что ж… – Он помедлил. – Ладно. Я подумаю, что с ними делать. Отрар!

– Да, Государь?

– Присмотри за ними. И ещё. Зууб…

– Да, Государь.

– Тогда всё. Идите.

Рагнур поколебался, медля с уходом.

– Государь…

Тот обернулся:

– Что ты хотел?

– Могу я просить, чтобы они пока жили у меня?

– Жуга и Бертольд? Зачем… Ах да, меч… Хорошо. Пусть будет так.

Рагнур склонил голову.

– Благодарю, Государь.

* * *

– Вот так дела! Ты видел, а, Жуга? Глазам не верю! Да-а…

Жуга не ответил. Бертольд уселся на кровать, умолк и углубился в подсчёты, которые, похоже, привели его в мечтательное настроение. С того момента, как обоих привели в подземный город, Шварц то впадал в восторженную радость, то метался в поисках выхода, то приставал к Жуге с расспросами, чем успел ему изрядно надоесть.

Жуга стоял у окна, глядел на улицу.

Подземный город был велик. Весь горный кряж, похоже, был пронизан сотнями запутанных ходов, сходившихся в большой пещере – высоком, сводчатом, мягко резонирующем зале. Неведомо откуда лился свет – неяркий, серебристый, похожий на сияние луны, только ярче, отражался от стен…

От золота и драгоценных камней, вмурованных в стены.

Они поселились у Рагнура, в нелепом маленьком доме без крыши. Впрочем, её и не требовалось – в пещере никогда не шли дожди. На столе была свеча в тяжёлом бронзовом подсвечнике столь тонкой и вычурной работы, что наверху за него можно было выторговать не талер и не два. Таких домов было множество; они стояли стройными рядами, каждый окружали деревья, и если Шварца восхитили драгоценности, то Жугу здесь, под землёй, больше всего поразили именно эти деревья.

– Устал я. – Шварц стянул сапоги, лёг на кровать и пошевелил пальцами ног. – Здорово, конечно, это всё. Вот только с Золтаном немного непонятно. Как долго, интересно, нас тут продержат? А вроде, если посмотреть, так и не держит нас никто – иди на все четыре стороны. Даже на шесть, считая верх и низ, хе-хе… А что, отколупаем камешек-другой и ходу отседова. Вот только выберем минутку, когда нас никто не видит. А если…

– Бертольд, – позвал Жуга.

– Чего? – Тот поднял голову с подушки.

– Заткнись, а?

Некоторое время они сидели в тишине. Вскоре послышались шаги, дверь отворилась, вошёл Рагнур. Он переоделся: серую рабочую хламиду сменили чёрные штаны и кожаная куртка на шнурках. Выглядел он посвежевшим. Топор по-прежнему был при нём, торчал за поясом. Теперь дварага можно было разглядеть подробнее.

Гном был невысок и коренаст, с большущими, привыкшими к кирке ладонями, с крепкими ногтями, широкими ступнями, обутыми в башмаки, и грубыми чертами лица. На первый взгляд могло показаться, что гном лыс, но когда Рагнур откинул свой всегдашний капюшон, под ним обнаружилась изрядной густоты шевелюра. Широкий, в морщинах лоб, густая борода, нос картофелиной, высокий и одновременно грубый голос… Он производил странное впечатление и всё же в любом трактире на поверхности вполне мог сойти за человека. А с их способностью к волшбе…

В руках у Рагнура была корзина.

– Еда, – сказал он и кивнул на стол. – Садитесь. А вот из напитков могу предложить только воду.

Шварц охнул, хлопнул себя по лбу и полез под кровать. Достал и развязал мешок: «Вот!» – гордо выставил на стол полупустую флягу.

Гном поднял взгляд.

– Вино?

– Ага, – кивнул монах. – Белое. У Тибора закурковал!

Рагнур поднял флягу, потряс её недоверчиво, выдернул пробку, понюхал и сделал большущий глоток. Зажмурился, крякнул, вытер губы рукавом. Вернул Бертольду.

– Прибереги его, монах. Не знаю, сколько вам тут быть. И всё равно благодарю. Давненько мне не приходилось пробовать хорошего вина. Что ж, давайте есть.

Снеди оказалось на удивление много, разной и вкусной. Копчёное мясо и рыба разных видов (похоже, рыбачить здесь и впрямь было где), орехи, овощи, грибы. В отдельной чашечке бугрились сласти. Жуга попробовал и налил себе воды. Задумался. И только когда с трапезой было покончено, решился спросить:

– Рагнур. – Тот повернулся. – Скажи… мы пленники?

Гном ответил не сразу. Помедлил.

– Король Лаутир решит вашу судьбу. Позже. Но в моём доме вы в гостях.

– Тогда, если можно… покажи мне город.

Поколебавшись, гном кивнул и встал из-за стола.

– Пойдём. Меч можешь взять с собой.

– Э! Э! – засуетился Шварц. Зашарил по полу, отыскивая сапоги. – Постойте! Я с вами.

* * *

На то, чтобы обойти всего половину циклопической пещеры, понадобился весь остаток дня. Бертольд ахал и охал, вертел головой и украдкой то и дело пытался сковырнуть со стены какой-нибудь камешек, впрочем, безрезультатно. Рагнур не обращал на него внимания. Они прогулялись на площадь, сходили к фонтанам, прошлись по аллее к дворцу короля Лаутира, куда их, правда, не пустили, и напоследок задержались у больших водяных часов, установленных на площади, где долго наблюдали за перетеканием мерцающей воды в бочоночках с делениями и трубках зеленоватого стекла. Раз в сутки хитроумный механизм опорожнял мерную чашу, сливая воду в маленький бассейн, облицованный белым мрамором. Угловатые, строгие формы клепсидры выглядели на фоне круглых маленьких домов сурово и торжественно. Жуге невольно вспомнился Гаммельнский собор.

Везде сновали гномы, неторопливые, обстоятельные как в отдыхе, так и в работе, стучали молотками в кузнях и гранильных мастерских, выдували стекло, ткали дивные цветные гобелены, расшивали ткани золотыми нитями. Пару раз им встретились забойщики, идущие с работы, все в угольной пыли и крошке. И всюду были часовые, вооружённые тяжёлыми топорами. Бертольд, завидя их, заметно приуныл.

Они вышли за окраину и свернули в широкий проход, который вскоре вывел всех троих в не менее обширную пещеру, где под высокими тёмными сводами серебрилось зеркало воды. Огромная плотина чёрного диабаза перегораживала русло подземной реки, которая разлилась чёрным озером, оставив от себя лишь вытекающий из каменных ворот ручей. Стояли часовые. Капала вода. Чуть в отдалении пологий берег устилали плиты белого известняка, истёртые за годы тысячами ног. Вода была кристально прозрачна и чиста.

– Можете искупаться, – сказал Рагнур. – Только не ходите к водостоку – затянет. У этого берега вода тёплая: подземные источники.

– А ты?

– Я сделал это раньше вас.

Предложение подоспело как нельзя более кстати – Жуга и Бертольд заскорузли от грязи. Искупавшись и приведя себя в порядок, оба почувствовали себя отдохнувшими. Сразу снова захотелось есть.

– Скажи, Рагнур. – Жуга пригладил волосы и собрал их в пучок на затылке. Поднял меч. – Что за работа здесь у тебя?

– Я Хранитель Лестницы Для Тех, Кто Устал, – ответил гном. – Мы проходили мимо, если помнишь, и сейчас пройдём опять на обратном пути. Вон она, видишь?

– Кто же охраняет её сейчас, если ты тут? – спросил Шварц.

– Думаешь, Хранитель один? – ответил Рагнур, и на лице его впервые проглянуло нечто, похожее на улыбку.

Они приблизились и замерли у каменного парапета. Часовой невозмутимо кивнул, завидев Рагнура, покосился на меч за спиной у травника, после чего потерял к людям интерес.

Щербатые ступени по спирали уходили в глухую темноту отвесной штольни. Перила чёрного нефрита ограждали провал. Больше там не было ничего.

– Для чего она? – спросил Жуга, облокотившись на перила.

– Народ хазад живёт долго, – помолчав, сказал Рагнур. – Многие устают и уходят. Смерть не для нас, наш путь иной. По этой лестнице можно только спуститься.

– А это?

Шварц поднял взгляд. На полированной стене рядами были высечены руны.

– Здесь что-то написано.

– Да, – кивнул двараг. – Это сделали не мы. Светлый народ, уходя, оставил эти стихи.

– Эльфы?

– Да. Перворождённые.

– Исусе… – прошептал Бертольд, перекрестился и забормотал молитву.

– Ты можешь не креститься, человек, – вновь усмехнулся гном, – здесь это ни к чему. Мне тысяча пятьсот двенадцать лет, я старше вашего бога-плотника. И я ещё не самый старший в колене Синдри тангар.

Гном умолк.

– Ты можешь их прочесть?

– В них нет смысла.

Жуга почувствовал, как колет руку под браслетом.

– И всё-таки, прошу тебя, пожалуйста, прочти.

– Хорошо, – ответил тот. – Это Старшая речь, но есть перевод… Я попробую вспомнить.

Минуту-другую двараг смотрел на стену, насупившись и шевеля губами, затем принялся читать:

Пыльным зеркалам не увидеть боль,

Напряжение сердца уходит в эфир.

И в итоге немногие будут с тобой,

Когда кончится лес и начнётся тир.

Те, что родились с пеной у рта,

В исступлении будут топтать твой огонь.

Живи в облаках, если хочешь летать;

Если любишь ходить – беги бегом.

Строитель ступеней встал у руля,

Но лестница – это для тех, кто устал.

А нам, обитателям звёздных полян,

Не нужен его пьедестал.

Пришедшие рано уйдут одни —

Время накажет своих рабов,

Уйдя от иллюзий, забудем о них,

Как цветы забывают о пользе шипов.

Реки устало текут в моря,

Повторение судеб – это закон.

Уйдём по спирали туда, где заря,

Уйдём от иллюзий туда, где покой.

Любопытно, каков результат игры?

И не рано ли высунут нос из норы?

И хватит ли вас до той поры?

А сейчас вы – звенья в шествии рыб[15].

– Бред собачий, – буркнул Шварц.

– Мне надо спуститься… туда, – чуть сдавленно сказал Жуга. Руку под браслетом жгло немилосердно, камень так и пылал.

Гном поднял голову.

– Забудь об этом, смертный.

* * *

– Человек!

Жуга остановился. Оглянулся. Тёмный боковой коридор, куда он забрёл, знакомясь в одиночку с царством гномов, был пуст.

– Кто здесь? – позвал он.

– Тише! – шёпотом отозвались в ответ. – Тута я, наверху…

Под сводом зашуршало, посыпались камешки, а через миг на пол спрыгнул кто-то маленький и коренастый, спрыгнул и замер, буравя травника колючим взглядом красных глазок. Жуга невольно шагнул назад и прищурился, разглядывая странное создание.

На первый взгляд это был гном, или, во всяком случае, кто-то, очень на гнома похожий, разве что ростом поменьше. И руки, пожалуй, длинноваты для такого роста. Он был космат до безобразия, носил штаны, серую куртку, а поверх неё кожаную, подбитую войлоком жилетку. Всё это нелепо торчало во все стороны, делая его похожим на растрёпанный кочан капусты. За поясом торчал массивный нож, скорее даже не нож, а короткий меч.

– Аой. – Корявая ладошка вскинулась в приветствии.

– Аой…

– Это ты, Жуга который?

– Я. – Травник несколько опешил. Взъерошил волосы рукой. – Э… Ты кто?

– Орге, – невозмутимо представился незнакомец. – Меч с тобой?

– Со мной.

– Хвала Имиру!

– Я…

– Тебя Золтан ищет.

– Он жив?!

– А ты как думал? – фыркнул гном. Густая, щёткой, борода раздвинулась в ухмылке. – Короче, так. Слушай сюда: завтра приходи на ледник, ну, где мясо и припасы. Один приходи! Охраны там нет. Хриз принеси с собой.

– Когда?

– Всё равно когда. Мы будем ждать весь день.

Жуга помолчал.

– Кто вы? Почему я должен вам верить?

– Свободные. – Гном вскинул сжатый кулак и сплюнул. – Это мы украли Хриз, мы отдали его Кинкашу. Это мы мешали этим, – он мотнул головой в сторону большой пещеры, – рыть подкопы. Мы хотим остановить войну.

– Вам-то это зачем?

– Зачем, зачем! – сердито огрызнулся гном и, спохватившись, понизил голос до шёпота. – Затем. Так что мне Золтану сказать? Придёшь?

– Приду, – без колебаний кивнул Жуга.

– Ну всё тады. – Гном сплюнул, потоптался, посмотрел на потолок. – Чего стоишь? – буркнул он. – Ну-ка, подсади.

Жуга подставил руки и охнул: несмотря на малый рост, гном был на удивление тяжёл. В почти неразличимой узкой расселине под самым потолком мелькнули тёмные мохнатые пятки и исчезли, уступив место не менее мохнатой физиономии.

– Но только чтоб без хитростей! – пригрозил он. – Слышь, ты? Лис… Х-хы!

Двараг выдохнул и исчез, а Жуга, как ни силился, не смог разглядеть следов гномьего лаза и долго стоял, нахмурясь и кусая губы. Провёл ладонью по лицу. Вздохнул; дышалось тяжело. Куда ни глянь, везде был камень, серый, одинаковый. Неровный потолок, казалось, давил на плечи всем своим весом.

– Крыса. Крыса в западне, – пробормотал Жуга и потряс головой. – Совсем я запутался…

Он сел и снял со спины меч вместе с ножнами. Помедлив, вытащил клинок и положил его на колени.

– Чего же тебе надо от меня, а?

Лис не ответил: он плясал.

* * *

Клепсидра отмеряла ночь. На поверхности сейчас было темно, здесь же, под мерцающими сводами гномской пещеры, не было разницы между днём и ночью. Но спать здесь всё-таки ложились. Откуда-то взялась большая плотная штора – когда Жуга вернулся, Рагнур уже успел натянуть её над головой вместо крыши и теперь стелил постель. Ещё днём два гнома приволокли в его жилище вторую кровать – её он взял себе, отдав людям своё ложе. Бертольд помогал в меру сил и умения.

– Рагнур.

Гном поднял голову.

– Что?

Меч в ножнах лёг на стол среди несъеденных закусок.

– Нам надо поговорить, – сказал Жуга.

Рагнур бросил Шварцу одеяло и направился к столу. Сел, сплёл перед собой короткие узловатые пальцы.

– Говори.

– Мы здесь уже два дня, и я не вижу, что ваша жизнь спокойна. Прошлой ночью я слышал шум драки. Далеко отсюда, но у меня хороший слух. Людям сюда путь заказан, но везде часовые. Да ты и сам Хранитель. Объясни, от кого ты охраняешь Лестницу? Нелепо скрывать, что в подземном царстве разлад. Кто такие «Свободные»?

– Что? – вскинулся Рагнур. – Откуда…

– Зууб рассказывал про них.

Гном долго молчал, прежде чем ответить. Наконец заговорил, скупо роняя слова.

– Мы древний народ, – сказал он. – Мы – соль земли, и вам нас не понять. Очень давно мы жили мирно, в радости и счастье. Наши царства процветали, богатства множились. Порою даже боги обращались к нам за помощью и советом, так велико было наше знание и умение. Но ваше племя… смертные самозванцы, беспокойные, жадные, лживые… Новые дети земли. – Гном усмехнулся. – Да. Времена меняются. Я долго жил, но я ещё не так стар, чтоб уходить. А те, что помоложе… Они не помнят начальную эпоху. Они расселились по земле, променяв магию на презренные ремёсла. Я не осуждаю их: у каждого свой путь. Мы уже не тот сплочённый народ, каким были раньше, да и мир уже давно не наша собственность, так стоит ли удивляться, что нынешние гномы перенимают людские манеры и привычки? Но речь не о них.

Бертольд забрался на кровать и слушал не дыша рассказ дварага. Жуга молчал.

– Наша кровь застоялась, – продолжал Рагнур. – Но не все подались на поверхность. Есть ещё выродки. Они называют себя свободными, говорят, что наш уклад и наша жизнь пусты, бессмысленны, но сами могут только разрушать. Они остались под землёй, живут в заброшенных туннелях, владеют магией, порой настолько извращённой, что мы не можем с нею смириться. Многие из них слабы, уродливы, но много других, нормальных с виду гномов. Вот только в сердце у них лишь пустота и злоба. Это они украли меч Хриз и отдали его смертному. Ты оказал нам неоценимую услугу, принеся его обратно. Надеюсь, Государь вознаградит тебя, Жуга с прозваньем Лис.

– Этот меч… – Жуга помедлил. – Почему он вам так дорог?

Гном протянул ладонь, коснулся ножен.

– История его длинна, – начал он, – и много надо рассказать, чтобы ты её понял. Готов ли ты?

– Готов.

Рагнур помолчал, сосредоточенными движениями набивая трубку. Прикурил от пламени свечи. Маленькое помещение наполнилось запахом крепкого табака. Жуге припомнился Милан: «Я энтих турок нюхом чую…»

– Что ж. Хорошо, – сказал гном. – Слушай же. Наш род происходит от тех Девяти, что явились первыми, прорастая из костей Имира, и мастерство наше за бессчётные века достигло высот невероятных. Это мой предок Брокк помогал Синдри, когда Великий Хитрец столкнул их в споре с сыновьями Ивалди. Это он помогал ковать живого вепря Гуллинбурсти, он сделал первый Драупнир, и это они сковали Мьёльнир…

– Мьёльнир?! – вскинул голову Жуга. – Тот самый молот Тора?

– Да, – кивнул Рагнур. – Но прошли века, многое забылось. Былое мастерство ушло. И вот однажды… – Здесь Рагнур замялся и умолк, но после паузы продолжил: – Однажды трое мастеров, поспорив, решили повторить работу великих кузнецов прошлого, притом не просто так, но с намерением их превзойти. А чтобы легче было сравнивать, решено было отковать мечи, благо и заказ на них… уже был сделан.

Первый мастер, Хульдре, взял за образец меч Турфинг, который некогда сковали Дурин и Двалин для Свафрлами, и так же, как и Турфинг, будучи обнажённым, он не мог вернуться в ножны, не согревшись в чьей-нибудь крови. Но только не было на нём заклятия Трёх, ведь он ковался не для мести. То был Хиор.

Вирофилт решился повторить Калибурн. То был нелёгкий труд, ведь этот меч снискал себе невиданную славу в руках великого короля по имени Артур с Британских островов. И он получился столь же сильным и верным, и имя ему было – Хейтон.

Третий мастер, Родарин, пошёл по стопам нибелунгов и выбрал меч Балмунг, вручённый некогда юному Зигфриду. И он сумел не только повторить работу древних мастеров: тазхар, живое серебро и тяжёлый урган придали лезвию невиданную лёгкость и тонкость. Но это было ещё не всё: меч, получивший имя Хриз, в руках владельца мог становиться любым оружием. И все признали его наиболее дивным творением из трёх мечей Серой Стали.

Так завершился этот спор.

– И где сейчас те мастера? – спросил Бертольд, молчавший всё время, пока двараг рассказывал эту историю.

– Они ушли, – сказал Рагнур.

– А… а мечи?

– Мечи хранятся здесь, у нас. Раньше мы много торговали с людьми. Многих пытались обучать и кузнечному делу. Но человеческий век недолог, и когда мастер достигает высот своего искусства, уже приходит пора умирать. Немудрено, что последний клинок оружейника – самый лучший. – Гном помолчал. Поднял взгляд. – Теперь вы понимаете, что за меч сходит с наковальни мастера, чей возраст пара тысяч лет, перед его уходом? Вот поэтому мы так их ценим. А сейчас давайте спать.

Он выколотил трубку о каблук, дунул на свечу, и наступила темнота.

* * *

– Государь…

Король Лаутир обернулся. В дверях стоял Отрар.

– Что случилось?

– Клепсидра, Государь…

– Я знаю, – вздохнул тот. – Знаю…

* * *

Обширная пещера, отведённая под склад, была забита бочками, мешками и морожеными говяжьими и бараньими тушами. На многочисленных крюках ровными рядами висели связки копчёной рыбы. Было холодно и сыро, с потолка свисали белые сосульки сталактитов. Жуга постоял у входа, убеждаясь, что за ним никто не следит, и задёрнул тяжёлый кожаный занавес.

– Эй! – позвал он вполголоса. – Есть здесь кто-нибудь?

Одна из бочек шевельнулась, и в слабом свете чуть мерцающих стен замаячила физиономия Орге.

– Лезь сюды, – прошептал он. – Только быстро.

Лаз оказался донельзя узким. Помедлив, Жуга расстегнул перевязь и влез в отверстие, нащупывая путь мечом. Наткнулся пару раз на что-то мягкое. Гном ругнулся: «Эй, полегче там!» – и резво пополз вперёд.

Ползти пришлось долго. Туннель змеёй вился в граните, Жуга два раза застревал в его узких извивах, и если б не уверенность провожатого, впору было впасть в панику. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем каменная нора расширилась и оба оказались в обширном зале с низким потолком. Здесь тоже было сыро, зато тепло. Стены светились словно бы вполсилы, дальние края зала тонули в темноте. В кровь обдирая локти и колени, Жуга извернулся и спрыгнул на пол вслед за дварагом. Огляделся по сторонам.

– Эй, Хагг, – позвал негромко Орге. – Мы пришли.

Золтан выступил из темноты, сопровождаемый лёгким шорохом, причину которого Жуга понял чуть позже: за парой глаз, блеснувших в полумраке, возникла вторая, третья, четвёртая… Они подходили один за другим, эти гномы, выбравшие мрак и неизвестность, подходили и замирали неподвижно за спиной Зууба, молча глядя на травника.

– Ну что ж, – помедлив, сказал Золтан. – Спасибо, что пришёл.

– Не твоя в том заслуга, Зууб. – Жуга покачал головой. – Я пришёл, чтобы наконец разобраться во всём. – Он повернулся к столпившимся гномам и поднял руку: – Аой. Меня зовут Жуга.

По неподвижным рядам пронеслось шевеление, затем один из гномов выступил вперёд.

– Хлейн, – назвался он.

Почти тотчас вслед за ним шагнул другой, худой и жилистый, с мосластыми шишками суставов.

– Вольпер.

Коренастый, гладкокожий, смахивающий на отполированный ветром старый пень.

– Ругер.

Два близнеца, по пояс Хаггу ростом, неотличимые лицом и телом.

– Глюм.

– Тингер.

Поток имён не иссякал.

– Хёг.

– Манол.

– Спелле.

– Реган.

– Кримбл.

– Гассенпфеффер.

– Зинбар.

Жуга стоял недвижный, молча слушая, как гномы доверяют ему свои Имена. Их было двадцать шесть. Разновеликие, одетые как попало и вооружённые кто чем, грязные, давно не видавшие нормальной пищи, все из разных кланов и разных мест, насторожённые, злые, угрюмые…

Выродки.

Свободные.

Жуга поднял голову, взглянул Золтану в глаза. Губы его шевельнулись. «Зачем?» – прозвучал еле слышный вопрос.

– Они с поверхности, – ответил тот. – Их тоже выгнала война. Они…

– Я знаю, – остановил его Жуга. – Мне рассказывали те, в пещере…

– Вот как? Хм. Ладно.

– Мне надоела эта болтовня, Зууб. Где он?

– Кто?

– Четвёртый меч.

Золтан с шумом втянул воздух. Помолчал.

– Как ты догадался? – спросил он наконец.

Жуга пожал плечами.

– Это несложно. Явно чего-то не хватало в тех легендах. Сам посуди. Стихий четыре, а способов закалки только три: воздух, земля… кровь означает огонь, так? А как насчёт воды?

Зууб молчал.

– Потом, ты говорил, что Хриз – «клинок вечерних сумерек». Ночь и день, конечно, Хиор и Хейтон. Где же утро? И потом… Зверей-то четверо. Я даже знаю, как он выглядит. Чёрный клинок, белая рукоять, так? Где он, второй меч-на-грани, меченный собакой, из-за которого весь сыр-бор?!

Некоторое время царила тишина.

– Хануд. Клинок-предатель, проданный султану за долги, – нарушил наконец своё молчание Золтан. Поднял взгляд на травника, облизал пересохшие губы. – Это он начал войну.

– Докажи.

Хагг не ответил. Вместо этого темнота за его спиной шевельнулась и показался ещё один двараг. Заметно выше остальных Свободных и чересчур широкоплечий даже для гнома, он казался старше их. В его курчавой бороде белела седина.

– Я Севелон, – помолчав, сказал он. Смерил травника взглядом. – Я был подмастерьем у Родарина. Я ковал Хануд. Чего ты хочешь услышать? Спрашивай. Я отвечу.

* * *

– В те годы мы работали вдвоём, – медленно роняя слова, рассказывал двараг. – По меркам нашего народа я был молод и потому оставался в тени Родарина. На всём, что выходило из мастерской, стояло его клеймо. Меня никто не принимал всерьёз. Я же хотел работать сам. Когда случился тот спор, я понял: вот мой шанс доказать всем, что я и сам чего-то стою! И я принялся за работу.

Мы вместе ковали Хриз, на нём лежат и мои заклятия тоже. Мой молот оставил не один след на его клинке. И это я в ту ночь закаливал его у моря – Родарин не решился выйти на поверхность.

Хануд я ковал в одиночку. Мне не хотелось повторять любой меч, как бы хорош он ни был. Наконец пришла пора показывать работу. Я тоже принёс на суд свою работу. И знаешь что? Они посмеялись надо мной! Они не захотели даже выслушать меня. Родарин победил в этом споре. Хануд никто не принял всерьёз.

Три меча поместили в сокровищницу и окружили почётом.

Мой клинок положили на склад.

С тех пор минули годы. Ушли и Вирофилт, и Родарин, и Хульдре. Я уже давно признанный мастер. Но меч… Меч так и не признали. И вот недавно, расплачиваясь с людьми, король Лаутир принял решение отдать им Хануд. Я был против, но государь молод и упрям. Почти так же упрям, как я когда-то. Меч отдали, и случилось то, чего я опасался, – снаружи началась война. И тогда я выкрал Хриз. Конечно, не один. – Севелон оглянулся на Золтана. – Мне помогли Свободные. А Хагг… нашёл достойного.

Двараг умолк.

– Какое заклятие несёт Хануд? – спросил Жуга.

Севелон поднял голову.

– Одерживать победу.

– Всегда?

– Всегда.

Теперь тишина воцарилась надолго.

– Останови весы, Жуга, – сказал Золтан. – Хриз выбрал тебя. Останови весы.

* * *

– Это и вправду так необходимо?

Жуга кивнул, и Золтан покачал головой.

– Далась тебе эта лестница…

Они лежали, выглядывая из узкой расселины под самым потолком большой пещеры. Отсюда всё было как на ладони – и дворец, неровно громоздящийся в дальнем конце зала потёками застывшего базальта, и квадраты гномских жилых кварталов, и клепсидра на центральной площади. Около клепсидры с весьма сосредоточенным видом копошились гномы.

Жуга, упираясь локтями, продвинулся назад и повернулся на бок. Переложил поудобнее меч.

– Перекусим?

– Давай.

Достали хлеб и мясо. Долго жевали, прихлёбывая из фляжки и глядя на возню трёх гномов на площади.

– Шварц…

– А? – Травник поднял голову.

– Шварц, говорю. – Хагг указал рукой. – Вон, видишь? Стену ковыряет…

Внизу маячила чёрная фигурка монаха.

Золтан лежал вполоборота к травнику, даже сейчас готовый отразить нападение сзади. Обнажённый меч его был рядом, под рукой. «Он никому не доверяет, – вдруг понял травник. – Никому».

Золтан

Хагг.

Рахим.

Фаррух.

аль-Зууб

Жуга сосредоточился, пытаясь разобраться. Не получилось. Все имена были верными, все с ним срослись, и всё же…

– Золтан.

– Мм?

– Эти твои имена… Ты ведь не турок. Отчего тогда – Зууб?

Тот помолчал.

– Так получилось. Я родился в Галиции, вырос у османов. Потом вернулся… Долго рассказывать.

– А почему Хагг?

– Хагг? – переспросил тот. – Так меня прозвали гномы. Была одна история…

– Какая?

– Хватит об этом, Жуга, – немного резко оборвал его Золтан. – Не время сейчас. Зови меня как хочешь, мне всё равно.

Разговор утих, и взоры их вновь обратились к площади. Чёрный угловатый силуэт клепсидры матово светился, сверху вниз по нему то и дело пробегали разноцветные сполохи. Зуд усилился, и Жуга, не выдержав, стянул с руки браслет. Растёр покрасневшее запястье, поморщился: браслет кололся даже в ладони, камень в нём бешено пульсировал.

– Яд и пламя… – Жуга закусил губу и бросил беглый взгляд на гномов. – Что они там делают?

А в следующий миг на площади грохнуло. Ослепительная вспышка белого огня высветила окрестные дома, метнувшиеся прочь фигурки дварагов. Клёпаная железная стремянка отлетела шагов на десять со звоном, слышным даже здесь, бочоночки и трубки брызнули фонтанами искрящихся осколков, бортик бассейна проломился, вода потоком хлынула на камни мостовой. Послышались крики.

Рука взорвалась болью, Жуга невольно вскрикнул, пальцы его разжались. Браслет упал и покатился по камням. Травник едва успел подхватить его у края обрыва и зашипел от боли в пальцах. Потряс рукой, сердито глянул на Зууба – тот поспешно отвёл глаза – и вдруг замер, поражённый внезапной мыслью.

– Золтан! Ч-чёрт… – Он положил браслет на камень.

– Что?

– Какого хрена ты сорвал эту спираль?!

– Видишь ли… – замялся Хагг. – Спираль… Ну… Это – время.

– Я догадался. Дальше!

– А время в царстве гномов течёт по-особому. Здесь можно провести два дня, а наверху пройдёт два века. Скорей всего, они на это и рассчитывали – когда тебя и твоего дружка отпустили бы назад… если бы вообще отпустили, в мире уже никто б не помнил о войне. И тогда я решил…

– Чтоб ты сдох, Зууб! – пробормотал Жуга. Кулаки его сжались. – Ты всё же редкостная сволочь…

Тот пожал плечами:

– Думай что хочешь, но это сработало. Твой талисман сломал клепсидру. Свободные сказали: с тех пор как мы спустились в катакомбы, наверху прошло от силы три часа.

– И почти неделя здесь… – задумчиво пробормотал Жуга. Перевёл взгляд на площадь, на которую со всех сторон стекались гномы. – Клепсидру, конечно, починят. И если мы хотим успеть…

Они переглянулись.

– Пора, – сказал Зууб. – В другой раз так не повезёт.

* * *

«Хоп!»

Двараг обернулся, вскинул руку, отбивая летящий предмет, и выхватил топор, но момент был упущен. Золтан крутанул мечом, метнулся вправо, влево, отыскивая брешь в защите. Клинок скользнул по топору, царапнул рукоять. Дерево не поддалось. Двараг ударил. Золтан увернулся. Остриё клинка, пробив доспех, вонзилось стражнику в плечо. Гном взревел, топор в его руках завертелся смертоносной мельницей. Хагг отскочил, лишь чудом избежав удара. Упал. Поднялся на одно колено.

– Жуга!

Травник метнулся вперёд, на бегу выхватывая Хриз. Замешкался: от ножен не осталось и следа. В руках его был топор. Гном замер, глядя на него, и в этот миг Золтан бросил меч.

– Не-ет!!!

Крик растянулся на века, запёкся на губах. Жуга сам не понял, как всё произошло, время для него будто замедлилось. Он видел, как меч Золтана летит гному в лицо, как тот вскидывает руку с топором… медленно, слишком медленно… Успел почувствовать, как тяжелеет меч в руках, и крепче стиснул рукоять.

…Хриз удлинился с леденящим душу визгом, резко, быстро, и серебристый наконечник чёрного копья ударил в летящий меч. Отбитый возле самого гномьего носа, клинок взлетел, крутясь, описал дугу и исчез в провале. Из глубины колодца донёсся протяжный чистый звон, и наступила тишина.

Жуга облизал пересохшие губы. Покосился на свой меч. Перевёл взгляд на гнома. Снова посмотрел на меч.

Клинок был в ножнах.

– Ра… Рагнур?..

Гном не ответил. Стянул рогатый шлем с прокованным наглазьем. Поднял взгляд на травника.

– Зачем?..

– Мне нужно спуститься, Рагнур. Пропусти меня.

– Ты придурок, Жуга… – выдохнул Золтан, отступая. – Через минуту здесь будет весь город! Он уже позвал своих!

– Это правда?

– Да, – кивнул двараг. – Но вы ещё успеете уйти.

Жуга помотал головой:

– Я спущусь. И будь что будет. Я устал. И так всё это слишком затянулось.

Он обернулся к Золтану:

– Не жди меня.

* * *

Шаг за шагом, по спирали вниз, в слепящей темноте, и только лезвие меча мерцает узкой полосой да вспыхивает браслет на запястье. Жуга спускался медленно, считал ступени. Спешить было некуда – ни один двараг не решится преследовать его на этой Лестнице. С каждым шагом становилось холоднее, накидка из одеяла уже не помогала. На сто двенадцатой ступеньке под ногой звякнуло. Жуга нагнулся, поднял золтановский меч. Помедлил, не зная, куда его девать, и положил обратно. Двинулся дальше.

Всего ступенек оказалось триста. Внизу было холодно и тихо. Высоко наверху угадывался серый круг мерцающего свода пещеры. Жуга вложил меч в ножны и двинулся по кругу, ощупывая стены. Камень был гладкий и холодный – шесть плит, отполированных и сомкнутых углами. Ни прохода, ни двери. Ничего.

– Есть тут кто? – позвал он негромко.

Никто не отозвался.

Подниматься не хотелось. Жуга закутался в одеяло и сел возле стены.

«Всё без толку, – подумалось ему. – Наверное, двараг может здесь пройти, но я навряд ли… Да и зачем?»

Шло время. Жуга не двигался. Он впал в некое отупение, лишь мысли текли потоком.

Лестница. Спираль. Клепсидра.

Клепсидра. Лестница. Спираль.

Спираль. Клепсидра. Лестница.

Время.

Всё замешено на времени. Жуга вдруг понял: вся волшба, которой он владел, так или иначе связана с этим. Нет в этом мире места, где когда-то не горел бы огонь, отыщи тот миг – и пламя загорится. Нет раны, не способной зажить, если время ускорить или пустить вспять – это спасло Яльмара. Парнишку-оборотня остановило время. А что до веток, полетевших вверх… В конце концов, каждая ветка росла на дереве.

Быть может, и меч выбрал его только поэтому? Чтобы эта способность помогла ему…

Помогла – что сделать? Остановить войну?

Травник посидел ещё немного. Потом ещё. Ничего не происходило. Он встал, разминая затёкшие ноги, и медленно двинулся вверх. «Меч не забыть подобрать», – мелькнула мысль.

После колодезной темноты серый свет большой пещеры показался ярким. Жуга прищурился и огляделся. Гномы стояли плотными рядами, в доспехах, с топорами наголо, молча глядели на травника. Жуга не сразу разглядел средь них высокую фигуру Бертольда – тот робко помахал ему рукой. Похоже, здесь и впрямь собрались все обитатели подземного города, как и предрекал Золтан. Самого Золтана видно не было, оставалось надеяться, что он успел уйти до их прихода.

– Вот и доискался гнёзд пчелиных, – пробормотал негромко травник и облизал пересохшие губы.

Гномы молчали. Жуга вздохнул, положил клинок Золтана на чёрный нефрит парапета и потянул из ножен Хриз. Меч вынулся легко, с чуть слышным звоном, хищный, отточенный. На сером лезвии посверкивали искорки. Лис щерился в ухмылке – он был готов сражаться. По сомкнутым рядам даврагов пронеслось шевеление, тёмный полукруг раздался. Никто не решился напасть.

Высокий гном, одетый в чёрное и золотое, шагнул вперёд. В его курчавых серых волосах поблёскивал узкий обруч короны. За спиной Государя стоял Отрар. Чешуйчатая бармица его доспеха мягко серебрилась.

– Убери оружие, смертный, – спокойно произнёс Лаутир. – Ты и так причинил нам много вреда.

– Вы тоже навредили людям, – сказал травник. Голос его хрипел. – Вашей волей наверху идёт война.

– Нам до этого нет дела.

– Вам, я смотрю, ни до чего нет дела! – закипая яростью, вскричал Жуга. – Сидите тут в своих норах, холодные, как… как рыбы! Торгуете накопленными сокровищами. Не счесть, сколько бед они принесли людям, эти ваши сокровища!

Лаутир нахмурился.

– Мы не вмешиваемся в то, что происходит наверху.

– Вы уже вмешались, вольно или невольно. Признай свою ошибку и дай нам с монахом уйти. Прикажи пропустить нас.

– Хватит! Замолкни! – оборвал его король. Помолчал, сжимая и разжимая кулаки. – Я вижу, люди нисколько не изменились со времён моего отца… Я слишком хорошо знаю этот меч и не хочу посылать своих подданных на смерть, а потому ты не будешь сражаться. Брось меч!

– И не подумаю!

– Брось меч! – Голос гнома зазвенел. – Или волей, данной мне над камнями и металлами, я раскалю и твой браслет, и осколок серебра у тебя в ноге!

Он вскинул руку, и в то же мгновение Жуга почувствовал, как острой болью наливаются запястье и колено.

– Бросай!

Кожа под браслетом задымилась.

– Будь ты проклят… – сквозь зубы процедил Жуга. – На!

Меч звякнул о камень.

– Ножны! – не опуская руки, скомандовал Лаутир.

Ломая ногти, травник расстегнул ремень и бросил ножны следом за мечом. Отрар шагнул вперёд, нагнулся, подобрал. Тут же несколько дварагов взяли травника в кольцо. Лаутир опустил руку. Боль утихла.

– Монах останется здесь в любом случае, – холодно сказал он. – Он узнал запретное. Секрет гремучей смеси мы хранили веками, людям не до́лжно его знать. Может бродить где хочет, но на поверхность ему путь заказан. А что касается тебя, – Лаутир повернулся к травнику, – то я ещё подумаю, как поступить. А пока… – Он мрачно усмехнулся. – Некогда мой отец сполна изведал вашего людского гостеприимства. Мне кажется, оно вполне сгодится для тебя, Лис… Отрар!

Тот обернулся.

– Да, Государь?

– Надень на него ошейник.

* * *

Здесь было тихо. Шум не доходил на нижний уровень, где помещались камеры и склады, лишь в отдалении размеренно и нудно капала вода.

Травник поднял голову:

– Зачем ты приходишь?

Рагнур пожал плечами:

– Ты сохранил мне жизнь, Лис. В какой-то мере я твой должник. И потом, мне кажется, тебе здесь одному не очень весело.

Жуга усмехнулся:

– Да уж, весёлого мало.

– Можно я закурю?

– Не надо, – поморщился тот. – Мне и так недолго осталось, с моей дыхалкой да в вашей пещере.

– Ну извини.

– Да ладно.

– Я могу для тебя что-нибудь сделать?

– Думаю, нет. Вот разве эту штуку снять.

Гном лишь вздохнул.

– На нём заклятие короля, – последовал ответ.

Жуга закутался в одеяло, просунул пальцы за ошейник. Подвигал головой. Серое кольцо смыкалось без замка и шва – гномы в совершенстве владели магией металлов. Скользкий, словно смазанный маслом, он почти не натирал кожу, но всё равно постоянно давил то на горло, то на загривок, в зависимости от того, спереди или сзади была цепь. «У всех одни способы, – подумалось Жуге, – что у людей, что у дварагов».

Миновала неделя с тех пор, как травник угодил в застенок. Браслет его забрали. Раз в день кто-нибудь из гномов (всякий раз другой) приносил еду. Двери в проёме не было – цепь, тонкая, но прочная, держала лучше всяческих замков. Конец её врастал в стену.

Часто заходил Бертольд – ему разрешали ходить где хочет. Говорить с ним было особо не о чем. Иногда появлялся Рагнур. Вот и сейчас он сидел подле травника, задумчиво глядя вниз на травникову ногу.

– Чего ты там увидел?

– У тебя в коленке серебро. Осколок застрял.

– Наконечник от стрелы, – кивнул Жуга. – Верней, кусок от наконечника. Если бы не он…

Двараг помедлил.

– Хочешь, я его достану?

У травника перехватило дыхание.

– А ты… можешь?

Рагнур фыркнул:

– Плёвое дело! Какой тангар с металлом не управится? Придётся, правда, потерпеть, и после не сразу заживёт. Но тебе всё равно спешить некуда. Так как? Вытаскивать, нет?

– Тащи!

– Согни колено.

Некоторое время гном осматривал и щупал ногу травника, определяя положение осколка, затем вынул кресало и затеплил в плошке огонёк. Полузакрыв глаза, долго молчал, держа над пламенем раскрытую ладонь. Повернулся к Жуге. Узловатые пальцы легли на колено, и травник стиснул зубы.

– Тяну, – предупредил Рагнур. – Идёт… идёт…

– М-мм!..

– Не дёргайся! Придержать ногу?

– Н-нет, не надо… Уй!..

– Терпи.

– Долго ещё?!

– Сейчас… – пробормотал Рагнур. – Сейчас…

Рука дварага поднялась, дрожа и напрягаясь. Кожа на сгибе колена лопнула, закапала кровь. В открывшейся ране показался медленно ползущий четрёхгранный серебрящийся осколок чуть меньше фаланги пальца; ещё мгновение – и он, звякнув, упал на каменный пол.

– Уф! – Жуга со вздохом облегчения откинулся к стене, зашарил в поисках тряпицы. – Из тебя получился бы великий целитель! – Он оторвал полоску от одеяла и перевязал колено. Рагнур помог затянуть узел. Подобрал осколок.

– Возьми.

– Сделай милость, выброси его.

Жуга помолчал. Глотнул воды из чашки. Покосился на колено и тяжело вздохнул.

– Рагнур…

Тот поднял взгляд.

– Давно хочу спросить… Что за историю упоминал Лаутир про своего отца?

– Ах, это… – Гном кивнул на цепь. – Лаутир наполовину человек, сын Лаурина и Симильды. Лаурин был славным королём, и королевство наше процветало, но для полного счастья ему не хватало супруги. И вот однажды до него дошли вести о смертной по имени Симильда, славившейся умом и красотой. То была долгая история, но Лаурин сумел завоевать её сердце. Но через семь лет брат девушки проведал, где она, и вознамерился вернуть её. Два рыцаря пошли с ним – Теодорик и Гильдебранд. Заросли цветов на склонах гор указали им путь, и рыцари вызвали Лаурина на бой. Король принял вызов. Он победил и кнехтов, и Теодорика, и других, но Гильдебранд сумел разгадать секрет Государя. Волшебный пояс Лаурина был сорван, а король побеждён.

Тогда Лаурин пригласил их погостить, проведать счастливо живущую Симильду и заключить мир с тангарами, но рыцарь Витек затеял драку за праздничным столом. Другие рыцари бросились на подмогу, завязался бой, и тангары потерпели поражение. Симильду увёл её брат, а Лаурина взяли в плен.

Во дворце, посадив гнома на ошейник, рыцари заставляли его плясать на бочке на потеху публике, и лишь спустя много дней и ночей Лаурин тайком пробрался к очагу, пережёг поводок и сбежал. Он вернулся и увёл свой народ на север, где основал новое царство. На сей раз уже без цветов на склонах гор.

Рагнур умолк.

– Вот, значит, как… – пробормотал Жуга, поглаживая колено. – Спасибо, хоть плясать не заставили… А сын его, стало быть, решил отомстить, помогая османам?

– Откуда ты знаешь?! – вскинулся гном.

– Что знаю? Что вы торгуете с турками? – усмехнулся травник. – Чего уж проще… Ты сам сказал, что вы обучали людей своим ремёслам. А где у нас лучшие оружейники? В Дамаске. На складах у вас – ни свинины, ни вина. И табак ты куришь турецкий. Да и меч…

Жуга осёкся и умолк.

– Что – меч? – Рагнур вскочил, сжимая кулаки. Голос его сорвался на визг. – Что ты знаешь про Хануд?!

– Хануд? – переспросил, помедлив, травник. – Какой Хануд?

Рагнур замер, нависнув над Жугой и тяжело дыша, затем уселся на лежак, вынул трубку, набил её и закурил. Жуга не стал протестовать. Некоторое время они сидели молча, а вскоре послышались шаги, и в каменный закуток ввалился Бертольд. В руках его была фляга.

– Эй, Лис! Выпьем… Вот – последнее вино. – Он плюхнулся на кровать (Жуга едва успел убрать больную ногу) и приложился к горлышку: «А-ах!» Перевёл мутный взор на дварага. – А, и ты тут… З-заперли, мать вашу… Зауп… запутали ходы… – Он вдруг схватил висящее на шее распятие и воздел его над головой. – Изыди! Vade retro, Satanas! – вскричал он. – In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti!

– Убери деревяшку, смертный, – поморщился Рагнур. Пустил ноздрями дым. – И впрямь с вами с ума сойдёшь… А если б вашего Бога не распяли, а повесили, вы бы носили петлю на шее? Или виселицу? Вино у него кончилось… Терпи. Ваш Бог терпел и вам велел.

– А тебе? – ошалело выдавил монах.

– А мне – нет.

Он встал и вышел не прощаясь.

Шварц повернулся к травнику:

– Что ж делать теперь, Жуга? А? Делать-то чего?

– Ну, для начала встань.

– За… ачем?

– Ты сел на мою цепь, болван. А теперь иди и проспись. Флягу оставь!

Монах, шатаясь, удалился, и травник остался один. Поднял руку. Хоть браслет и отобрали, запястье всё ещё зудело. Он закатал штанину, послюнил палец и осторожно потрогал колено.

Раны не было, только узкий белёсый шрам.

– Всё страньше и страньше… – пробормотал он, запрокинул флягу и одним глотком допил остатки вина.

* * *

Жуга не помнил, сколько дней провёл в темнице, прежде чем однажды был разбужен шумом потасовки. Звенела сталь. Кричали. Над самой головой затопали тяжёлые шаги.

– Жуга!

Травник вскочил, не веря собственным ушам. Отбросил одеяло.

– Жуга!

– Сюда! Я здесь!

Человек в коридоре перешёл на бег, а ещё через пару мгновений в проёме возник Золтан.

– Наконец-то! – Не выпуская окровавленного меча, он вытер пот и осклабился. – Слезай. Скорее – мы долго не продержимся!

– Но… – Жуга показал на цепь.

– А, шайтан… На!

Травник опустил взгляд и вскрикнул.

На кровати лежал Хриз.

– Как…

– Потом! Всё потом! – Золтан вынул из кармана молоток. – Быстрее!

Жуга схватил клинок и потянул за рукоять. Лис ухмыльнулся с острой грани серебристого зубила.

– Бей!

Ошейник лопнул после третьего удара, и Жуга, на бегу прилаживая ножны, помчался за Золтаном. Хриз замерцал в руке, медленно принимая форму меча.

– Возьми браслет. – Хагг сунул травнику зеленоватое кольцо и усмехнулся. А в следующий миг едва не сбил с ног кого-то из Свободных. Глюм (а может, Тингер) вскрикнул и бросился обратно.

– Как… ты… нашёл их? – выдохнул Жуга на бегу. – Где?

– Один раз в жизни удалось побыть волшебником! – ответил тот, не оборачиваясь. – Сперва… А, чёрт! Бей справа!

Жуга на бегу взмахнул мечом, и выскочивший из бокового коридора двараг упал с разрубленным черепом.

– Сперва я раздобыл браслет, – продолжил Хагг. – Это оказалось не так сложно: клепсидру не успели починить, а Севелон помог разобраться со временем… Браслет всё ещё действует.

– Но… Это же мой браслет!

– Зато подвеску сорвал я! И не перебивай! Мы все в игре.

Шум битвы приближался. Похоже, в главном зале бой разгорелся не на шутку.

– Меня никто не мог заметить, так быстро для них я двигался. А завладев браслетом, смог и до меча добраться. Если б не Отрар, я бы сам…

– Что ты задумал?

– Свободные сказали, турки переходят реку. Если мы откроем шлюз…

– К-какой ещё шлюз?!

– У озера, болван! Там заклятие, я не могу…

Больше Золтан ничего не успел сказать: они свернули и с разгона влетели в самую гущу битвы.

Безумный Лис начал свой танец.

Жуга почувствовал, что звереет. Меч разил направо и налево. Кто-то из Свободных мохнатым клубком выкатился вперёд: «Давай, Лис, давай!!!» – подсёк мечом врага под колени. Потеряв в горячке боя всяческое направление, травник просто дрался, забыв и об озере, и о планах Золтана, мстя за свой позор и унижение. Хриз сносил голову любому воину, оказавшемуся в пределах досягаемости. Пощады не было никому. Мелькнула меховая физиономия Орге. Наконец, ободранный и весь в крови, невесть откуда выскочил Золтан, потянул Жугу за рубашку: «Скорее!» – и помчался по новому коридору. Вернулось чувство времени, и травник неожиданно понял, что драка продолжалась от силы минуту.

У озера не было никого. Шумел небольшой водопад у запруды. Битва постепенно затихала. Жуга, Зууб и двое Свободных сбежали вниз по лестнице и замерли, наткнувшись на стоявшего у шлюза человека. Жуга едва успел задержать удар.

– Бертольд!

– Жуга?! – Монах вытаращил глаза.

– Как ты здесь оказался?

– Это я его привёл, – послышался голос, и из темноты выступил Рагнур. Топор дварага был заткнут за пояс. – Убери оружие, Жуга, – сказал спокойно гном. – Я пришёл помочь.

– Убей его! – вскричал Орге. – Скорее!

– Нет, погоди. – Травник поднял руку и спрятал меч в ножны. Посмотрел Хранителю Лестницы в глаза. – С чего такая перемена? А? Рагнур?

Гном помедлил.

– Я долго думал над твоими словами, Лис. Ты многое сумел понять и во многом прав. Всё это я, конечно, знал и раньше, но ты заставил меня взглянуть на это с новой стороны. Народ хазад стареет. Ты ведь заметил – у нас уже нет ни женщин, ни детей. Месть захватила наши помыслы, месть выжгла наши души, оставив только прах и пепел. Как бы ни был хорош Лаутир, он выбрал тупиковый путь. Лестница ждёт, и многие ушли бы, если б не запрет. Мы охраняем её вовсе не от выродков…

– Кого ты назвал выродком?! – рявкнул, наливаясь кровью, маленький гном.

– Помолчи, Глюм! – осадил его Зууб.

– Я Тингер!

– Тем более! Нет времени ругаться. Дай ему сказать.

– Спасибо, Элидор, – кивнул Рагнур.

– Забудь это имя, – угрюмо буркнул тот. – Зови уж так, как вы привыкли: «Хагг» – «Вор».

– Это была ошибка.

– Она слишком дорого мне обошлась. Два века… Но чёрт с ней! Что ты хочешь? Что заставило тебя переметнуться?

– Лестница, – сказал тангар. – Она отпустила травника. На самом деле Лестница не только для хазад. В своё время часть Светлого Народа тоже ушла по ней. Она указывает каждому свой путь.

– Мне она пути не указала, – хмуро бросил Жуга.

– Вот как? – хмыкнул гном. – Разве ты не вышел оттуда?

Жуга не нашёл что на это возразить. Двараг был прав – один путь Лестница травнику оставила.

– Когда ты помянул Хануд, я понял, что замыслили выр… свободные. Всё стало на свои места. Я разыскал Севелона и решил вам помочь. Вам не снять заклятия Лаутира, даже тебе, сын четырёх народов, это не под силу. И ещё… – Гном помедлил. – Лаутир обманул тебя. Он ничего не сможет сделать с твоим браслетом. Сплав семи металлов не подвластен магии хазад.

– Я… – начал было Жуга, но Золтан перебил его:

– На том дурацком ошейнике тоже лежало заклятие, и тем не менее… Если шлюз нельзя открыть, это не значит, что нельзя сломать!

– Вот и я о том же, – кивнул Рагнур. – Бертольд! Что у тебя в мешке?

– А? – вскинулся монах. – В мешке? Там… зелье. Тот гремучий прах, который я…

– И ты молчал! – взвыл Золтан.

– Но я не думал…

– Дай сюда!

* * *

Заряд заложили под самый створ – тяжёлую плиту чёрного диабаза. Следуя советам Рагнура, насыпали дорожку мелких чёрных зёрен.

– Много не расходуйте, – сказал гном, – а то заряд получится слабым. Как подожжёте, сразу бегите.

– Ясно, – кивнул Золтан. – Тингер! Орге! Уходите. Монаха возьмёте с собой, выведите его на поверхность.

– Ещё чего! – возмутился маленький мохнатый гном. – А ты?

– Мы сами найдём дорогу. Идите же!

Без лишних слов монах и двараги растворились в темноте туннеля. Золтан выждал пару минут и кивнул Рагнуру: «Поджигай».

– Остановись, Рагнур! – прогремел голос.

Все трое обернулись, оказавшись лицом к лицу с королём Лаутиром. За спиной Государя серебристой тенью маячил неизменный Отрар. А через мгновение гном шагнул вперёд, воздев свой жезл.

Жуга скорее бездумно, чем осознанно, вскинул руки и выкрикнул наговор.

Два слова.

Синее на белом.

Заклятие Зеркала.

Слепящий шар взорвался между ними. Ударил гром. Посыпались камни и обломки сталактитов. Часть силы, брошенной дварагом, развернуло вспять, Лаутира отшвырнуло в глубь туннеля. Отрар взлетел, крича и кувыркаясь, и с всплеском исчез в озёрной глубине. Большая часть заклятия, однако же, пробила магический щит, разметав заговорщиков прочь друг от друга и от шлюза. Воцарилась тишина, нарушаемая мерным гулом падающей воды.

Травник поднял голову. Перед глазами плавали круги. Он попытался встать, закашлялся. Сплюнул кровь, поднялся на четвереньки и со стоном повалился обратно. Разбитое тело отказывалось повиноваться. Он повернул голову и, взглядом найдя пороховую стёжку, медленно пополз к ней. Наткнулся по пути на труп Рагнура – двараг лежал вверх лицом, с развороченной грудью. Глаза его были закрыты. Основная сила удара пришлась на него.

Вершок за вершком, локоть за локтем, приволакивая ногу, травник полз вперёд, и всё равно до шлюза было далеко. Он лёг ничком, пытаясь отдышаться. Шершавый камень приятно холодил разбитое лицо.

– Жуга…

Он медленно поднял голову.

Золтан лежал весь в крови, полузасыпанный щебёнкой, смотрел на травника одним глазом. Разбитые губы шевельнулись. «Меч…» – скорее догадался, чем услыхал Жуга и потянул из ножен Хриз.

Камень на браслете запульсировал быстрее, время послушно ускорилось. Серая сталь меча текла, лис двигался, танцуя к лезвию от рукояти. Клинок был короток, но рос буквально на глазах, тянулся, словно воск, нащупывая путь среди обломков камня к тонкой дорожке рассыпанного пороха. Пять шагов… шесть… семь… восемь… «Я раскалю твой браслет»… Жуга стиснул зубы, и клинок, уже достигший толщины вязальной спицы, стал медленно нагреваться.

Последнее, что помнил травник, были вспышка и искристый огонёк, бегущий по чёрной дорожке, оставляя шлейф из пепла и густой белёсый дым.

Потом были грохот, рёв воды и темнота.

* * *

В […] году от Рождества Христова османские войска под предводительством султана Мохаммеда II двинулись на переправу через реку Яломицу близ Тырговиште. На другом берегу их ждали войско ополчения и двадцать тысяч пленных турок, посаженных на колья графом Цепешем с намерением устрашить завоевателей. Когда передовые османские сотни форсировали реку, в горах раздался страшный гул и грохот, земля задрожала, а ещё через мгновение вал бушующей воды пронёсся по реке и смёл с лица земли шесть отборных отрядов турецкой пехоты. Среди них был и командующий личной гвардией султана, Ибрагим Мустафа бен-Хадиф, чей меч и тяжёлые доспехи утянули его ко дну. Ни тела, ни оружия его не нашли.

Потрясённый султан, чей дух и без того был поколеблен зрели- щем казнённых воинов, не решился наступать разъединёнными силами, отдал приказ остановить штурм и два дня спустя повернул войска обратно.

Война была остановлена.

* * *

Глаза открылись.

Он лежал на мокром и шершавом, вниз лицом. Под носом был песок, сухой, искрящийся под солнцем. По маленьким песчаным дюнам деловито бежал муравей. Остановился, повёл усиками и уверенно направился к человеку. Травник шевельнулся, и мураш в панике умчался прочь.

Жуга приподнялся на локтях, перевернулся на спину. В глаза ударил яркий свет. Был день, солнечный и тёплый. У самых ног несла свои воды Яломица. Проснулась боль. Он поморгал, привыкая к свету, сел и огляделся. И берег, и окрестный лес несли следы недавнего потопа – коряги, водоросли, лужицы, разбросанные камни… Бесчувственное тело травника застряло в прибрежных кустах.

– Эй! Кто-нибудь! – позвал он.

Ответа не было.

Жуга поднялся, медленно распрямляя занемевшие ноги, и двинулся, пошатываясь, вдоль берега. Покосился на запястье. Браслет был на руке.

Тошнило. Хотелось есть. Усталость давила на плечи. Свинцом наливалась поясница. Жуга остановился, заложив ладони за ремень, и снова огляделся. Места вокруг были знакомые – по странной прихоти судьбы бурные воды выбросили травника неподалёку от пасеки, где остался погостить Милан.

«…Ремень?!»

Травник поспешно задрал рубаху.

На чёрной пряжке тяжёлого серого кольца, обёрнутого вокруг пояса, мерцал, ухмыляясь, танцующий лис.

– Вот чёрт… – пробормотал Жуга, поскрёб рисунок ногтем и закусил губу.

Он опустил рубаху, помедлил, выбирая направление, и снова углубился в лес. Путь шёл вверх. Он часто останавливался и отдыхал, привалившись к дереву (вряд ли он бы поднялся снова, если б сел). Лес поредел, сквозь ветви замаячили стоящие рядами ульи, и вскоре травник услышал голоса.

– Не умеешь ты, Бертольд, мёд есть, – ворчливо говорил один. – Вот, помнится, Жуга, тот умел. Возьмёт лепёшку, маленькую ложку мёда сверху и ест, любо-дорого взглянуть. Не то что ты – как мёду зачерпнёшь, пчёлы в обморок падают.

– Ни черта он в мёде не понимал, даром что травник, – отвечал второй. – Маленькую ложку, ишь ты… Это ж мёд, а не горчица! Там вино ещё осталось?

– Угу.

– Давай, что ли…

– Давай.

Стукнули кружки.

– Жаль парня.

– Ну, дык… Не то слово! Там так рвануло – один только дым остался.

– Да… Дым – это того… Гм. Ты, часом, не куришь?

– Нет.

– Это ты зря.

Жуга улыбнулся и медленно зашагал вниз по склону.

Оправа: Говорящий

9

– Два месяца спустя мне довелось услышать одну историю, – говорил Жуга. – Её рассказывал парнишка в придорожном кабаке. Он работал на морском пароме, в заливе. И однажды весной, холодным тёмным вечером к нему пришёл двараг. Он предложил ему работу той ночью и щедро заплатил вперёд. Парень согласился и вывел в море свой паром. На палубе были только он сам и этот старый гном, и больше никого, но парень говорил, что паром сидел в воде по самую палубу, будто был нагружен выше всякой меры. Он сплавал три раза туда и обратно, и в последний раз, отдавая пареньку вторую половину платы, гном сказал: «Ты поступил честно, не испугался и не обманул меня. Хочешь взглянуть, что ты перевозил сегодня? Надень вот это», – и гном отдал ему свой колпак. Парень надел его и увидел… Их было много там. Десятки, если не сотни. Они стояли на камнях, на берегу залива, ожидая своего предводителя. Сверху падал снег, а они просто стояли и молчали.

«Исход колена Синдри, – подтвердил медведь. – Малый народ постепенно уходит на север и дальше. Жаль. Хотя, быть может, это к лучшему для них».

– А тот старый двараг…

«Это был Севелон».

– Понятно… – Травник потеребил браслет. Камень на нём переливчато мерцал. Медведь поднял голову.

«А ты, что же, всё это время был один?»

– А почему ты спрашиваешь?

«Надо».

Травник помолчал и отвёл взгляд.

– Нет, – сказал он. – Не всё время. Не такой уж я дурак.

Закон для дурака

– Nevermore!

Огромный ворон переступил и замер недвижим, полуприкрыв глаза прозрачной плёнкой век, будто и не он только что выкрикнул неведомое слово. Народ загомонил: «Ишь, раскричался… Да нешто где так люди говорят?»

– Слыхали? – Горбун осклабился и погладил птицу кончиками пальцев. Ворон не шелохнулся, остался сидеть на его плече. Похоже, шум толпы нисколечко его не волновал. – Мне подарил его один моряк по прозвищу Хью Смолёный.

– Хую? – переспросил с усмешкой рябой, бородатый, богато одетый крестьянин. – Звучит не слишком прилично! За дело прозвали или так?

Молодуха, что стояла рядом, прыснула в кулак и закрыла фартуком лицо. В толпе загоготали.

– И чего он, значит, сказал?

– Сказал: «Больше никогда».

– А на каком это языке?

– Саксов!

– Эва куда хватил… А энто где?

– Вон там. – Горбун махнул рукой. Толпе, похоже, этого хватило. – Ну что, полюбовались говорящей птичкой? А сейчас – чудо из чудес – наша малышка расскажет любому, кто он есть, кем был и что его ждёт, а чтобы вы не думали, будто мы заранее всё разузнали, я ей завяжу глаза вот этой повязкой!

В толпе нашлись желающие проверить, так ли уж плотна тряпица, и после долго тыкались по сторонам с завязанными глазами под общий хохот поселян. Тем временем из фургончика выбралась невысокая темноволосая девчушка лет пятнадцати, отряхнула от соломы простенькое платье, с улыбкой кивнула горбатому зазывале и с готовностью подставила голову. Полоска чёрного сукна легла ей на глаза.

– Видели? Вот так. – Горбун поворотился к публике. – Ну, кто желает?

Девчонка двинулась по кругу, вытянув руку перед собой. Народ притих.

– Ну, кто? Ну, поселяне, испытайте судьбу! Мужики вы или нет? Кто первый? С первых денег не берём.

Высокий белобрысый парень протиснулся через толпу.

– Была не была! – Он протянул руку. – Давай, девка, угадывай.

На несколько мгновений воцарилась тишина.

– Тебя зовут… Миодраг, – сказала негромко девушка. – Ты с юга, из деревни Миловице. Приехал сюда вчера, а дома у тебя жена и двое детей… Два сына. Так?

Лицо у парня вытянулось.

– Так…

– Ты приехал на ярмарку купить коня, купил и уезжаешь вечером.

– Но…

– Не ходи обмывать покупку, не то лишишься кошелька, а может, и лошади тоже.

– Спасибо… – ошарашенно пробормотал белоголовый.

– А ну-ка, я! Я! – пролез к девчушке бородач. Схватил её за руку. – Давай про меня расскажи. Чего там, а?

Та помедлила, и всем стоящим рядом почудилось, что на губах её промелькнула усмешка.

– Ты – Болеслав по прозвищу Куделя, у тебя лавка в Тырговиште. Приехал ты сюда, сказав жене, что едешь к другу в Марген, а сам три дня не вылезал из тутошней корчмы. А ещё ты…

– Жена?! – подбоченясь, визгливо крикнула молодуха. – Ты же вдовцом назвался! Ах ты, старый кобель!

Неведомо откуда оказавшаяся в её руках новенькая хлебная лопата обрушилась крестьянину на голову.

– Да что ты, что! Марица! – отбрыкивался тот, прикрываясь руками под хохот толпы. – Кому ты веришь! Дык…

– Молчи, прохвост!

В толпе захохотали, и рябой крестьянин, посрамлённый, поспешил убраться.

В толпе зашевелились:

– Я!

– Мне погадай, дочка.

– Скажи-ка лучше, где пиво крепче!

Горбун, ссадив на жёрдочку чёрную птицу, двинулся по кругу вслед за девкой с шапкою в руках.

– Праведный праздник для праведных граждан – что отточенный серп для спелых колосьев! Давай, народ! Накопил деньжат, так не жадись! Всё расскажем, всё обскажем! Кто, зачем и почему! Бросай, кому сколько не жаль!

Монетки сыпались потоком. Отказа не было никому.

«Тебя зовут Василиу, ты думал ехать через Хунендоару на свадьбу к брату и завернул присмотреть подарок…»

«Ты – Йожеф из Кошице. Приехал за вином. Не покупай белое – до дому всё равно не довезёшь…»

«Ты – Николае, пивовар, приехал закупиться майским хмелем. Но если твои соседи узнают, что ты разбавляешь пиво…»

«Твоё имя Дину, ты плотогон, а приехал сюда купить платок для подружки…»

«А ты… ты…»

Пауза возникла неожиданно – просто очередная рука легла в её ладонь, и девчушка вдруг замялась, кусая бледные губы. Помедлив, пробежалась пальцами вверх по руке и отпрянула, ощутив колючий холодок браслета на запястье.

Народ притих.

– Ты… – Она всё медлила. – Ты… – Топнула ногой. – Да скажи что-нибудь!

Незнакомец поднял рыжую голову – длинные волосы качнулись, стянутые в хвост, – и посмотрел на девушку.

– Ну! – В голосе её была почти осязаемая боль.

– Развяжи глаза, – сказал негромко он.

И помолчав, добавил:

– Меня зовут Жуга.

* * *

Есть ли в мире место более странное, чем то, где только что закончилась война?

Навряд ли.

Приметить пёстрые палатки, серый полог сдвинутых возов и полосатые шатры увеселительных заведений можно было издалека. Этот небольшой, стихийно возникший на берегу реки рынок невозможно было миновать – до этого места дошла война и здесь, у трёх сожжённых деревень, нашла свою погибель. Народ медленно, не без опаски возвращался на оставленные ворогом, кому родные, а кому и новосельные места. Разорённая весенняя земля просила рук. Рабочих рук. Почуяв прибыль, вслед за поселянами потянулись торговцы и менялы, оставившие войско шинкари и маркитанты, а потом и остальные – продажные девчонки, вездесущие цыгане, актёры, мелкое ворьё, придурки, битые войною инвалиды и прочий сброд. Всё это двигалось, крутилось, разрастаясь, здесь покупали, продавали, ели, пили, развлекались и узнавали новости. Войска османов отступили, исчезли словно страшный сон. Ополчение отправилось домой. Бояре посмелей погибли, трусливых прогнала война. Законы города сюда добраться не успели, в предгорьях и в горах законов не было. А дуракам и так закон не писан.

Миновать это место было невозможно.

От маленькой палатки знахаря, увешанной пучками трав и кореньев, до места, где давали представление заезжие лицедеи, было рукой подать, и угловатый рыжий парень с хвостом волос, который завернул сюда порыться в травах, невольно потянулся посмотреть, что там за шум и толкотня. Худенькая девушка плясала на канате над людскими головами. Люди смеялись, спорили и бились об заклад. Играла скрипка, весело, задорно, необычно витиевато для бродячего артиста. Дело близилось к вечеру, и большую часть представления парень уже пропустил. Он протолкался сквозь толпу, бросил беглый взгляд на зазывалу-горбуна, на скрипача и танцовщицу, повернулся, чтоб уйти, потом остановился и присмотрелся.

Не всё было так просто. В руках у девушки был дротик, последний, судя по всему – штук десять ярких оперённых хвостиков уже унизывали деревянный шарик, что висел, качаясь, на верёвке у фургона, похожий издали на диковинную птицу. Девчонка повернулась. Бросок! Шар закрутился, ощетинившись новым пером. В толпе заулюлюкали, засвистели. Девушка спрыгнула, легко проделав пируэт, блеснула улыбкой и в два прыжка скрылась под пологом фургона. Была она невысокая, темноволосая, с маленькой грудью, на первый взгляд ещё ребёнок, и только если приглядеться, становилось видно, что в ней нет обычной для детей неровной худобы и угловатости, хребет не выпирал стерляжьей спинкой, бёдра округлились, движения были лёгкие, уверенные – неуклюжий чертёнок уже превратился в девушку, весьма красивую притом.

А дальше вдруг на сцене появился говорящий ворон, девушка вернулась, сменив рубашку и цветастые турецкие штаны на платье, и колесо весёлого гадания покатилось по толпе под смех и недовольный ропот: цыгане, мол, ещё и не то могут. Но ведь никто тебя не заставлял; понравилось – монетку брось, а коль не веришь, так и не надо! Рыжий парень и сам не заметил, как его ладонь оказалась у девушки в руке.

А там замолчала толпа.

Горбун подошёл ближе. С вопросом тронул танцовщицу за плечо. Та отмахнулась: «Погоди!» – и потянула с лица повязку. Глаза у неё оказались глубокие и тёмные, с искринкой, цвета кожуры спелого ореха, и взгляд их был тревожен.

– Жуга? – переспросила она.

– Да, – тот кивнул. – А тебя зовут… – Он прищурился: – Линора?

– Ты…

– Что?

– Но тебя ведь нет… там… – беспомощно проговорила она и подняла ладонь к виску. – Сегодня… не могу…

Ноги её подломились, и девушка медленно осела на песок.

Толпа изумлённо ахнула.

Горбун и рыжий странник одновременно метнулись вперёд, подхватывая тело. Горбун осклабился: «Не трожь!» – но травник только отмахнулся в ответ. Поднялся с девушкой на руках, огляделся: «Куда отнести?» Горбун махнул рукой:

– В повозку.

Музыка смолкла – скрипач опустил инструмент. Растерянно глянул на девушку, на горбуна и первым поспешил к фургону. Не говоря ни слова, все четверо скрылись внутри, задёрнув полотняный полог. Стало ясно, что продолжения не будет, и народ, посудачив минуту-другую, принялся расходиться.

* * *

Под вечер рынок стих, лишь с перекатов на кривой лопате полуострова доносился шум воды. У разожжённого костра сидели горбун и Жуга. Позади них, в багровых отблесках огня неровной громадой чернел фургон. Чуть поодаль два пегих облезлых вола хрустели охапкой соломы.

Горбун был коренаст и рыж. Не так, как странник, с его огнен- ным сполохом, но тёмной рыжиной подпалённого меха, будто был посыпан толчёным кирпичом. Нахохлившись, он сидел на корточках, завернувшись в старый плащ, носатый, сам похожий на птицу. Говорящий ворон дремал, забравшись на задок фургона. В руках у горбуна была сковорода.

– Нечасто нам срывают представления, – потряхивая над огнём бугристую ячменную лепёшку, говорил он. Голос его был ровен и задумчив. – Можешь гордиться, Лис, – тебе это удалось.

– Я не нарочно, – хмуро отозвался тот.

– Верю, что не нарочно… – Горбун затянулся трубкой, выпустил дым. Помолчал. – Давно ты здесь?

– На ярмарке?

– Да.

– Сегодня пришёл.

– А направляешься куда?

Жуга пожал плечами. Поворошил прутиком в костре. Поднял взгляд на горбуна.

– Зачем ты спрашиваешь?

– Мы завтра уезжаем. А Линора хочет, чтоб ты ехал с нами.

– С вами? Я? – Странник слегка опешил. – Чего ради?

– Ты странный малый, Лис. Смыслишь в травах – эвон сколько их набрал. Да ещё Иваш сказал, что ты на свирели играешь и по углям мастер ходить, по горячим. А я…

– Иваш… – пробормотал Жуга. Прошёлся пятернёй по волосам. – Ну конечно! А я-то вспомнить не мог, где я его видел…

– …а я ищу таких, как я, – продолжал меж тем горбун, – сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных.

– Почему?

– Почему? – усмехнулся тот. – Потому что над дураками нет суда. Взять, к примеру, меня. Кто бы мне поверил, если б я был прав? Кто бы мне поверил, если б я был лжив? Кто бы мне поверил, если б я был трезв? Кто б меня услышал, если б я был умён? Так что пока не поздно – пошёл с ума прочь! Понял? – Он помолчал, попыхивая трубкой, потыкал ножом лепёшку, снял её, побросал из ладони в ладонь и разломил пополам. – Держи, – протянул травнику. – И ложись спать, а то завтра выезжаем рано.

– Спасибо. Послушай, Роджер… с чего ты взял, что я соглашусь?

– Линора сказала, что согласишься.

Жуга откусил от лепёшки. С шипением всасывая воздух, повалял горячий ком во рту. Проглотил и нахмурился.

– Линора… Она в самом деле видит, что будет?

Горбун пожал плечами:

– Как когда.

Травник помедлил.

– Едете-то, хоть скажи, куда?

– Какая разница!

– Похоже, мне с вами и впрямь по пути, – усмехнулся Жуга. – Ладно. Уговорил. Не зря же говорят, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Не боишься, что вам в тягость буду?

– Кашу слезами не испортишь.

* * *

Раскинув крылья полукруглым веером, сверкая золотом расколотой лучины, деревянная птица парила под пологом фургона. Толчки и тряска на ухабах заставляли её двигаться, кружась и колыхаясь на бечёвке, жить, пускай не настоящей, но всё-таки жизнью. На брюшке, на боках, на голове виднелись оспинки булавочных уколов. Говорящий ворон восседал на сундуке и наблюдал за ней с презрительной меланхолией во взгляде. Чувствовалось, что он уже давно раскусил, что за самозванка поселилась у него над головой, и не обращал на неё особого внимания. Эта птица никогда бы не смогла заговорить.

Светало. Фургон бродячих акробатов медленно ехал на восток. Утро выдалось холодным и сырым. От овчин, лежащих в головах, тянуло кислым. Май сатанел: то тут, то там зелёная трава белела инеем. Убаюкивающе поскрипывали колёса. Жуга облюбовал большой мешок, набитый мягким, и лежал, закутавшись в тулуп и глядя, как уходит вдаль из-под колёс щербатая дорога. Порою ворон шевелился, чистил перья, снова замирал. Взгляд травника то и дело отвлекался на него и на резную безделушку.

– Роджер!

– Что? – негромко отозвался тот с невидимых отсюда козел.

– Откуда эта птица?

– Которая? Из дерева?

– Ага.

– Мне подарил её один мой приятель. Нездешний. С севера. А что?

– Так, ничего. Красиво.

– Линора упражняется на ней. Бросает дротики.

За занавеской зашуршало, и Жуга умолк. Дотронулся до птицы и отдёрнул руку – браслет на руке вдруг полыхнул оправленным в зеленоватый сплав опалом, болью отозвался в локте и запястье. «Опять… – подумалось Жуге, он закусил губу и принялся разминать руку. – Что на этот раз?»

– Эй, Лис! – окликнул травника горбун. – Чего примолк? Линору, что ли, разбудить боишься? – Он усмехнулся. – Так уж не спят они, поди.

Как будто в подтверждение сказанного, за занавеской вновь послышалась возня, женский голос произнёс: «Я сама». Было слышно, как девчонка, невидимая отсюда, взобралась на козлы к горбуну. Скрипач Иваш (а спал он там же, впереди), как видно, просыпаться не спешил.

Неожиданно фургон замедлил ход.

– Здорово, страннички! – окликнул горбуна густой негромкий бас. – Не подвезёте?

Жуга насторожённо замер. Вскинул голову, прислушался. Сидел он сзади и потому не мог увидеть говорившего, но голос… Голос показался травнику до странности знакомым. «Неужели…»

Сердце его в волнении ускорило бег.

– А по пути ли нам, чтоб подвозить? – вопросом на вопрос ответил Роджер.

– Это как посмотреть. Коль вы и дальше по дороге едете, то да. Я заплачу. Во, менку видишь?

– Маловато будет.

– Так ведь и поеду до развилки. А если что, потом сочтёмся… Или спешите куда?

– Да нет, не торопимся. Сам знаешь, тише едешь – легче спишь.

– Ну, это по мне. Так подвезёшь?

– Ладно. – Голос горбуна смягчился. – Залезай.

Замедлив шаг, неожиданный попутчик пропустил повозку и с коротким «Оп!» запрыгнул на задок. Высокий, с тёмной и густой короткой бородой, он подобрал синий тёплый плащ и зашуршал соломой, устраиваясь поудобнее. Снял с плеча синий же свёрток потёртого бархата, в котором без труда угадывалась лютня, и заоглядывался в поисках укромного местечка для него, как вдруг наткнулся взглядом на травника и замер, поражённый.

Мгновение они молчали, глядя друг на друга.

– Ты?.. – наконец сказал поэт.

Жуга кивнул и усмехнулся:

– Я, Вайда. Я.

Горбун на козлах обернулся.

– А вы чего, знакомы?

Фургон ехал, скрипели колёса, а неловкая пауза всё длилась и длилась. Им, несомненно, было о чём поговорить, этим двоим, но Вайда чувствовал себя неловко, чтобы начинать, а Жуга молчал.

– Давно не виделись, – наконец сказал рифмач.

– Давненько, – кивнул Жуга.

– А я искал тебя, – задумчиво продолжил Вайда. – Веришь ли, всё эти месяцы искал. И вот поди ж ты, встретились. Как ты? Всё бродишь?

– Всё брожу, – кивнул Жуга.

– Я слышал о тебе. Та башня. Викинг Олав…

– Всякое бывало.

Поэт с прищуром посмотрел на травника. Потрогал лютню. Тенькнула струна.

– А ты изменился, рыжий. Не хочешь рассказать?

– Не хочу. – Он поднял взгляд. – За этим ты меня искал?

– Ты словно и не рад меня встретить.

– Нет, почему же, – улыбнулся травник, – рад. Рад видеть тебя здоровым, рад узнать, что Яльмар жив…

Вайда покачал головой. Посмотрел на травника.

– Ох, Жуга, темнишь ты. Может, всё-таки расскажешь? Вдруг да помогу.

На козлах впереди зашевелился Роджер.

– Эй, как тебя там…

– Вайда я.

– Лютня вроде там у тебя. Может, споёшь? Всё ехать веселей.

Рифмач, недовольный, открыл было рот, чтоб отказать, посмотрел на Жугу и осёкся.

– Спой, рифмач, – сказал негромко травник. – Так лучше будет. Как-нибудь потом поговорим.

Вайда кивнул, подстроил лютню и запел:

По длинным лентам ста дорог,

Не заезжая в города,

Фургончик старый долгий срок

Спешит неведомо куда.

Из леса в лес, из дола в дол

Невозмутимо, как всегда,

Влечёт повозку старый вол,

Минуя мили и года.

Возница не грустит ничуть,

Хотя в заплатах старый плащ.

Без остановок держит путь

Повозка вдоль зелёных чащ.

Бродячий цирк иль балаган —

Актёров странствующий дом?

Отбившийся фургон цыган?

Или торговец едет в нём?

«Ответь мне, странник, – я спросил, —

Что ждёт тебя в конце пути?

Зачем ты тратишь столько сил

И что стремишься ты найти?»

«Не так всё просто, – он сказал, —

Сто раз, от деда и отца,

Простую правду я слыхал:

Дороге этой нет конца.

Из мира в мир, сквозь ночь и день,

Взбираясь вверх, сбегая вниз,

Ведёт она, пронзая тень,

Туда, где светел мир и чист.

И только кто не стар душой,

Желая, чтоб сбылись мечты,

Забыв покой, уйдёт со мной.

Теперь решай, идёшь ли ты».

Я не сказал ни «да», ни «нет»,

Лишь изумлённо промолчал.

Повозки той растаял след,

Но голос ещё много лет

«Идёшь ли ты? Идёшь иль нет?» —

В ушах моих звучал.

– Вот уважил так уважил, – помолчав, сказал горбун. – Спасибо. Как есть про нас песня. По больному месту, да калёным швом, по открытой ране, да сырой землёй… Чья хоть песня-то?

– Моя, – ответил Вайда, зачехлил свой инструмент и завалился спать.

* * *

Это была деревня. Пустая и отчасти погорелая. Отчасти, ибо все дома остались целы, и только деревянную церковь турки пожгли. Насколько знал Жуга (и Вайда не замедлил это подтвердить), османы редко уничтожали христианские храмы, предпочитая скопом обращать всех поселян в свою веру, а церковь переделывать в мечеть. Делалось это довольно быстро. Однако здесь всё было иначе.

– Это Микеш, – хмуро ответил бард, когда горбун спросил его об этом. – Здешний священник не пожелал уходить. Турки сожгли его. Вместе с храмом.

Горбун кивнул, раскуривая трубку.

– Вот так всегда, – задумчиво сказал он. – Всё, что было – не было и нету… Всё как у людей. Новая весна, и что? Толще видим, жарче жрём, круче гадим, глубже мрём… с каждым страхом, с каждой весной. Земля смердит до самых звёзд. Только и осталось – подвязать штаны продолговатым ремешком и ступать вперёд, надеясь, что была и у тебя когда-то жизнь как сметана, жизнь как перина…

В молчании они проехали безлюдной улицей, пару раз останавливаясь с намерением заночевать в каком-нибудь доме, но всякий раз двигались дальше: приземистые хаты, некогда уютные и светлые, стояли выбранные дочиста, с полуразобранными крышами и выбитыми окнами, полные мусора и нечистот. В итоге странники оставили деревню в стороне и добрались до берега реки, где встали на ночлег. Горбун распряг волов, Линора и Иваш занялись готовкой и костром. Жуга принёс им воды и ушёл к реке, где и остался.

Вечерело. С юга потянуло ветерком. Нагревшаяся за день земля исходила медленным теплом. Май, знаменитый злыми утренниками, выдался удивительно щедрым на тёплые вечера. Бурливая в верховьях Яломица разлилась широким тихим омутом. Обрывистый и низкий, поросший густым кустарником берег был пологим и неожиданно сухим. Травник уселся, свесив ноги, и некоторое время молча глядел на бегущую воду, на лес и тёмные вершины недалёких гор.

За спиной послышались шаги.

– Жуга…

Он медленно обернулся и посмотрел на Линору. Её хрупкая фигурка возникла на берегу совершенно неожиданно – белое платье на фоне кустов. Шагнула вперёд.

– Можно… я тоже тут посижу?

Травник неопределённо пожал плечами, мол, садись. Покосился на свой браслет. Ничего не происходило – камень был тёмен и чист. Девушка меж тем подошла, легко и неслышно ступая, подобрала юбки и села рядом. Вздохнула.

– Тихо как, – повернулась к травнику. – Зачем ты ушёл?

– Так… Захотелось.

Сам не понимая, почему он сказал ей правду. Он и впрямь решил побыть один. Говорить не хотелось. Думать не хотелось. Оборачиваться тоже не хотелось, тем более что травник и так чувствовал затылком её пристальный взгляд.

– Кто ты? – вдруг спросила она. – С тех пор, как я поняла, что могу видеть в людях, мне никогда не было так… так…

Жуга повернул голову.

– Как?

– Страшно! – Линора скомкала подол. – Тебя как будто нет… Ты понимаешь? Вовсе нет. У меня было такое чувство, будто ты… уже умер.

Он вздрогнул. Повернулся к ней.

– Что ты сказала?

– Я сказала, – терпеливо повторила та, – что у меня было такое чувство, будто ты уже умер. Я ничего не смогла узнать. Там словно бы стена и пустота. И будто что-то ещё… только я не понимаю, что.

– Вот как? – пробормотал Жуга и усмехнулся. Взъерошил рукой непослушные рыжие волосы. – Интересно… Ты для этого попросила меня поехать с вами?

– Нет. Я просто знала, что так будет. Но это ведь сбылось?

– Ну… Да.

– Я не могу угадать твоё имя… Чему ты смеёшься?

– Забавно. Впервые кто-то пробует его угадать.

– Расскажи о себе.

Жуга вдруг сделался серьёзен. Нахохлился, подбирая ноги под себя. Помолчал.

– Я горец. Валах. Травник. Люди зовут меня Лисом. Справедливо, нет, не знаю. С гор я ушёл – там мои друзья обернулись врагами. Что ещё?

– Вчера ты называл себя – Жуга.

– Ну, называл. Так меня дразнили в детстве, – неожиданно для самого себя с неловкостью признался он. – За волосы. Огнём, мол, жжённый… И за нрав. Что суечусь когда не надо.

– Странное прозвание.

– Почему?

– На севере так или похоже называют первый тонкий лёд у берегов. На востоке – первый сильный снег на грани осени и зимы.

– Ну, называют, и шут с ними, – пробурчал Жуга. – Я-то при чём?

– Не сердись. – Линора придвинулась поближе. Коснулась травника рукой. – Я не хотела тебя обидеть… – Ладонь её скользнула вниз по спине и удивлённо замерла, наткнувшись на широкое жёсткое кольцо, охватившее талию травника. – Ой. Что там у тебя?

– Там? Меч, – с явной неохотой ответил тот.

«Зачем я ей это говорю?» – мелькнула мысль.

Жуга уже и сам был не рад, что завязал этот разговор. Меч он раздобыл недавно, при обстоятельствах, вспоминать которые не очень хотелось, хотя похвастать было чем – то был клинок работы подгорных мастеров малого народа западных дварагов, Хриз Серая Сталь из рода Трёх Изменчивых.

Хвастать, однако, не было ни резона, ни желания.

Кто только дёрнул за язык?

Он покосился на Линору. Может, прогнать? И почувствовал – поздно: в ореховых глазах девчушки уже зажёгся любопытный огонёк. Она вскочила на колени:

– Меч? Откуда? Покажи!

Махнув рукой (ну, меч, и что с того, что меч?), Жуга задрал рубаху, потянул за рукоять, и клинок с чуть слышным звоном словно сам собою распрямился в руке.

Воцарилась тишина.

– У-у… – наконец разочарованно протянула девушка и замолкла.

Жуга перевёл взгляд на лезвие меча и замер, поражённый.

Та железяка, что была в его руках, должно быть, пролежала в земле лет десять, проржавев от острия до рукояти. Не было ни пятнышка чистого металла. Жуга ошеломлённо перевернул его в руке; блеснула тонкой нитью гравировка – пляшущий у рукояти лис.

– Что за чёрт…

– Я тоже такие видала, – равнодушно сказала Линора. – Их после войны много валяется. – Она встала и молча оправила платье. Тронула травника за плечо. – Пойдём, скоро ужин поспеет.

– Иди пока одна, – не отрывая взгляда от меча, сдавленно ответил тот. – Я подойду сейчас. Мне надо здесь побыть ещё немного… одному.

– Жуга.

– Что? – Тот обернулся. Поднял взгляд («Ну и глаза у чертовки!» – подумалось ему). – Чего ещё?

– Зови меня просто Ли.

Он не нашёлся что ответить, лишь кивнул, и девушка растворилась в кустах так же быстро, как появилась.

Однако не прошло и двух минут, как снова раздались шаги, и на берег вышел Вайда. Завидел травника, без лишних слов подошёл, подогнул под себя край плаща и уселся рядом.

– Ну давай, – сказал он, – выкладывай, что у тебя.

Жуга вздохнул. Повертел в руках клинок и воткнул его в землю. Посмотрел на рифмача.

– С чего начать?

– По порядку.

* * *

– Понимаешь, Вайда, – сплетая нервно пальцы рук, заговорил Жуга, – я не знаю, что сказать. Как первый раз посмотришь – вроде всё хорошо. Но потом…

– Ты вечно ждёшь неприятностей. Что ж удивительного, что ты их находишь? Или они тебя находят. Сейчас-то что тебя гнетёт?

– Пока что ничего. Но этот фургон…

– А что – фургон?

– Они же циркачи, Вайда. Музыканты, лицедеи… Ли, например, канатная танцовщица.

– Ли? А, та девчонка… Ну. И что?

Жуга поворотился к рифмачу.

– Чего им надо на юге? Здесь нет ни одного жилого места, все сбежали от войны. Есть, конечно, ярмарка у реки, но мы ведь оттуда и выехали… Чего здесь ищет Роджер?

Рифмач нахмурился. Поскрёб в затылке.

– Да, странно. Я об этом не подумал. Хотя, если посмотреть с другой стороны, здесь есть два-три замка, удержавшие осаду, да и дорога в обход реки ведёт в Ноул-Сасэск.

– В Ноул-Сасэск есть более короткий путь.

– Кто знает? Может, Роджер просто мародёров боится. Это всё, что тебя тревожит?

– Нет, не всё. Эта девчонка… Понимаешь, Вайда, она ведунья. Читает прошлое, предсказывает будущее. И вот она…

– Эка невидаль! – негромко рассмеялся поэт. – Встречал я таких, и не раз. Всё делается просто: наговоришь с три короба, а сбудется ли, нет – поди проверь. Я тоже так умею. Хочешь? Вот: завтра будет новый день! И только попробуй скажи, что я не прав.

– Отчего же, прав, конечно. – Травник улыбнулся. Взъерошил волосы рукой. – Но тут всё честно. У неё на самом деле дар, это я тебе как травник говорю. Это похоже на то, как я угадываю имя или влезаю в чей-нибудь сон. Мне, правда, браслет помогает…

– Даже если так, что с того?

– Линора не смогла сказать про меня ничего. Только предсказала… попросила, чтобы я поехал с ними. А я…

– И ты поехал, – закончил Вайда.

– Ну. – Жуга опустил взгляд и залился краской.

Рифмач поцокал языком и усмехнулся:

– Э, друг Жуга… Да ты, похоже, влюбился.

– Я? Нет… а впрочем, да… Наверное да. Не знаю. Может быть. Она…

– Влюбился. Втрескался. По уши. Это я тебе как поэт говорю.

– Да помолчи ты! – рявкнул Жуга так, что Вайда подскочил на месте. – Дай объяснить. – Он собрался с мыслями и продолжил: – Здесь непонятно. Да, я хочу её любить. Хочу её, но…

– Ну, это как раз понятно… – вставил неуёмный Вайда и осёкся, перехватив испепеляющий взгляд травника.

– Мне продолжать или не надо? – холодно осведомился тот. Поэт кивнул и постарался придать лицу серьёзное выражение. – Так вот. Подумай сам: когда я успел в неё влюбиться? Ладно бы красавица, чтоб глаз не отвести, тогда понятно, или, положим, просто по сердцу пришлась, так ведь пацанка ещё, да и знаю я её два дня! Да и не водилось за мной такого, чтобы девка – хлоп глазами, пальчиком поманила, я и лапки кверху. Девчонки, те, бывает, навоображают чёрт-те чего да и влюбятся за сутки, но чтоб я вот так… Ни в жисть не думал. – Он вздохнул и помотал головой. – Ну, ладно. Пускай влюбился. Но почему у меня такое чувство, что меня… подталкивают к этому? Как будто всё это… подстроено, что ли. Вот…

– Так ты любишь её или нет?

– Не знаю.

– А она тебя?

– Не знаю.

– Дурак ты, Жуга, – покачал головой рифмач. – Ой, дурак…

Тот поднял голову.

– Вот и Роджер меня тоже в дураки норовит записать. С чего бы, а?

И он умолк.

Вайда вздохнул и плотнее закутался в плащ. Поёжился.

– Что-то холодно сегодня… С тех самых пор согреться не могу, как ты меня из ямы вытащил. Как будто всегда стою в тени. Дороговато дался мне Тёплый Стан. Может, хоть летом оттаю?

– Оттаешь, если вспоминать поменьше будешь. Это в памяти ты мёрзнешь, не взаправду. Пройдёт.

– Я ведь искал тебя, чтоб поблагодарить. Не успел тогда – уж очень быстро ты ушёл. Да, изменился ты, – задумчиво проговорил рифмач. – Мечом, гляжу, обзавёлся, хромать перестал. В одном только прежним остался – всюду сам себе преграды строишь.

Травник хмыкнул и пожал плечами. Посмотрел на Вайду.

– Может, просто другие их не видят?

* * *

– Сидишь?

Вот теперь Жуга вздрогнул.

Горбун возник на берегу будто ниоткуда. Слух у травника был острее некуда, и всё же Роджер ухитрился подойти бесшумно.

– Ну, сиди-сиди, – кивнул он, сам, однако, не садясь. – Много высидишь.

– Зачем пришёл?

– Поговорить надо, рыжий. О тебе.

Он вынул трубку и кисет, стукнул кресалом и раздул трут. Закурил и после паузы продолжил:

– Ли требует, чтоб ты ехал с нами и дальше.

– А ты как бы против?

– О как ты заговорил! – усмехнулся горбун, попыхивая трубкой. – Да… Я против. И дело даже не в том, что это просто очередная девчоночья блажь. И не в том, что ты мне нравишься. Просто я надеялся, что в этот раз обойдётся. Но, видно, все влюблённые – дураки. И ты тоже.

– Как…

– Только слепой не догадается. Да ты не обижайся. Ты знаешь, чем отличается обычный человек от дурака? Обычный человек мечтает, чтоб его любимая упала в реку и он бы её спас. А дурак… – Он затянулся. – Дурак мечтает, чтоб она никогда не упала в реку. Таких не любят, Лис. Ты уходи. Так надо. Нельзя вам вместе. Ты умеешь плакать, ты скоро умрёшь. Так что уходи, пока ещё можешь уйти.

– Так это ты, стало быть, обо мне заботишься? – криво улыбнулся Жуга. – Зря. Давай гони меня. Я пойду вслед за вами.

– Не советую. Два дня, Жуга. Два дня ты можешь ехать с нами. Потом наши дороги разойдутся. У меня свои дела. Ты понял?

– Нет.

– Тебе же хуже. И не надейся на свой меч – в этих делах он тебе не защита.

Роджер выколотил трубку о башмак и встал.

– Ладно. Кто не обломался, тем ещё предстоит. Идём кашу есть.

И сказавши так, он повернулся и ушёл.

Меж тем уже заметно стемнело. И впрямь пора было идти к костру. Жуга подался вперёд и потянул за рукоять. Хриз мягко вышел из земли, поблёскивая серебристым лезвием. Ржавчина исчезла. Лис скалился с клейма.

– Ну что, доволен? – проворчал угрюмо травник. – И ты туда же. Спрятался. Выставил меня перед девчонкой дураком… Тебе-то это зачем?

Клинок молчал.

Жуга задрал рубаху, нащупывая устье, и выругался, порезав палец. Похолодел невольно: так можно и живот распороть! Хриз, как всегда, под вечер начинал чудить – то было его время. Капли крови упали на землю, и почти сразу полыхнул в браслете чёрный камень. Травник нахмурился: «Да что вы все, сговорились, что ли?» Встал, направился к кустам, прислушался и вдруг замедлил шаг. Остановился, глядя в темноту.

– Давай, чего уж, – сказал он, – выходи. Я ведь всё равно тебя вижу.

Кусты расступились, и к травнику вышел Иваш.

– Слышь, рыжий, – хрипло сказал он. – Ты уходи. Добром прошу, уходи.

Жуга не ответил, и тогда скрипач шагнул вперёд. Он был бос. Белые волосы растрепались. Катаная шляпа сбилась на затылок. В проёме распахнутой овчинной безрукавки мелькнула голая, в длинных царапинах грудь.

– Ты понял меня? Оба уходите. Ты и Вайда! Завтра же!

Травник поднял взгляд, и голубые глаза его странно блеснули в темноте.

– Остынь, Иваш, – хмуро сказал он. – Твоих мне только советов не хватало. Я уж как-нибудь сам решу, чего мне делать и куда идти.

Иваш сжал кулаки.

– Не оставишь Линору в покое – пеняй на себя! – прошипел он травнику в лицо и с треском исчез в кустах.

Жуга вздохнул, покачал головой и направился к укрывшемуся за деревьями фургону.

* * *

Ночь выдалась холодной. Вызвездило. Покончив с ужином, Жуга взял из фургона две облезлые шкуры, одеяло и улёгся под повозкой на случай неожиданного дождя. Снял и спрятал в мешок свой браслет и долго лежал, размышляя, пока не уснул.

Проснулся он от шороха. Прислушался насторожённо. Ни звука не было в ночи. Костёр давно погас, лишь угольки красными глазами пялились во тьму. И всё же…

Шорох повторился, и травник окончательно уверился в своей догадке.

Кто-то полз.

Жуга не шевельнулся, не издал ни звука, лишь рука скользнула под рубаху, нащупывая рубчатую рукоять меча. Пальцы сжались…

…и расслабились.

– Это я.

И снова тихий шорох. Неясный контур девичьего тела в темноте.

– Ли?

Холодное тело забралось под одеяло.

Она была нага…

…она пахла мёдом и полынью…

…горчичным семенем и молоком…

…сосной и тополиным пухом…

…всем и ничем.

У травника закружилась голова.

– Зачем…

Узкая ладошка закрыла ему рот, и он умолк.

– Молчи. Пожалуйста, молчи.

Линора придвинулась ближе.

– Ты сумасшедшая, – выдохнул травник, едва ладонь убралась с его лица.

– Как и ты, – просто ответила та.

Их губы слились, и травник почти против воли прижал её к себе. Зарылся лицом в шелковистые тёмные волосы. Сомнения, досада, неуверенность – всё вдруг покинуло его, осталась только беспричинная злость – на Роджера, на Вайду, на Иваша. Злость и желание любить. Почти не глядя, он разогнул кольцо меча, положил его в изголовье вместе с ножнами и, путаясь в рукавах, принялся стягивать рубаху.

Какие, к чёрту, мысли?! Кого там Бог лишает разума?

Все влюблённые – дураки…

Они любили друг друга в мокрой траве и старых волчьих шкурах, забыв себя, забыв про всех, забывши всё, шепча белиберду и тихо смеясь, когда кто-то ударялся головой о днище фургона. А потом – ещё. И ещё.

– Люблю тебя…

– Люблю тебя…

Линора нащупала руку травника. Ладонь к ладони.

– Я и ты… – улыбнулась она. – Ли и… Лис…

Подняла руку к затылку. Что-то кольнуло травника в грудь. Он наклонил голову.

В руках у девушки был дротик. Травник перехватил умоляющий взгляд карих глаз. Губы её шевельнулись: «Дай. Пожалуйста…» Сил возражать у Жуги не было, и он лишь молча наблюдал, как остриё дротика движется вниз, к животу, распарывая кожу. Кровь проступила тонкой нитью, набухла, потекла неровной струйкой. Линора отложила дротик, нагнулась над Жугой и жадно приникла губами к разрезу. Подняла к травнику заляпанную кровью мордочку. Улыбнулась мягко, виновато. Провела рукой вдоль раны, собирая кровь в ладонь. Вновь посмотрела на Жугу.

Некоторое время они лежали в тишине.

– А ведь ты вампир, девочка, – убеждённо сказал Жуга. – Я прав?

Та кивнула.

– Вот значит, как… – Он вздохнул. Всё сразу стало на свои места – и предсказания, и неожиданная страсть, и всякое иное прочее.

Мало кто задаётся вопросом, почему вампира никогда не убивают те, у кого он пьёт кровь. А ответ прост.

Потому, что любят.

– Прости. – Она села. – Я не могла… Я… я сейчас уйду.

Жуга помедлил, протянул руку, положил ладонь Линоре на затылок и медленно привлёк её к груди, туда, где струился багровый ручеёк.

– У нас, валахов, есть поговорка, – сказал он: – «Мужчина, полюбивший женщину-вампира, не обязательно умрёт сейчас, но он не будет и жить вечно». Так что пей… Пей.

* * *

Впрок выспаться нельзя – Жуга давно усвоил эту старую истину, хотя каждый раз надеялся, что это удастся. Не удалось и сейчас – утренний холодок заставил странников подняться ни свет ни заря. Зевая и щурясь спросонья, травник вылез из-под фургона и подсел к костру. Есть хотелось неимоверно. В котелке ещё осталась холодная чечевица, Жуга, не умываясь, нагрузил ею с верхом деревянную миску и принялся за еду.

– Экий на тебя жор напал! – понимающе усмехнулся Вайда. Рифмач сидел рядом, пощипывая лютневые струны. Жуга наконец прожевался. Глотнул воды из кружки.

– Ты чего такой смурной? – спросил он.

– Да видишь – струну порвал. И запасные кончились.

– У скрипача спроси.

– Да спрашивал уже, – отмахнулся Вайда. – Есть, говорит, в запасе два бунта для скрипки. Я пробовал натянуть – короткие…

Жуга вдруг насторожился. Отложил миску, проверил, на месте ли меч, и окликнул горбуна:

– Роджер! Вроде едет кто-то!

И впрямь, со стороны дороги был явственно слышен перестук копыт, а через полминуты показался небольшой отряд верховых. Завидев притулившийся у берега фургон, они свернули к нему и окружили поляну. Кони фыркали, переступали, звякая сбруей и шумно дыша, от раздувающихся боков валил пар. Запахло кислым лошадиным потом. Всадники спешились, поправляя амуницию и осматриваясь. Было их семеро, все рослые, добротно, тепло одетые, при саблях, с луками. Их предводитель – высокий и худой, по-военному гибкий малый лет тридцати с выбритым до синевы лицом соскочил с коня, одёрнул потрёпанную серую хламиду и направился к костру. Остальные разбрелись по поляне.

– Не дёргайтесь, но будьте настороже, – не выпуская трубки изо рта, пробормотал Роджер. – Это не разбойники.

Жуга кивнул и предпочёл промолчать.

Горбун привстал. Приподнял шляпу.

– Доброго здоровья, – приветственно сказал он. – Чем привлёк вас мой фургон?

Не доходя шагов пяти, главарь остановился. Посмотрел на горбуна, на Вайду, на Жугу. Взгляд его был холоден, как зима.

– Кто вы такие?

Вопрос упал и канул в тишину. Как раз в этот миг показались Линора и Иваш в сопровождении рослого детины, плотоядно поглядывавшего на стройную фигурку девушки.

– Обыскать, – коротко бросил предводитель. Кто-то полез в фургон. Обшарив карманы странников и не найдя ничего интересного, за исключением пары талеров, сразу перекочевавших в бездонные солдатские сумки, Иваша и Линору вытолкнули к костру.

– Ну? – нетерпеливо бросил предводитель.

– Артисты, ваша милость, – ответил Роджер.

– Артисты? – Тот поднял бровь. – Посмотри на себя – какой из тебя артист! Что ты можешь?

Не говоря ни слова, Роджер вынул из кармана четыре раскрашенных шарика чуть больше грецкого ореха и подбросил в воздух. Цветные пятна замелькали радужной дугой. Горбун поймал все шарики одной рукой, сжал ладонь в кулак, подул в него и развернул в воздухе тонкий большой платок. Вынул из-за уха шарик, ловко покрутил его меж пальцев, затем, непонятно откуда прибавил к нему остальные три, сложил их на коленях, накрыл получившуюся пирамидку платком и с размаху пришлёпнул ладонью. Платок смялся – шарики исчезли. Послышались довольные смешки. Похоже, представление понравилось. Предводитель, однако, нахмурился.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Понятно. Этот играет на лютне, этот – на скрипке. А девка что делает?

– Разное, – ответил Роджер. – Предсказывает, желания угадывает, вещи спрятанные находит, на канате пляшет…

– А этот?

Длинный палец, обтянутый потёртой тканью перчатки, указал на Жугу. На пару секунд воцарилось напряжённое молчание.

– По углям босиком хожу, – буркнул тот.

– Ха! – усмехнулся предводитель. – Так-таки и по углям? Ты ещё скажи, что стрелы ловишь.

Травник поднял голову. Под кожей на его лице заходили желваки.

– Могу и стрелы, – сказал он.

Солдаты заинтересованно подались вперёд – нечасто на такую забаву глянуть можно. Стрелы – не угли, костра разводить не надо. «Поймает! Не поймает!» – слышалось меж ними. Звякнули монеты.

– Дерек! – не оборачиваясь, позвал предводитель и протянул руку. – Лук! – Он повернулся к травнику. – Становись у фургона, циркач. За хвастовство полагается платить. Сейчас проверим, на что ты способен. Двадцать шагов тебя устроит?

Жуга покосился на фургон.

– Если не покажется слишком далеко, то лучше двадцать пять.

Тем временем принесли лук и колчан. Предводитель отряда отсчитал двадцать пять шагов и наложил стрелу на тетиву. Остальные скучились у него за спиной. Линора, стоя в стороне, покусывала кулак. Повернувшись боком, травник стянул рубашку и встал у борта фургона. Подвигался, проверяя, не скользят ли башмаки, убрал с земли пару камешков. Сосредоточился. Время привычно замедлило бег. Жуга вздохнул и поднял взгляд.

– Я готов.

Лук разогнулся. Чуть прянув назад, травник взмахнул рукой и продемонстрировал зажатую в кулаке стрелу. Бросил её на землю. Со стороны полукруга зрителей донёсся изумлённый вздох. Один лишь предводитель остался невозмутим и снова потянулся к колчану.

С коротким разрывом вторая стрела сорвалась с тетивы и снова упала, пойманная в воздухе.

Предводитель ухмыльнулся. Отложил в сторону лук.

– Дерек! – вновь окликнул он. – Арбалет!

Он присоединил к арбалету рычаг, натянул стальную тетиву, положил на ложе куцый арбалетный болт и вскинул оружие к плечу. Травник сглотнул и взглядом отыскал Линору. Та покачала головой. «Не лови», – одними губами прошептала она.

Предводитель спустил курок. С коротким «Бам!» болт пробил доску и застрял там. Жуга запоздало махнул рукой. Зрители возбужденно зашумели, предводитель, криво улыбаясь, погладил чёрное ложе и передал арбалет стоявшему рядом всаднику.

– Фокусы фокусами, – сказал он, подойдя к Жуге, – а против доброго старого арбалета ничего не устоит.

Коротким движением отломив стрелу, он помахал древком перед носом у травника и указал на засевший в борту осколок металла.

– Это вам на память, чтобы знали своё место. Эй, вы! – Он повернулся к всадникам. – Все в сёдла! Пошевеливайтесь!

И первым вскочил на коня.

Отряд выехал на дорогу, конский топот перешёл в галоп, и вскоре всадники скрылись за поворотом.

– Дурак! – Линора бросилась к Жуге. – Зачем тебе это было нужно? Ну зачем?!

– Да, это… – кивнул Вайда. – Ты и впрямь того… маху дал.

Роджер подошёл к костру, поворошил золу, отыскал уголёк и разжёг свою кривую трубку. Помолчал.

– Вот что, Лис, – сказал он наконец. – Уходи.

И принялся запрягать волов. Линора метнулась было к нему, но тот лишь покачал головой в ответ.

Жуга молчал. В голове были холод и пустота – гулкая, звонкая пустота потери. Пришло время принимать решения.

– Хорошо, – сказал он. – Я уйду.

– Я с тобой, – быстро сказал Вайда.

– Скатертью дорога, – кивнул горбун.

И только Иваш молчал, глядя на грудь травника, где багровела тонкой полосой запёкшаяся кровь.

* * *

Ни за что, ни про что,

На авось, просто так

Грел снежок, тёр очки,

Не заметил – осень пришла.

Так и гнал, так и брёл

За собой по пятам,

Всё на пятки себе

Упоённо наступал.

Через край, через рай,

Через раз, через год,

Да забыл про волосы —

Зацепились за забор.

Лишь слегка врезался,

Оказалось – наповал.

Наступил лишь одной ногой,

А в говне уж по уши.

На заре, на столе

Разноцветны стёклышки,

Разноцветны тряпочки —

Непонятно ни хрена…

Жуга поднял взгляд на Вайду.

– Это ты про кого?

– Да так, – пожал плечами тот. – Про всё сразу. Про меня, про тебя, про Роджера этого… Вот. Сочинилось вдруг. – Он отложил лютню и вздохнул. – Да и струну заодно опробовал.

Жуга и Вайда сидели на поляне. Полупогасший костёр ожил и накинулся на подброшенные ветви сушняка.

– «Непонятно ни хрена», – хмыкнул Жуга. – Да уж, что верно, то верно. А что, струна нашлась?

– Мне Роджер дал. Во, видишь? Длинная, зараза. Аж обрезать пришлось. Вот остаток.

– А. Понятно.

– Не пойму никак я Роджера этого, – продолжал меж тем рифмач. – То он с собой тебя зовёт, а через день гонит… Почему?

Жуга пожал плечами. Поворошил в костре остриём меча. Металл клинка блестел, отражая кровавые блики. Лис плясал свой отземок[16].

– Как твой зуб? – спросил вдруг травник.

– Зуб? Какой зуб? А!.. Выдрал, – махнул рукой рифмач. – Прав ты был тогда. Зря только мучился, терпел… Вон, видишь дырку? Вот.

– Ну и правильно. Слышь, Вайда. – Травник повернулся на бок, лицом к рифмачу. – Как ты догадался, где меня искать?

– Мне сказали, что ты в здешние места подался. Встретился один монах-доминиканец. Сказать точнее, не монах, а так – расстрига, апостат[17]. Понарассказывал всякого.

– А, Шварц. – Жуга кивнул. – Так я и думал.

– Скажи, – рифмач замялся, – этот меч… Тот самый?

– Самый тот.

– И ты бился им?

Травник поднял взгляд.

– Он бился мной.

– Дай посмотреть.

Он осторожно принял Хриз, взял его за рукоять. Потрогал пальцем остриё и скорчил уважительную мину: «Ого…» Травник поймал себя на мысли, что наблюдает за Вайдой чуть ли не с ревностью, и ощутил немалое облегчение, когда меч возвратился к нему.

– Я ночью слышал шум, – глядя в сторону, сказал Вайда. – Стало быть, то были вы?

Жуга кивнул и промолчал.

– Ну, что ж… Тогда пошли. Не бросать же дело на полдороге.

– Погоди. Мне надо кое-что тебе сказать. – В глазах травника читалась боль. – Линора – не совсем человек. Она вампир.

– Что? – вскинулся рифмач. – Вот эта пигалица? Не смеши меня. Вампиров не бывает. С чего ты взял?

– Она сама мне рассказала. Она не виновата, это у неё с рождения. Ей постоянно нужна свежая кровь, особенно если у неё… ну, это… женские дела. У всех баб по чуть-чуть, у неё водопад. С ней от этого вообще не смерть случиться может, но такое… беспамятство, что ли. В общем, лучше помереть. Хотя не знаю, я раньше только слышал про таких, с её слов говорю. И видимо, от этого у неё и пророчества, и малый рост, и кожа бледная, и дар внушения тоже. Понимаешь, у неё в роду были пикты – сумрачный народ. И если она кого-нибудь любит, то и он… поневоле…

– Что ты несёшь! Какие пикты?

– Она и Роджер с островов, – терпеливо пояснил Жуга. – Британских. Бог знает, что они тут делают. Ли говорила, будто они бежали оттуда.

Рифмач помолчал. Поднял взгляд на травника.

– Если это так… вампир, да ещё и суккуб… – Он вздохнул. – Ну и влип ты, парень!

– Так ты идёшь со мной?

– Иду.

* * *

– Да в замок они идут! Голову даю на отсечение – в замок!

– Погоди головами разбрасываться. В замок… Чего им делать в замке?

– Вот уж не знаю, но что в замок, это факт. Сам посуди: дорога на развилке налево к городу ведёт, направо – к замку.

– К которому?

– Хрен его знает…

Дымился костёр. На пятачке неровной утрамбованной земли лежали камни, веточки и куски коры: два странника в меру своего умения рисовали карту здешних мест. Бугрились маленькие песчаные горы, большой кусок коры обозначал Ноул-Сасэск, четыре сосновые шишки – окрестные замки, белёсый камешек – фургон. Начерченными змейками вились дороги.

Вторые сутки Вайда и Жуга держали след, не упуская Роджера из виду. Фургон, влекомый парою волов, неторопливо катился по дороге, совсем как тот, из песни. Две глубокие наезженные колеи указывали, что ездят тут частенько, но ни людей, ни верховых странникам больше не встретилось. Добежав до берега, дорога дальше пошла вдоль реки, что, видимо, вполне устраивало Роджера. Лес кончился с обрывом, уступая место широкой, залитой солнцем долине. Прятаться стало труднее, и два приятеля, пронаблюдав за фургончиком с холма, устроили привал.

– Значит, направо, – задумчиво проговорил Жуга, снимая с огня котелок и разливая по кружкам дымящийся чай. Поправил притороченный за спиной меч. – Что ж, ладно. Под утро двинем. Ночью они так и так никуда не поедут.

Прихлёбывая тёмный взвар, он долго смотрел на карту. Хотел что-то сказать, но передумал и молча развернул одеяла.

Наутро вышли в путь и через два часа вновь вошли под тёмные лесные своды. Поляну, на которой Роджер коротал ночлег, отыскали сразу. Старое кострище ещё дымилось.

– На пятки наступаем…

Мягкая земля хранила отпечатки босых ног и две неровные колеи. Жуга склонился над следами. Поскрёб запястье под браслетом. Камень медленно, но верно разгорался красным. Тревожно ёкнуло сердце, непонятным холодком обдало спину. Травник вскинул голову, прислушался…

…И вдруг сорвался с места как ошпаренный.

– Яд и пламя… Скорее, Вайда!

И прежде чем рифмач опомнился, Жуга с треском вломился в заросли на краю поляны и исчез.

Бег был безумный. Придерживая бьющую по бёдрам лютню, Вайда едва поспевал за Жугой – травник мчался сквозь лес, минуя тропы и дороги. Они пробежали березняком, чуть не кувырком скатились в небольшой распадок, и лишь когда выбрались наверх, рифмач наконец понял, в чём причина спешки.

А там был скрип раскидистого вяза, растрёпанное облако белых волос и пляска тела в воздухе…

В петле.

Жуга перемахнул через поваленное дерево, на бегу выхватывая меч. Взвился в прыжке, раскинув руки – бахромою рукава – и с разворота разрубил верёвку. Упал на спину, лишь чудом не напоровшись на собственный меч, поднялся на колени, с хрипом выдохнул воздух. Подоспевший Вайда непослушными пальцами уже дёргал узел, снимая петлю с шеи Иваша.

– Как он?

– Вроде дышит… И шея цела…

Багровое лицо скрипача медленно розовело.

– Успели… – выдохнул Жуга. Прошёлся пятернёй по волосам и помотал головой. – Всё-таки успели…

Он вложил меч в ножны и потянул с плеч котомку. Нащупал твёрдый бок кожаной фляги и выдернул пробку. Плеснул воды Ивашу на рубаху, смочил ему лицо. Скрипач задёргался, вдохнул, закашлялся, давясь, согнулся пополам. Схватился за шею. Его рвало.

– Жить будет, – кивнул Вайда. Посмотрел на травника. – Как ты узнал?

– Какая разница… – бессильно отмахнулся тот. – Поблазнило.

И полез в мешок за травами.

Наконец Иваш пришёл в себя.

– Опять вы, – прохрипел он, глядя то на Вайду, то на Жугу. Сглотнул. – Нашли, сволочи, чтоб вас…

Он опять закашлял.

Приятели переглянулись.

– Вот ведь гад, – миролюбиво подытожил Вайда. – Ему бы спасибо сказать, что с того света вытащили, а он ругаться.

– Мне без неё всё равно не жить…

– Это ещё почему?

– Потому…

– Где фургон? – вмешался травник.

Иваш перевёл взгляд на Жугу.

– А ты небось доволен? Думаешь, ты ей нужен? Ни хрена ты ей не нужен… И кончишь так же, как я, только она себе нового найдёт. Дурак. Тебя затем и взяли, чтобы ты стражников отвлёк и чтобы Роджера не признали, а ты… Она всё заранее видела… В замок они едут, чтоб тебя. В замок.

– Вот видишь, я же говорил… – Вайда повернулся к травнику и умолк.

– Прав он, – тихо сказал Жуга, – не жить ему. И мне тоже, если девку эту не найдём.

– На кой чёрт они туда едут?

– А ты подумай. Признаться, я и сам сперва понять не мог, откуда струна у горбуна взялась. Только не струна это. Тетива от лука. Ворон этот ещё, чтобы страх наводить… Да и Линора тоже не просто акробатка. Всё знает наперёд, крадётся в темноте без шума, дротиком из девяти мишеней десять бьёт…

– Так не бывает.

– Слепой бросок идёт за два. Птичка её, деревянная, знаешь, как ненавистью напиталась? – Жуга вздохнул. – Убивать они кого-то едут. А вот кого – другой вопрос. Что за замки окрест?

Рифмач наморщил лоб.

– Сейчас, дай вспомню. Словенич далеко, с той стороны… Так… Стало быть, остаются ближние – Зарад, Ражданы и Эшер.

Жуга напрягся, привычно уходя в темноту, сплетая вместе нити прошлого, скользя по временной спирали. Как это делала Линора? Путей у фургона было множество, но только три сверкали в темноте алмазной тропкой. Какой из них был верен, гадать почти не пришлось – лишь один пересекался в будущем с его собственным.

Жуга открыл глаза.

– Эшер, – сказал он. – Они едут в Эшер.

* * *

– Хозяин замка, Хуго Эшер, поселился здесь лет двадцать пять тому назад, с женой и двумя сыновьями. Поговаривают, перебрался сюда с севера, может, и с Британских островов. Жену его звали Иннельда. Иннельда Эшер. Она тоже оттуда. Детей у них не помню сколько, помню только, что два сына было… Под старость он, похоже, малость тронулся, он и раньше был с прибабахом – стоит только посмотреть, где он замок возвёл, жену свёл в могилу, женился снова на девчонке…

– И всё-то ты знаешь.

– Мне ли не знать! – усмехнулся рифмач. – Так вот. Старший сын от отца ушёл. Чёрт знает, что они не поделили. Челядь он тоже затиранил, кто сбежал, кто сам таким же сделался. В последнее время слух пошёл, что людей он нанимает – ну, война, чего уж, понятно… Может статься, всадники те как раз они и были.

– Ну и бояре тут у вас, внизу, – задумчиво проговорил Жуга. – Кого ни тронь, гадюка на гадюке.

– Уж какие есть.

Три странника шагали по дороге. Темнело. В облаках проглянул мутный круг полной луны, высветились тени. Потянуло ветерком. Почуяв холодок, путники невольно зашагали быстрей. Некоторое время Вайда молчал, затем продолжил:

– Ходит тут ещё одна история…

– Хорош болтать, рифмач, – угрюмо оборвал его Иваш. – На кой чёрт нам всё это знать?

Скрипач, и без того немногословный, теперь совершенно замкнулся в себе. Всю дорогу он шёл молча, лишь часто сглатывал и прикладывался к фляге. На горле его багровела тёмная полоса.

– Тебе, может, ни к чему, – сказал Жуга. – А нам, глядишь, и пригодится. Рассказывай, Вайда.

– Да нечего рассказывать. Петь надо. Довелось мне в одной таверне побывать, и там парнишка пел по-саксонски. Я слова перевёл как мог, только на музыку они не ложатся, хоть тресни. Я уж и так и этак… Вот, послушайте:

Нет, королева, я не шут, хотя и был шутом,

Но время всех меняет год от года.

А я не шут, не такова моя природа,

Пусть даже мне придётся пожалеть о том.

Моим вы радовались шуткам и забавам,

Когда средь сонма важных подлецов

Презревши всё, смеяться вам в лицо

Мне одному дано лишь было право!

Я был для вас привычным дураком,

И на меня не обращали вы вниманья,

Но знали ль вы, какие чувства и страданья

Скрывались под дурацким колпаком?

И пусть мне суждено лишиться головы,

Я снова повторю, смеясь сквозь слёзы:

Я счастлив, ведь исчезли все вопросы

С ответом, тем, что мне не дали вы.

Вы испугаетесь, я снова повторю,

Когда под вечер стихнет зал ваш тронный,

В тот самый миг, когда паяц картонный

У вас в руках вдруг скажет: «Я люблю».

– Сказка, – скривился Иваш.

– Как это называется? – помедлив, спросил Жуга.

– «Эшер», – ответил Вайда. Помолчал, поправил лютню. Поднял взгляд и вздрогнул. – Эй, гляньте! – он указал рукой. – Чего это там, а?

Лес впереди вдруг осветился заревом огня, языки пламени плеснули над верхушками деревьев. Жуга ускорил шаг, потом перешёл на бег. Иваш и Вайда бросились за ним. Они промчались напрямик через луг, свернули в лес, и вскоре дорога вывела их на поляну.

Разбросанные тут и там, всюду валялись вещи из фургончика. Туши волов лежали в луже крови, утыканные стрелами. Животные, как шли, сцепленные ярмом, так и рухнули, где их застигла смерть. В траве у самой опушки распростёрлось человеческое тело. Чуть поодаль виднелись ещё два. У одного в руках была сабля. А посреди поляны полыхал фургон. Полог прогорел насквозь, дуги раскалились докрасна, на глазах у путников левый борт отвалился и с шумом рухнул, рассыпавшись каскадами пылающих углей.

А в глубине повозки, в жарком пламени кружилась, догорая, деревянная птица.

– Линора! – Иваш бросился к фургону.

– Стой, дурак! – Рифмач в два прыжка догнал его и повалил на землю. – Сгоришь!

– Пусти!!!

Изловчившись, Вайда заломил Ивашу руку, прикрылся от жара плащом и обернулся к Жуге. Тот покачал головой.

– Отпусти его, – сказал он. – Нет их там.

Оглядевшись, Жуга спрятал меч в ножны, наклонился и перевернул одно тело. Лицо убитого показалось смутно знакомым. Вспомнились лесные всадники. В залитой кровью левой глазнице мертвеца торчал пучок цветастых перьев.

Они переглянулись.

– Знали, черти, где засаду устроить, – процедил сквозь зубы травник. – Опытные, сволочи…

– Если это Эшер, – медленно проговорил Иваш, – то чего он добивается?

Ответа он не получил.

Жуга стоял, кусая губы, ерошил пятернёй всклокоченные волосы. Что-то было не так, и он никак не мог понять – что.

– Жуга! – окликнул его рифмач с края поляны. – Взгляни сюда.

– Погоди, – отмахнулся тот. – Не сейчас…

«Была засада, – думал травник. – Но почему Линора не предвидела её? Ведь это так просто с её даром. А если предвидела, значит… так и было задумано? Но тогда получается, что Линора и горбун попали в плен, а стало быть, победили всадники. И скоро за оставшимися телами…»

– Чёрт… – ругнулся он. – Вайда, Иваш! Бросайте всё! Уходим!

Вайда поднял голову.

– Какого чёрта…

Договорить он не успел: в кустах отрывисто и тонко спела тетива, длинная оперённая стрела глухо ударила рифмача в спину, и Вайда рухнул как подкошенный.

Две тени вынырнули из кустов. Засверкали клинки. Иваш бестолково завертел головой, затем схватил валявшуюся в траве саблю и очертя голову ринулся на врага.

– Иваш!..

Ещё два человека поспешили на подмогу первым. Думать или сожалеть было некогда, одна мысль, что эти четверо могли убить Линору, бросала в яростную дрожь, и прежде чем Жуга осознал, что произошло, ноги понесли его вперёд. Рука метнулась к плечу, Хриз словно сам прыгнул в ладонь, плеснул в сумерках дымчатым высверком, растёкся живым серебром, вытягиваясь в посох – привычное оружие горца, и через миг травник влетел в самую гущу драки.

– А, с-суки!!!

Иваш, в опрометчивой горячке атаковавший сразу троих, теперь медленно отступал, теснимый к горящей повозке, но при этом, сам того не желая, отвлёк внимание от травника, и когда Жуга подобно рыжей молнии набросился на противников со спины, те растерялись. Посох крутанулся, лезвие меча сухо щёлкнуло, ломаясь, и один солдат рухнул, хватая выпавшие потроха. Остались трое; лезвия клинков мгновенно повернулись к травнику. Жуга ощерился, пригнулся и вдруг, вместо того чтоб отступить, метнулся вбок и закружился, вспарывая воздух лепестками лезвий. Ударил, целясь в белое пятно лица – верзила с саблей отшарахнулся, повёл посох по дуге, прервал движение, нырнул под занесённый меч, и второй солдат замер, с размаху налетев на посох грудью, как медведь на рогатину. Последний заколебался на мгновение, и травник не замедлил этим воспользоваться, распластав ему сперва плечо, а вторым оборотом посоха горло.

Четвёртый, который занялся Ивашем, оказался один против двоих и, наседая на скрипача, попытался пробиться к спасительным кустам. Жуга метнулся вперёд («Живым!» – мелькнуло в голове), ударил солдата по рукам. Хриз гибкой плетью захлестнул запястье, Жуга в момент окрутил его вторую руку, и солдат замер, связанный живым металлом. Опустил глаза, с ужасом глядя, как оковы на его руках медленно тончают, превращаясь в свитое восьмёркой лезвие меча, и бросил саблю: в любой момент ему могло отрезать руки – стоило лишь травнику рвануть за рукоять.

– Нет… – пролепетал он. – Господи, не надо… нет…

Лис щерился с клинка. Солдат гулко сглотнул, закатил глаза и медленно осел в траву, лишившись чувств.

Травник, севший вместе с ним, поднял взгляд на скрипача.

– Ты цел?

Иваш кивнул. Грудь его ходила ходуном. Тяжёлая кривая сабля подрагивала в руке.

– У тебя кровь течёт, – сказал он.

Жуга вытер лоб, покосился на ладонь.

– Это не моя. – Он обернулся. – Вайда? Вайда!

– Сволочи… – донеслось до них из темноты. Фургон почти прогорел. – Ах, сволочи…

– Живой!

Было видно, как их спутник, извиваясь, пытается выдернуть застрявшую стрелу. Приятели бросились к нему и замерли, не добежав двух шагов. Переглянулись. Теперь стало понятно, что пущенная всадником впотьмах стрела попала рифмачу не совсем в спину. Точнее, совсем даже не в спину, как показалось им вначале, а ниже. Гораздо ниже.

Пробив бархатный плащ и лютню, стрела на добрый дюйм вонзилась Вайде в ягодицу и застряла там на всю длину наконечника.

– Ну помогите, что ли!

Иваш вдруг захихикал самым глупым образом, затем и вовсе расхохотался. Жуга присел на колени, ухватился за древко и быстрым движением выдернул стрелу. Жалобно тренькнули струны. Рифмач дёрнулся от боли, зашипел, рванулся сесть, да вовремя одумался. Вместо этого схватился за ремень и потянул к себе лютню.

– Лютню, сволочи! – взревел он. – Лютню пробили!

Иваш от смеха начал икать. Жуга не выдержал и тоже улыбнулся.

– Новую купишь, – сказал он.

– Лютню?! – взвыл рифмач.

– Ну не задницу же! Считай, дёшево отделался: похромаешь с месяц, всего и делов… Ну-ка, повернись. Иваш, свяжи покамест того… Да осторожней с мечом-то!

Иваш кивнул, поймал брошенную травником верёвку и ушёл.

Бинтуя рану рифмача, Жуга поймал себя на мысли, что Вайде и впрямь удивительно, невероятно повезло: плохой прицел, нетвёрдая рука, слабый лук и гладкий, без зазубрин, наконечник плюс сыгравшая роль щита лютня привели к лёгкому ранению. Кончив возиться с раной рифмача, травник встал и осмотрел кусты, возле которых подстрелили Вайду.

– Что увидел? – спросил он. – Зачем звал?

– Вон там, – кривясь и морщась, махнул рукою рифмач. – Сам взгляни.

Жуга раздвинул плотные колючие заросли, недобро хмыкнул и поджал губы: заросшие травой и кустарником, там выстроились в круг шесть грубо тёсанных камней. Ещё один, самый большой, стоял в центре, мягко мерцая в темноте.

– Час от часу не легче… – пробормотал Жуга и шагнул вперёд.

* * *

Некоторое время два странника молча стояли у дольмена.

– Оно светится, – осторожно потирая рану, вполголоса сказал рифмач.

– Я вижу, – кивнул Жуга. Обошёл камень кругом, потёр рукой подбородок. – Странно…

Он протянул руку, и мерцающее белое пламя алтаря, как паутина, потянулось вслед за растопыренными пальцами. Тонкий противный писк возник в ушах и исчез за гранью слышимости, браслет травника остервенело замигал, сбрасывая лишнее волшебство. Жуга нахмурился, растёр мгновенно занемевшую ладонь, вылез из кустов и направился к лежащему без памяти солдату, рядом с которым с верёвкой в руках в нерешительности переминался Иваш. Меч на руках пленника не желал распрямляться, да ещё и зарылся в землю рукоятью, видимо, на случай внезапного бегства. Впрочем, Жуга не удивился бы, даже если б Хриз пустил корни. Корней, однако, у меча не оказалось, и клинок, почуяв руку травника, мгновенно развернулся узкой пружиной и послушно скользнул в ножны.

Иваш, оторопело раскрыв рот, таращился то на меч, то на его владельца. Сглотнул и потёр ладонью полосу на шее.

– А… это…

– Ну, чего уставился? – сказал недовольно Жуга, кивнул на лежащее тело, буркнул: – Вяжи, – и зашагал обратно к каменному кругу.

Вайда между тем уже самолично исследовал найденный алтарь – опасливо тыкал пальцем в холодный камень, после чего долго тряс рукой и ругался.

– Колется, – пожаловался он.

– Я знаю. Отойди.

– Почему он горит?

– Кто-то не закончил колдовство.

Травник долго стоял, закрыв глаза, затем зашептал – короткие отрывистые фразы, казалось, целиком состоящие из междометий и восклицаний. Вайда почувствовал себя неуютно и поспешил отойти, но поднял взгляд и замер, где стоял.

Светящийся туман над камнем в центре круга заклубился, вытягиваясь вверх и постепенно обрисовывая контуры неясной человеческой фигуры, облачённой в долгополый плащ. Рифмач почувствовал, как им овладевает паника. Жуга остался недвижим, даже меч из ножен не вынул. Фигура между тем утратила прозрачность; проступили черты лица. Пришелец встряхнулся, огляделся по сторонам, мягко и бесшумно спрыгнул с алтаря на землю – колыхнулся рваный серый плащ – и зашагал прямиком на Вайду. Рифмач попятился, поднял руку перекреститься, но споткнулся, упал и взвыл от боли в простреленной заднице.

– А, чтоб тебя!..

Пришелец, не обратив на него ни малейшего внимания, неощутимо, словно облако, прошёл сквозь лежащего поэта и двинулся к дороге, становясь по пути всё бледнее и прозрачнее, и вскоре исчез. Даже пыли не осталось.

Алтарь погас.

Вайда поскрёб в затылке.

– Ну, дела! – Он посмотрел на травника. – Кто это был?

– Не узнал? – устало отозвался тот. – Стрелы меня ловить заставлял, помнишь?

– Ах, чёрт! А ведь верно… Как ты это сделал?

– Похоже, он пришёл отсюда. Недели две тому назад. Откуда, не знаю, но ты видел как. Может, Роджер хотел взглянуть, как это было, да не успел. Попал в засаду. Я просто сделал видимым…

– Эй, Жуга! – окликнул травника Иваш. – Тут этот, связанный который, оклемался. Чего с ним делать?

– Тащи его сюда.

Подгоняемый тычками, пленник подошёл и встал, пошатываясь. Глаза его бегали. Был он худ, даже костляв, с бледным, почти безбровым лицом, заросшим тем не менее удивительно густой бородой. На виске неровной струйкой запеклась кровь.

– Звать как? – сухо спросил травник, смерив подошедшего взглядом.

– Радован, – ответил он глухо, в бороду.

– Где лошади?

Тот мотнул головой в сторону кустов.

– Дорогу в замок знаешь?

– Знаю.

– Проведёшь?

– Никак не можно. – Пленник шмыгнул носом. – Потому как охраны много, и вообще…

– Ты чего задумал, а, Жуга? – спросил рифмач. – Или от горя умом тронулся? Чего мы сделать сможем, даже если внутрь попадём?

– Не знаю, – вздохнул Жуга. – Одна осталась ниточка, – помолчав, добавил он. – Если они живы, их повели в замок. Может, ещё успеем догнать, тогда и размотаем клубок.

– Ага, – угрюмо бросил Вайда. – Или захлопнем мышеловку. В которую сами и залезем.

Травник поднял голову.

– Я не мышь, – сказал он. – Я Лис.

* * *

Первым делом все трое переоделись, содрав одежду с убитых стражников. Пришлось помучиться – у двоих она была безнадёжно испорчена.

– Не мог поаккуратней… – проворчал рифмач, расправляя на земле разрубленный на две неравные половины трофейный жупан.

Жуга, не прерывая работы, кивнул на меч:

– Его благодари. Раздень вон того, с дротиком.

У травника были свои заботы – все сапоги оказались ему безнадёжно велики; он разорвал одеяло и сооружал обмотки.

Ещё одни штаны оказались испорчены по иной причине, хотя и стали бы пригодны после стирки, но взять их, разумеется, никто не пожелал.

– Запомните лица, – сказал напоследок Жуга, приторачивая к седлу заплечный мешок.

– Что… всех? – опешил Иваш.

– Можешь выбрать того, что по нраву, – криво усмехнулся травник.

– Зачем?

– Потом поймёшь.

Он огляделся, поднял тяжёлый палаш одного из наёмников, с минуту смотрел на него, вертя так и этак, забросил в кусты и вынул свой меч. Сосредоточился: «Ну давай!» Клинок растёкся, замерцал и через несколько мгновений принял точное подобие палаша наёмника. Лис, показалось, подмигнул с клинка. Травник поднял взгляд на стоявшего рядом пленника. Челюсть у Радована медленно отвалилась.

– Понял? – веско сказал Жуга.

– Понял… – облизав пересохшие губы, тихо ответил тот.

– То-то. Лезь в седло.

Под утро вышли в путь.

Они не успевали, и Жуга прекрасно это понимал. Было безразлично, кто одержал верх в драке – в любом случае Роджер и Линора тоже ехали на лошадях. К утру похолодало. Тучи сгущались, набухая грозой. Занялась заря.

Ничего не имело значения.

Жуга не знал, зачем преследовал Линору. Чего хотел добиться от неё? Понять? Простить? Помочь? Или…

Он не знал. И только временами, бросая взгляд на Иваша, понимал, что рано или поздно придётся делать выбор. Осталось выяснить какой.

Знал он одно – что он любит её. Остальное не имело значения.

Они не успевали.

Замок возник уже под вечер, совершенно неожиданно – неровная громада каменной постройки на краю невысокого утёса, далеко вошедшего в излучину реки. Бурливые воды сильно подточили основание скалы, отчего замок казался ещё более мрачным, чем был на самом деле. Не было блестящих остеклённых окон, не было красивых флюгеров и красных крыш – только ржавое железо да серый камень стен, кое-где затянутых плющом.

– Вот он, Эшер, – сказал солдат, указывая пальцем.

– Нетрудно догадаться, – буркнул Вайда. – Что делать будем?

Усталый, раненый и злой, рифмач ворчал всю дорогу. По правде говоря, Жуга не склонен был на него за это обижаться: во‑первых, он и сам устал, а во‑вторых, у Вайды были поводы ворчать – такие раны, как его, не особенно опасны, но болезненны, тревожат на ходу и на привале, постоянно открываются, а перевязать их трудно. На его штанах сзади то и дело проступало красное пятно, вдобавок из-за раны он не мог долго ехать верхом. Впрочем, травник и сам ездил на лошади хуже некуда, потому продвигались они медленно.

– Слезайте, – помолчав, скомандовал Жуга. Путники спешились. – Становитесь в ряд… Радован, стой где стоишь. А теперь, – он вздохнул, – вспоминайте.

Что вспоминать, пояснять не потребовалось. Жуга сосредоточился, освежая в памяти заклятие личины («Где ты сейчас, Зерги…»), и закрыл глаза. Из темноты медленно проступило остроносое худое лицо солдата с вислыми усами и косым шрамом поперёк щеки. Травник зашептал.

Когда он открыл глаза, перед ним стояли три наёмника из замка Хуго Эшера.

– Вперёд, – скомандовал Жуга, залез в седло и, обернувшись на спутников, добавил: – Только от меня далеко не отходите. Радован! Не вздумай дурить. Убью.

– Понятно, пан колдун. – Солдат склонил голову. – Я знаю этот меч. Я был с Кинкашем, пока его не стали убивать.

– Кинкаш? – вскинулся Жуга. Конь под ним затанцевал, и травник еле смог его успокоить. – Тпру, ч-чёрт!.. Кинкаш Дёже, боярский сын? Так, значит, это ты тогда сбежал из города? Ладно. Как нам звать друг дружку?

– Этого, – солдат кивнул на Вайду, – зовут… то есть звали Алексис. Его – Юхас.

– А меня?

– Твоё имя Дёши, но тебя… его никто так не звал. По прозвищу все звали – Лис.

Жуга вздрогнул и промолчал.

– Это ты… то есть это он вёл наш отряд.

* * *

Вблизи замок производил ещё более гнетущее впечатление, чем при взгляде издали. Дырявое железо крыш, проломленные доски моста (цепи подъёмного механизма, правда, были смазаны – сказалась недавняя осада), обшарпанные, в трещинах и выбоинах стены. Одна из этих трещин, особенно широкая, змеилась поперёк западной стены сверху донизу.

В воротах их ждали.

– Ну? Как там? – подхватывая повод, шагнул навстречу чернявый, одетый в зелёный жупан безбородый губастый парнишка.

– Нормально, – отозвался травник. Спешился. – Ничего особенного. Ну-ка, помоги.

Они стащили притороченные к сёдлам мёртвые тела.

– Вот сволочь… – Парень цокнул языком. – Троих ведь уложил… А кафтанчик-то ты, Юхас, зажилил!

– Ему он уже не нужен, – буркнул Вайда.

– Чё хромаешь? В поясницу, что ль, вступило?

– Да… Прострел.

– Где эти? – вмешался Жуга.

– Где им быть, – усмехнулся тот. – В подвале!

– А этот… – Жуга замялся, не зная, как назвать пришельца из дольмена, и вдруг нашёл подходящее слово: – Серый?

– В башне, с хозяином. – Парень сплюнул. – Жрать будете?

Жуга помедлил, кивнул и отошёл, пропуская Радована:

– Давай.

В караулке было пусто и тепло. Среди немытых мисок и кружек на столе примостился накрытый крышкой глиняный горшок, полкаравая и большое блюдо с остатками мяса. Похлёбка в горшке была ещё горячей.

– Вино допили, – сказал парнишка, размещаясь за столом. – А за новым лезть неохота. Кликнуть, что ль, кого…

– Чёрт с ним, – отмахнулся Вайда, выбрал миску побольше и вытер её полой кафтана. – И так сойдёт.

Он налил себе похлёбки и принялся за еду.

И травник, и рифмач уже несколько дней не ели горячего. Иваш тоже приналёг на снедь. Жуге, однако, после всего происшедшего кусок не лез в горло, в животе как будто узел завязали. Поковырявшись в тёплом вареве, он через силу проглотил две-три ложки и отодвинул миску. Сосредоточился, угадывая имя.

– Вот что, э-ээ… Ладислав, – сказал он медленно. – Сходи и правда в погреб.

– А? – Парнишка вскинулся. – Принести вина? Я мигом.

Он ушёл.

Травник огляделся. Полуподвальная сводчатая комната, где помещалась караулка, была натоплена, похоже, с вечера, если не раньше. В большом камине дотлевали угли. Колеблемое сквозняком, плясало пламя факелов. На пыльных закопчённых потолочных балках чёрным ситом колыхалась паутина. Длинный стол из неструганых досок, две скамьи и широкие нары в углу с горой тёплых одеял. Больше здесь не было ничего. Из всех виденных им замков этот производил самое гнетущее впечатление.

– Мерзкое местечко, – не замедлил подтвердить Вайда, когда Жуга сказал ему об этом. – Похоже, байки об Эшере не лгали. Что делать надумал?

Жуга повернулся к солдату:

– Где темницы, знаешь?

Тот потеребил ус.

– Чего ж не знать, знаю. А только просто так оттуда им не выйти – этот, который в сером, приказал не выпускать. Он вообще теперь тут всем заправляет. И откуда только взялся…

– Давно он тут?

– Недели две уж скоро будет, как пришёл. В ворота постучался, себя не назвал, а только хозяин его сразу впустить велел, будто так и надо. Набрал людей, потом ездил окрест, выискивал. И хозяин велел, мол, слушайте и делайте, как он велит. А сам уж из покоев не выходит. Хорошо, хоть платит серебром, без обмана.

Дверь отворилась со скрипом, и он умолк. Появился Ладислав с кувшином, разлил вино по кружкам и уселся на скамью. Вынул из кармана дротик, повертел в руках, попробовал пальцем остриё.

– Зар-раза… – выругался он. – Только посмотри, а, Лис! Иголка с перьями, а вот поди ж ты… Трёх гайдуков как не бывало.

Жуга молчал. Непривычно и нелепо было видеть на друзьях чужие хмурые лица и знать, что и твоё лицо сокрыто под личиной. Может, в другом месте это могло помочь, но в этом замке, похоже, веры не было никому. Он думал, чем помочь Линоре и Роджеру, и не видел выхода, когда судьба сама послала подходящий случай.

– Эй, Лис! – Дверь распахнулась, в приоткрывшейся щели возникла голова стражника. – Боярин требует, чтоб этих, значит, горбача и девку, на допрос к нему. Сам поведёшь или как?

Жуга не раздумывал ни секунды.

– Сам, – ответил он, вставая.

«Уж больно гладко всё идёт», – тревожно подумал он, поправил меч и двинулся по коридору вслед за Радованом.

* * *

В зале было пусто, сумрачно и гулко, как внутри огромного турецкого барабана. Сквозь мутные окна проникал дневной свет. Колыхались шпалеры и знамёна на стенах. Сапоги четверых «стражников» громко стучали по каменным плитам.

Жуга от всей души надеялся, что в зале охраны не окажется, но просчитался – два стражника стояли у дверей и ещё три за высокой спинкой кресла. Когда ввели Линору и Роджера, пришелец в серой хламиде шагнул им навстречу. Знаком приказал Ивашу, рифмачу и Радовану удалиться. Тот человек, чью личину выбрал травник, был, видно, облечён более высоким доверием – ему позволили остаться.

Хуго Эшер, седой согбенный старик в богатом малиновом кафтане, остался сидеть, глядя в одну точку, не почтив его приход даже поворотом головы. Из уголка искривлённого рта свисала ниточка слюны. Роджер стоял неподвижно, руки его были связаны за спиной. Линоре руки связывать не стали. Жуга посмотрел на Роджера и вдруг понял, что никакой он не горбун, просто очень сильно сутулится.

Человек в сером нагнулся к Эшеру.

– Лорд! – коротко позвал он. – Лорд Эшер! Я выполнил свою работу.

Взгляд Хуго Эшера на мгновение, казалось, обрёл былую ясность. Губы зазмеились в дурацкой ухмылке.

– Гы! – хихикнул он. – Лягушонок! Гы!

Роджер поднял голову и некоторое время смотрел на старого боярина. Пошевелил связанными руками.

– На что ты себя обрёк, Хуго? – усмехнулся он. – Свёл себя с ума от страха. Нанял Охотника… – Он сплюнул. – В такой стране и умирать западло. А ты, – он перевёл взгляд на человека в сером, – по-прежнему калёными щипцами проповедуешь любовь?

– Ты опасен, – не переменившись в лице, ответил тот. – Ты и твоя дочь. Наш орден не охотится. Я защищаю.

– Кого? – спросил Роджер. – Он почти уже мёртв. Все его силы ушли на то, чтобы вызвать тебя. Если б я сам не хотел удостовериться, ты никогда не поймал бы меня. Я убил троих таких, как он.

– Можешь быть уверен, тебе это не сойдёт с рук, – ответил серый и повёл рукой: – Увести.

– Гы! – ухмыльнулся Хуго, блестя аксельбантами слюней. – Гы!

Жуга не заметил со стороны горбуна ни знака, ни звука, просто девушка вскинула руки к волосам, и в левой глазнице Эшера цветком раскрылись крашеные перья. Миг – и второй дротик пронзил ладонь пришельца в сером. Роджер, сбив подножкой на пол и стражника, и не ожидавшего подобной прыти травника, метнулся к двери. Задержался на миг у входа, пропуская девушку, и ухмыльнулся.

– Ну и кто из нас в дураках?

И исчез.

Все планы травника в момент рассыпались. Оставалось надеяться, что Вайде и Ивашу хватит сообразительности не чинить им препятствий. Однако вскоре выяснилось, что спутников Жуга недооценивал – раздавшийся снаружи заполошный крик «Пожар!» добавил суматохи. Кричал, разумеется, Вайда. У травника мелькнула мысль, что хитрован рифмач вполне мог и в самом деле что-нибудь поджечь для отвода глаз.

Так оно и оказалось.

Охотник в сером с руганью царапал руку, выдирая дротик.

– Догнать! – крикнул он. – Немедленно! Ни в коем случае не упускать!

Травник выхватил меч, мгновение колебался: атаковать чужака или бежать на двор помочь Линоре, и выбрал второе.

На дворе уже стемнело. Метались люди. В стороне горел сарай. Истошно ржали лошади. Два стражника лежали, корчась в луже крови. Ни горбуна, ни девушки видно не было.

– Они сбежали! – крикнул кто-то, хватая травника за рукав. – Взяли лошадей!

Жуга с трудом узнал рифмача. Личина его уже поблёкла и грозила в скором времени совсем растаять. По счастью, на это никто не обратил внимания.

– Где Иваш?

– Да здесь я, здесь, рядом!

Жуга схватил за повод мечущуюся лошадь. «Авось удержусь», – мелькнула мысль. Травник вскочил в седло.

– На коней! – вскричал он, скорее по наитию, чем в самом деле соображая, что делает. – Алексис! Радован! Со мной! Юхас, скорее!

В момент сообразив, что к чему, Иваш и Вайда бросились к конюшням.

Копыта лошадей прогрохотали по мосту, и четверо всадников исчезли в тёмных сумерках.

* * *

Начиналась гроза. Четыре всадника ехали шагом. Заклятие личины давно рассеялось. Других отрядов не было, а если были, наверняка ушли в другом направлении.

– Пожар, это ты, Вайда, вовремя надумал, – тихо говорил Жуга. – Лучшего и желать нельзя было. А вообще, конечно, мне бы надо попросить прощения, что втянул вас в этакую переделку.

– Брось, – отмахнулся Вайда и поморщился (он до сих пор сидел в седле немного криво). – По правде говоря, я был даже рад, что мне представилась возможность отплатить этим ублюдкам, которые мне раздолбали лютню и провертели в жопе лишнюю дыру. Хотя за одну лютню всех стоило пожечь… Но всё же экая история! Ей-богу, стоит сложить об этом если не поэму, то хотя бы балладу!

– Сам не обгорел?

– Да я, наоборот, похоже, наконец отогрелся. – Он повёл плечами. – Прямо не верится даже… А ты, значит, говоришь, боярина девчонка укокошила?

– Да.

– Лихо… – Вайда многозначительно поднял бровь. – Да ещё и выбрались живыми.

– Она всё предвидела, – сказал Жуга. – Знала, что руки ей вязать не станут, знала, где дротики запрятать, знала, когда их к Эшеру поведут, куда бежать потом… Наверняка всё так и было задумано. Нам можно было даже в замок не лезть.

– Э, не скажи, друг Жуга! – Вайда важно поднял палец. – Если полезли, значит, так и надо было, а иначе могло ничего и не выйти. Да… – Он вдруг нахмурился. – До чего ж, наверное, неинтересно так вот жить, всё зная наперёд: с кем встретишься, чего найдёшь, когда умрёшь… А может быть, не всё ей ведомо?

Жуга пожал плечами и не ответил.

– Дождь начинается, – промолвил Радован. Всё это время он ехал молча, не пытаясь убежать. Что делать с ним, Жуга не представлял и для себя решил отпустить солдата, когда они отъедут подальше или найдут пропавших циркачей.

– Куда ехать?

В поисках укрытия путники свернули к реке и здесь, в закрытой ивами ложбине вдруг наткнулись на осёдланную лошадь. Мгновение Жуга молча смотрел на неё, затем двинулся вперёд. Вайда ухватил было его за плечо, взывая к осторожности, но тот лишь отмахнулся, раздвинул рукой зелёный занавес и замер.

Линора подняла взор. Откинула со лба прядь волос.

– Я ждала вас.

«Она знает, – вдруг подумалось Жуге. – Всё знает наперёд. Она знала, где не будут их искать, знала, что мы идём за ними. И, наверное, про Иваша тоже знала…»

Горбун, лежащий головой у неё на коленях, открыл глаза.

– А, Лис. – Он слабо улыбнулся. – Всё-таки нашёл…

Левый бок его кафтана набух кровью. Рядом лежала кривая мавританская сабля. В ногах у горбуна сидел говорящий ворон.

– Ты ранен?

Роджер облизал пересохшие губы и снова усмехнулся.

– Я убит, – сказал он. – Впрочем, это уже не важно. Жаль только, месть свершилась без меня.

– Месть? – Вайда поднял бровь.

– А, и ты здесь… – Горбун перевёл взгляд на рифмача. – Да, рифмоплёт, месть. – Он помолчал, затем продолжил: – Я решил сказать слово. Я скоро умру. Они таки догнали нас, но опоздали. Теперь я сполна отомстил за смерть моей жены. Их было четверо мужчин, она – одна беспомощная женщина… Они смеялись тогда – для них это было шуткой. Но кто смеётся последним?

Он помолчал, собираясь с силами, и после паузы продолжил:

– Это я семнадцать лет назад в разгар чумы принёс болезнь в подарок весёлому принцу Просперо, когда он спрятался в монастыре… Это я сжёг Вильяма Ди Креби и его семерых советников-шутов. Это я замуровал Чезаре Фортунато в винных подвалах дома Монтрезоров. Я, Лягушонок Роджер. А что до Хуго Эшера… Он сам себя наказал, сойдя с ума.

– Мне это безразлично, – сказал Жуга. – Я не знаю никого из них.

– Тогда зачем пришёл?

Травник повернул голову:

– За ней.

– А… Я предупреждал тебя, но ты не послушал. Меч при тебе, так давай действуй, коли лопнуло терпение… Всех горбатых и живых исправит могила. Набить до отказа собой могилу – это значит наследовать землю. Что же такое наследовать землю? Это значит исчерпать терпение. Что и требовалось доказать. Яма – как принцип движения к солнцу. Так?

Жуга молчал.

– Да, – продолжал горбун. – Ты прав. Человек человеку – волк. Если я такой добродушный, научи меня душить и кусать. Ненависть… Всех объединяет ненависть. Всех объединяет одно желание – убивать и насиловать всех иных прочих. Мне стыдно быть хорошим.

Жуга молчал.

– Каждый сам выдумывает мир. Придуманным миром удобней управлять. Оглянись вокруг! Всюду наследили разбитые головы. Как убивали, так и будут убивать. Как запрещали, так и будут запрещать. Как ломали и топтали, так и будут ломать. Как стреляли и сжигали, так и будут впредь. А зачем? Сможем ли мы быть мертвее, чем сегодня? Сможем ли мы быть мертвее, чем сейчас? Всего два выхода для честных ребят – схватить арбалет и убивать всех подряд или покончить с собой, если всерьёз воспринимать этот мир. Можно, правда, и по-другому. Сделай вид, что всё нормально, будто ничего не случилось. Обрети дорогой ценой запоздалый кусок ума. Рыбы не ходят по суше пешком, пойманная рыба постигает воздух, раздирая жабры, истекая слизью, потому что – рыба, потому что – надо… В каждом теле труп, в каждом трупе Бог. А кто не верит в Бога, тот не станет плакать. А ежели кто в глаза заглянет… Что ж… Небо всё такое же, как если б ты не продался. Дуракам закон не писан.

– Ты не прав, горбун, – сказал Жуга. – Ты и Аннабель, вы оба неправы. Есть закон для дурака: никогда не играй с любовью. Кому, как не тебе, влюблённому шуту, этого не знать? Вы играли со мной. А я не желаю больше быть игрушкой.

– Аннабель? – Иваш посмотрел на Линору. – Почему – Аннабель?

Роджер не ответил. Промолчала и Линора. Ладонь её тихо ворошила клочковатые рыжие волосы горбуна.

– Пахнет летним дождём, – сказал Роджер и вздохнул. – Кто-то только что умер…

Глаза его закрылись.

Вайда склонился над ним, долго слушал сердце. Поднял взгляд на травника.

– Ты можешь его… воскресить?

– Вернуть? – спросил Жуга. – Да. Я могу. Но я не буду.

– Ты не хочешь?

– Он не хочет.

Рука травника легла на рукоять меча. Хриз вышел из ножен.

Имя он уже знал.

– Аннабель…

Девушка подняла голову.

– Убьёшь меня? – спросила она.

«Она знает», – вновь сказал себе Жуга.

Она воспользовалась им, как десятком других до него. Ей было абсолютно всё равно, кто он и что с ним будет потом. Просто нужна была свежая кровь, и Роджер позволил ей взять с собой нового человека. А прошлому останется тоска, смертельная тоска, ибо над своей любовью вампир не властен. Иваш полез в петлю. Кто поручится, что месяц спустя в лесу не найдут рыжего ведуна с перерезанным горлом?

Знает ли она?

«Она знает».

Жуга вздохнул и покосился на меч. Обычно серый, клинок меча блестел как ртуть. Лезвие подрагивало словно в нетерпении. Ухмылялся танцующий лис. «Боже, да ведь он ревновал!» – неожиданно осенило травника. Мгновенно стали понятны его ржавые причуды.

Любовь… Или она тоже ничего не стоит в этом мире? Что делать, как освободить себя, Иваша, Аннабель и, может, кого-то, кто был до них со скрипачом?

Он мог убить её.

Он мог убить себя.

Третьего не дано.

Неужели он преследовал её только за этим?

Надо было довершить начатое.

– Ли, – позвал он.

– Что?

– Ты ведь можешь предсказать, что будет.

Девушка покачала головой.

– Я ведь уже говорила: я ничего не могу прочесть в твоём будущем.

– А в своём?

Линора горько усмехнулась.

– Моё будущее меняется, – ответила она. – Каждый день. Каждый час. Я не могу сказать о себе ничего. Я спрашивала сотни раз, когда я умру, и видела сотни разных смертей. Но сейчас… я не вижу ничего. Я люблю тебя. Прости.

– Но я там есть?

Молчание.

Полыхнула молния. Камень в браслете травника мигнул красным. В небе грохнуло, и первые капли дождя упали на землю. Жуга стоял и молчал.

Жуга.

Аннабель.

И меч между ними.

Дождь пошёл сильнее. Через минуту он хлынул как из ведра. Стало совсем темно. Деревья гнулись, ивовые ветви хлестали странников по лицу. Река вздыбилась волнами. Молнии полыхали одна за другой.

Слёзы.

Дождь.

Кто плачет там, на небесах?

Травник поднял голову.

– Что мне делать? – прошептал он. – Что?

Вайда молчал. Молчал и Иваш, понимая, что поделать ничего не сможет, что бы ни произошло сейчас меж этими двоими.

Ветер усилился, как вдруг послышался странный шум. Все обернулись к замку.

Замок, ещё погруженный во мрак, вдруг расколола трещина; она шла зигзагом от кровли до основания. На глазах у них трещина быстро расширилась, налетел сильный порыв урагана, полный лунный круг внезапно засверкал им в глаза, мощные стены распались и рухнули. Раздался протяжный гул, точно от тысячи водопадов, и глубокий чёрный омут безмолвно и угрюмо сомкнулся над развалинами Дома Эшеров.

Ворон с криком расправил крылья, взлетел и растворился в тёмном небе.

Травник опустил меч.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я, наверное, и впрямь дурак, но я люблю тебя. Кем бы ты ни была. Дай руку.

Камень на его браслете бешено пылал.

* * *

Ручей нёс лодку. Небольшую – в две ладони длиной, очень красивую и тщательно отделанную, с малюсенькими лоскутками красных парусов и торчащими в стороны вёслами. Буквально шагов через двадцать ручей впадал в море, водопадом низвергаясь с невысокого обрыва. Жуга почти бездумно опустил ладонь в воду и подхватил лодчонку под днище. Поднял, рассмотрел. Скамейки, паруса, рыбацкая снасть – всё на ней было как настоящее, только маленькое.

– Дяденька…

Жуга поднял взгляд.

Перед ним стояла маленькая девочка лет пяти-шести, худенькая, загорелая, с чёрными как смоль, густыми волосами, стояла, нервно теребя подол юбчонки. В руках её была корзинка. В корзинке лежали игрушки. Много игрушек.

– А теперь отдай мне, – сказала она, – ты уже поиграл. Я несу это на продажу.

Травник улыбнулся:

– Как тебя зовут?

– Изольда, – потупилась та. – Но папа иногда зовёт меня…

– Постой. Попробую угадать… – Он на мгновение нахмурился и снова улыбнулся. – Ассоль?

– Да… А как вы догадались? Вы… волшебник?

– Может быть. Возьми её. – Он протянул девчушке лодочку. Сосредоточился, как это делала Аннабель, и мысленно скользнул вперёд по временной спирали. – Держи крепче, вот так… Знай, Ассоль, однажды, когда ты вырастешь и станешь взрослой и красивой, будет день, ты выйдешь на берег моря и увидишь большой корабль с вот такими же алыми парусами. Он станет в гавани на якорь, на воду спустят шлюпку, и на ней к тебе приплывёт прекрасный принц из далёкой страны…

– Правда?! – Глаза девчушки восторженно округлились.

– Правда. И он сойдёт на берег и скажет тебе: «Ассоль! Я люблю тебя. Я приплыл за тобой. Я увезу тебя в далёкую страну, туда, где стоит мой замок и где разбит прекрасный сад с цветами и птицами. И мы будем счастливы с тобой всегда. Всегда!»

– А он… не будет драться? – с комичной детской серьёзностью нахмурив брови, спросила она.

– Драться? – Жуга расхохотался. – Нет, конечно нет! Ну, беги. Беги.

Он долго сидел, глядя девочке вослед, и не сразу расслышал шаги. Мягкие ладони легли ему на плечи. Мёд и полынь. Горчица с молоком… Травник вздохнул и поднял голову.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да. – Линора улыбнулась. Посмотрела на бегущую девчушку. – Что ты ей рассказывал?

– Сказку.

– Ты… предсказал ей будущее? – Травник кивнул. – Но ведь будущее меняется, я же тебя учила. Вариантов много. Бесконечно много!

– Если очень верить, Аннабель, то всё сбудется. Всё. Поверь, я знаю.

– Так странно, – задумчиво проговорила та. – Я больше не могу ничего увидеть там. И кровь меня больше не тревожит. Наверное, я даже смогу когда-нибудь иметь детей. И знаешь, я люблю тебя, но это… совсем не так, как было раньше. Как ты это сделал?

Жуга тронул браслет и улыбнулся своим мыслям. Качнулись три подвески – трёхлепестковый узел, кораблик и шар. Капли на нём больше не было.

– Наверное, любовь, – сказал он. – Любовь и немного волшебства.

– Разве это не одно и то же?

Они рассмеялись.

* * *

Весеннее солнце высветило узкие улочки старого Цурбаагена, прошлось по черепичным крышам, заглянуло в окна. Умытая дождём, блестела серая брусчатка мостовой. Шумел, просыпаясь, утренний рынок.

– Эй, не пройдите мимо! Попытайте счастья! Поглядите на заморскую птицу, спросите совета!

Худой рыжий парень с котомкой за плечами и невысокая темноволосая девушка остановились у слепого зазывалы. На плече у того восседала нелепая зелёно-красная птица с кривым горбатым клювом и пушистым хохолком.

– А что, он тоже говорит? – спросила девушка.

– Почему «тоже»? – удивился зазывала. – Это же папагал[18] – редчайшая диковина! Где вы могли увидеть такое раньше? Говорит, конечно! Только не по-нашему. Как франки говорят. Но я переведу.

– Спроси его, – подначил девушку её спутник. – О будущем.

– Думаешь, сбудется?

Парень улыбнулся:

– Посмотрим.

Девушка откинула за ухо выбившуюся прядь, шагнула вперёд. Медь звякнула о глиняную миску.

– Скажи, когда мы расстанемся?

Слепой потянул за цепочку, привязанную к ноге птицы. Папагал нахохлился, склонивши набок голову, посмотрел на девушку, на парня и вдруг нелепым хриплым голосом что было мочи выкрикнул:

– Jamais!

Оправа: Говорящий

10

«И ты поверил глупой птице?» – спросил медведь.

Жуга пожал плечами.

– Я был счастлив тогда. По-настоящему счастлив. Мне хотелось верить.

«Счастье быстротечно».

– Да, – кивнул травник. – Я сам потом это понял.

«Ты разочаровался в ней?»

– Нет. Я и сейчас её люблю. Просто… мы сейчас не вместе.

«Вампиры редко любят одного. Радуйся: ты первый на моей памяти, кто смог полюбить вампира и остаться жить».

– Я знаю. – Травник вздохнул. – Только что-то мне невесело. Что до остальных… так Иваш и поныне жив-здоров. А меч и сейчас со мной. – Жуга извлёк клинок из ножен. В красноватом свете закатного солнца серое лезвие отливало багрянцем. – Видишь? – Он провёл раскрытой ладонью по лезвию. – Уже и не режет. Привык он ко мне, что ли? Или просто под вечер чудит…

«А ты не пробовал от него избавиться?»

– От меча? Да. Пробовал. Ведь он хотел её убить. Наверное, я лишь тогда сумел его обуздать, когда сумел ему противиться.

«Ещё бы! Такой меч доверяют лишь тому, кто не поддастся искушению. Иначе, помнишь, что произошло с клинком по имени Хануд?»

Некоторое время оба молчали.

«Тот человек из камня, – сказал медведь, – я встречал ему подобных. Друид с севера. Смерть они сделали своей профессией. Девчонке повезло, что она встретила тебя».

– Я оказался плохим защитником. Да и Роджер погиб.

«Кто ты такой, чтоб осуждать чужую смерть? Что она может дать тебе? Чему научить?»

– Я научился ненавидеть. Но это было после.

«Месть, безразличие, – задумчиво проговорил медведь, – страх, боль, дружба, отчаяние, сострадание, искушение, любовь… Что было после?»

– Ревность.

«Чья?»

Жуга грустно усмехнулся.

– Уж точно – не моя.

Сторожа сторожей

– Начнём с того, что ты не человек.

Рыжий парень прекратил затаптывать сброшенный на пол тлеющий гобелен с изображением единорога и двух рыцарей и обернулся к говорившему:

– Что?

Маг Бривеллиус («Белая магия, талисманы, наговоры и снятие порчи за умеренную цену», – как уверяла намалёванная промоция) протёр очки, водрузил их обратно на нос, окинул взором разгромленное помещение и с неудовольствием воззрился на рыжего паренька. Из двух линз уцелела одна, отчего взгляд волшебника стал беспомощным и до нелепости сердитым.

– Я сказал, – с нажимом повторил он, – что похоже, ты не человек.

Парень пожал плечами:

– Вы не первый, кто мне такое говорит.

– Вот как? – Маг потеребил остатки бороды. – Хм… Хм… Любопытно было бы узнать, кто и при каких обстоятельствах сказал тебе об этом.

Парень поднял рыжую голову:

– Назвать имена?

– Н-нет, думается, это всё равно не поможет. Хотя… Хм…

– А вы с чего это взяли?

– Ты ещё спрашиваешь? – Бривеллиус гневно сверкнул уцелевшим окуляром. – Или хочешь сказать, что простой хрустальный тест на магический талант может привести к… к…

Маг замешкался и, не найдя подходящих слов, обвёл широким жестом разгромленную комнату:

– Вот к этому?!

На полках с бутылками и банками цветного и прозрачного стекла царил хаос. Две из пяти и вовсе рухнули, всюду в полумраке блестели осколки. Две толстые пузатые колбы упали на ковёр, и гнусное их содержимое, смешавшись, образовало посреди комнаты едкую дымящуюся лужу. Каминная доска дала трещину. Обугленный стол валялся кверху ножками. В углу дотлевал гобелен. В довершение всех бед висевшее под потолком саженное чучело ящерицы, которую маг в начале их беседы горделиво обозвал «крокодилой», оторвалось и теперь висело вниз головой, крутясь и ухмыляясь оскаленной пастью. Из лопнувшего живота зелёной твари клочьями торчала набивка. В разбитое окно заглядывали любопытные прохожие, косились на поломанную мебель, на лужи на полу и торопливо уходили от греха подальше.

– Но вы же сами уговорили меня…

– А твоя голова на что?! – Обгорелые усы волшебника сердито встопорщились. – Хм! Можно подумать, такое с тобой случается впервые!

– Нет, но…

– Ты должен был меня предупредить!

– Но ведь я…

– Подвергать мою лабораторию такому риску! Моё собрание редкостей! Магические смеси! А книги! Боже мой, во что ты превратил мои книги!..

– Ну, хватит! – Странник почувствовал, что ещё немного – и он сам потеряет терпение. – Чего вы разорались? Кто из нас маг, в конце концов?

– Я, разумеется. – Как ни странно, это соображение в некоторой степени вернуло магу спокойствие. Он поправил битые очки, нагнулся и подобрал с полу осколки хрустального шара. – Хм… Хм… Надо же…

Рыжий вздохнул и поскрёб левое запястье. На коже красноватым кольцом проступил ожог. Злополучный браслет зеленоватого сплава с чёрным камнем парень предусмотрительно держал в другой руке.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил он у волшебника.

– Нет, – сердито отмахнулся тот. – Я вообще жалею, что пригласил тебя в свой дом. Хм… Знаешь, на твоём месте я бы постарался держаться подальше от людей во избежание неприятностей.

– Это всё, что вы мне можете сказать?

– Хм. Всё. И скажи этим ротозеям снаружи, что я сегодня больше не принимаю.

– Что ж, раз так… тогда прощайте. Спрошу кого-нибудь ещё.

И странник двинулся к двери.

Волшебник, кряхтя, поднялся с колен и потёр ладонью лоб, пытаясь вспомнить, как назвался рыжий паренёк. Не вспомнилось.

– Хм… Хм… Молодой человек!

Тот на мгновение задержался в дверях.

– Я не человек, – буркнул он, не оборачиваясь.

И вышел вон.

* * *

– Сапоги, башмаки! Продаю, чиню, меняю!

– Кому огурчиков солёных? Последняя кадушка, дёшево отдам!

– Ткани! Лучшее в городе сукно! Посмотри, какое крепкое!

– Эй, дарагой, дай погадаю, всю правду скажу…

– Бритвы правлю, ножницы, ножи точу!

– Гребни! Черепаховые гребни! Зеркальца, шкатулки! Подходи!

На рынке Цурбаагена можно было найти всё что угодно.

В извечной карусели года снова наступило лето. Дни удлинились, холод долгих сырых ночей сменился ласковым приморским теплом. Прошли и канули в ничто весенние шторма, в порту чуть ли не каждый день швартовались корабли, у девяти причалов с утра до вечера кипела добрая рабочая суета – Цурбааген вёл торговлю. Со всех сторон, из города и в город шли обозы. Летом городской рынок просыпался рано. Едва всходило солнце, распоряжением бургомистра открывались лавки, распахивали двери мастерские и склады, разбивали палатки торговцы, менялы, гадалки и ремесленники. Нехватки в покупателях не было. Вот и сейчас светлоглазый, крепко сбитый бородач северянин остановился, привлечённый криками галантерейщика. Торговец, приметив покупателя, рассыпался в любезностях:

– Чего изволите, господин мореход? Ожерелье? Зеркальце? Шкатулочку? Заколочку? В подарок или по какой другой надобности?

Викинг молча оглядел прилавок и заложил ладони за пояс.

– Гребни покажи, – сказал он.

– Один момент! Какой желательно? Почаще, пореже? Есть костяные, деревянные, черепаховые… Чёрный? Белый? С ручкой или без? С резным рисунком, выжженный, простой? Прямой? Изогнутый? Есть вот такие – с зеркальцем. Со стёклышками пожалте, с жемчугом, с филигранью…

Торговец нырнул в глубину палатки и ловким движением придвинул к викингу высокую стойку с гребешками, ухитряясь одновременно расхваливать товар и разглядывать великана.

А поглядеть было на что.

Пришелец был высок и так широк в плечах, что в тесных рыночных рядах вынужден был пробираться боком. Впрочем, как уже успел заметить купец, дорогу ему уступали быстро и охотно – топор с широким лезвием, ненавязчиво торчащий за поясом варяга, действовал лучше всяких убеждений. Помимо топора мореход носил подвёрнутые в голенищах высокие морские сапоги, потёртые кожаные штаны и волосатую чёрную куртку, поверх которой он набросил алый плащ. Длинные светлые волосы схватывал кожаный шнурок. Широкие, с застарелыми мозолями гребца ладони обстоятельно, без глупого проворства перебирали тонкие пластинки гребешков, и купец, которого сперва одолевали опасения за целостность товара, вздохнул с облегчением.

Как оказалось, рано.

– Этот, – выбрал викинг и, прежде чем торговец успел хотя бы рот раскрыть, потянул из связки черепаховый, украшенный эмалью гребень.

Верёвка лопнула. Гребешки обрушились цветным каскадом, с полдюжины упало на прилавок, кое-что купец успел поймать в полёте, остальное оказалось на мостовой. Народ пошустрее кинулся поднимать. В суматохе большую часть упавшего растащили, а что удалось собрать, составило чуть больше половины от начального числа.

– Держите! Ах, держите! – кричал купец, раскинув руки и прикрывая лавку, как наседка цыплят.

Викинг некоторое время постоял молча, посмотрел на гребень в руке и полез в кошель.

– Сколько я тебе должен?

Галантерейщик принялся подсчитывать убытки, но звон полновесного талера оборвал его стенания на полуслове.

– В расчёте?

– Но…

– Сдачи не надо.

Мореход сунул гребень в сумку и пошёл прочь, не слушая торговца. Однако не успел он отойти от палатки и двух шагов, как его внимание привлекла суета у рухнувшего ларька у стены. Доносились крики, брань, да и вообще по тому, как раздалась толпа, похоже было, там дрались. Недолго думая варяг свернул в соседний ряд и стал проталкиваться к стене.

За ворохом упавшей полосатой ткани, бывшей торговой палаткой, прижалась к стене девчушка лет пятнадцати. Под глазом у неё набух синяк. А на развалинах ларька, с трудом удерживая наседавших горожан, метался рыжий парень. Посох в его руках кружился чёрным веером. Нападавших было семеро, и ни один не мог пробиться к ним. Лица, руки их пестрели ссадинами, один уже валялся в стороне без чувств. На мгновение варяг замер, не веря глазам, а в следующий миг одним движением сорвал плащ и ринулся на помощь.

Кроме себя, он знал только одного человека, который мог бы и осмелился так драться. И похоже, это был он.

Вмешательство третьей силы не осталось незамеченным: крайние из нападавших отлетели прочь, словно щенята, один метнулся было к викингу с ножом в брюхо, но получил по темени, закружился и рухнул в грязь. Драка рассыпалась. Пятеро оставшихся волной отхлынули назад, оставив варяга и рыжего парня возле девушки, и замерли, тяжело дыша и скаля зубы.

– Здорово, Жуга! – бросил через плечо викинг. – Что стряслось?

– Яльмар! – обернулся рыжий. Грудь его ходила ходуном, длинные, собранные на затылке в хвост волосы растрепались. – Бог мой, никак и впрямь ты! До чего ж вовремя… Каким ветром?

– Дела тут у меня. Чего ты с этими ублюдками не поделил?

– Долго объяснять.

– Ну ладно. Так что, надерём им задницы?

– Ха!

Драчуны тем временем вновь вознамерились напасть, как вдруг в рядах возникло шевеление и толпа расступилась.

– А ну, пропустите стражу! Чего шумите, остолопы? Ну же!

Патруль – четыре мечника во главе со старшиной – с профессиональной сноровкой вклинился меж дерущимися. Заблестели мечи.

– Что тут стряслось?

Нападавшие притихли. Молчал и Жуга. Десятник оглядел поваленный ларёк, девушку у стены и нахмурил брови.

– С чего побоище?

– Вон этот начал! – Сбитый викингом драчун кивнул на Жугу.

– И вовсе даже не он! – возразили в толпе. – Торгаш и начал!

– Да он, говорю!

– Молчать! – рявкнул старшина. – Кто видел, как всё началось?

В толпе запереглядывались. Кто-то потихоньку стал проталкиваться вон. В лавках по соседству спешно собирали товар. Так и не разобрав, кто прав, кто виноват, старшина пригрозил обеим сторонам штрафом и плетьми, буде драка повторится, и приказал разойтись. Семеро нападавших поспешили исчезнуть первыми.

– Ли! – обернулся к своей спутнице Жуга. – Ты как, цела?

Та лишь кивнула молча. Спрятала нож и с интересом посмотрела на викинга.

– Ни на минуту тебя нельзя оставить… Знакомься: это Яльмар, – представил викинга Жуга.

– Яльмар Эльдьяурсон, – добавил от себя варяг.

– Меня зовут Линора, – мягко сказала девушка.

Некоторое время они рассматривали друг друга. Невысокая, стройная, в неброском платье, с тёмными глазами и такими же тёмными волосами Линора едва доставала викингу макушкой до груди. На обеих её запястьях поблёскивали украшенные жемчугом массивные браслеты, на шее красовалось ожерелье. И ожерелье, и браслеты, похоже, были золотыми.

Пауза затянулась.

– Жарко, – сказал наконец викинг. Повернулся к Жуге: – Здесь поблизости есть где горло промочить? Я в этом Цургене впервые.

– Цурбаагене, – поправил его Жуга. – Есть, конечно. Хотя бы вон там, у Ванды.

– Тогда пошли. Сегодня я при деньгах… Эй, а дубинка твоя где?

В руках у травника был меч.

* * *

Определённо, корчма у Ванды была не из богатых, зато опрятная и чистая. Хозяйкой здесь и впрямь была женщина лет сорока, довольно миловидная, хотя и несколько широковатая в кости. Правда, звали её почему-то не Ванда, а Агата.

Яльмар огляделся.

– Сойдёт на первый раз… – пробормотал он. – Эй, хозяйка!

На зов из кухни выглянул парень из обслуги, покосился на внушительную фигуру викинга, на меч за спиной у рыжего, на золото браслетов на руках у девушки и проворно подскочил поближе.

– Добрый день, господа мои, проходите, располагайтесь! Чего прикажете подать? Вина?

Варяг поморщился, повёл рукой:

– Не люблю я эту вашу южную кислятину. Пива тащи. Самого лучшего. И еды побольше. На троих.

Слуга кивнул и исчез за занавеской.

Викинг вновь с неодобрением оглядел корчму, покачал головой и остановил свой выбор на столике у окна. Все прочие были заняты, да и здесь дремал над кружкой оборванец с перевязанной головой, но выбора не было, а начинать трапезу с новой ссоры не особенно хотелось.

Обед поспел на удивление скоро. Усевшись, викинг подобрал край плаща, передвинул топор за поясом и налил себе пива. Выпил, вытер рукавом усы и откинулся к стене.

– А-ах! – довольно выдохнул он и открутил куриную ногу – только кости хрустнули. – Клянусь Имиром, именно этого мне не хватало всё утро! Ну что, – повернулся он к травнику, – может, всё-таки расскажешь, что на рынке приключилось, а? Уж очень интересно узнать.

Жуга хлебнул из кружки и покосился на Линору. Нахмурился.

– Может, ты начнёшь? – спросил он. Та помотала головой. Спрятала руки под стол. – Ну ладно, если что, поправь меня… Как я понял, Яльмар, дело было так. Мы сегодня с Ли на рынок выбрались, а тут случай подвернулся… ну, не важно. В общем, отлучиться мне пришлось. Линора между тем на лавку набрела: серёжки, бусы, побрякушки разные. Ну, как у девчонок водится, примерить захотелось…

– Он сам мне предложил, – сказала девушка и покраснела. – И зеркало подставил.

– Ну, значит, сам, – согласился Жуга. – Так вот. Она примерила. Одно, другое, пятое, десятое…

– И вовсе даже не так! – Линора вспыхнула. – Всего-то парочку колец да серёжки и примерила. А мне купец и говорит, мол, есть у меня тут парочка вещиц получше – браслетки с ожерельем, как раз тебе подойдут…

– Эти, что ли? – кивнул ей на руки варяг.

– Эти, – потупилась та. – Дорогие, конечно, – золото, жемчуг, так ведь за примерку денег не берут. А они такие красивые!

Спавший забулдыга шумно вздохнул и перевалился на другой бок. Девушка поморщилась и умолкла.

– Ну, договаривай, – подбодрил её Жуга.

– Ну, я надела, а они… не снимаются. Я уж и так и этак… – Она вздохнула. – Тот упёрся: отдавай, мол, и всё тут. А у меня ни денег, ни оставить нечего в залог. Я попросила подождать, а он хвать меня за волосы и потащил. Орёт чего-то… Ну я ему и врезала промеж… колен. Кто-то меня ударил, я – его, потом ещё набросились, как будто только этого и ждали, а потом Жуга подоспел. Вот.

Она вздохнула. Викинг усмехнулся, подмигнул Жуге.

– И где ты откопал такую егозистую, а? – Он бросил в камин обглоданную кость, вытер руки полой плаща и повернулся к девушке: – А ну-ка, дай взглянуть.

Украшенное жемчугом неширокое золотое кольцо казалось цельным и напоминало скорее ошейник, нежели ожерелье. Снять его через голову было невозможно. Та же проблема возникала и с браслетами.

– Один! Как это сделано?

– Не знаю.

Варяг напряг взор и еле различил нить разъёма на месте сомкнутых краёв.

– Тонкая, однако, работа, – признал Яльмар. – И замка не видать. Как он устроен, не помнишь?

– Разве ж я об этом думала! – фыркнула Линора. – Делать мне больше нечего, как замки на ожерельях рассматривать…

– Что скажешь, ворлок? А?

Жуга пожал плечами.

– Есть одна мыслишка, – сказал он. – А не получится, так попробуем завтра снова того купца найти.

– Дело, – одобрил Яльмар, отправляя в рот порядочный ломоть ветчины. – А не найдёте, приходите ко мне. Может, чем и помогу.

– А где тебя искать?

– В порту, зелёный причал. Кнорр мой ещё помнишь?

– Спрашиваешь! Конечно помню.

– Ну, вот он и есть. А ты где?

Жуга задумался. Взъерошил рыжие вихры. Огляделся.

– Что, если здесь остановимся? Как считаешь, Ли?

– Как скажешь, – кивнула та.

– Денег дать? – спросил Яльмар. Жуга покачал головой. – Ну, смотри. Я тогда к вам вечером наведаюсь, поговорим за жизнь. – Он встал и подобрал свой плащ. – Увидимся!

Он подозвал слугу, бросил ему талер и ушёл.

– Кто это был? – спросила Линора, глядя ему вслед.

– Один мой приятель, – ответил травник. – Он викинг. Плавает, торгует. У него свой корабль.

– Расскажешь про него?

– Конечно, – улыбнулся травник, – только после. А сейчас давай посмотрим, как у них тут с жильём.

* * *

Яльмар явился, как и обещал, под вечер, приволок гору снеди, потребовал большущий кувшин пива и поднялся в комнату, где сразу повалился на колченогий стул. Тот затрещал, но выдержал.

– Уф! – Викинг вытащил топор и прислонил его к столу. – Совсем забегался. А вы неплохо тут устроились! Клопов нет?

– Теперь нет.

Яльмар хмыкнул и предпочёл не выяснять, что с ними произошло. Насколько он знал рыжего ворлока, тот вполне мог уговорить их попросту убраться на денёк в соседний дом.

– Как успехи? – Он покосился на Линору. – Не снялось?

Девушка покачала головой, посмотрела на Жугу.

– С металлами у меня пока ещё плохо получается, – признался тот. – Я пробовал их снять, но такое чувство, будто что-то не даёт. Упирается, что ли… А что, не пойму.

– Металлы? Хм… – нахмурился варяг. – Думаешь, колдовство?

– Вряд ли, – не согласился рыжий странник. – Магии особой в них немного, только та, что от мастера досталась. Но вот открываться не хотят, хоть золото обычно и послушное.

– Послушное? – хохотнул варяг. – Ну ты сказал! А впрочем, Хёг вас, ворлоков, разберёт. А вот скажи лучше, что твой меч…

В дверь постучали. Яльмар и Жуга переглянулись.

– Кто бы это мог быть? Ты, случаем, не ждёшь кого-нибудь?

Жуга помотал головой, и Яльмар как бы невзначай придвинул топор.

– Кто там?

Ответа не последовало. Вместо этого дверь с ужасным скрипом отворилась, и в комнату проник худой мужчина в драной, кое-как залатанной рубахе и таких же штанах. Приглядевшись, Жуга с удивлением признал в нём того самого пьяницу, который дрых за их столом в корчме.

– Чего тебе?

– А мне ето… – щурясь на пламя свечи, пробормотал тот. Стащил с головы шляпу. – Мне бы ето… Господина одного, значить, ищу. Жугою кличут. Не вы, случаем, будете?

– Даже если и я, – нахмурился Жуга, – что с того?

– А Корканом меня кличут, – представился незнакомец. – А что Жугу етого самого ищу, так дело у мене к ему, значить.

– Что за дело?

– А продать я кой-чего ему хочу. – Оборванец придвинулся к столу. – О, пивко! – Он потёр ладони. – Плесните кружечку, господин хороший, а то с утра, значить…

– Не темни. – Варяг небрежным жестом отодвинул кувшин. – Говори, чего надо, или выметайся. Что продаёшь?

– Э, куда спешишь? Зачем спешишь? – на турецкий манер забормотал бродяга, устраиваясь на стуле напротив. – Мой товар хранится долго, а поспешные решения не доведут до добра. Ведь правда, Лис?

Жуга вздрогнул и всмотрелся ночному гостю в лицо.

Был он худ, неряшлив и невзрачен. Грязные руки, немытое лицо, щетина. Правый глаз прикрывала повязка. В тёмных, коротко стриженных волосах проблёскивали нити седины. Местами виднелись проплешины, словно волосы вырвали с корнем. И только нос казался смутно знакомым – прямой, красивой формы, хороший такой нос…

– Не признал? – усмехнулся незнакомец.

Жуга на миг сосредоточился и замер, уловив знакомую до боли путаницу имён.

– Не может быть… – Он привстал и поднял свечу. Поднёс её к лицу ночного гостя. Тот не шелохнулся. Пламя высветило на стене его резкий, чёткий силуэт.

– Золтан!

Некоторое время в комнате царила тишина, затем кулак викинга с грохотом обрушился на стол.

– Нет, что творится, зашиби меня Мьёльнир! – Яльмар медленно багровел. – Вы только гляньте на него! «Коркан!» «Золтан!» Расселся здесь, лопочет невесть что, трескает моё пиво и вообще… Жуга! – Он повернулся к травнику. – Объясни, что здесь делает этот одноглазый оборванец? Ты что, знаком с ним, что ли?

– Слишком хорошо знаком, – ответил тот.

Одноглазый усмехнулся и невозмутимо плеснул себе пивка.

– Не кипятись, варяг, – сказал он. Акцент и ломаная речь исчезли без следа. Он повернулся к травнику: – А что касается тебя, Жуга…

Быстрым движением Яльмар вышиб из-под Золтана табурет, прыгнул, занося ногу для удара… и с грохотом растянулся на полу. В окне задрожали стёкла, столбом взметнулась пыль. Варяг повернулся на бок, сплюнул, вытер кровь с разбитых губ и поднял взгляд.

– Хочешь ещё?

Золтан стоял, спокойно глядя на викинга сверху вниз. Совсем рядом. Яльмар вскинулся в прыжке и ударил, метя оборванцу в голову. Золтан пружинисто и мягко принял удар на грудь, развернулся и вдруг упал, рванув варяга за собой. Стол с громом опрокинулся, кувшин, тарелки, кружки градом полетели на пол. Линора взвизгнула и взобралась с ногами на кровать. Свеча упала и погасла. На некоторое время стало тихо, лишь черепки хрустели под ногами викинга. Яльмар не рискнул напасть вслепую. И Золтан ничего не предпринимал.

– Ну хватит, – негромко произнёс Жуга. В наступившей темноте прошелестела сталь, и в руках у травника неяркой серебристой полосой замерцал меч. – Ли! Найди свечу.

Викинг вылез из груды обломков, только что бывших столом, и помотал головой. Вынул из-за шиворота щепку, потёр ушибленную шею и выругался. Посмотрел на Золтана – тот стоял у окна, прислонившись к стене как ни в чём не бывало. Свеча нашлась. Жуга спрятал меч в ножны, потёр над фитилём ладони, сосредоточился, и через мгновение огонёк зажёгся вновь.

– Ладно, Золтан. Ты жив, – сказал травник, помолчав. – Говори, зачем пришёл.

– Хотел убедиться, что это и вправду ты.

– Убедился. Дальше что?

Золтан посерьёзнел. Покосился на Линору.

– Долго говорить, а время позднее. Я разыщу тебя завтра.

И он направился к двери. Яльмар посмотрел на травника – тот покачал головой, и варяг остался недвижим, но взорвался, словно порох, едва закрылась дверь.

– Кто это был?!

– Кто он сейчас, не знаю. Я думал, он погиб. Когда я знал его раньше, его звали Золтан Хагг. У Господаря он на тайной службе был.

– Вот этот?! – Яльмар выпучил глаза. – Зашиби меня Мьёльнир! Как тебя угораздило?

– Была одна история.

Варяг с подозрением прищурился на травника и покачал головой:

– Сдаётся мне, друг Жуга, нам есть с тобой о чём поговорить… Ну, вот что: хочешь иль не хочешь, а завтра я снова приду. Не доверяю я этому поганцу. Я всё ж таки перед тобой в долгу. Да, и вот ещё что… ты, если снимешь с девки эти штуки, куда денешь?

– Что? А… Там видно будет.

– Ну-ну. А то если продать надумаешь, так про меня не забывай. Я бы хорошо заплатил. Даже пару талеров сверху накинул.

– А для чего тебе?

– Да так, – пожал плечами викинг. – Красивые вещицы. Думается, Зерги подошли бы.

Травник вскинул голову.

– А… Зерги здесь?

– Да, у меня на корабле. Ну бывай!

В дверях вдруг возникла хозяйка.

– Что тут за… – Она окинула взором комнату и всплеснула руками: – Господи Исусе! Да вы мне всю мебель разломали!

Яльмар вздохнул и полез в кошелёк.

– Сколько я вам должен?

Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась.

– Ну и денёк! Вот уж не думал… – Жуга устало опустился на кровать, поднял взгляд на Линору и осёкся.

В ореховых глазах маленькой девушки поблёскивали недобрые искорки.

– Итак, – ледяным голосом осведомилась она, – кто такая эта Зерги?

* * *

– Не прикасайся ко мне!

– Постой, Аннабель! Да погоди… ну дай же объяснить!

– Спасибо, уже объяснил! – Линора стряхнула руку травника с пле- ча, упала на кровать и надула губки. – Удружил, что называется… Да-а! Конечно! Я толстая, неуклюжая, а она небось красавица, каких по- искать!

– Что за чепуху ты несёшь! Посмотри на себя. Ты красивая, умная…

– Ах, чепуху?! Ну и убирайся к этой своей Зерги!

– Что?! Да при чём тут Зерги? О тебе же речь!

– Ты её больше любишь!

– Ты же сама прекрасно знаешь, что не права! Почему не хочешь понять? Это совсем разные вещи! Я тебя люблю. А её я – любил!

– Скажешь, нет?

– Что «нет»?

– Что ты её не любишь?

– Нет, но…

– А-аа!..

Промокшая подушка затряслась в глухих рыданиях.

– Ну, перестань. Пожалуйста, не надо.

– Не трогай меня-а-а!.. – Линора вскочила и забилась в угол.

– Господи! – Жуга в отчаянии сграбастал волосы в горсть. – Да за что мне это всё?!

За окнами светлело.

Проругавшись остаток ночи, травник вымотался и исчерпал в нелепом споре весь запас разумных аргументов. Линора не желала ничего слушать, все попытки объясниться с ней кончались ссорой и слезами, и к утру Жуга совершенно перестал соображать, что происходит.

– Да пойми же, я давно с ней расстался! Было и прошло!

– Да?! Я же видела, как ты запрыгал, только этот твой Яльмар о ней заикнулся!

– Ф-ссс! – Травник стиснул зубы и сжал кулаки. С пальцев его посыпались искры. – Н’гтрск!!!

Пол заходил ходуном. Корчма зашаталась, приподнялась с одного угла и с шумом рухнула обратно. С фасада пластами повалилась штукатурка, стекло в окошке брызнуло осколками, по крыше грохотнули кирпичи. Не удержавшись на ногах, Линора снова шлёпнулась на кровать и умолкла, ошарашенно глядя на Жугу. В коридоре захлопали двери, забегали постояльцы и прислуга. Травник опустил руки и некоторое время стоял молча, глядя на пляшущие на ладонях искорки. Поднял взор на Линору.

– Прости.

Он вздохнул и вытащил кошель. Отсчитал на стол пять талеров, остальное ссыпал обратно и затянул завязки. Прицепил за спину меч. Подбросил на ладони и надел на запястье браслет. Чёрный камень запульсировал как безумный.

– Ты… куда? – растерянно спросила девушка.

– Пройдусь, – угрюмо бросил травник.

– А… как же я?

– Побудь здесь. Вот деньги, закажи себе поесть. Я вернусь к полудню. Никуда не уходи.

– Вот ещё! – фыркнула Линора. – Это почему?

– Мало тебе вчерашнего? Или хочешь, чтобы тебе, поживы ради, вместе с золотом и руки откромсали? Ну уж нет! Оставайся. Спи.

Травник вышел и хлопнул дверью.

* * *

Несмотря на раннее время, внезапный катаклизм привлёк внимание горожан: возле корчмы кучковался народ. Сам дом стоял, немного накренившись, без единого стекла в окнах, но в остальном, похоже, был невредим. Мостовая вокруг была усыпана кусками штукатурки, битой черепицей, кирпичами рухнувшей трубы. С выходом на улицу никаких проблем не возникло, и травник, протолкавшись сквозь толпу зевак, направился на просыпающийся рынок. Ссора с Линорой, нелепая и бессмысленная, совершенно выбила его из колеи. Так глупо он давно себя не чувствовал. Хотелось напиться до подстольного упадка или что-нибудь сломать (желательно не себе). Зрелище перекошенной корчмы, однако, подействовало на Жугу отрезвляюще. Он помотал головой, встряхнулся воробьём и зашагал по улице.

Идти было недолго.

Зевая и поёживаясь от утреннего холодка, травник прошёлся по рядам горшечников, свернул направо, к скорнякам и шорникам – здесь даже ночью кисло пахло выделанной кожей, и вскоре впереди замаячили лавки ювелиров, златокузнецов и косторезов. Заезжего торговца, у которого Линора умудрилась добыть столь странным образом браслеты с ожерельем, не было. Потирая красные от недосыпа веки, Жуга битый час пробродил вдоль пёстрых растопыренных палаток, пытаясь расспросить владельцев про вчерашнего купца. Большинство разводили руками. Кое-кто припомнил его маленький, в красно-жёлтую полоску ларёк, но и только. Двое-трое местных ювелиров как бы между делом приценились к браслету ведуна. «Не продаю», – следовал неизменный ответ.

– И правильно делаешь, – прозвучало над ухом.

Травник резко обернулся и нос к носу столкнулся с Золтаном.

– Ты!

Золтан ухмыльнулся.

– Зови меня Коркан, – сказал он.

Жуга не ответил, только подивился в который раз, как незаметно подкрадывается Золтан. Опять же, имя… Травнику вдруг стало интересно, случайно или с умыслом тот его выбрал: корканом у пригорян звался ворон.

– Что-то ищешь?

– Нет, просто брожу, – буркнул Жуга.

– А я, признаться, уж подумал, будто ты купца с браслетами высматриваешь. Или нет?

– Всё вынюхиваешь, – криво усмехнулся травник.

Хагг пожал плечами:

– Работа такая. Пройдёмся, Лис. Хочешь пирожка?

Жуга готов был поклясться, что ещё мгновение назад в руках у Золтана ничего не было. Он покосился на румяный пирожок и обернулся на скворчащую жаровню, хозяин которой даже не заметил, как с его лотка исчезла пара штук. Травник откусил от горячего сладкого пирожка и только теперь почувствовал, как сильно проголодался.

– Бери, бери, – кивнул Золтан, – у меня ещё есть.

Рынок постепенно наполнялся народом, и оба неторопливо двинулись вдоль торговых рядов. Рассеянно жуя, травник мимоходом рассмотрел своего спутника. Теперь, при свете дня, было видно, насколько Золтан изменился. Прежде всего Хагг окривел или, во всяком случае, спрятал левый глаз под чёрной перевязкой. Бросались в глаза короткие, неровно стриженные волосы, от конского хвоста на затылке не осталось и воспоминания. Верхнюю губу пересекал неровный шрам, от двух резцов остались обломки. На левой руке не хватало мизинца и фаланги среднего, а по тому, как Хагг берёг левый бок и чуть кренился при ходьбе, Жуга предположил, что у него лишь недавно срослись нижние два или три ребра.

Хреново срослись.

– Здорово тебя побило, – признал травник. – Я думал, тебя нет в живых.

– Было хуже, – невозмутимо отозвался Хагг. – Меня двараги выходили. Я ведь почти у самой стены был, отползти не мог… Орге меня нашёл, который из Свободных.

– Что у тебя с глазом?

– С глазом? Плохо. Не видит больше. А ты что, с девчонкой, что ли, поругался?

– С чего ты взял?

– Ты ночь не спал. Глаза у тебя красные. Я прав? – Жуга кивнул. – Не бери в голову. А ты молодец, Лис. И жив остался, и меч не потерял, да и плотину разломать не побоялся. Да… Не ожидал я от тебя, честно признаться.

– Да была б моя воля, чёрта с два бы я…

– Ну, ну, брось прибедняться. Так. Кажется, пришли.

Травник огляделся и обнаружил, что улицы жестянщиков и бондарей остались позади, а они находятся у самой городской стены, в квартале оружейников и бронников.

– Зачем мы здесь?

– Поговорить. Здесь нас никто не сможет подслушать.

Жуга был вынужден признать, что Золтан прав – стук молотков тут стоял преизрядный. В этом квартале даже селились не очень охотно.

– Эй! – окликнул вдруг обоих коренастый бородач из оружейной мастерской, мимо которой они как раз проходили. – Продай меч, рыжий!

– Не продаю, – мимоходом бросил Жуга и повернулся к Золтану: – Говори, зачем пришёл.

Хагг помолчал. Подкинул на ладони медную монетку.

– Дошли до меня слухи, – неторопливо начал он, – что недавно к югу отсюда развалился некий замок…

Жуга сглотнул и промолчал.

А потом заговорил.

* * *

К концу рассказа они уже прошли всю улицу и начали спускаться к морю.

– Н-да, вот так история… – проговорил задумчиво Золтан, когда Жуга умолк и стало ясно, что продолжения не последует. – Больше ты мне ничего сказать не хочешь?

– А что б ты ещё хотел услышать?

Жуга никак не мог решить, кто для него теперь Золтан. Ожидать от него можно было чего угодно.

– Меня интересует один человек. Ему лет тридцать, он высокий, сухопарый, с серыми глазами. Хорошо стреляет, бьётся на мечах, и ещё люди говорят, что он чародей. Зовёт себя Охотником.

Травник замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. У самых ног плескалось море. Он посмотрел на Золтана.

– С чего ты взял, что я его должен знать?

– С того, что он уже неделю в городе. Ищет, говорят, одну девчонку – маленькую такую, смуглую, с карими глазами…

Жуга почувствовал, как холодеет спина.

– …А ещё говорят, – невозмутимо продолжал тем временем Золтан, – что пару дней тому назад один торговец побрякушками подрядился отыскать означенную особу, для чего… Э, да что это с тобой?

– Послушай, Золтан, – медленно сказал Жуга, – мне срочно нужно в корчму. Это важнее, чем ты думаешь.

– Не суетись. У Ванды она в безопасности, там мои люди.

– Что тебе о нём известно?

– Услуга за услугу, Лис. – Золтан усмехнулся. – Твой рассказ был неполным.

– Я думал, он мёртв.

– Ты, я гляжу, кучу народу в покойники записал. Где ты с ним встретился?

– У белых скал, на Яломице. Там были стражники Эшера, он их вёл. Помнится, Роджер потом обмолвился, что старый граф его позвал. Он появился из менгира…

– Ты видел это сам? – быстро спросил Золтан. Уцелевший глаз его внимательно смотрел на травника.

– Я выгнал послед. Ну, просто глянул, что там приключилось, на поляне.

– Чёрт! – Золтан стиснул кулаки. – Ну, почему, почему я не волшебник? «Просто глянул». Каково? Скольких бед мне удалось бы избежать… Это всё? Ты точно больше ничего о нём не знаешь?

– Всё. Хотя погоди… – Жуга нахмурился. – Он, помнится, говорил про себя, слово такое… Ор… орден! Точно – орден. Вот теперь и впрямь всё. – Он посмотрел на Золтана. – Твоя очередь, Хагг.

Золтан помолчал. Нагнулся, зачерпнул горсть камешков и, размахнувшись, бросил самый крупный в набежавшую волну. Плоский камень шлёпнул по воде раз, другой и заскакал упругими «блинчиками».

– Его зовут Лонд. – Второй камешек отправился вслед за первым. – Мартин Лонд. По крайней мере, этим именем он однажды назвался, хотя я не поручусь, что оно настоящее. Я узнал о нём недели две тому назад. Примерно в то же время в городе начали твориться странные дела. Я бы даже сказал – страшные.

– Что это было?

Третий камешек пропрыгал по воде и скрылся под волнами.

– Убийства. И особые притом. Тела разделывали, вынимали потроха. Голов не находили. Жуткое зрелище, скажу я тебе. Мне удалось кое-что выяснить, опять же Свободные помогли. Правда, это стоило мне четверых моих лучших людей. Спелле видел, как Вальтер-лавочник брал у Лонда ожерелье, браслеты и деньги. Осталось только проследить за ним и вовремя устроить драку. Правда, я не ожидал, что там окажешься ты… Кстати говоря, этому твоему Яльмару можно доверять?

– Можно, – ответил Жуга не раздумывая.

– Тогда пускай приходит вечером. Сдаётся мне, подраться парень не дурак. Неповоротлив только.

– Ты что задумал, Золтан?

Четвёртый камень бултыхнулся в воду.

– Один я вряд ли справлюсь, а городской гильдии воров известны большинство моих людей. Они боятся его и потому помогут, но не нам. А ты ведун, и у тебя волшебный меч. К тому же ведь это ты приволок на хвосте этого… Охотника. Втроём, я думаю, мы сможем его подстеречь и, если повезёт, убить. И есть ещё одна причина – девчонка. Не забывай о ней.

На этот раз травник помедлил с ответом.

– Ты не оставляешь мне выхода, – сказал он наконец.

Хагг пожал плечами.

– Ты сам сел в эту лодку.

Жуга уселся на песок рядом с Золтаном и долго молчал, глядя, как лижет берег набегающая волна, затем заговорил.

– Когда-то мне пришлось оставить горы и уйти в долины, – начал он. – С тех пор и года не прошло, а мне порой кажется, что я за это время прожил целую жизнь. Сперва была одна лишь месть, потом тоска и пустота, потом вдруг снова появилась надежда, что всё образуется. Знаешь, Золтан, – травник поднял взгляд, – а ведь я мечтал исцелять людей. И что ж? Полгода не прошло, а я уже наловчился их убивать. Причём без жалости. Ведь всегда найдётся оправдание. Война, несправедливость, помощь ближнему, людская злоба или тупость, или что-нибудь ещё. Противно… – Он вздохнул. – А теперь вот и меч ещё на мою голову. Осчастливил, можно сказать… Ну что вам надо от меня? Оставьте меня в покое!

Браслет его мигал.

Хагг высыпал в воду оставшиеся камни, вытер руки о штаны и сел, подобравши ноги под себя.

– Послушай, Лис, – сказал негромко он. – Единственный, кто не даёт тебе покоя, это ты сам. Не знаю, кто ты и куда идёшь, но только кажется мне, что ты не так уж прост. Знаешь, меня когда-то звали Элидор. Ещё мальчишкой я попал в пещеру гномов. Меня… зазвали погостить. Так получилось, что я по детскому недомыслию украл у малого народа золотую безделушку – мяч. В отместку меня выгнали вон, как оказалось по времени – на двести лет вперёд. Родители мои давно скончались, от моей деревни не осталось и следа. Там и теперь живут одни лишь турки. Так я впервые понял оборотную сторону добра. Мне тогда было семь лет. Или правильнее будет сказать – двести семь? Что мне было делать? Я был один, не знал ни их обычаев, ни языка. Но выжил. Принял ислам, научился драться, странствовал, изучал науки у известных мудрецов. Не зря ведь меня прозвали аль-Зууб – «аль» значит «учёный». Но эти войны… – Хагг вздохнул. – Османская империя бредит завоеваниями. Я ушёл. Теперь я здесь, и не сказать что я люблю свою работу. Хотя однажды я в компании с одним рыжим дураком сумел остановить страшнейшую войну. Одного этого достаточно, чтобы спать спокойно весь остаток дней. Хоть, может, я и не всегда могу различить добро и зло, но одно я знаю точно: ты – оружие, Лис, смертельное притом, к тому же с головой. И пока ты остаёшься оружием, я буду, чёрт возьми, тебя использовать, потому что горожане гибнут, и гибнут безвинно, в муках! Что мне делать? Я не тащу тебя в огонь, ты сам танцуешь на углях.

Жуга покосился на Золтана и потупился. Проговорил негромко:

– Один ведьмак сказал мне: «Я не умею быть злым и не хочу быть добрым».

– Хорошо сказано, – одобрил Золтан. – Где он сейчас?

– Не знаю. Наверное, тоже ушёл. Через менгир.

– Жаль. Я бы с охотой с ним поговорил.

– Золтан, скажи, у тебя есть семья? Жена, дети?

Тот помедлил, прежде чем ответить.

– Есть.

Некоторое время они молчали. Наконец Жуга поднялся. Отряхнул одежду от песка. Поправил меч.

– Я согласен, – сказал он.

Золтан кивнул:

– Иного я не ожидал. Идём.

– Постой. – Травник тронул Хагга за рукав. – Скажи, те браслеты с ожерельем… Для чего он это сделал?

Ответ был короток:

– Понятия не имею.

* * *

Смех.

Огонь.

Отчаянный прыжок.

«Руби гадёныша!»

Корявые сильные руки хватают за плечи, он вырывается: «Пусти!» В ответ валашка – горецкий топорик – справа, в спину, под лопатку, с хрястом рассечённых мышц, кровь потоком вдоль руки. Сдавленный хрип, чьи-то пальцы стискивают горло. Удар, и кровь из раны на виске: «На, получи!» До боли стиснутые зубы… Удар! Теперь рывок…

Вырвался! Бегом по склону – уже не до разговоров…

Кровь течёт. Уходят силы. Темнота в глазах.

Короткий свист, пронзившая колено боль, падение, кувырок, примятая трава. Стрела, застрявшая в ноге.

Яростный вой позади.

А-аа! Ненавижу! Ненавижу!!!

«Добей его!»

«В огонь его! В огонь!»

Костёр всё ближе. Тащат… Нога бессильно волочится по земле – наконечник кованого серебра застрял, хоть древко отломилось, но это уже никого не заботит… Колено вновь пронзает боль, на сей раз от огня. И снова крик: «Какого чёрта в костёр?! Забыли? Он по углям как по траве гуляет! Вниз его!»

Толпа восторженно орёт и злобно воет, страшно воет.

Вот она, горецкая месть.

Подхватывают под руки, несут. Боль затопляет всё вокруг. Край обрыва уже рядом…

Последнее усилие и крик – слова приходят сами. В ответ опять удар, хотя толпа на миг смешалась. И вдруг – рывок, откуда только силы взялись. Но путь остался лишь один.

До боли стиснутые зубы.

Смех.

Огонь.

Отчаянный прыжок.

И темнота.

* * *

– Жуга! Не надо! Ну проснись! Ну, миленький, пожалуйста! Пожалуйста, проснись! Ой, господи, да что ж это такое…

Чьи-то руки трясут и тормошат. Испуганное, в слезах, лицо склоняется над ним в кромешной тьме. Запёкшиеся губы сами прошептали имя.

– Аннабель… Ли…

– Я, я, Жуга! Ну успокойся, ну пожалуйста… Вот так, вот так… Это всего лишь сон, плохой сон. Хочешь воды? Я мигом… На, на…

В губы ткнулся помятый край медного ковша. Травник сделал несколько глотков, кивнул благодарно и медленно сел, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Посмотрел на девушку.

– Что… со мной было?

– Ты кричал. Метался, стонал. Так страшно! Тебе что-то снилось? Что-то плохое, да? Ну скажи же, не молчи!

Травник потёр шрам на запястье и нахмурился. Кивнул.

– Да. Сон. – Он встал и подошёл к окну. – Ужасный сон.

Снаружи бился мотылёк, метался вдоль обшарпанной фрамуги, пытаясь проникнуть внутрь. Белые крылья трепетали. Стекло приятно холодило воспалённый лоб. Из чёрной блестящей глубины, из зеркала полночного окна на травника смотрело скуластое лицо со шрамом на виске. Разметавшиеся волосы свисали пегими космами. Серебряными точками искрился пот. Глаза, обычно голубые, казались серыми на фоне темноты. Неровное дыхание никак не хотело униматься. Время шло, а травник всё стоял и смотрел на отражение с той стороны зеркального стекла, когда Линора подошла и неслышно обняла его за плечи.

– Ну успокойся. Пожалуйста… Не надо.

Травник лишь кивнул и промолчал.

Он думал.

Сон был, конечно, сном. Но только воспроизводил он подлинно произошедшее. Вчерашний разговор с Золтаном пробудил в усталой памяти дела давно минувшие, то, что Жуга старался забыть.

Убийство. Смерть.

Свою.

Не счесть, сколько раз за последние несколько месяцев он падал, разбивался, насмерть замерзал, тонул, горел, был ранен и задавлен камнем, травился чёрт знает чем и даже подорвался на гремучем порошке Бертольда Шварца и всё-таки был жив.

Он до сих пор был жив.

Или…

Девяносто девять лет кукушки.

«У меня было такое чувство, словно ты уже умер», – сказала ему Аннабель. Да и борода у мертвецов не растёт…

Но раз так, то можно ли убить того, кто и так уже мёртв? Иначе говоря, «Можем ли мы быть мертвее, чем сегодня?» Что значили слова жонглёра Роджера, шута и сумасшедшего, которого теперь уже нельзя спросить ни о чём? Зачем всё это? Для чего? Он словно бы остановился, замер, не старея телом, и только глубоко внутри…

«Там словно бы стена и пустота. И будто что-то есть ещё… но только я не понимаю что».

Что происходит там? Кто он сейчас? Мертвец?

Мотылёк за тёмным стеклом и внезапная мысль: а может, вовсе не мертвец? А может быть…

Личинка?

Или даже – куколка?

Жугу передёрнуло. От таких мыслей и впрямь становилось не по себе. Он покосился на стоявший в углу Хриз. Вспомнились слова: «Я знаю, ты – оружие…»

И ещё: «Я твоё оружие, но я тебе не принадлежу».

И вдруг ещё, совсем некстати: «Продай меч, рыжий!»

Продай меч…

Травник вздохнул, повернулся к Линоре и обнял её. Посмотрел в глаза, провёл рукой по тонким тёмным волосам, коснулся ожерелья. Жемчуг на нём переливчато мерцал.

– Всё хорошо, – сказал он ей. – Всё хорошо.

И снова посмотрел в окно.

За стеклом был мрак.

В их будущем тоже.

* * *

Как Золтан и предполагал, помочь им викинг согласился сразу (подраться Яльмар всегда был не прочь), но к идее организовать отряд для поисков одного, пусть даже и опасного убийцы, отнёсся с изрядной долей нездорового цинизма.

– Втроём на одного? – скептически хмыкнул он. – Ты, должно быть, шутишь, друг Жуга. На кой нам трое? Если у Золтана и впрямь полно своих людей, пусть выследят его, а там я с ним сам, один поговорю.

Линора было уж раскрыла рот, чтобы напомнить Яльмару, как его повалял по полу увечный Золтан, но вовремя одумалась, потёрла кожу под ожерельем и смолчала. Золтан в ответ лишь улыбнулся и подлил себе вина. Сегодня он был при оружии: из-за плеча его торчала рукоять меча. Жуга взглянул на них и понял, что опять придётся объяснять.

– Похоже, ты не понял, Яльмар, – сказал он. – Этот человек не просто опасен. Мы не знаем, что он может, и не знаем, чего хочет. Знаем только, что он убивает людей и ищет Линору.

Яльмар хмыкнул и подлил себе пива из кувшина.

Корчма была пуста. Похоже, напуганные разгромом горожане решили от греха подальше переждать пару дней и, только убедившись, что дальнейших разрушений не предвидится, наверстать упущенное. Во всяком случае, Жуга хотел думать, что дурная слава закрепится за корчмой у Ванды ненадолго, даже наоборот – со временем добавит заведению популярности. Может, даже вывеску сменят. Назовутся, скажем, «Упавшая труба» или «У рухнувшей Ванды». Вообще, травник чувствовал себя слегка неловко, став причиной таких убытков, однако признаваться хозяйке в содеянном не спешил. Золтан хоть и знал, хранил на этот счёт молчание, пусть Агата и работала на тайное ведомство. Так или иначе, сейчас в корчме было четверо – трое мужчин и девушка. Впрочем, Агате грех было жаловаться на отсутствие выручки. Вот и сейчас слуга принёс ещё один поднос с колбасами. Яльмар одобрительно кивнул и потянул его к себе – колбасы здесь варили изумительные.

Золтан вдруг отодвинул кружку (он вообще пил мало) и задумчиво поскрёб небритый подбородок.

– Мы толчём воду в ступе, – сказал он.

– Что? – Травник поднял голову.

– Я говорю, мы за деревьями не видим леса.

– Интере-есно! – протянул Яльмар. Поправил топор за поясом. – Жуга, гляди – твой тайный друг родил идею… Что ты хочешь этим сказать, Хагг?

– Мы строим планы, как его убить, – ответил Золтан, – а вместо этого нам надо выяснить, зачем он вас преследует. – Он повернулся к Жуге: – Чем ты мог ему досадить?

Жуга пожал плечами.

– Ума не приложу. Стрелы заставлял меня ловить, было. Но что с того? Замок у Эшера я не разрушал – там и так всё еле держалось… Может, Хриз ему покоя не даёт?

Золтан покивал, рассеянно думая о чём-то. Все молчали. Линора нервно теребила ожерелье.

– Может, из-за дротика? – осторожно предположила она. – Я ранила его тогда… В руку.

– Глупости, – сказал варяг. – Из-за такой царапины? Скажи лучше, кто просил его тогда вас изловить?

– Эшер… – В глазах Линоры проступило понимание. – Мой бог! Его же вызвали, он получил приказ, а отменить его потом было некому! – Она нахмурилась. – Я, кажется, припоминаю. Роджер говорил, что этот серый из этих… из драидов…

– Кто такие? – спросил Жуга. – Вроде ведьмаков?

Линора промолчала. Потёрла шею под ожерельем.

– Он убивает, чтобы колдовать, – сказала вдруг она.

– Зачем… – начал было травник, опустил взгляд и осёкся: на шее девушки под ожерельем багровела тёмная полоса. Кожа вокруг золотого кольца покраснела от расчёсов.

Жуга похолодел.

– Золтан… – позвал он.

– Что?

– Глянь. Ты и впрямь не знаешь, для чего эта штука?

– Ожерелье? – Хагг прищурился и вдруг вскочил, переменившись в лице. – Шайтан! Девочка, давно это с тобой?

– Зудит? Да со вчерашнего… А что?

Жуга и Хагг уже вскочили, обнажив мечи. Яльмар обалдело завертел головой, глядя то на одного, то на другого. Проглотил застрявший в горле кусок.

– Эй, вы чего?..

Договорить он не успел – дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая фигура в сером плаще. Возникла, постояла и двинулась вперёд. Слуга обрадованно выпрыгнул ему навстречу, мекнул: «Чего изво…» – и получил в ответ такой холодный взгляд, что поспешил убраться за занавеску.

Незнакомец вытащил меч.

– Эй, парень! – Викинг встал из-за стола. – Спятил? Спрячь железку!

Ответа не последовало. Вместо этого Охотник вскинул меч и плавным разворотом перешёл в атаку. Клинки двоих друзей вспороли воздух. Без толку. Охотник перешёл на бег, скамья упала Яльмару под ноги, варяг потерял равновесие. Подпрыгнув, Золтан сделал финт, ушёл от выпада и чуть не упал в горящий камин. Жуга парировал. «Беги!!!» – крик травника взвился в вечерней тишине. Клинок смахнул посуду со стола, хвостом взметнулись рыжие волосы. Через мгновение драка закружила по корчме безумной каруселью. Линора бросилась наверх по лестнице, помедлила и скрылась за обшарпанной чердачной дверью.

Жуга не понимал, что происходит. Схватка двинулась по кругу, и теперь уже непонятно было, кто кого преследует. Охотник двигался быстро, заставляя всех троих не нападать, а защищаться. Что-что, а обращаться с мечом он умел. Была в его движениях некая неловкость, скованность, но всё равно его клинок неизменно оказывался где надо. «Гоните на меня!» – вскричал варяг и через несколько мгновений оказался с ним лицом к лицу. «Один!» – рявкнул он. Ударил наотмашь, сокрушая и меч и руку, закрутил секиру и ударил снова – перехватом, снизу вверх. Хрустнули рёбра, грудная клетка разошлась. Ни звука не издав, Охотник выронил меч и медленно осел на пол. Воцарилась тишина.

– Готов! – сказал варяг и вытер пот со лба. – Один! Вот это боец!

Подоспевший Золтан пинком отшвырнул клинок Охотника, концом меча отбросил серый плащ и покосился на Жугу.

– Он?

Травник подошёл ближе. Камень на его браслете пылал. «Что-то не так», – мелькнула беспокойная мысль. Он присел, перехватил меч под мышку и всмотрелся в лицо убитого. Тронул за руку и вздрогнул, ощутив холод смерти. Посмотрел на рану – кровь не текла.

– Ч-чёрт… Да это же мертвяк!

– Ещё бы! – Яльмар утвердительно кивнул. – Топор, он это…

– Я не об этом!

Черты лица убитого вдруг замерцали, расплылись, словно только этого и ждали, и вскоре на полу вместо худого долговязого Охотника уже лежал совсем другой человек – темноволосый, невысокий, смуглый, с короткой бородкой клинышком и в придачу – с изрядным брюшком.

– Дьявольщина! – потрясённо выдохнул Золтан. – Это же Вальтер, торговец побрякушками!

Жуга и Хагг переглянулись и опрометью бросились наверх.

И в этот миг раздался крик.

* * *

Линора закрыла за собою дверь и огляделась.

В корчме у Ванды не было мансарды. Чердак был низким, тёмным и донельзя захламлённым, а встряска, которую задал корчме Жуга, перемешала всё ещё сильнее. Коническая крыша уходила вверх высоким гребнем, с пыльных и растресканных стропил свисала паутина. Шум снизу не думал утихать. Медлить было нельзя. Подпрыгнув, девушка уцепилась за потолочную балку, подтянулась и уселась верхом. Распахнула слуховое окно.

Над городом висел туман. Издалека чуть слышно доносился шум прибоя. Над островерхим частоколом крыш мерцали звёзды. Линора выбралась на крышу, ловким движением бросила тело вверх, застыла на мгновение и выпрямилась во весь рост. Шагнула раз, другой и замерла.

Уходить не хотелось. Ни высота, ни ночь, ни узкий гребень крыши под ногами её нисколько не пугали: канатная танцовщица, она могла здесь пройти даже с завязанными глазами. Ей просто не хотелось оставлять своих спутников одних. Помочь она им ничем не могла, оставалось надеяться, что Яльмар, Золтан и Жуга сумеют справиться с врагом.

В тумане слева возникло шевеление. Кто-то шёл. Линора напрягла взгляд и похолодела. Это было невозможно, попросту немыслимо! Охотник (как он оказался на крыше, как?!) шагнул вперёд и обнажил меч. Линора попятилась, поискала дротик в волосах. Не нашла. Охотник между тем спокойно, словно ступал не по хрупкой черепице, а по брусчатке мостовой, приблизился ещё на шаг. Путь к слуховому окну был отрезан.

– Пойдёшь со мной, – глухо сказал он.

– Нет… – прошептала та и закричала вдруг, срывая голос: – Не-ет!!!

Меч Лонда медленно поднялся. Выпад! Линора увернулась, сделав пируэт. Оглянулась. Дома здесь прижимались друг к другу, соседняя крыша была совсем рядом. Ещё можно было уйти, но Линора медлила.

На чердаке загремело. Хлопнула дверь. В слуховом окне возникла вихрастая рыжая голова, огляделась по сторонам, и через мгновение Жуга уже стоял на крыше. Меч его мерцал.

– Эй, ты!

Золтан, выбравшийся следом, оказался у травника за спиной и ничего не смог поделать – Охотник уже повернулся к новому противнику. Жуга ударил, целясь в грудь, и попал в пустоту. Мгновение травник балансировал, сохраняя равновесие, выпрямился и снова шагнул вперёд. Лонд атаковал, перехватил меч книзу остриём, ударил раз, другой, ещё раз – с разворота и вдруг замер, не закончив движения, будто налетел на стену.

Жуга поднял взгляд.

В левой глазнице Охотника торчала стрела.

Лонд не издал ни звука, лишь с нечеловеческим изумлением покачал головой и поднял руку. Три человека смотрели, как рука в перчатке охватила белое, заляпанное кровью древко, и короткий арбалетный болт со скрежетом пополз наружу.

Пауза длилась не больше секунды – крыша за спиной Охотника разлетелась в брызги битой черепицы, и в образовавшемся проломе возник разъярённый викинг. Яльмар рассчитал верно – топор сверкнул и рухнул, разрубив Охотнику бедро. Потеряв равновесие, тот взмахнул руками и выронил меч. Нога соскользнула, загремела черепица, и через мгновение снизу донёсся приглушённый стук упавшего тела.

Всё стихло. Некоторое время все четверо молча смотрели вниз, на улицу.

– Спасибо, – наконец сказал Жуга.

Варяг медленно повернулся к нему. Покосился на топор, потрогал пальцем лезвие.

– Ты был прав, – задумчиво проговорил он. – В одиночку не справиться.

– Пошли вниз, – устало сказал Золтан.

Когда они выбрались на улицу, вокруг упавшего тела, оживлённо обсуждая происшедшее, кучковались запоздалые прохожие. Жуга вздохнул – похоже, славы у корчмы прибавилось.

Возле трупа сидел невысокий подросток в зелёном, с арбалетом в руках. Завидев его, Яльмар ускорил шаг.

– Зерги! – изумлённо воскликнул он. Линора вздрогнула. – Что ты здесь делаешь?

– Зашла повидаться. – Девушка, которой на поверку оказался «подросток», привычно откинула волосы со лба. Прищурилась. – Привет, Жуга.

– Здравствуй, – молвил травник. – И спасибо. Ты по-прежнему хорошо стреляешь.

– Приходится. – Она пожала плечами. Посмотрела на Золтана, на Линору. – Яльмар сказал, ты в городе, я и решила зайти, а тут… – Она оглядела собравшихся. – Кто это с тобой?

Аннабель вскинула голову. Глаза её блеснули.

– Меня зовут Линора. – Голос девушки звенел, как лёд, и Жуга почувствовал, что назревает гроза.

– Я Коркан, – представился Золтан Хагг.

Зерги пихнула носком сапога распластанное тело.

– Хм… Кто такой?

Убитого перевернули на спину. Как травник и предполагал, он тоже не имел с Охотником ничего общего, разве что был высоким.

– Доппельгангер, – сказал Золтан.

– Что?

– Двойник. – Он поднял взгляд на травника. – Мертвяк, а поверху личина. Что-то вроде упыря.

– Это вряд ли, – помрачнев, ответил Жуга. Присел возле убитого на корточки. – Сдаётся мне, здесь кое-что похуже… Он ведь не просто стал похож, он сделался таким же, как Охотник. Притом ещё ведь оба мёртвые… – Он взъерошил пятернёй рыжие волосы и сморщился, как от боли. – Бог мой, я и не думал, что такое возможно! Что скажешь, Коркан? Может быть, он для этого и убивал… ну, тех, которых вы нашли?

Тот не ответил, молча наблюдая, как девушка в зелёном выдирает из глазницы убитого стрелу. Вытащила, вытерла и сунула в сумку. Зрелище было не из приятных. Хагг нахмурился. Зерги. Это имя ничего ему не говорило. Но вот белая стрела в глазу сказала о многом.

Девушка меж тем обернулась к ним:

– Может кто объяснить мне, что здесь происходит?

Жуга кивнул и медленно направился в корчму. Остальные двинулись следом.

* * *

Народ возле корчмы не расходился, опасаясь пропустить интересное, но и внутрь заходить не спешил. Дважды приходила городская стража, и дважды Золтан выходил к ним улаживать дела. Тела убитых унесли.

Отмывши кровь, Яльмар первым делом потребовал пива и съестного.

– Мне надо подкрепиться, – заявил он. – Хёг знает, что ещё может случиться нынешней ночью. Эй, вы, там! Плачу вдвойне!

Слуги забегали как ошпаренные.

Жуга сидел мрачнее тучи, не спеша прихлёбывая пиво и украдкой поглядывая на девушек. Зерги и Линора сидели по разные стороны стола, изредка бросая друг на дружку оценивающие взгляды. Гора забот, и без того огромная, пополнилась ещё одним кирпичиком, и здесь не могли помочь ни магия, ни меч. Травник вздохнул и повернулся к Золтану:

– Что теперь?

– Нам нельзя здесь оставаться, – ответил тот. – Он выследил нас.

Жуга покачал головой.

– Нам не убежать, пока не снимем с Зерги ожерелье, – сказал он.

– Зерги? – Золтан поднял бровь. – При чём тут Зерги?

– Я сказал «Зерги»? – опешил травник. – Чёрт… Оговорился. Ну конечно же, с Линоры. – Он оглянулся. По счастью, оба говорили тихо, и девушки, поглощённые своими мыслями, его не услышали. Яльмар откровенно насыщался и потому был глух и нем, как жареная рыба. – Надо же! – Жуга потёр ладонью лоб и криво усмехнулся. – И впрямь свихнёшься тут… Поверишь ли, впервые я вот так… попал.

– Обычная история. Знаешь, как говорят об этом на Востоке? «Нет двух одинаковых ковров, нет двух одинаковых женщин». С каждой всё по-другому. Ты не об этом сейчас думай – есть вещи поважнее.

– Да, конечно. Так, о чём бишь я… – Он помолчал, собираясь с мыслями, и после паузы продолжил: – Браслеты с ожерельем – это метка. Без магии, но… яд и пламя, как бы это объяснить… Охотник посылает зов, а ожерелье для него как зеркало. Пока мы их не снимем, он всегда будет знать, где мы.

– Угу. – Золтан нахмурился. – А снять не получается? – Жуга покачал головой. – Хм… А нельзя ли выследить, откуда он посылает этот самый зов?

– Вряд ли. Скажи мне лучше вот чего: сколько народу он успел убить так, как ты давеча рассказывал?

– Пятерых. А для чего тебе?

– Да так, подумалось: что, если одного убитого ему хватает в аккурат на одну личину?

– Шайтан! – Золтан вскинулся. – Об этом я не подумал. Тогда, выходит, у него ещё три попытки… Хотя, может, ты и не прав. Но если прав, он не придёт сегодня: два первых трупа обнаружили недели с две тому назад, сам видишь, сколько времени прошло с тех пор. А остальных убили позже. Гораздо позже.

– Думаешь, время для него что-то значит?

Хагг пожал плечами:

– Что мы знаем о нём?

Травник промолчал. Хагг встал и пристегнул к поясу меч.

– Значит, так, – сказал он. – Ждите здесь, я попробую проверить кое-что. Возможно, нам понадобится маг… и ещё кое-кто.

– Маг? – вскинулся варяг. – Что ты плетёшь! Зачем нам маг? Жуга и сам ворлок похлеще других. Не, нам маг не нужен. Зачем нам маг?

Золтан обернулся с порога корчмы.

– Жуга – не маг, – ответил он и, помолчав, добавил: – Он – бáрака.

Дверь за ним закрылась.

* * *

«Меч!»

Хриз тянется привычной серебристой полосой, и гибкое, почти невидимое в профиль лезвие меча сначала с шумом, а затем беззвучно рассекает воздух…

«Топор!»

Меч тяжелеет в острие, витая рукоять, вбирая серебро клинка, растёт в руке, становится массивной и ухватистой, и вот уже возникший за долю мгновения топор с размаху ударяет в стену, сотрясая корчму…

«Копьё!»

Рукоять превращается в древко, обоюдоострый наконечник искрится на вершине, молниеносный выпад пронзает невидимого врага…

«Посох!»

Копьё становится тоньше и короче, на тупом конце прорастает второй наконечник. Зигзаги, выпады, удары сливаются в сплошную круговерть…

«Клинки!»

Прямая трещина рассекает посох вдоль, бежит по древку, разрастается и ширится, блестит металлом. Ещё мгновение – и две кривые сабли, скованные тоненькой цепочкой, плетут смертоносную паутину…

И лис танцует на клинке.

До пояса раздетый и лоснящийся от пота, травник в одиночестве отплясывал в комнате свой дикий танец. Разогретые мышцы приятно зудели, меч подчинялся с небывалой лёгкостью, изменяясь с такой быстротой, что глаз не мог уследить за ним. Казалось, клинок живёт собственной жизнью. В какой-то мере так оно и было.

Жуга стиснул зубы и вновь атаковал незримого врага. Не помогло. Отчаяние и ярость не хотели уходить. Усталость не смогла прогнать тревогу. Однако помогла собраться с мыслями.

Барака…

Что такое барака?

Жуга припомнил, что Золтан уже говорил такое про Хриз. «Барака» по-арабски означало «дар свыше», «то, что выделяет». Им нельзя владеть, повелевать и всякое такое прочее: барака – свойство, не умение. Быть может, дар? Проклятие? Жуга не знал. Но тем не менее он чувствовал, что Золтан прав. Меч был «барака». Травник тоже был «барака». Они в одинаковой мере владели друг другом, и не ясно, кто на кого воздействует.

«Ты бился им?» – «Он бился мной».

«Продай меч, рыжий!»

Да запросто!

А что потом?

Жуга остановился, тяжело дыша. Вложил меч в ножны, вытер пот со лба и подошёл к окну. Вновь за окном была ночь. Вновь на него, глаза в глаза, смотрело отражение. Вновь память раз за разом возвращала травника в страшный и короткий миг полёта со скалы и в чёрное небытие. Вновь не давала покоя одна мысль. Если Мартин Лонд, друид, охотник за людьми, сумел не только оживить мертвецов, не только сделал их таким же, как сам, но и заставил их самих так думать, то что мешало магу во сто крат сильней и старше так же подобрать упавшего со скалы парнишку, наделить его подходящей личиной, заставить думать, как ему хочется, и…

Жуга отпрянул от стекла – на миг показалось, что оттуда смотрит бледное, в пятнах, лицо мертвеца. Но нет – всего лишь показалось. Сердце мчалось бешеным галопом. Жуга вздохнул и принялся натягивать рубаху. Связал в хвост растрёпанные волосы.

– Я должен с ним поговорить, – пробормотал он про себя. – Во что бы то ни стало должен!

В дверь постучали.

– Уже можно? – Линора опасливо заглянула в приоткрывшуюся щель. – Намахался? А то Золтан пришёл. Не один.

Она вошла, а за нею и Золтан. А вот того, кто шёл за ними… Жуга не мог взять в толк, где раньше мог видеть этого замотанного с ног до головы в потёртый плащ косматого коротышку, но через миг гость откинул капюшон, и травник едва не подпрыгнул – эту всклокоченную бороду, блестящие во тьме глаза и нос картошкой невозможно было не узнать.

– Орге!

– Ха! Таки признал! – Маленький гном расплылся в ухмылке. – Всё верно, Лис. Он самый я и есть.

Он скинул на пол плащ и шумно поскрёб себя под мышками, затем завидел на столе кувшин и, не утруждая себя лишними церемониями, нацедил себе пивка. Залпом осушил кружку, налил ещё, забрался на табурет и потянул к себе блюдо с остатками ужина.

– Эта, что ли, девка? – не отвлекаясь от еды, кивнул он на Линору. Та вспыхнула.

– Ты о чём? – Жуга нахмурился.

– Об железяках, знамо дело!

– Это он про ожерелье, – счёл нужным вмешаться Золтан. – Ты сказал, что не смог их снять, вот я и подумал, кто, лучше гнома…

Дверной проём перегородила высоченная фигура викинга. Мгновение-другое Яльмар недоумённо смотрел, как маленький гном деловито заглатывает сосиски, затем поскрёб в затылке.

– Зашиби меня Мьёльнир! – вскричал он. – Я сплю или твой Коркан вправду притащил сюда всамделишного дварфа?!

Орге невозмутимо допил пиво и громогласно рыгнул, наглядно доказав свою «всамделишность», после чего вытер бороду руками, а руки – о штаны и смерил вошедшего взглядом.

– Я-то дварф, – без предисловий заявил он. – А ты вот кто такой, что Мьёльниром клянёшься?

– Чем я клянусь, тебя не касается. А зовут меня Яльмар.

Гном соскочил с табуретки и встал перед Яльмаром, выпятив живот и заложив ладони за пояс. Если не считать разницы в росте, они были сейчас на удивление похожи.

– Я Орге, – выставив вперёд всклокоченную бороду, гордо заявил он. – Мой прадед ковал кувалду Бородатому. Усёк?

Викинг не нашёлся что на это ответить, и Жуга поспешил отвлечь его, прежде чем Яльмар успел рассердиться или хотя бы удивиться.

– Кто при входе караулит?

– А? – обернулся тот. – Да кто сейчас сюда войдёт-то? Зерги там. Я её потом подменю.

Выяснив отношения с викингом, Орге направился к Линоре. Жуга дёрнул Золтана за рукав:

– Надо поговорить.

– Не сейчас, – уголком рта ответил тот. – Лучше за дварагом присмотри, может, чему научишься.

Совет был дельный, и Жуга, отложив заботы, поспешил вслед за маленьким гномом. Орге между тем осматривал браслет. Травник перехватил тревожный взгляд девушки: «Ты думаешь, он…»

– Можешь ему доверять, – сказал Жуга.

Та кивнула и умолкла.

Меховая физиономия гнома повернулась к травнику. Глаза его лукаво поблёскивали. Казалось, гном едва сдерживает смех.

– Так, говоришь, ты пытался его снять? Ведь тут простейшее заклятие.

– Не томи, – угрюмо буркнул Жуга. – Я и сам знаю, что простейшее. Только ведь не снялось же!

Гном уселся на скамейку, перехватил руку Линоры поудобнее и вытащил кинжал.

– У нас свои секреты, Лис. Ты, может, что-то в нашей магии и понял, только… Не дёргайся, человечица, не зарежу… Так, о чём я? А, да! Так вот. На золото не пеняй, золото чистое, без примесей, да только, видишь, камушки заделаны… Имир, хорошая работа! Что для дварага камень? Мы средь камней рождаемся, живём и в камень же уходим, вся наша магия в них. Но этот камень, который рождается не в земле, а в море…

Кинжал в руках дварага проворно выковыривал оправленные в золото жемчужины. Перламутровые шарики один за другим падали в заранее подставленную миску, и прежде чем выпал последний, Жуга понял, в чём дело, и хлопнул себя по лбу.

– Ваша магия не действует на жемчуг! Вот что мне мешало!

– Верно, Лис! – Двараг напрягся, травник на мгновение почувствовал дуновение Силы, очищенный от жемчуга браслет раскрылся и со стуком упал на стол. Орге принялся за второй.

– Знай ты дварагов получше, сам бы догадался, – продолжал гном, ловко орудуя кинжалом. – Имир! А это что за хренотень? Следилка?! Кто вам их подсунул?

Он остановился и покосился на Жугу. Камень на браслете травника яростно мигал. Яльмар, Золтан и Жуга переглянулись.

– Доламывай скорее, – сказал Жуга. – После расскажем.

– Куда их? – Орге приподнял на ладони второй браслет. Золтан и Жуга переглянулись.

– Они по-прежнему действуют? – спросил Хагг. Жуга кивнул, ничуть не сомневаясь в этом. – Тогда есть смысл оставить их тут.

– Я мог бы забрать их на время, – задумчиво проговорил Яльмар. – Взять, потом уйти, чтоб он пошёл за мной. А ещё лучше разобрать эти цацки по штуке на брата и разбежаться. Этак мы его вконец запутаем. Как вам, а?

– Вряд ли получится. Он может заподозрить неладное.

– А чего нам ждать?

– Лучше оставить всё как есть, – вмешался Орге. – Без жемчуга их ничего не стоит отпереть в любой момент.

Жуга заколебался, но в это время Линора подняла голову (Орге как раз возился над застёжкой ожерелья).

– Не надо, – тихо сказала она. – Пусть останутся у меня. Жуга, – она повернулась к травнику, – мне понадобятся дротики.

– Ты знаешь, где они, – ответил тот.

* * *

Щелястая разломанная дверь сортира в корчме у Ванды ужасающе скрипела. Жуга развернулся в узком полутёмном коридоре и замер, чуть не натолкнувшись на Зерги. Отступил к стене, освобождая дорогу. Девушка усмехнулась и покачала головой:

– Мне туда не надо.

– Понятно. – Травник поднял взгляд. – Ждёшь меня?

– Сам понимаешь – только здесь и можно поговорить… вдвоём.

– А нужно ли?

– Не знаю. – Зерги помолчала. Отбросила волосы со лба. – Думаю, да.

Было тихо, только сверху еле слышно доносились голоса. Прислуга с кухни, поразмыслив, разбежалась по домам – страх пересилил жадность, осталась одна Агата. Травник поднял взгляд.

Зерги мало изменилась, разве что слегка поправилась да волосы стали подлиннее. В личине, видно, надобности не было.

– Как ты жила?

– Не жалуюсь. Бывало плохо, но сейчас получше. Хм… Раз десять представляла нашу встречу, – усмехнулась она. – А встретились – и вроде не о чем говорить. Эта девушка… давно ты с ней?

– С Линорой? Как сказать… Не очень. Я об этом не задумывался. А что?

– Ты её любишь?

– Да.

– Ты не давал ей серебра? Она вампир.

– Я знаю. Мне до этого нет дела. На серебро ей, кстати, плевать.

– А, понимаю. – Она помолчала. – Не ожидала всё-таки, что ты… А впрочем, что я говорю. Не знаю, как ты, но я теперь понимаю, почему Яльмар зачастил сюда.

– Послушай, Зерги, – прервал её Жуга. Взъерошил волосы рукой. – Зачем этот никчёмный разговор? Я ничего тебе не должен и ничего от тебя не хочу. Ты прогнала меня на все четыре стороны, чего уж теперь… Или, может, думаешь, что я тебе в отместку влюбился? – Он усмехнулся. – Так напрасно думаешь. А то, как мы с ней встретились и где… Долго рассказывать. И надо ли? Не время об этом говорить.

– Вот как… Да. Может, ты и прав. А ты изменился. До тебя сейчас не достучаться.

– Коркой оброс, а иначе не выдержать всех этих… потерь. Не могу любить двоих. Прости, если сделал больно, но ты сейчас пожинаешь только то, что посеяла.

Повисло неловкое молчание.

– Скажи… – Жуга вдруг замялся. – Ты… с Яльмаром сейчас?

– Нет. – Девушка взглянула травнику в глаза. – Он хороший, и я приплыла на его корабле, но я не с ним. Хоть он, наверное, был бы не прочь. А знаешь, мне всё-таки жаль, что ты так быстро меня забыл.

– Я не забыл. Я никогда и ничего не забываю. Ни плохого, ни хорошего. И я очень благодарен тебе. Но мне было больно… и больно сейчас. Прости, меня ждут.

– Подожди. – Зерги замерла, кусая губы. – Я хотела сказать тебе ещё одну вещь. Помнишь те стихи? – Жуга кивнул. – Так вот, я вспомнила. Там есть ещё пара строк. Вот, послушай.

Зерги закрыла глаза и прочла:

Четыре есть зверя и времени года,

У каждого время своё и порода.

Волков встретишь к помощи,

Псину – к беде,

Медведь спросит строго и плату возьмёт,

А лисы помогут, да всё не тебе.

Коль ты человек, боль тебя обойдёт,

Но если ты лис, не противься судьбе.

Жуга стоял, косясь на узкую дверь с прорезанным в ней дурацким окошком в виде угловатого сердечка масти черв, и лишь поэтому остался жив. На сей раз никакого скрипа не было – дверь просто разлетелась в щепки. Охотник сделал шаг и оказался в коридоре.

– Берегись! – Жуга метнулся к Зерги, и оба повалились на пол.

Меч Лонда свистнул, рассекая воздух, выбил искры из торчащего в стене гвоздя и запетлял неровными восьмёрками неудержимо, мощно, быстро.

Слишком быстро.

– Яльмар!

В узком коридоре мечнику трудно было развернуться для хорошего удара. Жуга оттолкнул Зерги и зашарил по полу в поисках оружия. Под руку попались только швабра и помойное ведро. Недолго думая травник запустил в Охотника тряпкой и вскочил с ведром в руках. Выплеснул ему в лицо грязную воду, отбил удар и поднырнул под занесённый меч.

– Яльмар!!!

Меч врубился в дерево. Ободья треснули, ведро рассыпалось. Травник повалился на спину и, прежде чем Охотник замахнулся вновь, ударил снизу вверх что было сил обеими ногами – и попал. Подброшенный, Охотник влетел в раскрытую дверь… и с треском рухнул в выгребную яму – прогнившие доски стульчака не выдержали такого испытания.

– Чёрт… – пробормотал Жуга, садясь и потирая ушибленный локоть. – Надо же…

Такого результата он не ожидал.

По лестнице со страшным топотом сбежал Яльмар. За ним, прыгая через две ступеньки, мчались Золтан и Линора. Орге явиться не соизволил.

– Что? Опять?!

Жуга указал на тёмный провал. Викинг опасливо приблизился и заглянул вниз. Мутная зелёная жижа была неподвижна. Волны ужасающего смрада разносились по коридору. Яльмар содрогнулся.

– Он… там?

Зерги кивнула и отвернулась. Её стошнило.

– Что за дурь – ходить по делу без оружия?! – взорвался Яльмар. – И вообще, как он сюда пролез? – Он посмотрел наверх. – А, крышу разобрал! Вон, гляньте…

Некоторое время царила тишина. В пролом заглядывали звёзды.

– Чёрт возьми, – нарушил молчание Хагг. – Здесь и так не очень уютно, а ты разгромил единственный сортир в этой харчевне! Кстати. – Он посмотрел на обоих. – Что вы вообще тут делали?

Зерги и Жуга переглянулись.

– Говорили, – сказал Жуга.

* * *

– Хозяйка…

Агата обернулась.

Травник стоял в проёме кухонной двери, чуть согнув в колене правую ногу: после схватки с третьим двойником Охотника он снова стал хромать. Жуга сильно похудел за несколько последних дней, на его скуластом, потемневшем от усталости лице поблёскивали голубые глаза. Белел шрам на виске.

– Чего тебе?

Травник не ответил. Агата помедлила, затем махнула рукой.

– Ну, заходи, раз пришёл. Садись.

Травник благодарно кивнул и медленно опустился на трёхногий тёмный табурет. Прислонился к стене и закрыл глаза.

– Есть хочешь?

Жуга помотал головой.

– Почему вы не ушли? – спросил он, не открывая глаз. Камень на его браслете медленно переливался красным, плавное движение завораживало взгляд.

Агата помолчала. Протёрла полотенцем и поставила на полку глиняную кружку, пожала плечами:

– Куда мне уходить?

– Домой.

Агата обвела рукой вокруг:

– Это и есть мой дом.

– Дом… – со вздохом повторил Жуга и умолк.

Агате казалось, что, несмотря на закрытые веки, рыжий постоялец прекрасно знает, даже видит, что творится вокруг. Впрочем, подобным её вряд ли можно было удивить. Агате было под сорок, и за долгую бытность она успела насмотреться чудес. Она не могла понять другого.

Ей почему-то было жалко парня.

Травник вдруг открыл глаза.

– Давно вы работаете на Золтана? – спросил он.

– Я не работаю на Золтана, – ответила Агата. В голосе её чуть слышной ноткой недовольства прозвучал упрёк. Жуга вздохнул. Взъерошил волосы рукой.

– Что ж, может, так даже лучше.

Он поднял руку к плечу, непослушными пальцами расстегнул серебристую пряжку перевязи, положил меч вместе с ножнами на стол, подвинул в сторону Агаты и некоторое время сидел молча. Затем сказал, глядя в сторону и ни к кому не обращаясь, как бы про себя:

– Отдадите это Золтану.

– Почему бы тебе самому… – начала было Агата и осеклась.

Травник помотал головой.

– Всё слишком запуталось. – Он поднял взгляд. – Золтан не захочет, чтобы я шёл один. А мне… Я должен выяснить сам.

– Но ведь кто-то должен охранять…

– Я доверяю Яльмару. А что до охраны… – Он усмехнулся. – Что толку попусту стеречь? Я сторожу Линору от Охотника, Линора сторожит меня от Зерги, Золтан – сразу всех ото всех, а Яльмар – Зерги от меня. – Жуга помотал головой. – Сторожа сторожей…

– Думаешь, сможешь его отыскать?

– Кого? Охотника? – Травник поднял голову. – Теперь смогу.

– Меч хоть возьми.

Жуга покачал головой:

– Я слишком хорошо стал им владеть. Так хорошо, что уже приходится сторожить себя от него. Прощай, Хозяйка. И прости, если что.

Сказавши это, травник встал и вышел, не оглядываясь. Входная дверь корчмы чуть слышно проскрипела, и воцарилась тишина.

Некоторое время Агата смотрела на лежащий на столе меч, затем вздохнула и отвернулась.

– Тебе не кажется, что это уже слишком? – произнесла она.

Застиранная, неопределённого цвета занавеска в угловой нише колыхнулась, и в кухне появился Золтан.

– Может, ты и права, – задумчиво сказал он, потирая небритый подбородок. – А может, и нет. В таких делах нельзя сказать наверняка. Нет, но каков! Чтобы самому оставить Ксиал… Двараги такого не упомнят. Знаешь, Марта, с каждым разом я всё меньше понимаю, что он собой представляет.

– Он человек?

– Кто знает…

Женщина молчала, теребя висящее на плече полотенце.

– Мне кажется, он устал, – сказала она. – Опять поссорился с девушкой?

– Да. Они поругались из-за этой Зерги. Страшно поругались.

– Глупая девочка. Нашла время ревновать. Было бы из-за чего. – Агата помолчала. – А та, вторая… Это Белая Стрела?

– Зерги? Да.

– Думаешь, это она? Наёмный убийца, ночной кошмар трёх городов – вот эта девчонка?

– Я не знаю. – Золтан пожал плечами. – Даже если так, что с того? Ничего. Просто разрешилась ещё одна загадка. Я попробую потом поговорить с варягом, кажется, он к ней неравнодушен.

– Думаешь, он не знает?

Золтан промолчал.

– Золтан… А может, хватит такой жизни? Давай уедем. Купим дом в деревне. Ты же сам хотел.

– Не сейчас, Марта. Потом. Вот закончу с этим делом…

– Ты всегда так говоришь! Вот и сейчас послал парня на верную смерть.

– Не упрекай меня – его никто не заставлял. Этот парень крепче гнома. Он дважды выбирался из таких передряг, что другой давно бы отбросил копыта. А о скольких его похождениях мне ещё не известно! Знаю наверняка, что Охотнику не поздоровится – Жуга, похоже, оборвал подвеску с браслета.

– Как думаешь, он вернётся?

– Попробуй угадай три имени цыгана! – хмыкнул Золтан. – А впрочем… – Он вынул из кармана менку. – Если упадёт орлом – погибнет, решкой – выживет. Ну, что, бросаем?

Хозяйка не ответила, и Хагг прищёлкнул пальцами. Монетка с еле слышным звоном закружилась в воздухе, упала на ребро, покатилась по полу, нырнула в щель меж разошедшихся досок и пропала.

Агата и Золтан переглянулись.

– Вот и ответ, – сказал негромко Хагг. Встал и сгрёб со стола меч. – Пойду предупрежу варяга.

* * *

Тихие шаги шуршали по брусчатке мостовой, чуть слышным эхом отражались от корявых стен. Здесь не горели фонари, да в этом не было нужды – бледная голубизна светлеющего неба с успехом заменила ровный полукруг луны. Восток занялся розовым, но здесь, средь узких ущелий городских проулков был не виден горизонт. Мелко и нудно накрапывал дождик. Было холодно.

Травник шёл по городу. Кругом были трущобы: покосившиеся дома с прогнившими крышами и выбитыми окнами, угрюмые дыры подворотен, неровные пятна краснокирпичной кладки под обрушившейся штукатуркой, редкие раздолбанные фонари… В мощённой камнем мостовой зияли чёрные проплешины земли. Воняло гнилью и мочой. Над головой скрипел сорванный ставень.

«Уйду, – с непонятным исступлением подумал Жуга. – Останусь жив, уйду из города, чего бы это мне ни стоило».

Браслет жёг руку. Камень матово мерцал в рассветном полумраке. Похоже, травник не ошибся, оборвав трилистник: стоило закрыть глаза, и в темноте сразу возникала стёжка серебристого сияния – узел уверенно вёл его средь лабиринта улиц к выбранной цели. Впрочем, это ещё предстояло проверить.

Неощутимая путеводная нить обрывалась меж двух домов. Узкий переулок уводил его к слепым задним стенам незнакомого квартала – он плохо знал город. Помедлив, травник решительно свернул туда, и вскоре перед ним замаячила обшарпанная дверь чёрного хода. Дом был покинут – из мебели только лестница и остатки дымохода, всюду груды мусора. Стены запятнали плесень и паутина. Заколоченные окна выходили на другую улицу, смутно пробуждая знакомые и почему-то не очень приятные воспоминания. Жуга закрыл за собою дверь и помедлил, привыкая к царившему внутри полумраку. Комната была пуста.

– Лонд! – громко позвал Жуга. Ответа не последовало. – Лонд, я знаю, что ты здесь! Не прячься. Покажись.

Серая фигура в проёме выбитой двери возникла словно тень. Ни скрипа, ни шороха. Узкое длинное лицо Охотника казалось белым пятном на фоне темноты. Из-под полы плаща выглядывали ножны.

– Я без оружия. – Жуга показал Охотнику открытые ладони. – Я пришёл говорить.

Охотник молча, не мигая, смотрел на травника. В глазах его была усталость. Страшная, почти нечеловеческая усталость.

– Я не хочу говорить, – сказал он наконец.

Жуга вздохнул. Взъерошил волосы рукой.

– Я хочу, – медленно, с расстановкой сказал он, – чтобы ты оставил Ли в покое. Отныне и навсегда. Твой наниматель мёртв. К чему тебе её смерть? Скажи, я хочу понять.

На лице Охотника возникло подобие кривой и совсем не весёлой улыбки.

– Глупец, – холодно сказал он. – Ты не поймёшь. Я здесь ни при чём. Эшер принёс жертву, я связан заклятием. Я не вернусь, а если даже и вернусь, не выполнив задания, не проживу и дня. Так заведено, и не мне менять порядок. Девчонка должна умереть.

– Ты мог бы остаться здесь, – предложил Жуга. – Мы постараемся что-нибудь придумать.

– Нет. – Охотник покачал головой. – Даже и не думай.

– Её ты всё равно не получишь.

– Даже если я убью тебя?

– Даже если получится, есть человек, который сделает всё, чтобы избавить город от тебя. Ты обречён, Лонд.

– Да, – медленно, с задумчивостью в голосе проговорил тот. – Тот парень, Золтан, знает своё дело. Я послал пятерых д’хорков, из них не дошёл ни один. Но я умнее, чем ты думаешь, Лис. Я позаботился о нём.

Плащ распахнулся, и клинок Охотника медленно пополз из ножен.

– Как думаешь, кого выцеливает девчонка с арбалетом?

Жуга мгновение стоял, осознавая сказанное и чувствуя, как ширится, растёт в груди холодная пустота негаданно подкравшейся беды.

– Нет… – прошептал он.

– Да, – сказал Охотник.

И шагнул вперёд.

* * *

В корчме у Ванды было тихо и темно. Хагг медленно прошёл из кухни в зал и встал у крайнего стола. Огляделся. Свеча в тяжёлом глиняном подсвечнике уже почти сгорела. Камин был пуст и холоден, из его тёмного зева тянуло сыростью. По стёклам барабанил дождь. Занималась заря.

– Золтан?

Золтан поднял взгляд. Наверху стояла Линора.

– Ты один? – Девушка посмотрела по сторонам. – А где Жуга?

– Ушёл.

– Ушёл? – переспросила та. – Куда ушёл? Зачем? Что это значит?! Где он?

Золтан вздохнул и покосился на меч в своей руке. Линора тем временем двинулась вниз. Хагг устало махнул ей рукой.

– Стой там, я сейчас поднимусь.

– Где он?

Дверь наверху приоткрылась со скрипом, и в образовавшуюся щель просунулись две бородатые физиономии – большая и поменьше. Челюсти обеих ритмично двигались.

– Чего орёте? – прожевав, осведомился Орге.

– Да, что стряслось? – поддакнул Яльмар.

– Жуга исчез! – сказала Линора.

Яльмар посмотрел на девушку, на Золтана и вышел на лестницу.

– А это что? – Он указал на Хриз. – Евонный меч?

– Да.

– Пойду позову Зерги.

– Я здесь, – донеслось от входной двери. Дохнуло сквозняком, огонёк свечи затрепетал, по лицам запрыгали тени. Выглянув напоследок на улицу, девушка в зелёном затворила дверь, задвинула засов и прошла к Золтану. Откинула волосы со лба.

– Поговорим, Хагг?

На стол между ними с коротким стуком лёг арбалет. Гранёная головка белого болта неярко серебрилась, желобки блестели свежей смазкой, стрела смотрела Золтану в живот. Не спуская взгляда с Хагга, Зерги присела на краешек стола; нога, обутая в сапог, качнулась в воздухе. Яльмар с недоумением посмотрел на неё и двинулся к столу.

– Что за…

– Всем стоять! – Арбалет качнулся в сторону варяга и снова повернулся к Золтану. – Шутки в сторону, Хагг. Меч на стол!

Нарочито медленно Золтан положил Хриз рядом с арбалетом.

– И свой тоже, – потребовала Зерги.

Голос девушки звенел натянутой струной. Хагг отстегнул пряжку ремня и рукоятью вперёд протянул меч девушке. Мгновение поколебавшись, та приняла оружие и положила рядом на лавку.

– Теперь ножи. Все три.

– Шайтана тебе под юбку, девочка! – хрипло выругался Золтан. – Не надоело играться? Тебя ведь подослали, чтобы меня убить, так давай делай своё дело. Всего один выстрел. Так ведь, а, Белая Стрела?

Зерги чуть заметно вздрогнула. Прищурилась.

– Твой длинный нос когда-нибудь тебя погубит, Хагг, – помолчав, сказала она. – Да. Мне заплатили за тебя. Но с тобой был Жуга, и мне хочется узнать, что вы затеяли. А с мёртвым не очень поговоришь.

Хагг поднял голову.

– При чём здесь Жуга?

– Жуга не лезет в грязные дела, разве что по незнанию… Так что ножи на стол, и, может, я тебя выслушаю. И если ты его обманул…

Стилет, кинжал и нож присоединились к мечам.

– И два шага назад.

– Кто тебе заплатил? – спросил Золтан, отступая. – Охотник?

– Ты об этой твари из сортира? Нет, не он. Да и какая разница?

– Всё равно, человек был от него. Мы зря теряем время, Зерги! Всё висит на волоске. Жуга сейчас пытается его найти, а ты устроила допрос. Отдай оружие!

– Так говоришь, Жуга ушёл его искать? И почему ты не с ним?

– Он хотел идти один.

– И оставил здесь свой меч? – Зерги подняла арбалет. – Я тебе не верю.

Яльмар шагнул вперёд:

– Зерги, погоди! Не делай этого!

Но было поздно. Стопор арбалета сухо щёлкнул, и стрела… осталась, где была.

Все замерли. Зерги ошеломлённо опустила оружие.

Хагг медленно раздвинул руки, и меж ладоней у него возникла тонкая струна.

– В следующий раз, когда соберёшься стрелять, – сказал он, – проверь, на месте ли тетива.

– Ах ты… – Зерги схватила меч и вырвала клинок из ножен.

– А ну, сядь! – вдруг рявкнула Линора. Все обернулись к ней. В руках у маленькой девушки был дротик. – Убью, если дёрнешься!

– И ты туда же, – проворчал варяг. – Нашла время!

– Тихо! – Золтан предостерегающе вскинул руку. – Слышите?

В каминной трубе зашуршало, взметнулась зола, и Охотник, на ходу выхватывая меч, шагнул из камина в корчму, оказавшись меж двух девушек. Зерги и Линора отскочили в стороны: первая – отточенным движением бойца, вторая – лёгким пируэтом танцовщицы. Охотник замешкался, вдруг оказавшись перед выбором.

Золтан не медлил ни секунды.

У него не было оружия.

Оно ему и не понадобилось.

Распластанное тело мелькнуло в воздухе, стальная тетива захлестнула шею двойника, и Охотник рухнул. Хагг рывком раздвинул руки, из-под пальцев брызнула кровь. Ноги Охотника задёргались, он заметался и вскоре замер. Голова безвольно откинулась назад, почти отрезанная начисто. Крови вытекло совсем немного. Черты лица подёрнулись дымкой и начали расплываться.

– Зашиби меня Мьёльнир, – пробормотал викинг, помогая Золтану подняться. – Опять двойник!

– Отдай тетиву, Золтан, – помедлив, попросила Зерги. – Я не стану тебя убивать.

Золтан посмотрел на Яльмара. Варяг кивнул.

– Отдай. Ручаюсь: не убьёт.

Золтан передал ей тетиву, Зерги тотчас зарядила арбалет. Хагг опоясался мечом. Повесил за спину Хриз, рассовал по местам ножи. Посмотрел на Линору.

– Куда ушёл Жуга? – спросила та.

– Не знаю.

– Кто знает?

– Орге. Он учует Драупнир за милю.

Входная дверь содрогнулась от удара, засов слетел, и на пороге корчмы возникла серая фигура Охотника.

Две девушки взвизгнули и разом упали на колено. Охотник отступил назад, пошатнулся и рухнул замертво. Меч выпал из его руки и звякнул о брусчатку.

Из выбитых глазниц торчали две стрелы.

Белая – из правой.

Чёрная с пучком цветастых перьев – из левой.

Яльмар и Золтан переглянулись.

– Однако… – только и смог сказать варяг.

* * *

Лонд (настоящий Лонд – теперь в том не было сомнений) с обманчивой медлительностью описал клинком пологую дугу и с разворота перешёл в атаку. Жуга едва успел отпрыгнуть, оступился и упал на кучу сваленного мусора. Из-под обломков выскочила перепуганная мышь и устремилась прочь. Жуга поспешно откатился в сторону, вскочил и замер, ожидая повторения атаки. Её, однако, не последовало. Крутящаяся мельница меча остановилась. Левая ладонь Охотника сжалась в кулак. Пальцы его чуть заметно подрагивали.

– Вам повезло, – с непонятной горечью проговорил он. – Мне стало трудно колдовать, все силы ушли на поиск. Мне попадались только глупые торговцы да голодная шпана. Что проку им в личине и в моём умении драться, если мускулы у них как тряпки, а костяк не наработан? А возле этой девки собралась такая зубастая команда!

– Лонд, погоди, постой! – Жуга медленно обходил противника по кругу, помаленьку продвигаясь к двери. Меч в руках Охотника неотступно следовал за ним, будто отмеряя время жизни травника бредовой стрелкой башенных часов. – Какого чёрта ты упёрся в эту смерть? Я в самом деле хочу тебе помочь! Видишь – я без оружия. Давай поговорим!

Охотник рассмеялся.

– Ну да, конечно! – Он почти кричал. – Ты пришёл помочь! И ты поможешь, ещё как поможешь… Жаль, что ты не взял свой меч. Я убью тебя. И вот этот д’хорк…

Теперь Жуга понял всё.

Такой д’хорк и в самом деле доберётся до кого угодно.

– Ну и скотина же ты… – пробормотал травник. Волна холодной ярости нахлынула в затылок, словно кровь в затёкшую конечность, ладони запульсировали Силой. Сдерживать её Жуга не стал, да и не смог бы, даже если б захотел. Миг – и Охотника охватило пламя.

Лонд живым факелом отступил в глубину помещения и повёл рукой, будто стряхивал пылинку. Огонь взметнулся вверх, как яростная рыжая кошка, ударил с гулом в потолок, растёкся по тяжёлым балкам и погас.

– Неплохо, – покивал Охотник. – Только глупо, Лис. И не вовремя. Я не так силён, как раньше, но с тобой я справлюсь. А теперь пора кончать.

Меч описал восьмёрку, Лонд шагнул к двери, оттеснив Жугу к стене, и сделал выпад. Ещё один. Ещё. Пока что травнику удавалось уворачиваться. Более того – Жугой вдруг овладело странное чувство: показалось, будто этот бой он знает наперёд. Вот, например, сейчас Охотник должен сделать финт, перехватить меч вниз клинком…

Лонд завершил движение. Сделал финт. Перехватил клинок.

Сердце травника пустилось вскачь. Ну конечно! Дважды он дрался с двойниками Лонда. Д’хорки шли в атаку, начиная бой излюбленным приёмом. Лонд настоящий был сильнее, двигался быстрее, действовал решительней, но общий стиль, манера боя были те же.

Теперь травник знал, чего от него ожидать.

Надо было что-то предпринять. Охотник не давал пробиться ни к двери, ни к окнам. Жуга огляделся, ища другие пути. Дом не выглядел давно заброшенным – краска на стенах ещё не облупилась, дверь была на месте, доски пола не рассохлись, да и мыши не живут в пустых домах… Вот! Дверь в углу, крест-накрест заколоченная досками, наверняка вела в другую половину дома, если вообще не в соседний дом. При городской застройке это было обычным делом. Старый флигель вполне мог отойти другим хозяевам и разрастись со временем до полноценного жилища. Впрочем, какая разница? Выбора так и так не было.

Он поднырнул под меч, умудрившись толкнуть Охотника локтем в живот, рвануть за плащ и вывести из равновесия, метнулся вправо, влево и, прежде чем тот сообразил, что к чему, вихрем понёсся к заколоченной двери. Оставалось надеяться, что за ней другая комната, а не стена.

Иначе для чего её забили?

Доски оказались старые. Вскрикнув от боли в разбитом плече, Жуга с разгону врезался в дверь. Верхняя доска сломалась сразу, нижняя осталась цела. Дверь поддалась, правда, не настолько, чтобы пролез человек. В отчаянии Жуга отскочил и ударил снова. С той стороны донёсся скрип, что-то рухнуло, звеня и разбиваясь со стеклянным грохотом, и дверь открылась шире. Не медля ни секунды, травник вбил себя в образовавшуюся щель, протиснулся, перескочил через упавший шкаф, которым хозяин дома загородил ненужную дверь, как мог придвинул его обратно и заметался в поисках выхода. Потом замер посреди комнаты и огляделся.

Эта половина дома вовсе не выглядела нежилой. Здесь царила темнота – окна закрывали тяжёлые чёрные драпировки. На столе, покрытом такой же чёрной скатертью, мерцал хрустальный шар. В золе камина тлели угольки. Обстановка казалась до странности знакомой. Травник поднял взгляд и невольно вздрогнул, разглядев очертания огромной ящерицы.

– Яд и пламя… – изумлённо выдохнул он. – Да это же крокодила!

Его Величество Случай привёл травника в жилище мага Бривеллиуса.

Он огляделся в поисках оружия. Совок, каминные щипцы, ведёрко для угля, два костыля в стене и ничего на них, коренья, книги, гобелен и чёртова уйма всяческих банок и колб. Да ещё чучело под потолком. Жуга едва не застонал от бессилия. Дёрнул же лукавый оставить меч! На что он надеялся? С кем собирался говорить? С наёмным убийцей, зверем в человеческом обличье, чьё имя «Найди и убей»? Да разве угадаешь заранее…

Травник снова оглядел комнату. Ничего, что сгодилось бы для боя.

Вот разве только…

Жуга шагнул к столу и поднял с подставки хрусталь. По-видимому, маг потратился на новый шар после давешнего случая. Его холодная тяжесть вселяла в сердце непонятную уверенность. Ещё мгновение, и смутная надежда на спасение превратилась в завершённый план.

Дверь наконец поддалась, шкаф двинулся и пополз, хрустя осколками. Жуга не стал его удерживать и молча ждал. В открывшемся проёме коротким высверком мелькнуло лезвие, и Охотник неслышно скользнул в комнату. Остановился у стола и поднял меч. Губы его зазмеились улыбкой.

– Как видишь, это ни к чему не привело, – сказал он. – Разве что немного оттянуло неизбежное. Ни один человек не способен меня убить.

– Я не человек, – прозвучало в ответ.

– Какая разница? Готовься к смерти, Лис. Надеюсь, из тебя получится хороший д’хорк.

Жуга отступил в темноту оконных драпировок. Хрустальный шар на краешке стола мерцал, переливаясь красноватыми бликами, – гигантская бусина в бездонной черноте.

– Я ненавижу тебя, – глухо сказал Жуга, – и всё-таки жаль, что нам не удалось поговорить.

И травник нанёс удар.

Охотник был настороже, готовый отразить боевую магию. Но он не обратил внимания на маленький импульс магической силы, слабый всплеск.

Тест на магический талант.

От грохота заложило уши. Хрустальный шар взорвался, как перезревший гранат, и восемь фунтов битого стекла ударили Охотнику в лицо, кромсая плоть и сокрушая кости. Кровь брызнула фонтаном из рассечённых артерий, Лонд вскинул руки, захрипел, выронил меч и повалился в глубины алхимического шкафа. Тело забилось в агонии. Через полминуты всё было кончено.

Жуга устало подошёл. Стеклянный вихрь не пощадил и его – руки и лицо сочились свежими порезами. Он постоял над неподвижным телом, не без опаски ожидая, что труп вот-вот начнёт преображаться, но ничего не происходило. Лонд был мёртв, на сей раз окончательно.

В дверь неистово забарабанили.

– Что здесь происходит?

Травник поднял взгляд.

На лестничной площадке, держа взведённый арбалет в одной руке и зажжённую свечу в другой, стоял Бривеллиус. Блестя очками, маг сердитым взором оглядел царящий в комнате разгром и вытаращился на травника.

– Ты? Опять?!

Дверь тем временем начали ломать. Ломали топором, поминая вслух то Одина, то Фрею, то Мьёльнир. К тому времени, когда у мага отыскался ключ, Золтан, викинг и две девушки уже ворвались в дом с оружием навскидку и замерли, наткнувшись на Жугу.

– Где? – коротко спросил варяг. Травник указал на шкаф, из которого торчали ноги. Яльмар осторожно подошёл, пихнул Охотника ногой и брезгливо сплюнул.

– Подавился хрусталём, сволочь… Хоть этот-то настоящий? – Он вопросительно глянул на Жугу. Тот кивнул, и варяг сунул топор за пояс. Присел, разглядывая кровавое месиво. – Здорово ты его… Ты ранен?

– Поцарапало.

– Мы убили ещё двоих, как только ты ушёл, – сказала Линора. Зерги кивнула и опустила арбалет. Откинула волосы с глаз.

– Значит, больше не осталось. – Жуга вздохнул с облегчением. – Как вы меня нашли?

– Орге выследил. – Золтан выглянул наружу. – И смылся, – добавил он с усмешкой.

– Попридержи язык, Хагг. – Дверь за упавшим шкафом заскрипела, и двараг протиснулся в комнату. Битое стекло захрустело под тяжёлым гномьим башмаком. – Я прикрывал тылы.

Золтан посерьёзнел и повернулся к Жуге.

– С чего ты решил, что двойников было только пять?

– Он сам сказал.

В разговоре возникла неловкая пауза.

– Ну что ж… Пошли тогда, что ли, – подытожил Яльмар.

– Нет, погодите! – донеслось сверху.

Все задрали головы. Бривеллиус, путаясь в халате и теряя шлёпанцы, торопливо спускался по лестнице.

– Вы не можете так просто уйти! Вы мне полдома разнесли, сломали двери, шкаф, разбили мой хрустальный шар, убили человека… и вообще, что вы себе позволяете? Я жалобу на вас подам! Что я скажу бургомистру? Вторая катастрофа за неделю! Меня лишат патента! Вы… вы…

Маг потерял дар речи и только беззвучно разевал рот, как выброшенная на берег рыба. Яльмар устало посмотрел на Золтана: пристукнуть старикашку? Тот помотал головой, и викинг со вздохом достал кошель.

– Сколько я тебе должен?

Чучело «крокодилы» оборвалось и с грохотом рухнуло.

* * *

Над портовой гаванью светило солнце. С криками метались чайки, скользили над водой, охотясь за объедками, взмывали вверх, выписывая петли, снова опускались. Свежий утренний бриз гнал лёгкую волну, спешил наполнить паруса. Похожий на драккар, только с палубой, варяжский кнорр с крутыми, крепко сбитыми бортами, выгнутым носом и единственной мачтой готовился выйти в море.

Яльмар заглянул в большой бочонок и вытряс в кружки последние капли. Отставил его в сторонку.

– Бьярни! Унеси в трюм, – кивнул он одному из своих людей и повернулся к друзьям: – Ну что, по полной напоследок?

– Давай. – Жуга кивнул и принял кружку.

– За что пьём? – поинтересовался Золтан.

– Как насчёт того, чтоб встретиться опять? – предложила Зерги. Линора неодобрительно поджала губы, но промолчала.

– Неплохо, – одобрил Яльмар. – Только чтобы не так, как в этот раз.

– Ты же любишь приключения, – усмехнулся Золтан.

– Очень много хорошо – тоже плохо, – рассудительно заметил викинг.

Все рассмеялись. Кружки сдвинулись. Опустели.

– Пора, – сказал варяг. – Отчаливай!

Линора, Золтан и Жуга спрыгнули на пирс. Сходни убрали. Вёсла опустились на воду, кнорр отвалил от причала и сначала медленно, затем всё быстрее стал выгребать на середину гавани. Невысокая фигурка в зелёном и коричневом помахала им рукой с кормы, золото браслета засверкало в солнечных лучах. Жуга помахал в ответ, поправил меч за спиной и вздохнул.

– Явится ещё раз – глаза выцарапаю, – процедила сквозь зубы Линора.

– Ли, перестань. – Жуга нахмурился. – Опять перебираешь старые обиды!

Девушка отвернулась.

– Её ты, наверное, никогда не забудешь, – сдавленно сказала она. Повернулась к травнику: – Ты меня хоть немного-то любишь?

– О господи… – Травник закатил глаза. – Ну сколько можно говорить! Конечно да.

– Я тебе, наверное, теперь никогда не поверю.

– Ну, вот… Ну что мне делать с ней? – Жуга растерянно взглянул на Золтана.

– Привыкни, – усмехнулся тот. – Или заведи другой ковёр.

– Ковёр? – Линора прищурилась, почуяв подвох. – Какой ещё ковёр? При чём тут ковёр? А, Жуга? Ну, при чём тут ковёр?

– Я потом объясню, – уклончиво ответил тот. – Хм. А я думал, вы расстались мирно. Зря, выходит, думал. Зачем тогда подарила ей браслет?

Линора замялась. Покосилась на запястье, где золотом отблёскивал второй. По просьбе Хагга Орге вставил заново в оправу все жемчужины, отполировал и перебрал замки, оставив одни застёжки.

– Я это… – запинаясь и кусая губы, проговорила она. – Ну, в общем… я подумала – что, если Охотник был не один?

Жуга так и сел, где стоял. Золтан развёл руками.

– Вот и пойми их, этих женщин, – сказал он и медленно двинулся к берегу.

Жуга нахмурился, припоминая.

– Золтан! – крикнул он.

Тот обернулся.

– Что?

– Твоя жена… Она сказала, ты сменил вывеску корчмы.

– Ну.

– Как она теперь зовётся?

– «Пляшущий Лис», – ответил тот.

И улыбнулся.

Оправа: Говорящий

11

«Холодно».

Жуга кивнул в ответ. Солнце садилось, близилась ночь, пора было подумать о ночлеге. Травник, однако, не спешил уходить.

«Давно вы расстались?»

– Неделя прошла.

Медведь помолчал.

«Значит, ты больше ничего не хочешь мне сказать?»

– Остальное тебе ни к чему. – Жуга поднял взгляд. В сгущающихся сумерках медведь казался бесформенной тёмной глыбой. – А вот что ты мне скажешь?

«Я проголодался. Дай ещё мёду».

Жуга кивнул и вынул короб.

– Ещё лепёшки есть, – сказал он.

«Ах-р!!! И ты молчал?!»

Некоторое время слышалось чавканье, сопение и удовлетворённое урчание хозяина лета. Затем всё умолкло.

Стемнело полностью. На небе загорались звёзды. Травник потёр зудящее запястье. Камень на браслете матово мерцал.

– Странное чувство, – нарушил молчание Жуга. – Ты ничего тол- ком не сказал, а мне кажется, ещё немного, и я сам пойму, что проис- ходит.

«Так и должно быть».

– Почему?

«Вопрос важней всего. Чтобы правильно задать вопрос, нужно знать половину ответа. Ты задавал вопросы».

– И каков ответ?

«Смерть, – сказал медведь. – Месть, безразличие…»

– Я помню, помню, – оборвал его Жуга. – Что с того? Кто я, зачем всё – мне по-прежнему не ясно.

«Не ясно… Но там недостаёт всего одной вещи».

По спине у травника забегали мурашки. Он вдруг понял, о чём идёт речь.

– Рождение… – выдохнул он.

«Рождение, – кивнул медведь. – Ты прав. Его не было. Потому и нельзя сказать наверняка. А после всё узнаешь сам».

Жуга помедлил, прежде чем задать ещё один вопрос.

– Почему король дварагов назвал меня сыном четырёх народов? Люди, гномы… кто ещё? Эльфы?

«Может быть».

– А четвёртый?

«Ты забыл про богов».

Теперь Жуга умолк надолго.

«Становится совсем темно».

– Я вижу в темноте.

«Хочешь ещё о чём-нибудь спросить?»

– Нет. Больше ничего. Я тебе что-нибудь должен?

Медведь, почти уже невидимый, помотал головой.

«Ты уже заплатил мне сполна».

– Но я…

«Потрогай браслет».

Пальцы травника коснулись колючего металла, ощутили холодную гладкость камня и нащупали подвеску.

Одну подвеску.

– Я… оборвал её? Когда?

«Во время разговора. Шар. Он означает…»

– Я знаю. Понимание.

«Да. Шар вбирает всё и собирает воедино».

– Тебе-то с этого какая выгода?

«Плох тот мудрец, кто не желает стать ещё мудрей. Ты до сих пор не понял? Подвески всегда действуют на двоих. Всегда».

Жуга молчал.

«Прощай, – сказал медведь. – Когда мы снова встретимся, ты, наверное, будешь другим».

Зверь повернулся и исчез без шума, словно вовсе не был.

А ещё через некоторое время тьма поглотила человека.

Лис

Листы у колдовской книги были изорванные и обгорелые. Коричневая кожа переплёта покрылась тонкой сеткой бесчисленных трещин, причудливо изогнутую медь кованых застёжек затянула патина. Рука, листавшая страницы, двигалась медленно и осторожно. Шуршал пергамент. Мелькали заглавия.

«О просветлении металлов…»

Не то.

«Коловращенье воздуха, инако смерчем именуемое…»

Не то.

«Заклятие лунной тьмы…», «Огнистый столп…», «Крашение стекла…», «Об отыскании источников…», «Кровавое безумие…»

Не то. Не то. Всё не то!

Внезапно рука замерла. «Заговор воды» – гласил заголовок. Читающий наклонился поближе к странице.

Сей ритуал способен показать картину

происходящего

далеко от тебя, а расстояние то способно быть

двунадесять

вёрст а может и поболее и всё показан

будет верно истинно и неизменно ежели толь

было заранее искривлено. Для того же чтобы загово

сей произвесть и увидеть то чего желаемо потреб

сосуд широ еглубокий с тёмными дном и темны

же стенка лнить его водой прозрачною и чистою

а после зан ить окна а быть горящей лишь одно

свече из воску. Добавь туда крови немного соли мал

щепоть и см ы сосновой. Кр лучше взять ребячи

али бабы н осях, а гово ри том потребно так:

ода ключева ебе об и глаз те

ска у

– Вот чёрт… – пробормотал Реслав и закусил губу. Перевернул страницу и снова повторил: – Вот чёрт.

Остальное было уничтожено огнём.

* * *

В то утро Реслав отправился к колодцу самолично. Вообще, конечно, по воду ходить – работа не для мужика, но что поделаешь, когда жена вот-вот должна родить? Не таскать же ей вёдра! А в конце лета не так уж и много работы.

Над землёй стлался туман. Небо посветлело, близился восход. Замшелый сруб колодца в углу двора был холоден и влажен. Реслав рассеянно столкнул с поребрика ведро и потянул за верёвку. Журавель заскрипел, нагибаясь, в глубине колодца плюхнуло. Реслав наполнил до краёв одно из принесённых вёдер, вытянул ещё и замер, удивлённый.

Отражения в воде не было.

«Сплю», – решил Реслав, зачерпнул горсть воды и плеснул в глаза. Утёрся полой рубахи и снова заглянул в ведро.

Ничего не изменилось. Сквозь прозрачную воду прекрасно виднелись дно и стенки, но более ничего. Реслав качнул ведро и задумался: не лучше ль будет вылить от греха подальше. Наклонился над вторым ведром. Вода как вода. И отражение на месте.

– Ну и дела…

Реслав поскрёб в затылке и уже собрался вылить воду, да остановился. Всмотрелся снова и похолодел.

Отражение появилось. Только отражала вода не его, Реслава, а совершенно чужой лик. Человек как будто говорил – губы шевелились. Реслав склонился ниже, постепенно узнавая скуластое лицо, белеющий шрамом висок и копну взъерошенных волос.

– Жуга… – оторопело выдохнул Реслав. Протёр глаза и снова заглянул в ведро. – Чтоб мне сдохнуть – Жуга!

Откуда видение? Судя по всему, Жуга не слышал Реслава и не видел – говорил с другим. О чём говорил, Реслав не смог понять, хоть порою казалось, ещё чуток – и шевеление губ оформится в слова, по ходу обретая смысл, но нет, не обретало. А через минуту поверхность подёрнулась рябью, морок растаял, и из тёмной глубины на Реслава уставилась его собственная бородатая физиономия.

В хату Реслав вернулся непривычно задумчивый, вылил воду в бочку и уселся у окна, подперев голову рукой.

– Ты куда запропастился? – осведомилась Ганна. – Или случилось чего?

Просыпалась теперь Ганна поздно да и полежать в постели предпочитала подольше. Живот её заметно округлился, взгляд синих глаз сделался мечтателен, рассеян и немножечко тревожен. Отросшие волосы она держала в роспуске, рубашки носила свободные и от этого заметно похорошела.

– Всё в добром, – сказал Реслав, улыбнувшись. – Вёдра мыл.

В другое время Ганка непременно уловила бы фальшивые нотки в голосе, но сейчас, подобно многим женщинам в тягости, она немного отупела. Мысли её сейчас способны были течь лишь в одном направлении, что Реслава вполне устраивало: рассказывать о видении не хотелось.

За завтраком Реслав молчал, а после с головой залез в сундук, выволок старую книгу мага Рохобора, прихваченную год назад вместе с прочим барахлом из замка пана Пелевешича, перелистал её, но ничего, что могло бы объяснить произошедшее, найти не сумел.

Вот разве заговор воды.

Он бросил беглый взгляд на Ганну. Палец у неё был перевязан – ранила вчера, покуда наполняла самовар. Кровь вполне могла попасть в ведро. Да и соль со стола тоже. Реслав вздохнул и в сомнении покачал головой: а как же наговор? Нет, не то. Всё не то.

К полудню заявился Довбуш. Посидели с пивом, сговорились съездить в город на другой неделе. Когда ж старик направился домой, Реслав засобирался тоже: «Провожу».

– Ты вот что, Довбуш, – начал он, как только вышли со двора. – Такое дело у меня, что надо из дому на время уйти.

– Уйти? – удивлённо хмыкнул тот. – Надолго ли? Зачем?

– Надолго, нет – не знаю. А вот зачем, не сразу и расскажешь. Ты Жугу-то помнишь?

– Как не помнить! А чего ты вдруг о нём? Неужто объявился?

Реслав поскрёб в затылке.

– Да не понять, – сказал он. – Видел я его сегодня. Где и как, не спрашивай, сам толком не уразумел, только кажется, неладно с ним. Пойду искать.

– Найдёшь ли?

– Попытаюсь.

Довбуш помедлил с ответом, затянулся трубкой, выпустил дым.

– Что, Ганке не сказал?

– Не сказал, – признал Реслав. – Забоялся. Не хочу напоминать, что было. В тягости она, мало ли чего… Скажи, мол, в город я уехал на недельку, ладно?

Довбуш не отвечал.

– Пойми ты, – продолжал увещевать Реслав, – друг он мне! Надо мне сыскать его, Довбуш, во как надо, а то не будет мне покоя! Ну?

– А хватит недели? – оборвал его старик. Реслав кивнул. – Ну, что же, – Довбуш затянулся, – будь по-твоему. А я за дочкой пригляжу, чай, мне не привыкать. Эх, молодость… Так, значит, жив он?

Реслав развёл руками:

– Я не знаю.

– Ладно. Поутру приду, чтоб зря не беспокоилась. Дождёшься?

– Ну.

Реслав сложил в котомку хлеба, сыру, чистую рубашку, прихватил из сундука свою старую тетрадь и ранним утром, пока жена спала, ушёл из дома. Довбуш проводил его до околицы.

– Я скоро, – обещал ему Реслав. – Ты уж не серчай, отец.

Старик помолчал. Пожевал губами. Поднял взгляд.

– Найди его, – сказал он. – Обязательно найди.

* * *

Поначалу шаг его был ровен и уверен, но когда деревня скрылась за поворотом, Реслава начали одолевать воспоминания.

Почти год прошёл со времени, когда они втроём – Реслав, Балаж и горец со странным именем Жуга отправились искать пропавшую девчонку. Реслав вздохнул. Он редко вспоминал о друге – было недосуг, и чувствовал себя виноватым. Сперва сыграли свадьбу, дальше надо было учиться жить вдвоём (а норов у девчонки оказался тот ещё), но стерпелось-слюбилось, и сейчас Ганна ждала ребёнка. Реславу хотелось мальчика, Ганна, в общем, разделяла его желание, но бог их, женщин, разберёт. Реславу было несколько неловко от того, что он ушёл, не предупредив. Но Довбуш как-никак был рядом, и до срока оставалось месяца полтора. Главной заботой сейчас было другое.

Реслав не знал, куда идти.

Вначале он подумывал искать Жугу посредством колдовства, но полиставши на привале старые записки, сделанные ещё во время обучения, понял, что изрядно поутратил своё умение. Оставалось надеяться только на случай или…

«Или на чудо», – додумал свою мысль Реслав. Имея дело с рыжим ведуном, он привык считать чудеса делом обыденным.

Так в размышлениях о былом и в думах о насущном Реслав не заметил, как ноги сами привели его на ту давнишнюю дубовую поляну. Реслав помедлил – здесь он тоже не был целый год, вздохнул, нагнулся и зашарил в густой траве. Было тихо. Длинный августовский день клонился к вечеру. Чуть в стороне негромко журчал ручей. С треском взлетела и скрылась в зарослях сорока.

Памятное кострище наконец отыскалось. Впрочем, толку от него было мало – корни спутались, дернина приросла. Поразмыслив, Реслав махнул рукой, развернул одеяло и распаковал провизию. «Обойдусь без горячего», – решил он и вынул нож. Ломоть слезящегося сыра лёг на хлеб. Реслав аккуратно расправил примятые перья зелёного лука, глотнул из фляги молока, разинул рот на хлеб и сыр…

И позабыл его закрыть.

Прямо перед ним объявилась лиса. Сидела в двух шагах от него, неподвижно, глядела в глаза и даже словно усмехалась. Путнику оставалось только недоумевать, как ей удалось подобраться незамеченной. Да и что могло заставить зверя самовольно пойти к человеку?

Реслав опустил бутерброд. Помедлил, отломил кусок и протянул лисе.

– Хочешь?

Пушистый, рыжий с чёрным кончиком хвост качнулся. Если это и был ответ, Реслав его не понял, однако положил хлеб и сыр на землю. Лиса еду не тронула, вместо этого встала и прошлась туда-сюда. Направилась к кустам и оглянулась на Реслава, мол, пойдём?

«Э, – вдруг осенило парня. – Да она никак зовёт меня!»

– Иду, – сказал он. – Сейчас иду.

Лиса терпеливо ждала, пока Реслав укладывал одеяло и еду, а после двинулась к одной лишь ей известной цели. Реслав направился следом.

Постепенно темнело. Дубы неровными громадами возвышались со всех сторон, раскидистые ветви сплетались решёткой на фоне вечернего неба. Реслав шёл быстро, на ходу дожёвывая хлеб и еле поспевая за поводырём, и вскоре вновь услышал шум воды взамен оставленного позади. Лиса взбежала на пригорок и остановилась на краю дубравы. Остановился и Реслав.

Чуть впереди, у излучины реки маячил огонёк костра. Рядом сидел человек.

– Так-так, – пробормотал Реслав. Заложил ладони за пояс. – Мне что, идти туда? А?

Он покосился на лису, с недоумением огляделся. Лиса ушла. Исчезла, испарилась, будто её и не было. Реслав помедлил и зашагал к костру. И если сперва он был не уверен, то по мере приближения к огню последние сомнения исчезли – у костра сидел Жуга. Реславу было видно только спину и затылок, но не узнать травника было невозможно.

Жуга был занят делом: подстригался. Несуразные овечьи ножницы отрывисто щёлкали, длинные волосы прядь за прядью падали в костёр, свиваясь трескучими колечками. До костра оставалось несколько шагов, когда Жуга вдруг опустил ножницы и уставился в темноту.

– Привет, Реслав, – сказал негромко он, не оборачиваясь. – Давно не виделись.

– Здравствуй, Жуга. – Реслав сглотнул. Нелепо повёл руками. – Я… Вот…

Он не знал, что говорить, и потому просто молча уселся по другую сторону костра. Жуга поднял взгляд.

– Как ты меня нашёл? Лиса привела?

Реслав кивнул, и травник криво усмехнулся.

– Неугомонная… – Он потёр запястье. – Вьётся и вьётся вокруг, а близко не подходит.

Он умолк. Широкие лезвия ножниц серебристо поблёскивали, у основания одного из них чернела гравировка – вскочивший на задние лапки зверёк. Неярким красным сполохом переливался камень на браслете. Все подвески исчезли. Впрочем, нет, поправил себя Реслав, не все – одна покуда была тут. Рубаха травника лежала на песке, на загорелой спине белел давнишний шрам. Жуга совсем не изменился, был такой же худой, скособоченный, а в неясных отблесках огня казался ещё несуразнее. И лишь короткая неряшливая стрижка делала его каким-то иным, по-новому подчёркивая скулы и худой овал лица, оттеняя синие глаза. Всклокоченные рыжие вихры по-детски торчали во все стороны. Ни коня, ни вола рядом не было, Жуга путешествовал пеш. Что-то булькало в котелке. Дрова горели жарко, чистым горячим пламенем. Реслав в который раз подивился умению Жуги палить такие бездымные костры.

– А я женился, – некстати произнёс Реслав. – На Ганке. Поженились, значит, мы, ага.

– Поздравляю, – кивнул Жуга.

– А кошка принесла котят.

– Какая кошка?

– Ну этот твой… Сажек. Кошка оказалась, а не кот. Ганка её теперь Саженькой зовёт.

– Как она? Жива-здорова?

– Кошка?

– Ганна.

– Да нормально. Вот, ребёнка ждём…

Жуга впервые улыбнулся, и Реслав оттаял. Старый друг всё-таки рад был его видеть, а значит, он не зря пришёл.

– Спасибо, что пришёл, – сказал Жуга. Уселся поудобнее, пошарил за спиной и вынул длинные прямые ножны от меча. Покачал ножницы на ладони, хмыкнул; лезвия щёлкнули в последний раз, серебристый металл потёк, как ртуть, ножи слились в одно и скрылись в ножнах.

Такого Реславу видывать не доводилось.

– Недавно мы с Довбушем в Марген ездили, – сказал он, не сводя взгляда с меча. – Там ребята местные чудачат. Выступают возле рынка, ходят по углям. Называют себя нестинарами. Запало им в душу, как мы тогда плясали по углям. Такие дела. А ты как жил этот год?

– По-разному. – Жуга пожал плечами. – Ты уверен, что в самом деле хочешь знать?

– Не знаю. Да. А может, нет. Не знаю. Я увидал тебя в ведре, ну, в смысле отражение, и вот пришёл.

Жуга поднял с песка, отряхнул и надел рубаху. Простая, с незатейливой вышивкой, она изрядно выцвела и подобтёрлась, но Реславу казалось, что Жуга её заносил не потому, что нечего надеть, а по привычке. Прорехи были заштопаны грубыми, неровными мужскими стежками. Жуга питал непонятную слабость к старым вещам – этот его всегдашний пожелтевший кожух, этот заплечный мешок, стоптанные до дыр горецкие башмаки-царвули… Реслав снова покосился на таинственный травников меч и отвёл глаза. Жуга перехватил его взгляд.

– Я расскажу тебе о нём, – пообещал он. – Чуть попозже.

Рассказ его не затянулся. Говорил Жуга устало, сухо, опуская подробности. Бесцветный голос, скупые жесты, сбивчивая речь. Слова сочились, словно кровь из раны. От всего этого за версту веяло холодом душевного надлома. Реславу то и дело приходилось переспрашивать, а под конец Жуга и вовсе махнул рукой и умолк на полуслове. Реслав был друг. Реслав был учеником колдуна. Реслав был должен понять.

Реслав понял.

– Да, странные дела, – признал он. – Не нравится мне это.

– А думаешь, я в восторге? – усмехнулся травник.

– Нет, что ты. Просто эти заговоры, колдовство…

– А что колдовство?

– Ну. – Реслав подвинулся к костру и откашлялся, прочищая горло. – Ты ведь раньше всё больше наговоры плёл, ну, цвет там, то да сё. А сейчас я вижу, ты попросту берёшь в потоке Силу, словно воду черпаешь, и все дела. А такой колдун долго не живёт. Исчезают они куда-то, что ли. Помнится, Тотлис рассказывал. В колдовском искусстве надо быть осторожнее с такими вещами. Эх, да чего уж там… Скажу прямо, я не знаю, чем тебе помочь. Вот разве что браслетка твоя… Коль так дела идут, чего тянуть? Одна висюлька только и осталась. Нечего терять.

– Я пробовал, – сказал Жуга. – Не обрывается.

– Так говорил же тебе косолапый: она действует на двоих. Второго надо? Вот он я. Что осталось?

– Ладья.

– Хм. – Реслав нахмурился и покачал головой. – Не знаю. Ну-ка, дёрни.

– Зря ты это. Не хочу тебя с собой тащить куда попало. Может, не надо?

– Как угадать! Рвани, а там посмотрим.

Травник потянул фигурку на браслете. Та не поддалась. Он дёрнул сильнее.

– Ну-ка, помоги.

Потянули вдвоём. Без толку.

– Да, – проговорил задумчиво Реслав. Подбросил на руке браслет. – Видно, срок не подошёл. Это всё равно что бабе рожать, заранее и пытаться нечего. – Он поднял взгляд на травника. – Ты куда путь держишь?

Жуга вздохнул, снял с огня котелок и вынул из котомки две ложки.

– На запад, – сказал он. – Туда, где я когда-то умер.

И повторил, помедлив:

– Хорошо, что ты пришёл.

За разговором они и уснули.

* * *

На новый день жара сменилась облаками. Путь до предгорий был неблизок. Шли два дня, дорогой обсуждая разные дела. Жуга рассказал Реславу про свой меч. Штуковина и правда оказалась удивительная, если не сказать чудесная: потребен был топор – Жуга вытаскивал топор. Нужна была пила – меч делался пилой. Сам Жуга, однако, был от него не в восторге.

– Слишком уж покладистый, – ответил он, когда Реслав спросил его об этом, – если иду куда надо… Как бы чего не вышло.

– У него есть имя?

– Есть. Его ковали гномы.

И всю дорогу, забегая вперёд, отставая, прячась в кустах, за ними неотступно следовала лиса.

Деревню Чедовуху обогнули стороной. Погостить у Реслава Жуга отказался.

На второй день с неба хлынул дождь.

На третий день Жуга сошёл с ума.

Во всяком случае Реславу именно так и показалось.

– Какого чёрта ты за мной увязался?! – срываясь на крик, наседал на Реслава рыжий ведун. – Я тебя не звал! Чем ты хочешь мне помочь? А? Убирайся к своей бабе! Она же в тягости, дурак!

Жуга ругался, швырял камни в лису, гонялся за Реславом, норовя огреть ножнами; Реслав убегал, чтоб возвратиться. Вспышки беспричинной ярости сменялись столь же внезапными приступами полного безразличия: Жуга, не оглядываясь, брёл по дороге, бессильно опустив руки и едва переставляя ноги. Иногда ходил кругами. Дважды оставлял меч и оба раза за ним возвращался. Грозил кулаками то небу, то земле, срывал мимоходом коренья, стебли, тут же выбрасывал. Подпалил зачем-то муравейник, спохватившись, сам потушил и долго сидел над развороченной кучей, глядя на обуглившихся мёртвых насекомых и не обращая внимания на укусы живых. Потом поднялся и медленно двинулся дальше.

Со стороны всё это могло бы выглядеть смешным, но Реславу было не до смеха. Он догнал Жугу, когда стемнело. Травник сидел у костра и молча смотрел в огонь. Меч был при нём. По другую сторону сидела лиса. При появлении Реслава она поднялась и бесшумно затрусила в сторону кустов. Растворилась во тьме. Реслав не без опаски приблизился и сел. Травник искоса посмотрел на него. Опустил взгляд. Глаза его были пусты.

– Прости, – сказал он негромко. Камень на его браслете светился. Реслав не нашёлся что ответить и лишь молча кивнул.

– Ты уверен, что надо туда идти? – спросил он.

– Туда нельзя идти.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю.

– Тогда какого чёрта?! – вскричал Реслав, глянул на травника и осёкся. Повернулся в сторону кустов. – Лиса сказала?

– Осень приближается, – устало произнёс Жуга.

Больше он не проронил ни слова.

К вечеру следующего дня они достигли гор.

* * *

Скала вздымалась вверх крутым отвесом локтей на двести. «Или на пятьсот», – подумалось Реславу. Попробуй измерь с непривычки. Особой разницы, впрочем, не было – лезть наверх они не собирались. Идти вдоль скал почти не пришлось, чему Реслав был до чрезвычайности рад – дороги сюда не вели, приятели без малого сутки шли по глухому лесу. Даже троп здесь не было.

Жуга наконец остановился и долго молчал, глядя вверх.

Деревья здесь стояли реже, а у стены и вовсе росли лишь несколько чахлых одиночных сосенок. Из земли на ширину ладони выдавалась почти квадратная плита замшелого камня со стороной в двенадцать стоп. Жуга не произнёс ни слова, но Реслав сразу уразумел, зачем они сюда пришли. Взгляд его скользнул вверх по сосне. Пара-тройка ветвей были сломаны и висели на полосках сорванной коры, рыжея увядшей хвоей.

– Рука, – сказал Жуга, подтверждая догадку Реслава.

– Что?

– Я распорол там руку, когда падал.

– Как это было?

– Не хочу рассказывать. Помоги мне.

Он скинул мешок и опустился перед камнем на колени. Потянул из ножен меч – серебристый клинок блеснул, растёкся, рукоять принялась расти в длину, и через миг в руках у травника оказалась лопата. Лезвие вонзилось в землю, с треском разрывая корни и мох. Реслав помедлил, вынул нож и начал рыть с другой стороны.

– Глубоко не копай, – буркнул Жуга.

– Угу.

Работа продвигалась споро. Земля оказалась податливая, и Жуга не собирался раскапывать всю глыбу, он просто хотел убедиться. Реслав и сам уже всё понял – прямые углы и грубо тёсанные грани каменного куба со следами давней обработки ясно давали понять, что здесь находится.

– Алтарь, – произнёс Реслав, внутренне холодея. – Жертвенник… – Он повернулся к травнику: – Тебя что, угораздило разбиться об этот камень?

Жуга кивнул и отложил лопату. Постепенно темнело.

– Разведи костёр, – сказал он.

И отвернулся.

«Что теперь?» – хотел спросить Реслав и промолчал. Также молча он смотрел, как травник снял с руки браслет, одним коротким движением оборвал последнюю подвеску и положил его на каменную плиту, в самую середину. Отступил. Разжал кулак.

– Времени почти не осталось, – сказал он. Взглянул на Реслава. – К осени я должен был уйти.

– Уйти? – нахмурился Реслав. – А… в смысле – умереть?

– Нет, – покачал он головой. Зеленоватого металла крохотный кораблик на его ладони распадался на глазах. – Я – лис. Осенний лис. Такой же, как она, – он кивнул на край поляны. Реслав глянул туда и еле различил во тьме неясный силуэт сидящей лисицы. – Она пришла за мной. Пришла, чтобы меня остановить. Я оборвал почти всё и теперь по осени должен был уйти к ним… навсегда.

Жуга стряхнул с ладони кучку серой пыли и поплотней закутался в мохнатую овчину. Помолчал. Лиса придвинулась ближе, вступила в колеблющееся пространство светового круга и уселась, словно желая послушать. Было тихо. Горел костёр. Мерцал браслет на алтаре.

– Почему?

– Так надо, – помолчав, ответил травник. – Так заведено. Она пришла, чтоб увести меня. Она была когда-то девушкой, и у неё тоже не было родных. – Он посмотрел Реславу в глаза, и тот вздрогнул от нечеловеческой тоски в глубине его зрачков. – Мы нелюди, Реслав, – сказал Жуга, – хоть и рождаемся людьми. В нас смешано четыре крови. Заранее не ясно, кто есть кто. У неё, – он кивнул на лису, – тоже был браслет. Хотя вру – не браслет. Ожерелье. Так же обрывалась бусина за бусиной, потом она поняла, что должна уйти. И ушла с охотой. В осень.

– А ты…

– А я не знаю. Не хочу.

– Она счастлива теперь? – спросил Реслав. Жуга пожал плечами. – Для чего мы здесь?

– Что-то пошло не так. Тот, в башне, помнишь? – Реслав кивнул. – Он меня предупреждал, чтоб я был осторожен, но это… Это… Я… – Жуга умолк и некоторое время сидел, нервно расплетая и сплетая пальцы. – Простого превращения не будет. Реслав, я перестану быть собой, – сказал он наконец. – Там, внутри… Не могу объяснить. В общем, я решил, что лучше самому пойти навстречу.

– А стоит ли?

Лиса отрывисто тявкнула. Жуга усмехнулся.

– Вот и она говорит, что не стоит.

Тем временем стемнело совсем. Костёр прогорел, рассыпался на угли. Приятели не сразу заметили, как перестал мерцать камень на браслете. И лишь когда лиса, ощерившись и прижимая уши, припала к земле и попятилась, оба вскинулись и повернулись к алтарю. Реслав нащупал в темноте ладонь Жуги и судорожно сжал.

– Слышишь?

– Да. – Травник осторожно, но решительно высвободил свою руку и встал. – Это ОНО.

От каменной громады потянуло холодом. Плита пошла трещинами. Бурая накипь лишайников рассыпалась в пыль, пыль эта заклубилась, серебрясь в непонятно откуда идущем прерывистом мерцании. Тьма сгущалась, постепенно облекая силуэт высокой фигуры. Засветились синим два глаза.

– Корабль должен кого-то возить, – не глядя на Реслава, медленно говорил Жуга. – А ковчег заключает в себе частицу Бога… Я так и думал. Так и думал…

«Ах-хх… – долгим выдохом раздалось в темноте. – Долго же я ждал».

– Господи Исусе… – выдохнул Реслав.

Это был лис. Огромный Чёрный Лис.

* * *

Зверь потянулся, словно разминая затёкшие после долгой спячки мускулы, и одним большим прыжком покрыл расстояние между камнями и странниками. Приземлился, разметав костёр, и замер, гибкий, чёрный. Головни вспыхнули, язычки пламени заплясали возле ног. Когти рвали мох. Пушистый хвост мёл белый пепел. Реслав заопасался, что и Чёрный Лис растрескается, в точности как камень до него, но, похоже, зверю было всё равно. Он глянул на Реслава, на Жугу и осклабился в усмешке.

«Ну что ж, – сказал он. – Хорошо. Я в тебе не ошибся».

Голос шёл как будто ниоткуда, гулко отдаваясь в голове.

– Кто ты такой, что строишь на меня планы? – спросил Жуга. Реслав предпочёл промолчать.

«У меня множество имён, – вновь ухмыльнулся чёрный Зверь. – Не вижу большой беды, если я и назову тебе парочку-другую. Хочешь знать? Пожалуйста. Земиал. Верверей. Локи…»

– Дьявол! – выкрикнул, не выдержав, Реслав.

«Можешь звать и так, я не обижусь», – ответил Чёрный Лис.

– Локи? – Жуга всмотрелся в морду зверя. – Вот как…

«Да. Хотя это не суть важно. Теперь благодаря тебе я смогу говорить, что некогда меня звали – Жуга. Ты доволен?»

Воцарилась тишина. Жуга молчал. В неровном красноватом мареве сверкающих углей лицо его казалось слепленным из гипса – бледное, с тёмными впадинами глазниц. Внезапно он поднял голову и усмехнулся:

«Я вижу, ты согласен?»

– Даже не надейся, – был ответ. – Я не предам себя в твои руки.

«Ты смеешь спорить с богом?!»

– Смею! – рявкнул травник и шагнул вперёд, к самому носу чудовища. Остановился, глядя глаза в глаза. – Да. Ты ждал меня. Подталкивал. Умело. Всю дорогу. Это у тебя неплохо получалось! И если б ты дождался осени…

«Зачем весь этот спор? Я – это ты, а ты всегда был мной. Мой меч признал тебя по праву. Осталось сделать последний шаг. Хочешь, чтобы я взял тебя силой?»

– Не выйдет, – криво усмехнулся травник. – Знаешь почему? Подвеска действует на нас обоих, и ты в моей власти настолько же, насколько я в твоей. Я опередил тебя, хитрец, явился раньше срока. Ты не готов. А что до остальных…

«Я убью тебя!»

«Ты не посмеешь», – донеслось у травника из-за спины.

Реслав оглянулся и беззвучно ахнул: в спор двоих вмешался третий. И какой третий!

Темнота расступилась, и к костру из чащи, высоко неся увенчанную тонким рогом голову, вышел единорог. Он шёл уверенно и гордо, невысокий, стройный, ясноглазый, совершенно не похожий ни на лошадей, ни на неуклюжих тупомордых пони. Тому, кто хоть раз в своей жизни видел единорога, потом невыносимо больно даже смотреть на лошадей. То был шаг хищника, бесшумный, мягкий – на ногах единорога не было копыт, лишь пальцы с грубыми, похожими на роговые полумесяцы ногтями. Длинная стройная шея, искрящийся витым изгибом рог, и никакой роскошной гривы, которую так любят изображать на своих картинах художники, только густая щётка белых волос, и всё. И надо быть последней сволочью, чтобы обозвать мордой этот светлый лик.

Так, или почти так, думал Реслав, глядя, как единорог подходит к огненному кругу. Подошёл и замер – серебристая тень.

«Ты не посмеешь, Лис», – повторил он.

И Чёрный Лис не посмел.

За кустами мелькнула лиса. Ещё одна. Ещё. Реслав заоглядывался. Лисы собирались на краю поляны. На другом краю бесшумными белёсыми тенями проявились волки. Вышел и сел под сосной медведь. На западе заблестели глаза собак.

«Он мой! – ощерился Чёрный Лис. – Мой по праву! В нём течёт моя кровь!»

«Мы не принадлежим своим родителям, – сказал единорог. – Он честно разменял свой Драупнир и оборвал последнюю подвеску для тебя. Он имеет право выбирать. Кто хочет что-нибудь сказать?»

На мгновение над маленькой поляной у скалы повисло молчание.

«Он помогал другим», – сказала, сделав шаг вперёд, лиса.

«Он просил нас помочь», – уточнил белый волк.

«Он расплатился вперёд!» – проревел медведь.

«Он украл мою добычу!» – провыл/пролаял пёс дождя.

Единорог помолчал. Затем повернулся… к Реславу.

«Ну а ты что скажешь?»

От неожиданности тот опешил. Посмотрел на собравшихся вокруг зверей, на травника и сжал кулаки.

– Он мой друг, – сказал он. – Он спас жизнь мне, моей жене и моему неродившемуся сыну. И если вы хотите навредить ему, то сперва придётся убить меня. А всё, что вы сказали про него, сделал бы любой человек!

Единорог кивнул, принимая ответ, и повернулся к травнику.

«Твоё слово».

Жуга молчал довольно долго.

– Время не бежит вспять, – сказал он наконец. – Я сам пришёл и сам позвал. И если он хочет вырваться из плена, куда его заточили боги, это его право. Не беспокойся: я помню, ты предупреждал меня тогда на поляне. Но теперь выбираю я.

Он повернулся к замершему Чёрному Лису.

– Пускай попробует.

Слова прозвучали, и Единорог склонил голову в знак согласия.

«Это справедливо. Что ты хочешь?»

– Огня, – сказал Жуга.

И угли вспыхнули огнём.

* * *

Жуга сбросил меч, башмаки и шагнул на горящие угли. Лис встал на дыбы и людское обличье принял. Они зашагали по кругу, танцуя на пламенной сцене. А звери молчали, поляну кольцом окружив. Они танцевали вдвоём. Загорелись штанины. Жуга вспоминал, забывая про пламя в ногах. Он был не один в этот миг. Из подвесок браслета он не оборвал ничего для себя одного. Был Вайда-рифмач (травник слышал сейчас его лютню). Был брат Леонард, Збых-кузнец и Ружена, сестра кузнеца. Был Яльмар и Янко, плясал на углях Зимородок, и Влана, и Зерги с Линорой – они были тут… Был рядом Рагнур, скалил зубы насмешливо Роджер и много других. Тёк слезами янтарь на груди…

Жуга танцевал. На востоке вставало светило.

Жуга танцевал для того, чтоб остаться собой.

Жуга танцевал. Обгорали лохмотья рубахи.

Жуга танцевал: «Да пребудет со мной моя боль!»

Реслав еле видел его, заслоняясь руками от жара.

Все звери молчали.

Два тела горели.

Жуга танцевал…

танцевал…

танцевал…

Опал: Единорог

12

Рассвело. День принёс туман, прохладу утра, синеву безоблачного неба и солнечный свет. Пели птицы. Лес вокруг просыпался. На маленькой поляне меж трёх сосен резвились лисы – прыгали, скакали и гонялись друг за другом, тявкали, вертелись волчком. Им было весело: день за днём приближалось их время.

Два человека полулежали у погасшего костра.

– Неужели тебе не было страшно? – спросил Реслав.

Жуга пожал плечами:

– Вначале, конечно, было. А потом не помню.

– Как не помнишь?

Травник покосился на Реслава. Улыбнулся виновато.

– Много ли ты запомнил, когда рождался?

– Как ты себя чувствуешь… теперь?

Жуга помедлил, прежде чем ответить.

– Мне хорошо, – сказал он.

И умолк.

Одежда травника сгорела без следа, остались только башмаки и кожух. Сгорели янтарный крестик и верёвка от него. Волосы же, к удивлению Реслава, обгорели лишь чуть-чуть. Реслав отдал ему свою рубашку. Вторая пара штанов нашлась у Жуги в мешке. Травник лежал, полузакрыв глаза, задумчиво смотрел на резвящихся лисиц.

– Ты знал, что всё так случится?

Травник рассмеялся и сел. Потёр ладонью подбородок.

– Ну ты даёшь, Реслав! Кто ж мог такое знать? Чёрт… морда чешется… Неужто борода растёт?

Жуга перевернулся на живот и потянул из ножен меч. На гнутой рукояти тупорылым матовым клинком засеребрилась бритва. Лис плясал на клинке. Травник поднял взгляд на Реслава. В синих глазах поблёскивали озорные искорки.

– Как думаешь, сумею?

– Лучше не надо, – с сомнением сказал Реслав. – А то ещё распластаешь горло с непривычки. Я бы научил, да сам не бреюсь.

Травник спрятал клинок в ножны, дважды обернул их ремнём и сунул в мешок.

– И что ты делать думаешь? – спросил Реслав.

– Не знаю, – пожал плечами Жуга. – Жизнь продолжается. Или… не продолжается. – Он улыбнулся. – Я не решил ещё. Наверное, осяду где-нибудь, заделаюсь целителем. Людей, зверей буду пользовать. Давно собирался этим заняться. Бог даст, не пропаду. Так, куда это я… Ага. – Он вынул что-то из мешка и протянул Реславу. – Держи, Реслав. На память.

На ладони травника переливался красным полированный овальный камень. Травник подобрал его с алтаря, когда всё кончилось. Опал и кучка серой пыли – всё, что осталось от злосчастного браслета. В рассветных солнечных лучах камень был невероятно, сказочно красив. Реслав замялся в нерешительности.

– Ну, что ты… зачем…

– Бери, бери! – рассмеялся Жуга. – Мне он без надобности. Да не бойся – это самый обычный чёрный опал. Отдашь дочурке.

– Я… – начал было Реслав, и тут до него дошёл смысл сказанного. – Что ты сказал? Дочурке? Но я… откуда…

– Дочке, Реслав, дочке, – утвердительно кивнул Жуга, улыбаясь. – Можешь мне верить.

– Спасибо. – Ошеломлённый, Реслав повертел камень в руке. – Скажи, Жуга. – Он поднял взгляд. – Ты мне рассказывал про четырёх зверей. А кто тогда единорог?

«Ты думаешь, у года нет хозяина?» – вдруг прозвучало рядом.

Реслав подскочил и вытаращился на возникшего перед ними единорога. Сглотнул пересохшим горлом. Посмотрел на Жугу. Травник уже был на ногах.

– Ты вернулся!

«Я не уходил».

Жуга сделал шаг, другой и оказался рядом с ним. Протянул руку. Осторожно провёл пальцами по лебединому изгибу шеи, взъерошил белую гриву. Единорог не возражал, наоборот, придвинулся. Зверь выглядел усталым. Ноздри его трепетали. Под тонкой бархатистой кожей синела сетка вздутых вен. Глаза у единорога были голубые.

– Спасибо, – произнёс Жуга и отступил.

«Ты заставил меня поволноваться».

– Я и вправду… с ним в родстве?

«Да. – Единорог кивнул. – И со мной тоже».

– Вот, значит, как… – Жуга помрачнел. – И кто я теперь? Демон? Ангел? Зверь?

«Ты выбрал сам. Ты – человек, и никто у тебя этого не отнимет. Но среди нас ты всегда будешь своим. Ты смог очень многим помочь, ты достоин. А теперь – прощай».

– Постой, – окликнул его Жуга. Единорог остановился. – Ещё один вопрос…

«Спрашивай».

– Как же всё-таки меня зовут?

Тот долго молчал, прежде чем ответить, и было в его глазах что-то невыразимое. Реслав не знал, могут ли единороги улыбаться, но был уверен: если бы могли, это выглядело бы именно так и никак иначе.

Наконец единорог поднял взгляд.

«А зачем тебе имя?»

So has finished

…И напоследок:

Аптекарь Готлиб разбогател, продавая неудачно сваренный Жугой сургуч как «долго не сохнущую глину для поделок». Особенным успехом она пользовалась у скульпторов и детей. Впоследствии его племянник, унаследовавший дело, додумался сделать её цветной.

Жуга не сразу угадал имя девушки со старой мельницы, ибо имён у неё было два, и оба истинные (у неё были затруднения с речью; «Ила» – всё, что осталось от «Эльза»). Девчонка от этого ничуть не страдала, и если бы Жуга задался этим вопросом, наверное, перестал бы мучиться проблемами с собственным именем.

В кошельке у Геральта были орены – валюта Ривии, Махакама и Поссилтума. Ведьмак отсыпал Жуге не так уж и много: один орен составляет примерно треть талера серебром.

Некоторое время Жуга подозревал, что на его колдовские способности влияет посох, и долго испытывал разные деревья на предмет его изготовления. Сперва это был ясень. Кол, вырванный Жугой из кладбищенской ограды, был осиновым. Потом были вяз, кедр и берёза. К этому времени Жуга уже понял, что от посоха ничего не зависит (да и хромота его прошла), и посох мастерил в основном для драки, а не для волшебных нужд.

Дети слышат ультразвук. С возрастом слух у человека притупляется, и потому никто из взрослых горожан свистульки травника не слышал.

Арбалет для Зерги изготовил Марвин Кальвинский. Специализировался на изготовлении компактного дистантного оружия, впоследствии мастерил магазинные арбалеты. Круг, пронзённый молнией, – эмблема мастера на ложе арбалета, долго считался своеобразным «знаком качества», служа причиной многочисленных подделок. Веридис отдал за арбалет двести двадцать талеров и не считал, что переплатил.

Зимородок впал в беспамятство в полнолуние, а когда очнулся, луна шла на ущерб. Впоследствии он всегда чувствовал себя немного неуютно в подобные ночи, но всё обходилось без особых осложнений.

Из стаи собак домой не вернулось семь псов.

Комары, наколдованные впопыхах Жугой, прожили недолго – никто из них не смог напиться крови, оставаясь незамеченным.

Все имена свободных гномов были подлинные, за исключением Спелле (на самом деле его звали Йорвик); Жуга об этом догадался, но шума поднимать не стал. Орге, кстати говоря, потом затеял драку с этим гномом, чтоб тому впредь неповадно было соблюдать свои шкурные интересы за счёт других.

Гномы совершенно напрасно с таким тщанием оберегали рецепт изготовления пороха – к тому времени он был уже довольно известен в учёной среде, а вскоре получил широкое распространение в военном деле и производстве фейерверков.

«Живым серебром» гномы называли не ртуть, но тяжёлый изотоп серебра 110, редкий, нестабильный, с периодом полураспада около трёхсот пятидесяти лет. От этого волшебные мечи излучают в трёх диапазонах, светятся в темноте и весьма опасны для своих владельцев. В ножнах содержится свинец. Надо сказать, что вся «нежить» весьма чувствительна к радиационному фону и потому прекрасно распознаёт такие мечи на расстоянии. По этой же причине волшебные мечи приходится перековывать наново по прошествии некоторого времени.

В ведро Реслава действительно попали кровь и соль. По поводу же заговора воды Жуга не смог сказать ничего вразумительного.

Трёхцветных котов не бывает (ген трёхцветья у кошачьих сцеплен с женской хромосомой), Сажек – кошка, а не кот. В том, что Жуга изначально ошибся, виновато напряжение прошедших дней и возраст котёнка.

Вызвав в этот мир Чёрного Лиса, Жуга спровоцировал лавинообразный расход энергии, ушедшей на перемещение, и камень треснул от переохлаждения. Развалины этого алтаря стоят там и поныне.

Реслава позвали как свидетеля со стороны людей. Спустя полмесяца у него родилась дочь, назвали её Геленка.

Яцек обосновался в Ревеле.

Вот, пожалуй, и всё.

Июль 1994 – апрель 1997 Оханск – Усолье – Пермь

От автора(послесловие к первому изданию)

Я родился в год, когда Нейл Сильная Рука ступил на поверхность Луны, солнечным осенним днём, ровно в двенадцать часов, с последним сигналом точного времени. Наверняка это в какой-то мере предопределило мою судьбу, во всяком случае, я всюду стремился поспеть вовремя, но поскольку ждать не люблю, а опаздывать запрещается, появляюсь я в самую последнюю минуту. Таким я был раньше и таким остаюсь до сих пор.

Я ни на что не претендую. Пишу, чтоб не сойти с ума, как и большинство творческих людей.

С раннего детства книги были если не единственными, то самыми большими моими друзьями. Постепенно желание творить становилось всё сильнее, и после службы в армии, где появились мои первые удачные рассказы, я понял, что не могу больше жить без этого.

Думаю, что у меня были хорошие учителя. Верн и Хаггард дали мне первый толчок, Стивенсон взял с собою в море, Твен, О. Генри и Джером поделились чувством юмора, а По и Лавкрафт – предчувствием беды. Кэрролл сдвинул мне крышу, Саймак учил меня доброте, Желязны открыл мне двери в мир волшебства, а Сапковский развернул лицом на восток. Де Камп помог уверовать в себя, Дилэни отучил меня бояться. Творить миры мне помогала учиться Ле Гуин, творить социум – Вэнс, творить религию – Хэрберт, а разрушать миры – Муркок. Толкин свел всё воедино, а старик Лейбер добавил бесшабашности.

Не будем говорить о прочих моих литературных творениях, речь пойдёт о Жуге.

1994 год. Два летних месяца работы на биостанции, два месяца острой депрессии, одиночества и всепоглощающей научной работы. Совершенно неожиданно «приходит» Жуга – давно вынашиваемый замысел юморного рассказика вдруг трансформируется в трагичную повесть-фэнтези с намёком на продолжение. Осенью того же года появляется второй рассказ, а уже в начале следующего – третий. Работая над этим циклом (теперь я предпочитаю именовать его – роман в рассказах), я преследовал несколько целей. Во-первых, попытаться вернуть русскому языку звучание, «нащупать» глубинные эмоциональные корни славянской лексики при помощи особого построения предложений, фраз и диалогов, а не путём напихивания там и сям старорусских слов, как делают сейчас многие авторы (последний путь, на мой взгляд, ведёт в тупик). Во-вторых, попытаться воссоздать неповторимый колорит юго-западных окраин славяно-романской Европы в момент уникального смешения различных этносов и культур, как, например, это происходило в Трансильвании, вернуть ощущение сказки, мечты, сна, пусть даже бредового. Хочется надеяться, что мне удалось избежать дешёвой стилизации, плоской лубочности и показной былинности, а также других калек и штампов, присущих фэнтези вообще и «славянского» фэнтези в частности.

Начиная писать роман, я не думал о том, как я его назову. Название «Осенний Лис» пришло само собой, и прочитав первые несколько рассказов, прямо скажем, трудно понять, что к чему. Ничего не поделаешь, прошу пока поверить мне на слово – смысл в этом названии есть, хотя и не до конца понятен даже мне самому (тем интереснее).

Чем дальше я заходил в своём творчестве, тем всё более странные вещи откалывало моё подсознание. Так, например, я до сих пор не могу понять не только откуда взялось это имя – Жуга, но и каким образом он умудрился стать главным героем. Вообще, им должен был стать Реслав, но история Гаммельнского крысолова, давно меня интересовавшая, положила начало дальнейшим приключениям именно Жуги, а далее пошло по нарастающей. Кстати, изначально я понятия не имел, что есть и для чего служат его браслет и камень. Всё толкование пришло потом само собой, будто так и было задумано, мне порой слегка не по себе становилось. К слову говоря, наименование племени Жуги («волохи») я придумал сам, клянусь. Вообразите же, каково было моё удивление, когда рассказу этак к пятому я вычитал не то в БСЭ, не то в Брокгаузе, что такой народ действительно существовал, и не где-нибудь, а в Трансильванских Альпах, а до них там жили… кельты.

Определённо, мир, в котором живут и действуют герои моего романа, во многом исторически неточен, и прошу меня за это не бить. Да, я знаю, что викинги и ганзейцы редко встречались, возможно, не встречались вовсе, что галицизм «вы» появился в германских диалектах гораздо позже (равно как и кожаные кресла в Германии), что реальный граф Дракула – Владислав Цепеш жил в более позднее время, табак ещё не был в широком употреблении, а магазинных арбалетов было штук десять на всю средневековую Европу. Таких несоответствий в романе множество. Не спешите набивать сорок бочек арестантов – я всего лишь создавал мир, где всё немного не так, как на Земле. В конце концов, ведь и волшебство там не такое, как у нас.

Я благодарен польскому писателю Анджею Сапковскому за ведьмака Геральта и надеюсь, он (Сапковский) простит, что я воспользовался готовым образом его героя в одном из рассказов (во всяком случае, в личном разговоре, в Москве на РосКоне, он против этого не возражал). Ведьмак в «Робком десятке» так походил на Геральта, что меня всё равно попеняли бы столь явным сходством. Я мучился этой проблемой до тех пор, пока вдруг не понял, что это и есть Геральт, и всё сразу стало на свои места.

Большинство наговоров, рифм и стихов написал я сам. Стихотворение «Три слепых мышонка» взято мною из «Сказок матушки Гусыни». Ни один из существующих его переводов меня не устроил, и в тексте приведён мой собственный вариант. Смею думать, он наиболее соответствует оригиналу как по форме, так и по содержанию. Я благодарен также Дмитрию Ревякину за его «Колесо», Михаилу Борзыкину за стихи из песни «Шествие рыб», Егору Летову – за песни, мысли и многое другое в «Законе…», Вячеславу Бутусову и Илье Кормильцеву за песни «Последний человек на Земле», «Как падший ангел» и «Белые волки», фрагменты из которых я использовал в рассказе «Башня ветров», и Владимиру Высоцкому, чей «Парус» пронизывает весь этот рассказ (если вы нашли его, честь вам и хвала, если нет – поищите. Может быть, я несколько излишне самоуверен, но порою мне казалось, что эта песня была им написана лишь для того, чтобы я впоследствии мог написать свою «Башню…»). И да простит меня Грин за Ассоль.

Ещё мне хочется поблагодарить: Тима Аппензеллера за его книгу о гномах, безумного мечтателя Эдгара По, Ангела Каралийчева – за старинную болгарскую байку про двух братьев и медведя, Святослава Логинова – за статью о средневековой фармации, а также авторов стихов про паука и про мышку с сыром – стихи эти я прочитал в раннем детстве в журнале «Весёлые картинки» и теперь уже не помню ни фамилии авторов, ни номера журнала, ни даже года, когда это произошло.

Я не пытался создавать в своих произведениях какой-то особый мир, он создавался сам. Здесь всё правда, до последнего слова, ибо придумать можно было и поинтереснее. И я не виноват, что где-то там идёт к своей далёкой и непонятной цели рыжий ведун со странным именем Жуга, чья жизнь так тесно переплелась с моей; идёт туда, где ночи напролёт танцуют рыжие лисы осени, и над ними та же Луна, где оставил свои следы человек в год, когда я родился. И пока он так идёт, рассказы эти будут появляться.

Это всё, что я могу сказать. Надеюсь, это не конец, и потому…

До встречи.

Искренне ваш

Дмитрий СКИРЮК

Жуга. Драконовы сны

Всякое сходство героев романа с реальными людьми преднамеренное и не случайное.

Город на холме

«Это происходит само по себе, и я не знаю почему – судьба».

Пловец

Белый город плыл в туманном море, словно призрачный огромный сказочный корабль, белый остров в океане снов. Стены, угловые башни, черепица крыш, флажки и флюгера на острых шпилях розовели в лучах ещё не видимого солнца. Было тихо и прохладно. Город спал.

Путник, взгляду которого открылась эта картина, остановился на вершине холма, поправил мешок за плечами и долго стоял, задумчиво жуя травинку и глядя, как всплывают из туманного небытия белёсый камень стен и зеркальная гладь реки. За дальними башнями крестили небо верхушки корабельных мачт.

– Почему бы и нет? – проговорил странник и взъерошил волосы рукой.

Тишина была такая, что скрип несмазанных колёс прозвучал едва ли не кощунственно. Странник опустил взгляд – проступившие сквозь туман очертания телеги были неясными, но вполне различимыми. Левое заднее колесо её вихлялось восьмёркой, производя этот самый колодезный скрип. Возница клевал носом, соответственно и лошадь не спешила. Телега была пуста – крестьянин, продавший товар, налегке возвращался домой.

– Почтенный, – окликнул его странник, – а, почтенный!

Возница вскинулся спросонья, машинально пощупал, на месте ли кошель, и насторожённо покосился на незнакомца. Огляделся по сторонам. Туман был густ, но людей поблизости не было, и спрятаться им было негде. На разбойника парень не походил. Да и разве станет разбойник кого-нибудь почтенным величать? В глубине души крестьянин был польщён – почтенным его называли нечасто.

Он придержал коня.

– Ну, чего? – мотнул бородой. – Чего надыть-то?

В глазах его клубилась сизая похмельная муть.

– Путь добрый, – кивнул странник. – Как называется этот город?

– Энтот? – обернулся возчик, словно городов там было несколько. – Лисс.

– Как?! – странник вскинул голову. Соломинка слетела с его губ. – Как, ты сказал?

Крестьянин аж подпрыгнул. Лошадь дёрнулась и заплясала, звякая сбруей.

– Тпр-ру-у! – он потянул за вожжи. – Чё орёшь-то? Бешеный… Лисс, я сказал! Стало быть, Лисс он и прозывается… Ну-ка, дай проехать.

Путник молча отступил на обочину, и телега покатилась дальше, подпрыгивая на камнях и безбожно скрипя. Проводив её взглядом, странник снова повернулся к городу. Как раз в этот момент край солнечного диска показался над лесом. Белый город на далёком холме мгновенно окрасился розовым. Туман распался на клочки, осел в траву, исчез.

Странник прищурился, потёр небритый подбородок, присел и сорвал свежую былинку. Усмехнулся своим мыслям.

– Лисс, значит… В самом деле, – пробормотал он, не то повторяя свой вопрос, не то отвечая на него, – почему бы не здесь?

Уж и гадюка

«Завишу ли я от чешуи змеи,

от крыла кузнечика?»

Тень

– Пустите! Ай!!!

Зажатое меж узловатых пальцев стражника ребячье ухо закрутилось в винт и даже, кажется, немного хрустнуло. Телли взвыл и завертелся, словно уж под сапогом.

– Пусти, зараза! Больно же…

– А с’час ещё больнее будет! – рявкнул на это стражник и обернулся на шум: – Сорока, мать твою! Где ты там?! Хватай паскуду!

Что-то рухнуло с телеги, брызгами взлетели черепки разбитого горшка, завизжала баба на возу, добавляя шуму в общий переполох. Ближайшая к воротам лошадь заржала, взвилась на дыбы, ударила копытами, взметая пыль. Дышло телеги лопнуло с громким треском, возчик отчаянно выругался и бросился вперёд, хватая поводья. Не ухватил, упал и вдруг попятился на четвереньках, раскорякой, разинув рот и выпучив глаза.

– Матерь Божья! – взвизгнул он, вскочил и бросился бежать.

Из-под повозки выскользнуло что-то маленькое и зелёное и вприпрыжку понеслось к воротам. Следом, растопырив руки и нелепо приседая, бежал Сорока – коренастый кривоногий бородач лет тридцати пяти, с огромным красным носом, загнутым крючком. Случайный прохожий шарахнулся прочь и спешно прижался к стене. И было отчего!

Сорока гнал дракона.

Точнее, не дракона, а дракончика. Тот был зелёный, желтопузый, трёх с небольшим локтей длины от носа до хвоста и походил бы на большую ящерицу, когда б не маленькие крылья на спине, которые, впрочем, больше мешали ему, чем помогали.

– Закрывай! Клаас, закрывай! Ах, чтоб тебя!..

У самых ворот тварь притормозила, развернулась и галопом припустила вдоль телег, расшвыривая песок и конские яблоки. Сорока поскользнулся и шлёпнулся в пыль.

– Чего ты возишься?!

– Да не поймать никак! – пропыхтел Сорока, вставая и отряхиваясь. – Уж больно вёрткий, зараза…

– Ульриха позови, чтоб тебя…

– Не троньте его! Рик, беги… ой-ёй!

Боль была ужасной. Телли стиснул зубы и проклял час, в который он решил довести двух стражников до белого каления, увлёкся и пропустил момент, когда Рик, вторую неделю сидевший не жрамши, упёр из караулки баранью ногу, чуть не схлопотал алебардой по башке, выронил добычу и пустился наутёк, сея панику среди крестьян и возчиков. Телли бросился на помощь… и сам увяз.

По самые уши.

А с ухом и впрямь дело было худо – пальцы стражника напоминали твёрдостью олений рог. Телли уже и не пытался протестовать, лишь вяло трепыхался и повизгивал.

Дракончик тем временем выглянул из-за горы мешков с просом, растревоженный происходящим, присвистнул, растопырил крылья и… ринулся в атаку. С налёту тяпнул Клааса за икру, ещё раз – пониже спины и отскочил, прежде чем тот успел огреть его сапогом.

– Ах ты!..

Мальчишечьего уха стражник всё-таки не выпустил. Дракончик выгнул шею и подобрался для повторного броска.

И в этот миг Сорока ухватил его за хвост!

Пыль взметнулась столбом. Телли взвыл, бессильный что-либо предпринять. Зеваки попрыгали с телег и теперь наседали друг на дружку, силясь разглядеть происходящее, а на помощь первому стражнику уже спешил второй, высокий и худой как щепка – видимо, тот самый Ульрих, за которым посылали. «Подминай, подминай его!» – шумели вокруг. Наконец Сорока встал, держа гадёныша за шею и за хвост. Дракончик извивался и шипел, раздувая бока, когти его бессильно царапали толстую кожу нагрудника.

– Куд… куды его? – пропыхтел Сорока.

– В караулку, – Клаас мотнул головой. Потянул пленника за ухо. – Шагай, чтоб тебя. Ну!

Телли волей-неволей пришлось идти следом.

«Знаем мы таких, – мрачно размышлял Клаас, потирая укушенную задницу. – Как пакостить, так первые, а как споймаешь их, так безобиднее ужей…»

Ульрих зашёл Клаасу в тыл и присвистнул.

– Эва! – он поскрёб под суконной шапочкой. – Ну ты скажи, какой гадёныш – всю говядину тебе прокусил! Слышь, Клаас, а он, часом, не того… не ядовитый, а?

– Ты эта… думай, что плетёшь! – внутренне холодея, рявкнул Клаас. – Он тута уж которую неделю ошивается, нешто с ядовитой гадиной его кто в город бы пустил? – он прислушался к своим ощущениям и уже увереннее заявил: – Не, нету яду.

– Точно, точно, – поддержал его Сорока, на всякий случай отстраняя от себя вертлявую драконью башку. – Откудова в ём яду взяться? Дракон ведь, он ведь кто? Большушша яшшерица и всё! А у яшшериц яду нету, энто кажному известно…

Приободрившись, Клаас с новой силой дёрнул парня за ухо и зашагал дальше.

«Чёрт, ну и денёк!»

– Эй, уважаемый, – окликнули вдруг его сзади.

Стражник обернулся и с неудовольствием смерил взглядом подошедшего. Нахмурился.

– Куды прёшь! – рявкнул он. – В очередь, курвин сын!

– Полегче, почтенный, – тот даже бровью не повёл. – Полегче. Скажи лучше, ворота городские здесь?

– Здесь, коль не видишь, – пробурчал Клаас.

– Видеть-то вижу, – усмехнулся тот, – да пройти не удаётся: всё толкотня да беготня… А вы мальчонку, стало быть, поймали?

– Ну, поймали.

– В караулку, стало быть, ведёшь?

– Ну, веду.

Прохожий пригладил пятернёй взъерошенные волосы.

– А за что?

– А тебе что за дело? – бросил стражник вроде безразлично, но его выцветшие, с жилкой лопнувших сосудов глаза тревожно шарили по угловатой фигуре рыжего пришельца («Где? Где? Где?»), отыскивая меч.

Меча не было.

Был нож за поясом. Был чёрный, в тоненьких прожилках посох. Была котомка за плечами, башмаки, одежда…

Не было меча.

И в то же время Клаас почему-то был уверен, что пришелец вооружён. Уж больно нагло, вольно он держался для простолюдина – не лебезил, от окрика не бегал, взятку тоже, вроде бы, совать не собирался. Патлатый, рыжий. Шрамы на виске и на руке. Штаны, рубашка, башмаки, заплатка на локте… Не рыцарь, нет. И всяко не наёмник. Но эта поза – стойка, руки, голова, нога, согнутая в колене, – сейчас метнётся вбок и… (Есть, есть у него оружие!). Шалишь, брат, нас не проведёшь! Встречались нам и такие. Беззлобный, пока на него не наступишь. Не уж, но гадюка: ужалит – умрёшь.

Клаас поднял взгляд и вздрогнул, встретившись с синими глазами незнакомца. Тьфу, что за чёрт… Разбойник, что ли?

Тот между тем окинул взглядом белую, в заплатах серой кладки, городскую стену, покосился на ближнюю башню и вновь повернулся к воротам. Суматоха уже улеглась, дракошку утащили. Телеги потихоньку двинулись вперёд. Костлявый белобрысый Ульрих встал в воротах, собирая пошлину. Кто-то поднимал упавшие мешки. Мальчишка в свою очередь тоже исподлобья разглядывал странника.

– Так в чём мальчонка провинился? – опять спросил тот.

«Горец!» – внезапно осенило стражника, и он невольно ослабил хватку, словно и впрямь углядел в прищуренных глазах холодный блеск змеиной чешуи.

– Провинился и всё, – буркнул он. – Проходи, не задерживай.

– Так-таки и не отпустишь?

– Нет.

– А может, сговоримся?

Телли благоразумно помалкивал, озадаченный. Стражник нахмурился.

– А чего нам обговаривать?

– Да так, – пожал плечами тот. Переложил посох из ладони в ладонь и сбросил с плеч котомку. – За вход в город ведь платить полагается?

– Ну, полагается.

Странник дёрнул завязки мешка. Клаас для себя решил, что ни за какие деньги он сопляка не отпустит. Вот из упрямства – не отпустит и всё. А то если каждый встречный…

Мешок распахнулся, явив на свет бутылочное горлышко, а вслед за этим и саму бутылку. Жидкость внутри была мутновато-белёсой. Одна рука у стражника была занята, пришелец сам выдернул пробку и протянул бутылку Клаасу. Тот взял, недоверчиво принюхался и крякнул, уловив знакомый, сильный и приторный дух, от которого все мысли о деньгах улетучились в одно мгновенье.

Шнапстойфель! [19]

Клаас прикинул бутылку на вес. Чуть ли не четыре мерки водки.

Содержимое бутылки стоило по меньшей мере десяти входных обозных пошлин.

Вернуть её у стражника рука не поднялась.

– Так как? – пришелец поднял бровь. – Отпустишь?

– Ну… э-ээ… мальчишку. Без дракошки!

– Без него, – кивнул парень.

– Лады. Забирай.

Бутылка перешла из рук в руки, Телли почувствовал, как пальцы стражника разжались, шагнул и замер, потирая багровое ухо. Глянул на своего нежданного освободителя и опустил взгляд.

– Без Рика не уйду, – угрюмо сказал он.

– Топай, топай, – ухмыльнулся караульщик. – И скажи спасибо, что цел остался.

– Сказал же: не уйду!

Ладонь странника опустилась ему на плечо.

– Пошли, – сказал он. – Потом поговорим.

– Ты эта… осторожней с ним, слышь, рыжий! Тот ещё пакостник… Да погоди-ка. Камень-то принёс?

– Принёс, – отмахнулся тот.

– Ну, раз так… Это… Сорока! Ульрих! Пропустите этих.

– А? – Сорока выглянул из караулки. Повёл сизым носом. – А эту… яшшуру куды?

– Тьфу, чтоб те сдохнуть! Я ж те сказал: в караулку, в лабаз! Да привяжи покрепче, чтобы не убёг.

– Нагадит же!

– Да леший с им! – теряя терпение рявкнул Клаас, махнул рукой, мол, проходите, поднял с лавки алебарду и заторопился в караулку, прижимая к сердцу вожделенную бутыль.

* * *

Проникнуть в город оказалось делом не столь простым, как казалось – крестьяне и торговцы вставали в очередь ещё с вечера в надежде занять с утра на рынке лучшие места. Каждый стремился проехать первым, в воротах царила суета и давка. Троих стражников здесь явно было маловато, чтобы навести порядок, да и те, похоже, не особенно старались. Ругань, крики, ржанье и грохот колёс сливались в плотный, почти осязаемый пальцами гомон. На пятачке за воротами, где разъезжались возы, было малость просторнее, но тоже не ахти. Туда-сюда сновали перекупщики, места вдоль стен облюбовали попрошайки и лоточники. Пахло пылью, конским потом и мочой, а с севера, забивая всё, тянуло кислой гарью недавнего пожара.

У большой бревенчатой клети, наполовину полной камнями, рыжий странник остановился, нашарил у себя в мешке такой же серый булыжник, бросил его в общую кучу и только после этого двинулся дальше. Во время недавней осады, когда турецкие войска стояли у стен, горожане покидали на головы супостату чуть ли не весь булыжник с мостовой, и теперь распоряженьем бургомистра каждый, кто въезжал в город, должен был принести с собой камень, дабы улицы возможно стало вымостить заново. Странник об этом, похоже, слыхал и булыжником запасся. Что до турок, то ворваться в город им не удалось, хотя стену и ворота они попортили изрядно, а одну из северных башен и вовсе сожгли. Выгоды, правда, от пожара они не поимели – башня полыхала сутки, выгорела дотла, камни же спеклись стеклянной корочкой, от чего башня стала только крепче. Снаряды отлетали от неё горохом, а башню горожане после этого так и прозвали – Горелой. Всего же башен в стенах города насчитывалось семь: Дозорная, Речная, Башня Синей Сойки, Толстуха Берта, разумеется, – Горелая, и Башня Трёх Ключей.

Седьмую башню звали Вавилонской. Хрен её знает почему.

Телли старался держаться рядом с рыжим странником, впрочем, без особой охоты, и без конца поглаживал и теребил распухшее ухо. Мысль о потерянном драконе не давала покоя. Уходить от ворот не хотелось.

– У, чёрт здоровый… – вслух посетовал он. – Чуть совсем не оторвал…

– Ты что натворил, а? – спросил странник.

– А тебе чего? – окрысился Телли вместо ответа. – Может, думаешь, что если за меня отдал бутылку самогонки, так сразу и купил со всеми потрохами?

– Да нет, я…

– Клюв от воробья… Отстань!

Странник усмехнулся.

– А ты, я гляжу, с норовом. А я ведь не спрашиваю, кто ты и откуда. Не спрашиваю даже, как тебя зовут, всего-то и спросил, за что попало… Ну-ка, покажи своё ухо. Хм, хрящ цел… Заживёт до свадьбы.

Телли промолчал, лишь зашипел сквозь стиснутые зубы, когда холодноватые, неожиданно ловкие пальцы странника ощупывали ухо. Ему совсем не хотелось рассказывать, как с раннего утра он дразнил привратников. Между тем внимание его привлёк кошель, висевший у странника на поясе и оказавшийся в этот момент совсем рядом; кошель был увесистый и явно не пустой (ну а иначе на какие шиши он водку покупал?). Порыв был бездумным – поворот, рука хватает кошелёк, потом рывок – и ищи ветра в поле. Телли рванулся привычным движением… и вдруг пребольно треснулся макушкою об посох, который пришелец предусмотрительно поставил на его пути.

– Уй-я!!!

– А вот этого приёма тебе бы знать не надо – он гадкий, – задумчиво проговорил странник, взвешивая на ладони кошель. Сунул его под рубашку. – Воровством, стало быть, промышляешь. М-да… Дракошку своего ты тоже у кого-то спёр или как?

– Пошёл ты… куда подальше, – огрызнулся мальчишка, потирая ушибленный лоб. – Дурак рыжий. Я ж его с детства, я ж без него никуда! А они…

– Ну, ну, не кипятись. Маленько погодя посмотрим, что и как, – тут пришелец подмигнул: – Как думаешь, выдержат три мужика бутылку чёртовой водки?

Телли нахмурился, не понимая, куда тот клонит.

– Дык если на троих, – пробормотал он. – Да ещё по жаре…

Глаза его расширились.

– Вот и я так думаю, – подытожил странник. – А теперь давай чуток пройдёмся и подождём.

Спорить Телли не стал. Странник меж тем получил возможность рассмотреть его внимательней.

Выглядел мальчуган лет на десять, был бос, одет в штаны и рваную рубаху неопределённого цвета, телом был худ, да и ростом не вышел. На узком востроносом лице, из-под завесы нестриженой белёсой чёлки блестели чёрные хитрющие глаза. Это сочетание глубокой чёрной радужки и светлых волос производило странное, почти пугающее впечатление, несколько смазанное, впрочем, оттопыренным багровым ухом и шишкой на лбу.

Поток телег меж тем пошёл на убыль. Прохожих тоже поубавилось. Было видно, как то один стражник, то другой скрывались в караулке, возвращаясь с маслеными глазками и одобрительной ухмылкой. Прошло ещё совсем немного времени, и вскоре у ворот остался лишь один Сорока, да и тот задремал.

– Жди здесь, – бросил через плечо странник, – никуда не уходи. Как, говоришь, животину твою звать?

– Рик, – ответил мальчишка и поднял взгляд на странника. Вытер нос рукавом, скривил губы и дунул на чёлку. Та подпрыгнула. – Он не пойдёт с тобой.

– Посмотрим.

Странник миновал уснувшего на лавочке Сороку, заглянул в раскрытую дверь караулки и скрылся внутри. Когда через пару минут он вышел, следом за ним семенил злополучный дракошка. Прохожие таращили глаза, качали головами и спешно проходили мимо.

– Упились, – сообщил рыжий парень Телли, как нечто само собой разумеющееся, и махнул рукой. – До капли выжрали, чтоб им… Хоть бы глоток оставили. На, забирай свою зверюгу.

Дракончик подбежал к хозяину, плюхнулся на спину и заегозил, ласкаясь; он присвистывал, жмурил глаза и вообще выглядел довольным выше всякой меры, будто не было суеты вокруг него. Телли присел и почесал ему живот.

– У, змей… Набегался, дурак, – он поднял взгляд на странника. – Ты, Рик, этого дядьку бойся, а то, не ровён час, как трахнет костылём!

– Ладно, – усмехнулся странник. – Пойду я. В другой раз смотри не попадайся, а то водки у меня больше нет.

Он повернулся и исчез в толпе.

* * *

Лисс (точнее, Лиссбург, как его называли местные жители) был невелик, но здорово растянут вдоль реки. Река, само собою, называлась Лисса. О том, чтоб обойти весь город, странник не помышлял, но даже беглый взгляд мог рассказать о многом. Лисс жил торговлей, в основном, морской, только несколько необычной. До моря отсюда было далековато, корабли шли по реке вверх по течению, и там, где русло становилось мелководным для гружёных барж, и был некогда заложен город. Каждый год накануне зимы крестьяне спешили запастись солёной рыбой, пока её везли по реке – путь по воде обходился дешевле и выгода была немалой. Город богател, торговля процветала, и лишь недавняя война подорвала былые отношения – погорели склады от баловства османов с греческим огнем, порушились дома, и хоть, как говорилось выше, взять сей город турки не смогли, перед осадой местные дельцы заблаговременно и спешно вывезли из города семьи и капитал.

Былая слава возвращаться к Лиссу явно не спешила.

Место для города, что и говорить, было выбрано красивое, но сейчас, полуразрушенный, он странным образом напоминал разбитую игрушку. Будто шёл вдоль реки могучий великан-волшебник и остановился отдохнуть на берегу, на трёх холмах. Достал платок – пот утереть, а городок возьми да с платком из кармана и выпади. Не заметил волшебник, дальше пошёл, а город так и остался лежать, чуть кривовато, как упал, ну и дома кое-какие от паденья порушились. Здесь были три большие пивоварни, пять рыбокоптилен, бондарка (ну а как без неё!), собственная сукновальня, стеклодувный цех, уйма постоялых дворов, трактиров с выпивкой и девками, и всякое другое прочее, что можно отыскать в портовом городе. Дома по большей части стояли каменные. А выше по реке, на ручьях расположились мельницы, запруды, лесопилки – всё с войной пришедшее в негодность, но уже частично отстроенное заново.

Странник побродил по улицам, послушал бой часов возле собора (богатый магистрат мог позволить себе часы с механическим боем), выпил пива в погребке, названия которого не стал запоминать, и наконец забрёл на южную окраину, больше других пострадавшую от осады.

Здесь было малолюдно. Многие дома лежали в развалинах, а уцелевшие покосились. Лавки все были заколочены или разграблены. Неподалёку находилась башня (не Горелая, другая) и ворота, но ворота горожане заложили камнем в три ряда во время штурма (для надёжности и вообще), а разобрать покамест руки не дошли. И вот, как отсыхает ветка дерева, лишаясь соков от корней, так пересохли жизнь и суета без притока торговых обозов – путь здесь им был перекрыт. Зато зловредные османы попусту сломали об ворота три бревна и отступились, потеряв под южной башней три, а то и четыре десятка солдат. Всё это страннику поведал в кабаке за кружкой пива разговорчивый парнишка из приезжих, который если и приврал, то самую малость, в чём странник мог теперь убедиться самолично. Некоторое время он пробирался сквозь завалы горелых брёвен, битой черепицы, поломанных бочек и прочего хлама, пока не оказался на какой-то улочке, почти не тронутой осадой и обстрелом. Четыре двухэтажных дома справа и ещё три слева – вот и всё, что на ней уцелело. Здесь было темновато. Фасады верхних этажей у четырёх крайних домов заметно выдавались вперёд, нависая над узкой улочкой и почти смыкаясь сверху. В одном месте для прочности между ними даже был перекинут маленький декоративный мостик, крытый красной черепицей, – узкая дорожка городского трубочиста. А возле следующего дома возвышалось старое раскидистое дерево. Листва с него уже облетела. Мостовая и здесь была разобрана, дома зияли чёрными дырами разбитых оконных проёмов. На арке мостика висел на цепи проржавевший, и тоже без стёкол, железный фонарь.

– Что ж, неплохо, – пробормотал, остановившись под фонарём, рыжий странник. – Зато дрова под боком. Надеюсь, хоть к весне ворота разберут… Есть тут кто живой?

Ответом ему было молчание. Он сделал шаг, другой и снова остановился.

– Здесь никто не живёт, – сказал вдруг кто-то за его спиной. – Только Руди, старьёвщик, но он сумасшедший.

Странник обернулся.

На куче битого кирпича стоял давешний белобрысый мальчишка. Оттопыренное ухо сияло красным фонарём, от чего его худая физиономия смахивала издали на чайник для заварки. У ног его свился тугими кольцами дракончик Рик.

– Ты что, за мной шёл?

Телли кивнул.

– Это улица Синей Сойки, – сказал он.

– Звучит красиво. А где сама сойка?

– Кабак сгорел, а названье осталось… Слышь, – Телли поднял взгляд, – а почему Рик тебя послушался? Он никого к себе не подпускает, а за тобой пошёл. Слышь, рыжий? А?

– А ты вот у него и спроси. Может, глянулся я ему. Тебе ещё что-то надо от меня?

– Да это… – замялся мальчишка. – Я так. Я спросить хотел. Зачем ты за меня бутылку отдал?

– Пожалел дурака. Да и дракошку твоего поближе рассмотреть хотелось. Никогда доселе не видал.

– А, Рик! Я сам его высидел, – заявил Телли с такой комичной серьёзностью, что странник невольно усмехнулся. – Что, не веришь? Ну и ладно, чёрт с тобой. Я, может, помочь хотел, а ты… такой же, как и все!

Он повернулся, спрыгнул и быстрым шагом направился прочь. Дракон последовал за ним.

– Постой, погоди! – пряча улыбку, окликнул его странник, но тот уже скрылся за углом. Зашуршали, осыпаясь, камешки, присвистнул Рик, и всё затихло. Странник постоял, пожал плечами и принялся стучаться в двери уцелевших домов.

В первом доме и втором царила гробовая тишина. Из третьего, что рядом с деревом, в ответ на долгий стук наконец послышался шорох шагов.

– Чего надо? – глухо спросили за дверью.

– Хозяина надо, – ответил странник.

– На кой тебе хозяин?

– Дело есть, раз пришёл… Открыл бы, а то через дверь какой разговор.

После некоторой паузы с той стороны лязгнул засов. Зелёная дверь в неровной мозаике облупившейся краски медленно отворилась, являя взору темноту прихожей и белое пятно лица.

– Это ты Рудольф?

– Ну, я, – серые, чуть с желтизной глаза старика смерили пришельца недружелюбным взглядом. – Чего надо?

Рудольф был худой и очень сутулый, странник не сразу понял, какой он высокий – почти на целую голову выше его. Жидкие пряди седых волос свисали до плеч, лицо бледное, с желтизной, под кожей остро выпирали скулы. Из глубины открывшейся двери тянуло сыростью и плесенью. В руках старьёвщика была пузатая бутылка в ивовой оплётке, явно не пустая.

– Не продаю, – угрюмо пробурчал Рудольф, не дожидаясь ответа на свой вопрос, – не покупаю. Ничего. Проваливай.

– Мне нужна комната, – сказал странник. – Внаём. Я знаю, что ты живёшь один…

– Ступай на постоялый двор – там будут тебе и комната, и вино, и хлеб, и девка на ночь.

Дверь заскрипела, закрываясь. Странник шагнул вперёд и вклинил ногу между ней и косяком.

– Постоялый двор мне не подходит, – покачал он головой. – Мне нужно место, чтоб обосноваться надолго. Здешняя окраина как раз то, что мне нужно. Я мог бы помочь тебе с ремонтом и вообще… О цене договоримся, не обижу.

– Мне не нужны жильцы, – Рудольф безуспешно силился закрыть дверь. – Мне вообще никто не нужен! Мало, что ли, в городе домов? Уходи, а не то стражу кликну.

Угроза позвать стражников в устах Рудольфа прозвучала нелепо, но пришелец предпочёл не спорить и ногу убрал. Дверь закрылась. Странник молча покачал головой и зашагал обратно, возвращаясь в центр города.

День выдался не по-осеннему тёплый. Рынок шумел совсем близко, но идти туда совершенно не хотелось. Решив попозже подыскать себе гостиницу, странник заглянул в лавку аптекаря, где за три талера купил бутылку водки местной перегонки, вдвое меньшую, чем та, которую он отдал в откуп за мальчишку, после чего направился в ближайшую корчму, нацелясь выпить пива и поесть – два башмака и кружка на вывеске обещали по крайней мере первое, если только под ней не работал охочий до выпивки сапожник.

Погребок был самый обычный, может, чуть почище других. Расшвыривая прелую солому, странник подошёл к стойке и огляделся. Стол здесь был один, большой и длинный, для надёжности прибитый к полу. Негромким гулом рокотали голоса – несколько человек у окошка что-то обсуждали. Звякали кружки, слышался смех.

Трактирщик вытер стойку засаленным фартуком и поднял взгляд.

– Поесть чего можно в твоём кабаке? – спросил странник.

– А как же! – расплылся тот в улыбке, обдавая странника застарелым духом чеснока. – Мясо жареное, хлеб, чечевица, рыба, какая хочешь… Пиво будешь? У меня хорошее сегодня пиво, тёмное, от Гагенбаха. Сам откуда будешь?

– С гор, – странник покрутил монетку в пальцах. Вздохнул, со стуком припечатал медный кругляш к стойке и полез в кошелёк за вторым. – Давай всё, кроме рыбы.

– Зря, господин хороший, зря! Селёдка у нас нынче славная, да и треска ничего. Ну, нет так нет.

Дверь распахнулась, впуская подгулявшую ватагу рыбаков – человек двенадцать.

– Томас, пива! – с порога выкрикнул один из них – почти квадратный рыжий бородач в потёртых кожаных штанах, сапогах из тюленьей кожи и толстой вязаной фуфайке. Подошёл к стойке, оттянул пальцем воротник. – Уф… Жарко. Поверишь ли, шесть дней вверх по теченью пёрлись, так сейчас даже лёжа покачивает… Что стоишь? Давай всё, что есть, только без рыбы, мать её… Здорово, рыжий. Я где-то тебя уже видел. Пиво пьёшь?

Странник повернул голову к рыбаку. Тот ухмыльнулся. В глазах его прыгали весёлые чёртики.

– Пью.

– Хо! – воскликнул рыбак, хватая протянутую кабатчиком кружку и делая солидный глоток. – Хо-хо! Отлично. Томас, поставь ему кружечку. Гуляем мы, рыжий. Рыбку сдали сегодня, ух, хорошо сдали! Давай подсаживайся к нам.

– Спасибо, – усмехнулся странник, – я уж как-нибудь сам по себе.

– Ну, как хочешь.

И он направился к своим. Странник проводил его внимательным взглядом и снова повернулся к Томасу:

– Кто это?

– Это? Валдис. А чего?

– Лицо знакомое.

– Энто бывает, – покивал кабатчик. Посмотрел кружку на свет. – Хороший малый. Платит честно, да и вобче. Эх, и рынок сегодня – сам бы пошёл, да времени нет! – он склонился над бочкой и крутанул медный барашек краника.

– Держи.

Странник подхватил запотевшую кружку, отхлебнул и зачерпнул горсть орешков из подставленной корзинки.

– Спасибо. Слушай, Томас. Здесь можно где-нибудь остановиться на недельку, две? Только чтоб не очень дорого.

Корчмарь наморщил лоб. Отставил кружку.

– Поздновато ты пришёл. Народу понаехало, сам понимаешь – осень, рыба, да и вобче… Дай подумать. Гм… Жаль, что «Сойка» и «Рыжий дракон» погорели. У «Камня» и «Сухого вяза» дорого, а у «Георга под Луной» и в «Синем драконе» нонче нету местов. Ты был там?

– Я не спрашивал, – ответил тот, рассеянно глядя на галдящих рыбаков. Покрутил на стойке кружку. Отпил глоток. – А если у тебя?

– Я, господин хороший, комнатов не содержу, мы с Мартой и так едва управляемся. Видал башмаки на входе? То и значит, мол, зашёл, пивка попил и топай. А вот спать тут не моги.

– Эй, Томас! Ну чего там? – крикнули от стола. – Жрать давай!

– Сейчас, почтенные, сейчас! Погодь немного, я им мясо принесу.

Корчмарь подхватил оставленные странником монетки и скрылся за занавеской. Странник принялся за своё пиво, украдкой разглядывая рассевшихся за столом рыбаков и мучительно пытаясь вспомнить, где и когда он мог встречаться с этим Валдисом. Кабатчик уже возвращался, неся в руках четыре миски, полные жареного мяса, когда из кухни вдруг донёсся женский визг и грохот бьющейся посуды. Все в корчме притихли, вскинулись тревожно, но тут же рассмеялись.

– Мышь! – вопила Марта. – Томас, мышь!

– Тьфу, дура, чтоб тебя! – в сердцах плюнул тот под хохот посетителей. – Ну что с ней делать, с бабой? Опять из-за мыша на стол полезла.

– Ладно, хоть не на печь! – сказал кто-то.

– Томас, убери её! – голосили на кухне.

– А ты кошку заведи, Томас, – посоветовал ему один рыбак.

– В самом деле, Томас, заведи кота.

– Да не люблю я энтих кошаков, – поморщился кабатчик, неуклюже громоздя тарелки на стойку, – запах от них, шерсть…

– Да ну, вы просто их готовить не умеете! – высоким тонким голосом крикнул кто-то из-под стойки.

Корчма грохнула так, что в окнах зазвенели стёкла. Корчмарь побагровел. Мало того, что в городе и так постоянно подшучивали, что в «Двух башмаках» добавляют в мясо кошатину (проверить это было трудновато, но – чего греха таить! – в осаду всякое бывало), так ещё и заявить это посмел какой-то пацан! Томас рванулся отвесить наглецу затрещину и едва не лишился чувств, когда над стойкой, с треском и шипением, взметнулась желтоглазая змеиная башка на длинной шее. Пустая кружка вырвалась из рук кабатчика и кувыркнулась на пол, разлетевшись в черепки.

– Господи Исусе! – вскричал корчмарь, хватаясь за сердце. – Тил, чтоб тебя!!! Совсем ополоумел?!

Мальчишка, еле сдерживая смех, принялся оттаскивать дракона от тарелок с мясом. Тот упирался и тянулся к ним, сквозя между зубами чёрной вилкой язычка, шипел и раздувал ноздри. Тем временем и остальные в корчме обратили на них внимание.

– Ты откуда тут взялся, чудо в перьях? – удивлённо спросил рыжий странник. – Опять за мной пришёл?

– Не, – пропыхтел Телли, – я это… просто так. Я сам… Слышь, Томас, дай ему рыбёшки, что ли! А то ведь не оттащишь его – он же неделю не жрал.

– Да чтоб он сдох, твой гадёныш! Чтоб ему пусто было! Чтоб ему… На, держи… Чтоб ему подавиться! – Томас повернулся к страннику: – Не обращайте на него вниманья, господин хороший: он у меня частенько подъедается, пакостник несчастный… Эй, господин Валдис! Будете ещё чего заказывать или как?

– Не надо, – отмахнулся тот. – Заплати ему, Индригис.

Поименованный кивнул и сосредоточенно зашарил по карманам. Шарил он долго, всё больше серея лицом, пока взгляды остальных рыбаков не замерли на нём.

– Слышь, Валдис, – запинаясь, выговорил он. – Нет кошеля-то…

За столом воцарилась тишина.

– Как нет? – Валдис сгрёб со стола свою вязаную шапку и нервно скрутил её в руках. Надел на голову. Снял. – Ты что, сдурел? Двухмесячная выручка!

Он помолчал.

– Где кошель, дурак?!

– Ну нету! – Индригис развёл руками. – Был вот только что… и нету!

– Хорошо искал?

– Ну, дык…

Валдис замер, поражённый внезапной мыслью, и медленно повернулся к стойке. Нашёл глазами мальчишку. Тот заприметил его взгляд и так же медленно попятился к двери.

– Эй, малый, – поманил пальцем рыбак. – А ну, подь сюды… Ребята! Двери!

Двое мигом бросились к дверям, перекрывая выход, остальные медленно вставали из-за стола.

– Где деньги? – Валдис двинулся к мальчишке.

– Я не брал! – вскричал Телли, отступая.

– Некому, кроме тебя! Ты ж рядом вертелся. Отдай добром.

– Не брал я, гадом буду! Не… ай!

Валдис рванулся и сгрёб пацана в охапку.

– Янис!

Подскочил второй рыбак, быстро обшарил мальца. Отступил.

– Нету вроде.

– Спрятал где-нибудь.

– Спятил, Зигмар? Куда тут прятать, нету ж ни хрена – солома да скамейки…

– А гаду своему скормил! У его пасть вона какая, небось, намазал рыбой для скусу, а потом он у его просрётся в уголке…

– Точно! В ём они!

– Хватай его, Гинтар!

Кто-то бросился Рику под ноги, другой навалился сверху. В центре зала мгновенно замешалась свалка.

– Эй, эй! – забеспокоился Томас. – Валдис, приструни своих! Вы что задумали? Эй, уберите нож! О боже… Валдис!!!

– Не троньте-е! – Телли забился в рыбацких руках, захлёбываясь криком. – Не-ет!

– Вот же чёрт… – пробормотал негромко рыжий странник, отставил кружку и потянулся за посохом. – И чего мне так не везёт сегодня? Эй, вы, там! Ах, чтоб вас…

Медлить было нельзя. В два прыжка одолев расстояние от стойки до стола, он перемахнул через упавшую скамейку и оказался в самой гуще драки, возле распростёртого на полу дракошки. Посох в его руках завертелся.

Первым отлетел, держась за голову, злосчастный Индригис, вторым – рыбак, занёсший над драконьим брюхом нож. Странник нырнул под удар, молниеносно увернулся от второго, третьего сбил подножкой и рванулся к Валдису.

– Пригнись!

Мальчишка среагировал мгновенно. Тупой конец посоха ударил Валдиса в грудину, тот ухнул и невольно выпустил пленника. И мальчик, и дракон метнулись страннику за спину и замерли, тяжело дыша. Кабатчик крякнул – дело принимало неприятный оборот. Рыбаки медленно поднимались с пола, потирая отбитые бока. Кто-то подобрал нож, попробовал пальцем остриё.

Странник отступил к стене, посох в его руке медленно описал широкий полукруг и двинулся обратно, как змея перед броском, выцеливая жертву.

– Цел? – не оглядываясь, спросил рыжий странник у мальчишки.

– Цел… – Телли шмыгнул носом.

– Брал кошелёк?

– Гадом буду… – засопел тот.

– Это я уже слышал… Чёрт! не лезь под дубинку! Стой у стены. – Он перевёл взгляд на Валдиса. – Об чём шумим, ребята?

– Чевой-то я не понял, – проговорил тот, вставая и потирая живот. – Ты, рыжий, что, с ним, что ли, заодно?

– Это как посмотреть. Не заодно, но убивать не позволю.

– Ну, ты даёшь! Отдай паршивца. Спятил? Нас десять, ты один. Ну, ты даёшь… Ведь пришибём же!

Странник не ответил.

– Да заодно они, – послышалось в толпе.

– Артельно промышляют…

– Погодь с ножом, Имант, могёт, ещё договоримся.

– Пущай отдаст деньгу!

Внезапно с грохотом упала скамейка, и из-под стола на четвереньках вылез злосчастный Индригис. Он сел, с озадаченным видом ощупал шишку на лбу, подобрал под себя одну ногу, вторую и поднял взгляд на Валдиса. Почему-то все притихли, глядя на него.

– Это… – пробормотал он и смущённо откашлялся, – слышь, Валдис… Тута деньги-то. В кармане дырка, вишь, какое дело… так у меня кошель в это… в сапоги, стало быть, упал.

– Что, сразу в оба? – съязвил, не удержавшись, Телли. – Так ты бы хоть проверил – вдруг там не кошель, в другом-то сапоге!

Кто-то нервно хихикнул, за ним рассмеялся Валдис, а ещё спустя мгновенье хохотала вся корчма, и даже странник не сдержал улыбки. Сконфуженный Индригис долго шарил в глубине широких штанов и теперь сидел красный, как варёный рак, держа в руках увесистый мешочек. Рыбаки неловко переглядывались. Помаленьку до всех дошло, что никого не покалечили, а что до ссадин и ушибов, так с кем не бывает.

– Дерьмо собачье, – выругался кто-то. – Чуть не порешили мальца.

– Да, оконфузились малость, – Имант спрятал нож и развёл руками. – Ты уж не серчай, слышь, рыжий?

– Ну и язык у тебя, парень! – утирая выступившие слёзы, пробормотал Валдис. – Ох, язык… Ну, ладно. Уж простите, ошибочка вышла. Давайте сюда, к нашему столу, стало быть. Эй, Томас! Пива нам, жратвы мальчишке и рыбы энтому, зелёному.

Он подошёл вразвалочку к страннику и повнимательней вгляделся ему в лицо. Помедлил, прежде чем начать.

– Мы не встречались прежде, рыжий? С год тому назад?

– Сдаётся мне, что да, – кивнул тот.

– Я – Валдис.

Странник опустил свой посох.

– Я – Жуга.

Валдис хлопнул себя по лбу:

– Точно! А я всё никак не вспомню, где я тебя видел. В Маргене! Ну, дела… Парнишка-то с тобой?

Странник покосился на мальчишку, на дракона, снова на мальчишку, обречённо вздохнул и кивнул:

– Со мной.

* * *

Было уже далеко за полдень, когда Жуга, мальчишка и дракон выбрались на улицу. Рик заметно отяжелел и лапы переставлял с большой неохотой. Едва люди остановились, он лёг у ног мальчишки и мгновенно задремал.

Некоторое время они молчали.

– Так-так, – прервал затянувшуюся паузу Жуга. – Значит, Тил?

Тот потупился, пошевелил губами:

– Телли.

– Что?

– Телли меня звать.

– Ну что ж, Телли так Телли, – Жуга машинально отметил, что во время драки парнишке засветили под глаз. Синяк уже набух и наливался зелёно-лиловым. – Зови меня Жуга. Гм… И что ж мне теперь с тобой делать, а?

– Не знаю. Слышь, Жуга…

– Ты здешний?

– Не, не здешний. Послушай…

– Мать, отец есть?

– Нет. Да послушай же! У тебя из мешка что-то капает.

– Яд и пламя! – Жуга подпрыгнул как ужаленный, мгновенно скинул с плеч котомку и рванул завязки.

– Вот незадача…

Пробка, похоже, выпала во время драки. От содержимого бутылки осталось меньше половины. Жуга бессильно застонал, уселся у стены и сгрёб волосы в горсть. Провёл ладонью по лицу и снизу вверх взглянул на мальчугана.

– Водяры на тебя не напасёшься, – укоризненно сказал он, затыкая бутылку пробкой. – И откуда ты только свалился на мою голову… Живёшь-то где?

– Да я у Йозефа кривого. Подрабатывал на коптильне. Там и живу. То есть жил.

– Выгнали?

– Угу.

– За что?

– Да всё этот, – Телли подтолкнул ногой дракона (тот даже не пошевелился), – пробрался на склад, да и нажрался как бочонок, аж идти потом не мог, втроём выносили. А у меня платить нечем, ну и… вот…

– Понятно.

– Слышь, Жуга, а чего ты всё время водку с собой таскаешь?

– Травы настаивать, – ответил Жуга, пряча бутыль и завязывая мешок.

– А, – понимающе кивнул Телли. – А зачем?

– Долго рассказывать. Ладно, пошли. Подыщем себе ночлег на сегодня, а завтра что-нибудь придумаем. Откуда ты родом?

Парнишка наморщил лоб. Помотал головой:

– Не знаю. Верней, не помню. Тут жил, а до этого в деревне… А до войны – не помню. Слушай, а ты здорово дерёшься. Нет, правда здорово!

– Как умею, так и дерусь, – буркнул тот, мрачнея лицом. – Пойдём.

– А меня научишь?

– Нет. Пойдём.

Рик запоздало вскинул голову, обнаружил, что хозяева уходят, возмущённо пискнул и кинулся вдогонку. Поравнялся с ними и пошёл вперевалочку.

– Ты хоть бы ошейник на него надел, что ли, – мимоходом бросил Жуга, – а то ведь не всякий знает, что он у тебя ручной.

– Не, – помотал головой Телли, – ошейник на него нельзя. Если он у самой головы, ну, на верхушке шеи, то сползает вниз и душит.

– А ежели широкий и внизу?

– Ты что, совсем дурак? Он из него вылазит!

Жуга нахмурился, на ходу соображая, кто из кого должен вылезти, и смущённо кашлянул.

– М-да, в самом деле…

– Жуга. А Жуга.

– Что?

– У тебя деньги есть?

– Ну, есть.

– Много?

– Мне хватает. А чего ты спрашиваешь?

Телли остановился, скривил губы и дунул на чёлку.

– Да это… ты ведь тогда к Рудольфу заходил. Вот я и…

Он умолк.

– Ну, – подбодрил его Жуга, – давай договаривай.

– Рудольф, он это… Дом свой это… заложил. Он уже не торгует, жить ему не на что, вот и заложил. Городу. Лавка у него там раньше была.

– Какая лавка?

– Обыкновенная. То-сё, купи-продай. Старьё всякое.

Жуга ответил не сразу.

– Что, и краденое скупал? – Телли потупился. Кивнул. – Н-да. Ну ладно. Хотя постой. Говоришь, заложил городу? Хм…

Жуга огляделся, шагнул в сторону и тронул за рукав прохожего в сером суконном плаще:

– Эй, приятель, где тут у вас магистрат?

* * *

Поздно вечером в двери дома старьёвщика постучались и стучали до тех пор, пока он не открыл. На пороге стояли двое – рыжий незнакомец, приходивший нынешним утром, и белобрысый мальчишка лет десяти.

– Опять ты, – хмуро сказал Рудольф. – И этот ещё… Я же сказал ещё днём: уходите!

– Знаешь, Рудольф, – проговорил негромко рыжий, – я бы много чего мог сказать тебе в ответ, но, может, ты нас всё-таки впустишь?

– Что? Чёрта с два! Убирайтесь из моего дома!

– Как бы тебе сказать… – странник помедлил, потёр подбородок. – Видишь ли, этот дом… уже не твой. Вот, – он вынул из рукава и развернул перед лицом старьёвщика лист пергамента.

– Я выкупил твою закладную.

Рудольф молчал, ошеломлённо глядя на подписанный, с печатью бургомистра на сургуче документ.

– Так ты нас впустишь, или нам стражу позвать?

Помедлив, тот шагнул назад.

– Чёрт бы вас побрал… Ладно, входите.

– Вот и хорошо, – промолвил странник, входя. – Меня зовут Жуга.

– А меня – Телли, – объявил мальчишка.

А за миг до того, как дверь закрылась, в дом проскользнула ещё одна тень, длинношеяя и хвостатая, и старьёвщик сдавленно вскрикнул:

– Господи Исусе! А это ещё кто?!

– Не боись, это Рик, – объявил Телли и поспешил заверить старика: – Он не кусается.

Дракошка подошёл к камину, пару секунд смотрел на тлеющие угли, затем свернулся на плетёном круглом коврике в зелёный сплюснутый калач, удовлетворённо вздохнул и закрыл глаза.

Бледный как мука, Рудольф медленно опустился в кресло и зашарил по столу, нащупывая бутылку.

– Мамочки мои… – пробормотал он, неотрывно глядя на дракончика. – Ох, мамочки…

Жуга хозяйским взглядом оглядел помещение и повернулся к Телли.

– Закрой окно, – сказал он. – Дует.

Старьёвщик Рудольф

«Радоваться, когда потакают, и огорчаться, когда перечат, – в природе каждого, в ком течёт кровь».

Жёрдочка для птиц

Нормально выспаться Жуге не удалось – старый тюфяк, набитый гороховой соломой, который травник отыскал на чердаке, был отсыревшим и ужасно пах мышами. Телли взять его не захотел, завернулся в дырявое войлочное одеяло и устроился на лавке. У Рудольфа, конечно, была кровать, и гость по городским обычаям вполне мог рассчитывать на место в ней под одним одеялом с хозяином. Проблема заключалась в том, что Жуга чувствовал себя здесь кем угодно, только не гостем. Он вообще испытывал неловкость от того, что столь бесцеремонно вторгся в дом старьёвщика, и отвоёвывать у старика кровать посчитал делом низким и недостойным. В конце концов, любая наглость имеет свой предел! От этих мыслей у травника к утру разболелась голова, он встал с рассветом, распахнул окно и вывесил тюфяк проветриться, после чего вернулся в комнату, где ночевал, и осмотрелся.

От запаха плесени свербело в носу. Комната на втором этаже была чуть ли не до потолка завалена всякой всячиной; разбирать эти вековые завалы у странника не было ни сил, ни желания. Широкие полки вдоль стен оставляли свободным лишь узкий проход посередине, по которому Жуга едва пробрался прошлым вечером, освещая себе путь огарком сальной свечки.

– Ну и ну, – пробормотал он, оглядывая всё это барахло при свете дня. – Похоже, он и впрямь старьёвщик, этот Рудольф!

Внизу было темно. Камин давно погас. Рик, бросив остывший коврик, перебрался к Телли под скамейку – из-под свисающего края одеяла высовывался кончик зелёного хвоста. Широкую, почти квадратную комнату перегораживал старый прилавок, частично разобранный, не иначе на растопку. Полки и здесь прогибались под тяжестью всевозможных вещей, некогда выставленных в качестве товаров, а ныне превратившихся в никому не нужный хлам. На стене висели два зеркала, изрядно побитая молью волчья шкура с головой и зубами и небольшое чучело лесной совы.

– Любуешься? – спросил, спускаясь по лестнице, Рудольф. Странник обернулся. – Ну-ну. Можешь не отвечать.

Он вынул из кармана старый замшевый кисет со следами цветной вышивки, неторопливо набил длинную трубку с обгрызенным янтарным чубуком, вооружился кочергой и поворошил в камине в поисках тлеющего уголька. Нашёл, прикурил и опустился в кресло.

– Раньше я держал здесь лавку, – проговорил старик. Выдохнул клуб дыма. – Но сейчас я отошёл от дел. Хотя я знал, что рано или поздно сыщется прыткий сукин сын с толстым кошельком и выкурит меня отсюда, как лису из норы.

Седой, сутулый, горбоносый, похожий на огромную старую птицу, Рудольф сидел и рассуждал, сам отвечая на свои вопросы, а странник чувствовал себя всё глупее и глупее.

– Ну хватит, – наконец сказал Жуга. – Хватит. Мне жаль, что так получилось. По правде говоря, я хотел всего лишь снять комнату, а не отнимать у тебя жильё. Дом большой, поместимся как-нибудь. Я не собираюсь тебя выгонять.

– Охотно верю, – усмехнулся тот. – Человеку, у которого хватает наглости и денег выкупить чужую закладную, ничего не стоит нанять пару стражников, чтоб выдворить несчастного старьёвщика. Ты этого не сделал. Почему? Сам прячешься от стражи? Вряд ли, иначе не пошёл бы в магистрат. Денег не хватило? Тоже не причина – посулил бы им чего-нибудь из моего хозяйства и дело с концом. Кстати говоря, как тебе удалось выкупить закладную?

– Я сторговал за полцены. Убедил их, что дом почти разрушен.

– Почти разрушен? – воскликнул Рудольф и взмахнул чубуком. Табачный дым завился в сизую петлю. – О, святая простота! Почти разрушен! Да он простоит ещё сто лет! Стена в четыре кирпича! А чердачные балки ты видел? Это ж лиственница, ей сносу нет. А черепица? Разве сейчас делают такую черепицу? Плоская, ручной формовки, в два пальца толщиной! Звенит под ногтем! Да… Ну, ладно, сделанного не воротишь. Да. Нам есть о чём поговорить, мой наглый рыжий друг. Как я понял, уходить отсюда ты не собираешься?

– Надо же мне где-то жить, – бесхитростно ответил тот, – и раз уж я откупил этот дом…

– Но в городе полно других домов. Почему бы тебе не поселиться в центре? Там ведь почти всё уцелело! Почему не у реки, наконец? Ты говоришь, что откупил мой дом за полцены. Но даже пятьсот талеров – большие деньги. Откуда у тебя такая сумма? Чем ты зарабатываешь на жизнь?

– Траволечением, – ответил Жуга, когда Рудольф умолк. – Я не так богат, как ты думаешь. Твой дом на окраине, а значит, жильё здесь дешевле и шуму меньше. Ворота рано или поздно разберут, до леса здесь ближе всего, а хороших трав у реки не найти. Да и сырость лишняя мне ни к чему. Я ответил на твой вопрос?

– Вот как… – пробормотал задумчиво старьёвщик, – травник, значит… И ты, что же, собираешься открыть аптекарскую лавку? Или прямо сразу возьмёшься врачевать?

– Я ещё не решил, – уклончиво сказал Жуга. – Сперва надо обжиться, дом в порядок привести, да и мальчишку пристроить.

Рудольф, казалось, травника не слушал – сидел, попыхивая трубкой, полузакрыв глаза.

– Не так это просто, открыть аптеку, – произнёс он наконец. – Требуется патент и разрешение от бургомистра. Да. А ты думал, всё будет, как в селе – пришёл, заселился в первую попавшуюся хату и врачуй, как бог на душу положит? Шалишь… Сперва надо года три походить в учениках у известного аптекаря, потом лет семь у него же в подмастерьях, потом заплатить вступительный взнос в цех фармацевтов, получить благоволенье магистрата, и уж тогда пожалуйста – торгуй, лечи, учи учеников. Как ты намерен с этим разбираться? Или думаешь дать на лапу нужным людям? Так ведь денег не хватит. Или, – глаза старьёвщика сощурились, – или ты не тот, за кого себя выдаёшь? Ты воевал? Откуда у тебя эти шрамы? – он указал чубуком.

Жуга промолчал, слегка обескураженный, огляделся, подвинул скамейку и сел напротив старика.

– О шрамах разговор и долгий, и ненужный, – произнёс он. – В горах их считать не принято. А войну мне неохота вспоминать. Я не сражался за османов, об остальном умолчу. А что до моего занятия… Скажем так: я не собираюсь о себе кричать на всех углах. Те, кому я понадоблюсь, сами меня найдут.

Рудольф поднял бровь.

– Если в магистрат донесут, что ты работаешь без его дозволения и берёшь за это плату, тебя ждут большие неприятности, – сказал он.

– Значит, я не буду брать плату. К тому же аптекари тоже должны у кого-то закупаться травами. Или ты думаешь, что эти господа свои травы собирают сами?

Жуга усмехнулся, глядя, как и без того длинное лицо старьёвщика вытягивается ещё сильней.

– Ну и хитёр же ты, – с оттенком уважения сказал тот наконец. – Сущий лис. Это же надо, до чего додумался! Да…

И старик снова запыхтел трубкой.

– Ладно, – травник шлёпнул себя по коленкам и перебросил полотенце с шеи на плечо. – Как бы то ни было, ты прав: я отсюда уходить не собираюсь – зима вот-вот нагрянет, да и деньги на исходе. Но и тебя выгонять не буду, живи как жил. А вот потесниться придётся. У тебя три комнаты, и лавку ты уже не держишь. Барахло придётся выбросить или снести в чулан, – старьёвщик чуть заметно вздрогнул, но промолчал. От взора травника это не укрылось. – Я поселюсь, пожалуй, наверху, где спал сегодня.

– Как хочешь, – с плохо скрываемым раздражением ответил Рудольф. – Смотри, не пришлось бы потом пожалеть. А этого куда? – он указал на спящего мальчишку.

Жуга пожал плечами:

– Посмотрим.

Разбуженный разговором, Телли уже проснулся, сел и принялся тереть заспанные глаза. Зевнул, отбросил чёлку с глаз.

– Утро доброе, – кивнул он, завидев Жугу и Рудольфа. Соскочил босыми ногами на пол. Сморщился и помахал рукой, разгоняя табачный дым. – Слышь, Рудольф, где тут у тебя это…

– Что? – тот поднял голову. – А… Там, за кухней, в конце коридора, под лестницей. Твой э-ээ… питомец уже проснулся?

– Да ну, скажешь тоже! – фыркнул мальчишка. – Он до вечера продрыхнет. Сутками готов спать, как нажрётся.

Телли убежал, и Рудольф повернулся к травнику:

– Оставишь его при себе?

– Надо же с ним что-то делать.

– Ты теперь здесь хозяин.

– Сейчас решим… Телли! – окликнул Жуга вернувшегося мальчугана. – Сядь, разговор есть. Ты что дальше делать думаешь? Чем жить?

– Выгоняешь? – спросил тот без обиняков. Травник смутился.

– Нет, но… Хм. Послушай, Телли. Вижу, от тебя так просто не отделаешься. Я не могу вас с Риком содержать за просто так. А мне всё равно нужен помощник. Если ты хочешь остаться, тебе придётся этим заняться. Согласен?

Тот поспешно закивал, глаза озорно заблестели под завесой белой чёлки.

– Только Рик пусть тоже останется, – потребовал он.

– Ладно, – кивнул Жуга. – Теперь слушай, чего скажу. Первое моё условие – никакого воровства, ни дома, ни на улице. Не хватало нам ещё одной ссоры со стражей.

– А дома-то чего? – Телли шмыгнул носом.

– Чтобы не было соблазну, – отрезал Жуга. – Так. Второе – работа, но об этом позже. Мелкие поручения не в счёт. Ну и последнее – убирать за своим дракошкой будешь сам. Всё понятно?

– Всё, – кивнул тот.

– Вот и отлично, – Жуга достал из кошеля две монетки. – Беги на рынок, прикупи какой-нибудь еды, а то, сдаётся мне, торговцы на эту улицу ещё не скоро доберутся. Потом забеги на постоялый двор, узнай, почём у них свежей соломы охапка. Всё, беги.

С этими словами травник встал, намереваясь идти наверх, но услыхал, как Телли за его спиной сдавлено охнул, и обернулся. Парнишка во все глаза таращился на спину Жуги, рассечённую косым неровным шрамом слева вверх направо.

– Это ж как… – ошеломлённо пробормотал он. Поднял взгляд на травника. – Где тебя так? Это ж разве можно выжить после такого!

– А я и не выжил! – травник сделал страшные глаза и рассмеялся. – Ладно, хватит болтать. Дуй за едой, потом поговорим, а то работы целая гора.

Телли наконец умчался. Рудольф некоторое время задумчиво рассматривал спящего под лавкой дракона, потирая острый, заросший седой щетиной подбородок, затем вздохнул и принялся выколачивать трубку.

– Послушай, парень…

– Я Жуга, – ответил травник. – Зови меня Жуга.

– Хорошо, – рассеянно кивнул Рудольф. – Хорошо. Ты видел когда-нибудь такого зверя?

– Нет.

– И я – нет. А между тем мне уже стукнуло полвека, и я не всегда сидел в лавке. В своё время мне пришлось немало поездить.

– Я много слышал о них… – начал было Жуга, но старьёвщик оборвал его на полуслове:

– Покажи мне того, кто о них не слышал! А вот кто их видел? И тут – на тебе, посреди города… Откуда эта тварь у сопляка?

– Он сказал… А впрочем, я не знаю.

Старьёвщик помолчал.

– Сдаётся мне, эти двое ещё доставят тебе хлопот, – сказал он, не глядя на травника, – да и мне тоже. Как думаешь, а, Жуга? Доставят?

Травник кивнул:

– Непременно.

* * *

Хлопоты не замедлили себя ждать. Остаток дня ознаменовался сразу несколькими событиями, и далеко не все были приятными.

Во-первых, спёрли с окошка тюфяк; спёрли, несмотря на безлюдную улицу, второй этаж и ветхость оного тюфяка.

Во-вторых, дракошка выспался и поднял шум, не обнаружив рядом хозяина. Травнику едва удалось его урезонить.

В-третьих, Телли заявился в середине дня, без денег, без еды и с расквашенным носом. Жуга почувствовал некоторое беспокойство – количество увечий, собранных всего за два дня непоседливым мальчишкой, становилось просто пугающим.

– Та-ак, – угрюмо протянул Жуга, отставляя веник и оглядывая парня с ног до головы. Тот смущённо переминался. – Теперь ещё и для тебя готовь припарки! Похоже, и впрямь придётся учить тебя драться… Кто тебя так отделал?

– Да этот… Отто, – проворчал тот и хлюпнул носом.

– Какой ещё Отто?

– Отто-Блотто с Блошиной Канавы.

– Один?

– Втроём…

– Ясно, – кивнул Жуга. – Вон бадья, иди умойся. Обеда нам, похоже, сегодня не видать… да и ужина тоже. Впрочем, постой. На один горшок каши у меня припасов хватит. Не трать всю воду, эй! Оставь немного на еду!

– Каша это не еда, – хмуро проворчал Рудольф, спускаясь по лестнице, – это то, что едят с едой.

Жуга пожал плечами и наполнил водой котелок. Засучил рукава.

– Можешь предложить чего получше?

Старьёвщик скрылся в комнате и через некоторое время появился, неся завёрнутый в тряпицу свиной шпик и четверть каравая хлеба. К этому времени Телли уже натаскал с улицы дров и теперь вместе с травником разжигал огонь.

– Ну и камин у тебя! – кашляя и вытирая запорошённые пеплом глаза, молвил Жуга. – Дымоход давно чистили?

– Чего греха таить, – вздохнул Рудольф, – давненько.

Травник подложил в камин щепок, сломанной дранки, подождал, пока не разгорелось, и взялся за поленья. Замешкался, повертел одно в руках. Постучал по дереву щербатым ногтем, развернул к свету.

– Осина… – пробормотал он и кинул деревяшку мальчишке. – А ну, лови!

Телли поймал и недоумевающе воззрился на него.

– Много там таких?

– Ну.

– Неси ещё.

– Зачем?

– Зачем, зачем… Всё тебе скажи. Сажу будем из трубы выжигать. Давай тащи всё, что найдёшь. Да постой! Ты насчёт соломы не спрашивал?

– Нет.

Травник открыл было рот с намерением ещё что-то сказать, но передумал и промолчал.

* * *

Перспектива провести ночь на голом полу, пусть даже и укрывшись кожухом, травника совсем не вдохновляла, и после ужина Жуга отправился разыскивать постоялый двор.

– Найдёшь легко, – сказал ему Рудольф. – Дойдёшь до башни, потом налево и всё прямо, никуда не сворачивая.

Так оно и вышло. Приземистое двухэтажное строение с подворьем, складом и конюшнями Жуга приметил издали – ближайшие дома лежали в развалинах. Высокие ворота украшала жестяная вывеска с коряво намалёванным огромным красным петухом. Травник поднял бровь и усмехнулся – хозяин, видно, был не слишком суеверен, если выбрал для своего заведения столь провокационное название. Местами краска облупилась, а в самую серёдку вывески во время осады долбанул тяжёлый камень из баллисты, вдавив петушиную грудь на целых два вершка, от чего картинка приобрела довольно странный вид. Править вывеску не сочли нужным. Удачно расположенный на равном удалении от двух ворот, «Красный Петух» был переполнен. Двор загромождали телеги. Горел костёр. Два парня, охранявшие товар, проводили травника насторожёнными взглядами и вернулись к своим делам. Жуга с усилием отворил скрипучую дверь, миновал двух вышибал на входе и остановился у камина. Один из громил с неодобреньем покосился на него и подошёл поближе.

– Тебе чего, рыжий?

– Хозяин здесь? – вопросом на вопрос ответил тот.

Громила почесал за ухом.

– Нет местов.

– А мне не надо. Я по другому делу.

Парень помедлил, затем кивнул:

– Обожди тут.

Он скрылся за занавеской, но вскоре показался вновь, ни слова травнику не сказал и вернулся на своё место у двери.

– Ты меня искал?

Жуга обернулся.

Хозяин «Красного Петуха» был широченный и приземистый, как комод, и едва ли уступил бы в драке своим вышибалам. Физиономию его можно было даже назвать красивой, кабы не свёрнутый нос, косо сросшийся рубец на подбородке и кривые сломанные зубы. Серые, с прищуром, глаза смотрели цепко и внимательно.

– Да, – кивнул Жуга. – Я. Мне нужна солома.

– Сколько?

– Две охапки.

Лицо кабатчика озадаченно вытянулось. Жуга в жизни не видел, чтобы такой простой ответ вызвал такое удивление. Громилы у стены, издалека не слыша разговора, тревожно шевельнулись, но хозяин взял себя в руки и сделал им знак оставаться на месте.

– Куда тебе столько?

Травника всё это помаленьку начинало раздражать.

– Тюфяк набить, – ответил он угрюмо.

Одно мгновение хозяин постоялого двора тупо на него таращился и вдруг… разразился хохотом. Постояльцы заоглядывались. Вышибалы снова нервно задвигались.

– Сол… ох, солома… – утирая слёзы, сквозь смех выдавил кабатчик. – Ну, приятель, насмешил! А я уж подумал… Иди на двор, Вилли покажет, где взять.

– Сколько я тебе должен? – спросил Жуга, силясь понять, что происходит.

– Оставь менку на память. Надо же – солома!.. Вилли! Чёрт, куда этот дурак запропастился? – он повернулся к травнику, прежде чем уйти. – Подожди минутку. Может, выпьешь чего?

Жуга поразмыслил и кивнул:

– Пожалуй.

У стойки было пусто. У стены в неровный ряд выстроились бочки. Парень за стойкой вопросительно поднял взгляд на травника. Жуга заказал для разнообразия светлого, расплатился, подхватил протянутую кружку и огляделся. День клонился к вечеру. Почти все столы были заняты, лишь за двумя оставались свободные места. Травник поразмыслил и решил, что пить придётся стоя, но в этот момент столкнулся взглядом с каким-то парнем. Тот похлопал ладонью по лавке и поднял кружку приветственным жестом. Жуга в ответ поднял свою, отхлебнул пива и направился к нему.

Стол перед незнакомцем покрывали липкие разводы пролитого пива, островки костей и рыбьей чешуи. Парень молча подвинул Жуге копчёный хвост селёдки и выудил откуда-то ещё одну. Согнул рыбёшку – золотистая кожица с треском лопнула – и слизал с пальцев жир.

– Хороший день, – сказал он.

Жуга кивнул и снова отхлебнул из кружки. Пиво было дрянное. Несмотря на это, парень был весьма навеселе. Худой, высокий, кадыкастый, в сером стёганом полукафтане, он сидел здесь, наверное, с обеда. В его зачёсанных назад рыжеватых сальных волосах застряла чешуя.

– Ты чем так Вальтера насмешил?

– Не знаю, – травник пожал плечами. – А что?

– Впервые в жизни слышу, как он смеётся. Выпьем, рыжий.

Выпили. Парень со стуком поставил на стол опустевшую кружку и вытер усы.

– Я Бликса. Лудильщик, – сказал он, демонстрируя зачем-то узкие, в застарелых ожогах ладони. – Вообще-то, меня звать Ганс, но это имя мне не нравится. Я тебя раньше не видел.

– Меня зовут Жуга. Я здесь недавно.

– Ого! Имечко что надо. Не слыхал. Чем промышляешь?

– Так… По травам.

– А, по травам. Ну. Ага. Надолго в город?

– Как повезёт.

– А где живёшь?

– У Синей Сойки.

– Где, где? – рассмеялся тот. – Ты, брат, заливай, да знай меру. Там же ни одного целого дома не осталось.

– А у Рудольфа.

Бликса вмиг посерьёзнел и даже, кажется, немного протрезвел.

– А что, – осторожно спросил он, – старый Руди уже того, башмаки в угол? Ты, значит, вроде как наследник?

Жуга пожал плечами. Кружка его почти опустела.

– Отчего же? Жив он. Просто я живу там. Ну, как бы на постое.

– Врёшь!

– Чтоб мне лопнуть.

Парень присвистнул. Поскрёб в затылке.

– Ну, тогда ты этого… того… поосторожней! – пробормотал он и вдруг засуетился. – Чёрт, совсем забыл! Мне ж надо…

Он нырнул под стол, вытащил тяжёлый, глухо звякнувший мешок, порылся в нём и лихо припечатал на столешницу монетку.

– Ну, мне пора, – он встал. – Бывай, рыжий. Понадоблюсь, спроси меня у Вальтера, он скажет.

Жуга кивнул, проводил его взглядом и залпом допил пиво. Задумался.

Что-то было не так в этой истории с Рудольфом.

Парнишка, собиравший пустую посуду, подошёл к Жуге и попытался взять монетку, что оставил Бликса.

Монета не двинулась с места.

– Колдовство! – мальчишка сплюнул и перекрестился.

– Дурак, – невозмутимо сказал Жуга, поддевая монетку ножом. – Столы протирать надо!

Парнишка тупо похлопал глазами, сгрёб менку под фартук в карман и повернулся к травнику:

– Это ты, который за соломой?

– Я, – Жуга кивнул.

– Пошли.

* * *

К ночи стало холодать, и Телли не рискнул, как в прошлый раз, заснуть внизу, прекрасно понимая, что как только догорит камин, спать станет невозможно. Вдобавок Жуга под вечер приволок огромную охапку свежей соломы, застелил её рогожей и устроил себе ночлег в комнате наверху. Недолго думая, Телли направился туда же.

– Тебе чего? – Жуга, уже накрывшийся кожухом, поднял голову. Рыжие волосы топорщились всклокоченной метёлкой.

– Да это… Холодно внизу. – Телли картинно поёжился. – И жёстко.

– Хитрый, – усмехнулся травник. – Как спать, так сразу, а вот солому поискать…

Он выдержал паузу и молча оглядел мальчишку. Телли потупился. Щуплый, маленький, босой, в разодранной рубашке, он и впрямь был одет не по-осеннему. Ещё одна забота, так-перетак…

– Ну, ладно. Лезь.

Обрадованный, Телли перелез через травника и заворочался, шурша соломой.

– А я одеяло принёс… Ой-ёй, колется!

– Терпи, завтра мешок раздобуду. Яд и пламя, да не ворочайся ты так – ещё рухнет что-нибудь с полки! – Жуга вздохнул. – Придётся завтра разобрать этот хлам… Эй, – он вскинулся, – а змей твой спать до нас не приползёт?

– Нет, – соврал Телли.

Рику было всё равно, где спать, лишь бы потеплей. Как и любая ящерица, он остывал к утру так, что поначалу даже двигался с трудом. Тил не сомневался, что дракон притащится наверх, как только догорят последние дрова, но травнику об этом сказать не решился – ну как прогонит?

Некоторое время оба лежали без сна, согреваясь. Жуга, хоть сам и отругал мальчишку, тоже беспокойно ворочался, хмыкал задумчиво, с хрустом потирая ладонью небритые щёки.

– Стены, – бормотал он, – черепица… ножки от стола…

– Чего? – вскинулся Телли.

– Ничего, – рассеянно ответил тот. – Ты хорошо Рудольфа знаешь?

– Нет, конечно.

– Вот и я не знаю, – травник сел, поскрёб исколотую соломой спину. В окошко лился лунный свет. Лохматый профиль на фоне окна казался залитым чернилами. – Тревожно что-то мне. Дом ещё этот…

– А чего? Дом как дом.

– Ну, да, как же… Если он в залог пошёл – и то за тысячу талеров! Представляешь, сколько он стоил новый? Стена в четыре кирпича, чердачные балки из лиственницы. Черепица… эта… в два пальца толщиной. Тьфу, чёрт, я уже и сам говорю как Рудольф. А чучела эти? А мебель? Ни единой трещинки до сей поры. Вся гладкая как зеркало. И ножки… эти… круглые.

– Их на станке точат, на токарном.

– Да? Ну всё равно – дорогая работа. Откуда у него такие деньги? И почему он дело своё прикрыл? Кого ни спрошу, все шугаются, будто он и вправду сумасшедший… Яд и пламя! – травник подскочил на месте как ужаленный, и вытаращился в темноту: – Рик, ты что ли?!

Дракошкины глаза умильно щурились, сверкая в лунном свете вертикальной прорезью зрачков. Не дожидаясь приглашения, Рик нахально втиснулся меж Телли и Жугой, улёгся поудобнее, зевнул и тут же задремал.

– Ох, господи… – только и смог пробормотать Жуга. Убрал от лица перепончатое драконово крыло. – Только этого мне не хватало! Это ты оставил дверь открытой?

Телли лежал, боясь пошевелиться. Наконец услышал, как травник зашуршал соломой, поворачиваясь к дракону спиной, и облегчённо вздохнул – гнать его не собирались.

– Ладно, – проворчал Жуга. – Давай спать, а то завтра вставать рано.

– Зачем рано-то?

– Травы собирать пойдём, – был ответ.

* * *

На следующий день Жуга, как и обещал, растолкал Телли ни свет ни заря, и оба отправились за город. Рика заперли, чтоб не увязался следом. Путь был неблизкий – сначала до ближайших ворот в западной Башне Трёх Ключей, затем далеко на юг, вверх по течению реки.

– Вообще, если по всем правилам травы собирать, то надо заходить так далеко, чтоб не слыхать было петушиного крика, – рассуждал по дороге Жуга. – Но на деле всё проще: чем дальше от города, тем лучше.

– Это чтобы люди не мешали?

– Травы там чище, – ответил Жуга, останавливаясь на широком, густо поросшем кустарником лугу. Огляделся. – Так, начнём, пожалуй. Вот эти стебли видишь? Запоминай – это волкобой-недоспелка. Собирают его в конце августа, когда он цветёт.

– Мы его звали – овечье рунишко, – кивнул Телли.

Брови травника удивлённо полезли вверх.

– Ого, – сказал он, – а ты, оказывается, кой-чего знаешь. Верно, так его тоже зовут. Только если я тебе все названья каждой травки буду говорить, у тебя башка с непривычки треснет.

– А для чего она?

– Башка?

– Да нет, это… трава, волкобой этот.

– Вообще, его добавляют в кой-какие отвары для густоты и чтобы дольше сохранялись. А ещё говорят, что им от свадебных наговоров охраняют, кладут на порог.

– Это правда?

– Не знаю, не пробовал. Мы его много брать не будем, есть вещи поважней. Да, много всяких врак об этом ходит, – он уложил в сумку сорванные стебли. – Есть в травах и цветах целительная сила для всех, кто сумеет разгадать их тайну. Только не каждому это дано. О, гляди – лопух… Дай-ка лопатку.

– Репей-то нам на черта?

– Осенний корень лопуха в настойке, – наставительно сказал Жуга, окапывая куст вокруг, – от осиного или пчелиного укуса – первейшее средство.

– А почему осенний?

Травник пожал плечами:

– Я не знаю.

– А это… Я вот слыхал, что орхилин-трава все тайны и чары раскрывает, ежели сумеешь её цветок сорвать.

– Это папоротник-то? Ерунду болтают, – сказал Жуга, утирая лоб рукавом. Потянул из земли оголившийся корень. – Я дважды просидел у орляка всю ночь на Ивана, ни хрена он не цветёт. Городские байки. Другое дело, что червяков из брюха гонит, если приготовить как надо. А ещё от поясницы помогает, если на ночь приложить или тюфяк свежим листом набить.

– Так давай набьём!

– Завянет быстро – не сезон.

– Какой же прок от него тогда? Поясницу ведь как раз по осени и крючит.

– На то другие средства есть. Каштан на хлебе с салом, корня шиповника настойка или там акация… А вот ещё про папоротник: если растереть свежий листок и к ране приложить или там к свищу – в три дня всё заживёт и следов не останется. Ну-ка, помоги…

Домой к Рудольфу Телли возвратился нагруженный травами и окончательно обалдевший от обилия сведений.

– Мне всё это в жисть не запомнить, – сказал он, поразмыслив.

– А ты не запоминай. Пока просто слушай.

Оказалось, Рудольф отлучился по своим делам. Воспользовавшись его отсутствием, Жуга и Телли решили разобрать завалы в верхней комнате, пока какой-нибудь котёл и впрямь не рухнул ночью им на головы.

Толстые, неструганого дерева полки прогибались под непосильной тяжестью. Обилие вещей поражало. Здесь были стеклянные бутылки всех форм, цветов и размеров, какие-то разрозненные чашки и тарелки серого фаянса, покрытые тоненькой сеточкой трещин, большей частью с отбитыми краями или без ручек, статуэтки людей и зверей в разломанной шкатулке, две-три монеты странной формы – там же, изогнутый бронзовый нож с затейливой ручкой, радужные перья не ведомых травнику птиц, большая связка старых ключей на кольце, кресало, череп (Телли перепугался до одури, когда наткнулся на него за старым жестяным подносом), горы старого трута, свёрнутый в трубку небольшой квадратный коврик, истёртая перчатка из кожи на левую руку, извитая, с отростками раковина с кулак величиной, толстая пачка слипшихся свечей, песочные часы, кубок – измятый, старого олова, с чеканкой внутри и снаружи, большая медная чернильница с остатками чернил и многое другое – всё старое, забытое, покрывшееся плесенью и пылью.

– Дела-а, – травник с натугой стащил с верхней полки маленький бочонок, снял крышку и ошарашенно уставился на россыпь блестящих, перемазанных прогорклым маслом наконечников для стрел. – Куча всякой всячины! И вещи всё ненужные вроде…

За бочонком на полке обнаружился щит – обитый сталью поверх досок конный рыцарский тарч [20] с обрывками кожаного ремня и полустёртым гербом, очертания которого терялись в проплешинах облупившейся краски. За щитом примостилось высохшее деревце в треснутом глиняном горшке.

– Думаешь, он этим торговал? – спросил Телли. Дерево в горшочке почему-то его особенно заинтересовало.

Жуга осторожно взял в руки чёрную, с радужным отливом тонкую свирель, посмотрел её на свет, поднёс к губам и для пробы выдул пару созвучий. Звучала свирель вполне прилично. Он вздохнул и отложил её в сторонку.

– Кто знает, – сказал он. – Наверное, торговал, а иначе зачем тут это всё? Бутылки мне, пожалуй, пригодятся, а остальное отнесём пока в чулан.

– И это тоже? – Телли поднял с полки что-то круглое, в пятнах, рукавом стёр пыль и изумлённо вытаращил глаза. – Ух ты! Глянь!

В руках его была дощечка в палец толщиной, аккуратно стёсанная на ровный круг поперечником в локоть. Одна сторона её была гладкой и одноцветной, другую сплошь покрывала инкрустация из чередующихся правильных шестиугольников трёх цветов. Жуга нахмурился и протянул за нею руку:

– Ну-ка, дай.

Он повертел дощечку в руках. Царапнул ногтем край мозаики и хмыкнул – шестиугольнички сидели как влитые, под пальцем не ощущалось никаких неровностей. Полированная поверхность блестела, словно залитая в лак.

– Тонкая, однако, работа, – пробормотал Жуга. – Как соты пчелиные. – Он поднял взгляд на Телли: – Чёрный, белый и… какой ещё?

– Ты что, не видишь? – удивился мальчишка. – Красный.

Травник невесело усмехнулся.

– Я не различаю красное и зелёное, – сказал он.

– Это как? – не понял Телли. – Почему?

– Не знаю. Таким уродился, – он снова повертел в руках дощечку. – Интересно… Смотри – ни один не касается другого такого же.

– Красивая штука, – согласился Телли. – Я её под столик приспособлю.

Жуга кивнул и с чувством некоторого сожаления положил дощечку обратно на полку. Вдоль спины пробежал знакомый нехороший холодок. Травник нахмурился, но ничего не сказал и вернулся к работе.

Наконец в комнатке стало свободнее. Кое-что из вещей травник унёс вниз и разместил на полках над прилавком, чтобы были под рукой, а остальное утащил в чулан. На доску Телли водрузил горшочек с пересохшим деревом, полил его водой и поставил всё сооруженье на каминную полку.

– Авось зацветёт.

Наверху странник развернул рогожу и разложил на ней сушиться собранные травы, после чего достал припрятанный кусок холста, иглу и принялся сооружать новый сенник. Телли ещё некоторое время повозился с тряпкой, залил в котёл воды, разжёг огонь и только расположился отдохнуть, как в дверь нетерпеливо постучали. Жуга помедлил и пошёл открывать.

Стоявший на пороге незнакомец был высок и небрит. Выцветший мундир и кожаная куртка под кирасу за версту выдавали в нём солдата из наёмников. За поясом торчал короткий дирк[21] в потёртых кожаных ножнах, за спиной болтался мешок.

– Ну, наконец-то! – хрипло воскликнул пришелец вместо приветствия. – Стучу, стучу… Эрих я. Тута, помнится, старик торговал. Где он?

– Рудольф? Он закрыл свою лавку, – ответил Жуга. – Насовсем.

– Во как! Гм… Слышь, малый, помоги – с обозом еду завтрева, дорога дальняя, а я огниво потерял, а могёт, вытащил кто. А нужно – хоть зарежь. А поздно, лавки все позакрывались, а выезжаем рано, а дай, думаю, зайду к Рудольфу, отоварюсь на дорожку, хорошо, что вспомнил.

– Говорю же, он больше не торгует.

– Чёртова задница, те что, кресала жалко?! – вспылил солдат. – Я ж те толкую, что я без его как без рук – ни костра разжечь, ни трубку раскурить! Неужто сам не понимаешь? Выручи, рыжий! Ну что тебе стоит?

Жуга почувствовал себя неловко, тем паче, что как раз в этот момент ему вспомнилось, будто в вещах старьёвщика он действительно видел трут и огниво.

– Погоди минутку. Схожу, посмотрю, – сказал он и направился в чулан.

Кресало отыскалось на одной из полок, куда они с Телли сложили всё, что могло пригодиться в хозяйстве. Поразмыслив, Жуга сунул в мешочек кусок трута и вернулся к двери.

– Держи.

– Ну, спасибо, выручил! – солдат заглянул в мешочек и полез в кошель. – О, да ты и трута положил! За сколько? Пяти менок хватит?

– Хватит.

Солдат отсчитал монетки и сунул покупку в карман.

– Бывай, – сказал он и, фальшиво насвистывая, зашагал прочь.

Вскоре вернулся Рудольф с корзинкой, полной всяческой еды – Жуга с утра оставил ему денег. Старик с неодобрением оглядел разложенные на полу пахучие листья и поднялся к себе наверх.

– Уже перетаскали? – воскликнул он, заглядывая в комнату с полками. – Какого чёрта, вы что, меня подождать не могли? Где вещи?

– В чулане.

– Все?

– Вон тут, на полках ещё кое-что.

Рудольф принёс большой мешок, без разговоров сгрёб в него те немногие предметы, которые травник оставил в нижней комнате, и тоже уволок в чулан. Не тронул старьёвщик одни лишь бутылки.

– Так будет лучше, – не дожидаясь вопроса, хмуро сказал он. – Так, что у нас сегодня на ужин?

* * *

Шли дни. Постепенно осень вступала в свои права. Всё, что отцвело, обильно плодоносило, всё, что не успело, быстро доцветало. Жуга вертелся, словно белка в колесе. Каждый день он уходил в лес, стремясь собрать как можно больше трав, а иногда ходил по городу, прикупая в лавках всякую всячину. То ему был нужен рыбий жир, то молоко, то воск, то мёд, то яйца. То он принимался чуть ли не мешками закупать чеснок, подсолнечное семя и конские каштаны. Затем повадился таскать в дом уксус, купорос, поташ и негашёную извёстку. Прикупил ещё бутылку водки. Подговорил рыбаков привезти ему толстый желтовато-коричневый шмат сушёных водорослей. А однажды ему вдруг позарез понадобился свиной жир и чтобы непременно нутряной. В доме старьёвщика теперь постоянно пахло мягкой прелью подсыхающих листьев, всюду, вплоть до чердака, сушились травы, дикие плоды и длинные, на дратве, ожерелья резаных грибов. Разнообразные бутыли на полках быстро наполнялись тёмными и светлыми настоями, декоктами и взварами. Телли тоже не сидел без дела – высушенные травы требовали надлежащей обработки, а в лавке у Рудольфа весьма кстати отыскалась большая бронзовая ступка с бронзовым же пестиком.

– Давай-давай, – подбадривал его Жуга. – Зимой отдохнём.

Рик вертелся у всех под ногами, постоянно что-то опрокидывал, разбивал и частенько валялся в сохнущих листьях. Последнее дело ему особенно полюбилось. Жуга сперва гонял его, затем махнул рукой и соорудил для дракошки отдельную подстилку, свалив туда все травы, что испортились в процессе сушки (испортились они, само собой, благодаря тому же Рику).

Вся эта суета не осталась незамеченной, и слух о травниковой лавке постепенно распространился по городу. Пару раз наведались больные. Жуга не стал их гнать и в меру сил помог. Вдобавок Телли пробежался по аптечным лавкам, и кое-кто из местных фармацевтов не погнушался зайти к Жуге посмотреть товар. В лавке завелись кое-какие деньжата, и вскоре началось то, о чём предупреждал травника Рудольф.

В то утро заявился лишь один посетитель – парень лет двадцати, мордастый, в сером добротном полукафтане и хороших башмаках. Щека его была перевязана грязной тряпкой.

– Ты тут, знахарь который? – позвал он с порога.

Жуга снял пену с варева и поднял взгляд на гостя. Вытер руки.

– Ну, я. Чего тебе?

Парень, будто опомнившись, схватился за щеку, картинно закатил глаза и застонал.

– Зуб у меня, – пробормотал он, – это…

– Зуб?

– Угу.

– Заболел, значит, – сочувственно покивал Жуга.

– Угу…

– И давно?

– Не… Утром вот. Сегодня.

И парень снова вполне натурально застонал.

– Ага. Угу, – Жуга вытер руки о передник и полез на полку. – Ты сядь пока, – кивнул на табуретку. Парень послушно сел.

Жуга налил в кружку горячей воды, достал из мешочка пригоршню сушёных листьев, тщательно размял их пальцами и высыпал в воду. Добавил каплю чёрного, как дёготь, настоя из зелёной маленькой бутылки и сдобрил всё конопляным маслом. Накрыл тряпицей, подождал немного и протянул кружку больному:

– На, прополощи.

Тот набрал полный рот зеленоватого настоя, прополоскал и огляделся, ища, куда выплюнуть. Жуга протестующе поднял руку:

– Нет, плевать не надо. Глотай.

Тот поморщился, но проглотил. Отхлебнул ещё. Ещё. Травник внимательно глядел ему в лицо.

– Ну, как, полегчало?

Круглая физиономия парня расплылась в улыбке.

– Да-а… – протянул он обрадованно. – И в самом деле… – он отставил кружку и полез в кошель. – Ну, спасибо! Сколько я тебе должен?

Травник замахал руками:

– Да что ты, какие пустяки! Я денег не беру – помог и ладно. Давай иди, а у меня дела.

Он встал и направился к камину. Парень озадаченно притих, не зная, куда девать зажатые в кулаке монетки.

– Эй, ты чего? – спросил он, бестолково двигая рукой. – Ты это брось! Ты деньги-то возьми, слышь, рыжий?

– Отвяжись, – махнул рукою травник и снова наклонился над котлом.

Парень молча потоптался у дверей, напялил шляпу и вышел вон, не попрощавшись и забыв даже снять повязку. Жуга выплеснул настой в огонь и усмехнулся.

Подошёл Телли.

– Ты мне не говорил, что подорожник с коноплёй помогает от зубов.

Жуга рассеянно повертел в руке пустую кружку, вздохнул и поставил её на полку. Перевёл взгляд на мальчишку.

– То и не говорил, что не помогает.

Телли опешил.

– Но ведь помогло же!

– Да не болели зубы у него. Пустышка это. Дура с хвостиком. Стукач. Меня задумал провести, нет, надо же! – Жуга сел и усмехнулся. – Пришёл и стонет, будто помирает, а сам то за одну щёку хватается, то за другую, зрачки не сузились, да и вообще… Хоть бы пальцем ткнул – показал, который зуб! Я намешал ему чего попало, а он и «излечился». – Травник поднял голову. – Кто ж это играет со мной в такие игры, а, Рудольф?

– Магистрат, – сказал старьёвщик.

На следующий день его догадка подтвердилась – с утра заявился ещё один мнимый больной, на сей раз «страдающий» от боли в животе. Жуга и его спровадил так же, как вчерашнего, и денег не взял.

А вот третий гость оказался поважнее первых двух – вечером того же дня в дом старьёвщика заявился сам Гельмут Вальраф, личный канцлер бургомистра, ответственный, вдобавок, за сбор налогов в городскую казну. Явился он в сопровождении аж двух стражников и сразу взял быка за рога.

– Кто тут есть Жуга, известный также по прозвищу Лис? – спросил он с порога. Шагнул вперёд – надутый, важный, в дорогом, отороченном волчьим мехом плаще.

– Это я, – Жуга шагнул вперёд и сухо поклонился. – Чем могу помочь?

Гельмут поморщился. Похоже, что произнесённое травником «помочь» вместо обычного «служить», несколько резануло ему слух.

– Дошли до нас слухи, – после паузы начал он, – что ты здесь врачеванье и траволеченье учинить изволил, прямого дозволения на то от бургомистра не имея и лицензии у цеха врачевателей не получивши. За недозволенную эту деятельность я облечён доверием магистрата сделать тебе, Жуга с прозваньем Лис, предупреждение и наложить штраф в сто талеров, буде такое ещё раз повторится.

Жуга едва заметно улыбнулся. Витиеватый слог чиновника, казалось, травника нисколько не смутил.

– Вообще, бывало, что я приторговывал травами, – признал он, спокойно глядя Гельмуту в лицо. – Но местные аптекари имеют право покупать их у кого захотят. Так сказано в их цеховом уставе. А что касается лечения, то если даже это и случилось, денег я за то не брал, а стало быть, на жизнь не зарабатывал.

Вальраф побагровел.

– Ты отбиваешь этим хлеб у городских лекарей! – вскричал он. – Кто может поручиться, что ты не обманщик?

Жуга пожал плечами:

– Имя Иоганна Готлиба, аптекаря из Гаммельна, вам что-нибудь говорит? – Удар попал в цель – похоже, имя говорило, и Жуга продолжил: – Это их забота, если больные идут ко мне. Могу я знать, почтенный, от кого поступил донос?

– Нет! – рявкнул тот. – И я предупреждаю тебя: если я снова узнаю, что ты лечишь людей без патента, пеняй на себя!

Он развернулся и двинулся к двери.

– Смотрите, не пожалейте, ваша милость, – сказал ему вслед травник.

Канцлер обернулся на пороге, его физиономия налилась багрянцем.

– Ах ты, наглец! Ну, смотри, допрыгаешься. В нашем городе такие вольности тебе не спустят, деревенщина! И палец я на тебя загну, запомни!

Он демонстративно загнул перед травником палец, фыркнул, развернулся на каблуках и вышел вон. Стражники последовали за ним. Жуга промолчал.

Дверь за Гельмутом захлопнулась.

Некоторое время царила тишина, затем Жуга снова взялся за пестик.

– В опасную игру ты играешь, Лис, – сказал Рудольф.

– Я знаю, что делаю, – ответил тот и с хрустом размял в ступке сухие листья чистотела.

Прошло два дня. Никто их больше не беспокоил. Жуга возился с травами и словно бы забыл о всех других делах. Посыльные из аптечных лавок и больные получали вежливый отказ.

А ранним утром третьего дня в двери дома Рудольфа опять постучали. Очень тихо и очень вежливо. Телли подбежал к двери, открыл и попятился, разинув рот.

– Жуга, – позвал он, – иди сюда!

На пороге стоял Гельмут Вальраф.

– А, это вы, ваша милость, – радушно окликнул его Жуга. – Ну, что же вы встали на пороге? Проходите, проходите. Садитесь.

Вальраф поколебался, медленно прошёл в глубь комнаты и сел на табуретку. Был он сегодня непривычно тихий, бледный и измождённый. Дорогую броскую одежду сменил неприметный серый плащ, обрюзгшее лицо скрывал капюшон. Всё говорило о том, что этот его визит к травнику неофициальный.

Левая рука секретаря-распорядителя была обёрнута платком.

– Что вам угодно? – Жуга был сама любезность.

Гельмут медленно развернул платок.

– У меня… гм, вот… – он поднял руку. Указательный палец был загнут к ладони крючком.

– Прекрасно, угу… Ну и что?

– Не разгибается, – пожаловался Вальраф и поднял взгляд на травника. Откашлялся смущённо и опустил глаза. – Я был у врачей… Никто не смог мне помочь.

– Сожалею, ваша милость, – травник картинно развёл руками, – но мне запрещено заниматься врачеванием без патента. Приказ бургомистра, знаете ли.

– Но я… – Гельмут гулко сглотнул и покосился на свой палец. – Но это можно вылечить?

– Я думаю, попытаться стоит, – с самым серьёзным видом кивнул Жуга. – Но, сами понимаете, я не рискну: сто талеров – у меня просто нет таких денег!

Канцлер был далеко не такой глупец, каким казался, и счёл за лучшее промолчать.

На следующий день в доме старьёвщика появилось выданное лично бургомистром для «Farmacius Zhuga» разрешение на врачеванье в Лиссбурге и новый, пахнущий чернилами патент в деревянной рамочке, который Жуга прибил к стене на самом видном месте.

* * *

Минуло две недели. Осень наступала. Город жил неспешным, обволакивающим ритмом октября, и травник начал приспосабливаться к этой жизни. Он привыкал покупать еду на рынке, а воду у развозчика и уже не находил ничего странного в том, что никто не спешил разбирать ворота: у магистрата не было рабочих рук, а горожан это мало волновало. Здесь всё было не так, как в деревнях или в селениях его родных Хоратских гор, где в хозяйстве всегда находилась неспешная, но неотложная работа. Здесь вообще не было такого понятия, как хозяйство: народ жил торговлей, ремёслами, земельной рентой или просто воровством. Большую часть торгового оборота занимала рыба. Всё крутилось вокруг рыбы. У четырёх причалов швартовались баржи, суетились грузчики. Утопали в заказах бондари, чадили день и ночь коптильни. Вся восточная окраина города провоняла копчёной рыбой. Горы протухших селёдочных голов громоздились на улицах, валялись на мостовой, плавали в сточных канавах, смердя и привлекая в город крыс, собак и вороньё. «Не морщи нос, – с усмешкой говорили детям горожане, – так пахнут деньги». Лисс, построенный на перепутье двух ремёсел, город-порт среди земли, был странен не столько своими жителями, сколько сам по себе.

Спокойная жизнь, казалось, будет длиться до зимы, а уж зимой и вовсе неоткуда было ждать несчастий, тем более что дела у травника и Телли шли весьма неплохо. Поток заказов на целебные травы от аптекарей не уменьшался, больные (те, кто излечился) помогали, чем могли, да и кладовая помаленьку пополнялась благодаря регулярным вылазкам в окрестные леса. В один из таких походов Телли упросил Жугу прихватить с собой Рика. После долгих уговоров травник сдался, о чём скоро пожалел – предыдущий день выдался ненастным, а Рик бросался на каждую встречную лужу, в результате чего вымазался так, что из зелёного сделался черно-бурым. Сквозь растресканную корку подсохшей грязи блестели только зубы и глаза.

Жугу чуть не хватил столбняк.

– Яд и пламя! – только и смог выдохнуть он, когда из кустов с треском выломилось этакое чудище и полезло к травнику ласкаться (кошачьей привычки умываться дракончик, естественно, не имел). – Вот чёрт!

– А? – откликнулся Телли, вслед за Риком продираясь сквозь кусты. – Это не чёрт, это Рик. Ой-ёй…

Мальчишка по большому счёту мало чем отличался от своего питомца: поставь обоих на четвереньки – перепутаешь. Некоторое время травник безуспешно отпихивался от дракона, тот же, думая, что с ним играют, резвился ещё сильней. Комья грязи летели во все стороны.

– Вы что, нарочно… Уйди, зараза!!! Нарочно, что ли? Где вас носило?

– Да это… – мальчишка нагнулся и вытер лицо лопухом. – Лужа там. Большая… Я его пытался оттащить, а он… Вот.

И Телли виновато развёл руками.

– Свинья он, твой Рик, а не дракон! – Жуга в очередной раз оттолкнул от себя Рика и отряхнул колени. – Гм, вот влипли! И, как назло, ни ручейка вокруг…

Трав они в тот день, конечно, не собрали.

Дома Жуга выкатил большую деревянную бадью, в которой запаривал травы для лечебных ванн, и нагрел воды. С грехом пополам удалось отмыть Телли, Рику же пришлось довольствоваться ополосками. Тот не возражал, но целиком в бадье не поместился. Брызг в результате хватило на целое наводнение – купаться дракошка любил больше жизни. Рудольф некоторое время молча глядел на это безобразие, затем плюнул и ушёл к себе.

– Позовёте, когда приберётесь, – сказал он, – я ужином займусь.

– Беда мне с вами, – пропыхтел Жуга, скребя ковшом по днищу бочки. – Даже чаю заварить воды не осталось. Ладно, прогуляюсь до ключей, авось успею.

– Я с тобой, – вскочил было Телли.

– Сиди уж… золотарь несчастный.

Травник нахлобучил шляпу, подхватил ведро и вышел вон.

Жуга недаром торопился – доступ в город вечером прекращался. Идти до речки было недалеко – ворота в Речной башне как раз выходили к причалам, другое дело, какая там была вода. Весь мусор, нечистоты, городские стоки и трюмную воду горожане беспечно сбрасывали в реку. Не то что пить – купаться здесь было противно и небезопасно. Водовозы наполняли свои бочки из реки, но выше по течению – у Башни Трёх Ключей, вблизи которой, собственно, и били эти самые ключи – три родника с прозрачной и чистой водой. Жуге по роду своей деятельности приходилось закупать воду по бочонку в день, и он уже давно свёл знакомство с водовозом по имени Марк, единственным, который возил воду с родников (остальные избегали ездить далеко). Его корявую, но вместительную бочку и тощую куцую лошадёнку хорошо знали в городе – Марк снабжал водой аптекарей, две-три пекарни и пивоварню Карла Гагенбаха. Вода с ключей стоила дороже, но кто знал, не торговался.

До родников был час ходьбы. Днём. Налегке. В хорошую погоду. Жуга рассчитывал бегом успеть минут за сорок – до двенадцати надо было вернуться, а одиннадцать уже пробило. До источника травник добрался ещё засветло и, наполнив ведро, отправился обратно. Дорога была тиха и безлюдна. Быстро темнело. Небо клубилось тучами, ветер стал холодным и порывистым. Всё предвещало непогоду. У раскрытых ворот красноватым огоньком затеплился фонарь, и Жуга невольно ускорил шаги.

– Воды приспичило? – сочувственно прихмыкнул стражник, провожая взглядом травника. Жуга поставил ведро на брусчатку и размял затёкшую ладонь. Покосился на стражника. Тот был седой, усатый, с заметным брюшком – ещё не старик, но человек уже преклонных лет. Алебарда в его руках казалась неуместной, но лезвие, любовно смазанное жиром, и древко, отполированное ветошью, говорили, что дело своё он знает крепко. «Интересно, – подумалось Жуге, – а был ли он в Лиссе во время осады?»

– Я тоже завсегда из родников из энтих воду пью, – задумчиво продолжил страж, восприняв остановку травника как приглашенье к разговору. – И дочь моя, и сын. И жена пила, пока жива была. Хорошая вода. А ты рисковый парень: ишь, в полночь за водой попёрся… С чего вдруг поздно так?

– Чаю захотелось, – сказал Жуга, – а в доме ни глотка.

– А, это да, – он покивал, – бывает. Что ж к соседям не зашёл?

– Да нет соседей. У Рудольфа я живу, возле Синей Сойки.

– Рудольф, – стражник помрачнел. – Вот как… Что ж он, жив ещё?

– А с чего ему помирать? – немного нервно огрызнулся Жуга. Упрямые попытки горожан похоронить заочно старика Рудольфа помаленьку начинали его раздражать.

– Да кто ж знает, с чего, – пожал плечами старик. Тёмные глаза его устало глядели вдаль, на дорогу. – Знали бы, не спрашивали. Вот и жена его тоже не знала…

– Жена? – насторожился травник. – А что с его женой случилось?

– Э-э, – стражник поднял бровь, – да ты, похоже, и не знаешь ничего? Был он женат, рыжий, был. Лет пятнадцать назад. И дочка у него росла, аккурат с моей Хедвигой одногодки. Лавку держал да барахло, слышь, скупал помаленьку. Дом вон купил. Хороший дом… А как-то раз – никто не знает, что случилось – мёртвыми нашёл и дочку, и жену. С тех пор почти не выходит из дому. И торговать перестал. Такие дела. А ты при нём каким боком?

– Я не при нём, – ответил Жуга, – я сам по себе. Травник я.

– Эва! Небось, и заговоры какие знаешь? Слышь, – засуетился старикан, – а вот чего у меня, как дождь или как подыму чего тяжёлое, так в спину вступает? И правый бок так, знаешь, пожжёт, пожжёт, да как саданёт! Я уж и так, и сяк, и задом наперёд…

Часы на башне глухо заскрежетали, и колокол отбил двенадцать ударов.

– Полночь, – вскинулся стражник и отставил алебарду. – Где Гюнтера носит? Слышь, рыжий, помоги ворота закрыть, одному невмочь.

Жуга рассеяно кивнул и ухватился за тяжёлую створку ворот.

– Навались.

Петли глухо заворчали. Жуга толкал, поглощённый своими мыслями, и вдруг, когда ворота уже готовы были захлопнуться, в щель между створками будто ударила чёрная молния. Страж ворот и Жуга шарахнулись назад и прянули к стене, каждый к своей.

– Матерь Божья… – выдохнул старик.

На мостовой между ними стояла собака – огромный чёрный пёс, брыластый, молодой, поджарый, с хорошего телёнка ростом. Шерсть на его спине и на боках мокро блестела в свете фонаря. Ошейника на собаке не было.

Пёс посмотрел на стражника, повернул голову к Жуге – травник навек запомнил взгляд горящих, жадных, серо-жёлтых глаз размером каждый с полновесный талер, – бесшумно переступил и, развернувшись, скрылся в темноте проулка лёгкими упругими прыжками.

Момент оцепенения прошёл. Стражник что-то промычал и медленно сполз по стене.

– Видел? – еле слышно спросил он.

– Видел, – тихо ответил Жуга.

– Что это было?

Травник не ответил.

Вдвоём они кое-как закрыли ворота и задвинули запорный брус, затем не сговариваясь прошли в караулку, где стражник вытащил бутыль и разлил по кружкам тепловатое разбавленное пиво. Оба молча выпили и некоторое время так же молча сидели за пустым столом.

– Меня Людвиг зовут, – сказал наконец стражник.

Травник кивнул:

– Меня – Жуга.

И в это мгновенье раздался крик.

* * *

Капуста наконец закипела. Рудольф поворошил дрова, убавляя огонь под маленьким котлом, помешал варево длинной ложкой и закрыл крышку.

– Капусту считают едой бедняков, – проговорил он, качая головой. Засыпал в котёл щепотку пряностей, посолил, размешал и снова уселся в кресло. – Отчасти это верно – стоит дёшево, хранится хорошо, а созревает, когда другие овощи уже убраны. Однако не брезгуют ею и короли. Лучшей закуски к мясу не найти, и готовится легко. Хочешь – вари её, хочешь – жарь, а хочешь – потуши в сметане с морковкой, чесноком и базиликом, вот как мы сейчас, и всегда получишь превосходное блюдо. И притом, что самое удобное, можно остановить готовку, когда хочешь – капуста не бывает недожаренной или недоваренной. Только бы не подгорела, – он подобрал рукава своей облезшей меховой накидки и задумчиво уставился на котёл. – По правде сказать, не знаю овоща, который был бы таким же сытным и неприхотливым, разве что репа, да ещё эти новомодные потатас[22], которыми балуются аристократы…

– Слыхал, Рик, что дядька Руди говорит? – усмехнулся Телли, бесцеремонно пихая дракошку ногой. – Что ж ты, гад, капусту не жрёшь? У, бесстыжие глаза, всё тебе рыбу подавай…

Дракончик лениво приоткрыл один бесстыжий глаз, зевнул, продемонстрировав игольные, отменной белизны клыки, повернулся на другой бок и снова задремал. Он был сыт позавчерашней трапезой и особых неудобств не испытывал.

Мальчишка уже обсох после мытья и теперь сидел у камина, вороша щипцами угли и шумно грызя кочерыжку. Зубы у него были тоже молодые, белые и острые. Отсветы пламени окрашивали рыжим белизну его волос, плясали искрами в чёрных глубоких зрачках, блестели на чешуе дракона. Левое ухо мальчишки до сих пор торчало в сторону.

– Откуда у тебя дракон? – спросил Рудольф.

– Да это… – Телли зашвырнул в огонь огрызок. – Долгая история.

Он вытер нос рукавом и некоторое время молчал, глядя в камин, словно трепещущие синим язычки огня будили в нём воспоминания, затем принялся рассказывать.

– Нашёл я как-то яйцо на куче мусора в лесу. Во-от такое, – Телли показал руками. – А жрать хотелось, ну просто невтерпёж. Дай, думаю, спеку. А как его? В огонь же не сунешь… Ну, я его в золу. И задремал. Угрелся у костра. А утром просыпаюсь – лежит на куче пепла скорлупа, значит. Толстая такая. Половинки. И этот, значит, мне под бок подлез и дрыхнет, ровно кошка. Маленький такой, зелёный, с крылышками… Ну не убивать же мне его было, верно? Аккурат с тех самых пор так вместе и ходим. Я вроде как ему заместо мамки. Или дядьки, – подумав, добавил он.

– А где ты нашёл его?

– В лесу, я ж говорю. В предгорьях, за Вышеградом, у камней.

– Каких ещё камней?

– Ну, этих… тамошних. Кругами которые.

– Вот как? Интересно, – Рудольф заёрзал в кресле. Подвернул накидку. – Гм… И долго вы так э-ээ… ходите?

– Да уж полгода скоро. Весной я его подобрал. Всё веселей с ним. Народ только вот пялится.

– Чего ж тогда ты в город подался?

– Да жрёт уж больно много. Растёт, так его… А тут рыба по осени дешёвая, я на коптильню и устроился. А после, значит, и турнули нас оттудова обоих.

Рудольф умолк и погрузился в размышления. Молчал и Телли. Котелок в камине мягко пыхал, наполняя маленькую комнату сладковатым запахом варёных овощей. За окном совсем стемнело. Часы на башне пробили двенадцать. Рудольф помаленьку начал клевать носом.

– Однако, – хмыкнул он, в очередной раз очнувшись от дремоты, – куда это Жуга запропастился? Уж не случилось ли чего?

– Да что с ним станется, – отмахнулся Телли. – Должно быть, у ворот застрял. Я ж говорил…

Что именно он говорил, осталось загадкой: с улицы донёсся топот, шум, пыхтение и сдавленная ругань, дверь распахнулась от пинка, и в дом ввалился травник, на пару с усатым седым мужиком волочивший третьего. Этот третий, похоже, был без сознания, из его рваных, подвязанных грязными тряпками ран сочилась кровь. В другой руке Жуга тащил наполовину расплескавшееся ведро.

– Рудольф, прими! – крикнул он с порога, сунул ведро старику и обернулся: – Телли, дождевик тащи – вон ту синюю бутылку… Чего уставился? Скорей!

Оцепеневший мальчишка встряхнулся и бросился к полке.

Напуганный со сна, Рик заметался, схлопотал от травника пинка под хвост и в панике удрал наверх, откуда не без опаски наблюдал за творившейся суматохой. Вдобавок ко всему, дракошка, убегая, сшиб с каминной полки деревце в горшке и теперь вдвойне не спешил возвращаться, догадываясь, что за это дело его тоже не погладят.

– На стол, Людвиг! На стол! Тил! Иголку!

– Что?

– Кончай трепаться, у меня руки в крови. Вдевай!

Одним движеньем травник смахнул со стола посуду, освобождая место для раненого, рванул из-за пояса нож, проверил пальцем остроту клинка и принялся срезать набухшие кровью повязки. Телли приволок ту самую бутылку, корпию, моток бинта и теперь во все глаза смотрел, как ставшие необычайно ловкими пальцы травника проворно зажимали, чистили, сшивали, растягивали, отрезали лоскуты висящей кожи и присыпали раны тонкой пылью дождевичных спор, от которой кровь останавливалась как по волшебству. Особо глубокую рану на правой ноге, струившуюся ярко-алым, пришлось перетянуть жгутом и только после бинтовать. Закончив возиться с ногами, травник принялся за руку, и Телли замутило от тошнотворного запаха палёного мяса – левая рука у парня оказалась обожжённой от ладони до локтя. Жуга некоторое время молча рассматривал ожог, затем огляделся и прищёлкнул окровавленными пальцами:

– Телли! Извёстку неси. Знаешь, где лежит?

Тот кивнул и умчался. Жуга тем временем стащил с полки широкогорлую вместительную банку белого стекла и наполнил её водой. Зачерпнул ложку негашёной извести из принесённого кулька, развёл в воде и осторожно, едва касаясь тряпкой обгоревшей кожи, промыл раствором рану. Деревянной лопаткой наложил на повреждённое место вязкую густую мазь и после, не размазывая, перебинтовал. Мазь (Телли это знал, ибо готовил её сам) состояла из воска, сосновой живицы и свиного сала – поровну всего и переваренное вместе. Парнишка сделал в памяти заметку.

– Всё, Людвиг, можешь отпускать, – кивнул Жуга и вытер пот рукавом. – Рудольф! Подсунь ему что-нибудь под голову. И дай попить. Ему и мне.

– И мне, – седоусый старик развернул и снял закрутку с ноги паренька. Поднял взгляд на старьёвщика. – Здорово, Рудольф, – сказал он неловко.

– Здоров будь, Людвиг, – помолчав, ответил тот. – Давно не виделись.

– Давненько.

– Что за парень? – Рудольф склонился над столом. – Знаешь его?

– Чего ж не знать, – хмыкнул стражник. – Бликса это, сковородник. Ходит по дворам, лудит, паяет.

Рудольф зачерпнул из ведра, медленно, с ложки принялся поить раненого. Нахмурился.

– Кто ж его так?

– А вот это, веришь ли, и сам не знаю, – поколебавшись, развёл руками страж ворот. – Видел, а не знаю. Может, друг твой рыжий чего скажет. А, Жуга? Слышь? Что за тварюга парня погрызла? Знаешь, нет?

Жуга стоял у камина, хмуро и сосредоточенно вычищал ножом из-под ногтей запёкшуюся кровь. Поднял голову, посмотрел на Телли, на Рудольфа и отвернулся.

– Не сезон им, – невпопад пробормотал он, будто оправдывался. Спрятал нож и нелепо повёл руками, словно не зная, куда их девать. – Не сезон…

Он поддел башмаком остатки деревца и толкнул их в огонь.

– Что?

– Ты всё расскажешь мне, Рудольф, – сказал Жуга вместо ответа. – Всё про всё, ты понял?

Жуга не спрашивал, а произнёс это как нечто, не подлежащее сомнению, и старьёвщик понял – да, расскажет. И не нашёлся, что ответить.

Травник между тем стащил с полки бутылку, выдернул с коротким «тым!» зубами пробку, помедлил и выплюнул её в камин – деревяшка вспыхнула спиртовым синим пламенем. Плеснул в стакан остатки самогона, покосился на раненого Бликсу. Снова, будто наяву, перед ним возникло видение огромных, горящих желтизной собачьих глаз, слепая темнота проулка, раскалённое жало паяльника, рассыпанные угли…

Часы на башне с натужной усталостью пробили час.

– Не сезон, – повторил Жуга и опустил взгляд. Стакан в его руке дрожал. – А так хотелось хоть немного пожить спокойно…

Он вздохнул и одним глотком опрокинул самогон в пересохшее горло.

* * *

Суета в доме старьёвщика наконец утихла. Страж ворот ушёл. После ужина (забытая капуста разварилась в нитки) Жуга отправил Телли вместе с безобразником драконом спать наверх. Перебинтованного вдоль и поперёк лудильщика ещё раньше уложили в комнате Рудольфа – тот ради такого дела предоставил свою кровать. Старик вообще вёл себя сегодня на редкость странно, был хмур, рассеян, а на вопросы отвечал коротко и невпопад.

– У него хоть родичи есть? – спросил он травника.

Тот лишь пожал плечами; он был занят – варил на последней воде для раненого сонное питьё. Дрова в камине громко потрескивали, в трубе порывами завывал ветер. Надвигалось ненастье. Подбросив угля, Жуга убрал котелок с огня и уселся на коврик. Рудольфу стало не по себе от позы травника – точь-в-точь так же днём сидел мальчишка. Травник долго молчал, раскрасневшийся от водки и огня, ерошил пятернёй рыжие вихры. После недавней суматохи в доме было необычно тихо и тепло. Бесновался ветер за окном. Наконец Рудольф не выдержал молчания и первым начал разговор:

– О чём ты меня хотел спросить?

– Вот и я думаю – о чём, – хмыкнул Жуга. – Обо всём сразу нельзя, а выбрать что-то одно не получается.

– Раз так, давай хоть просто поговорим. Обо всём сразу.

– Что ж… Давай.

– Что за зверюга парня покусала?

– Собака, – помолчав, ответил травник. – Здоровенная такая псина. Чёрт знает, откуда взялась, – он с хрустом потёр подбородок. – Проскочила в ворота, только мы её и видели. А парень этот, видно, работал на улице, а как увидел тварь, вскочил, перепугался. Она на него и кинулась. Паяльником тут не отмашешься… Мы, когда подоспели, одного его там и нашли. У вас кто-нибудь тут собак держит? А впрочем, что я спрашиваю – откуда тебе знать.

– Вообще-то, знаешь ли, не держат, – отозвался старик. Голос его чуть заметно дрожал. – На кой сдалась собака в городе! Бродячая, быть может. Их тут полно по осени. А сам ты что об этом думаешь?

– Есть одна мыслишка, – нехотя сказал Жуга. – Но чувствую – не то. Не там ищу. А объяснить тебе, как надо, не сумею, даже не проси: всю ночь пришлось бы говорить, а всё равно не поймёшь.

– Ну, если ты так считаешь…

– Рудольф.

– Что?

– Как умерли твоя жена и дочь?

Старик дёрнулся, будто его ударили. Синие посоловевшие глаза Жуги смотрели на старьёвщика в упор, не мигая, и тогда Рудольф сам отвёл взгляд.

– Дознался-таки, – пробормотал он. – Откуда? Впрочем, ясно. Людвиг разболтал? Лю-юдвиг… – покивал Рудольф и закусил губу. – Что ж, верно. К стенке ты меня припёр, рыжий. Отпираться не стану. Загрызли их. Вот так же, как сейчас этого. Никто не видел и не знает, кто и как.

Травник не ответил.

Холодный ветер налетал упругими порывами, дождём стучал в оконное стекло, царапал черепицу. Огонь в камине дёргался, плясал, дым из трубы короткими клубами вышибало в комнату. Жуга ругнулся. Задвижки, как у деревенских печек, над камином не было. Открытый огонь очень быстро согревал помещение, но чтобы долго, всю ночь сохранять тепло – такого за камином не водилось.

– Надо ставни закрыть, – сказал он, вставая. – Как бы стёкла не повышибало…

Его слова прервал донёсшийся снаружи громкий треск, и в следующий миг дом сотряс чудовищный удар, будто некий великан с размаху саданул дубиной в крышу, словно в барабан. Что-то с шумом рухнуло на мостовую, окошко, выбитое веткой, заблестело зубьями осколков, с подоконника закапала вода. Рудольф и Жуга переглянулись и опрометью бросились к двери.

Выл ветер. Мокрой пеленой хлестал косой осенний дождь. Старое дерево, ещё недавно росшее у дома, рухнуло, разворотив корнями мостовую и едва не порушив дом.

– Это был самый старый тополь в Лиссе, – невпопад сказал Рудольф.

Жуга помедлил, отступил от дверей и привстал на цыпочки, пытаясь бросить взгляд на крышу. Памятуя, какой силы был удар, травник рассчитывал обнаружить там по меньшей мере дыру, но, к его удивленью, таковой не оказалось. И вообще, вся черепица выглядела целой и лежала, где ей полагалось лежать, блестела под дождём как новая. Стены тоже вроде не пострадали. Единственным произведённым разрушением оказалось разбитое окно.

– Умели строить раньше… – покачав головой, пробормотал он и, слегка пошатываясь, направился обратно в дом. Рудольф, вооружившись топором, уже отсёк злосчастную ветку и теперь затворял ставни. – Завтра стекольщику скажу.

– Зачем деньги тратить? – возразил Рудольф. – Досками забьём.

– Всё лучше, чем лишние свечи жечь.

Телли был внизу.

– Что стряслось? – вопросил он. – Я чуть со страху не загнулся. Что это было?

– Дерево упало.

– Ой-ёй… Крышу пробило, да?

– Нет. Иди спать.

Жуга посмотрел мальчишке вслед, опустил глаза. Взгляд его упал на черепки цветочного горшка, и травник помрачнел лицом.

– Везёт нам на поломанные деревья, – словно прочтя его мысли, сказал подошедший Рудольф. – Может, потому я вас в дом к себе пускать и не хотел, боялся – вдруг опять всё повторится. Не зря, выходит, боялся.

Травник медленно кивнул:

– Выходит, что не зря.

Соломенный лис

«Выдернул бы ты у себя один волосок,

если бы это могло помочь миру?»

Циньцзы

Утром следующего дня Бликса пришёл в себя, и Телли, который принёс ему питье, сразу позвал Жугу.

– А, это ты, – лудильщик слабо улыбнулся, завидев травника. – Здорово, Лис соломенный. А я-то думаю, кто меня так мастерски заштопал… Где я? У Рудольфа?

– Привет, Бликса, – Жуга кивнул, присел на край кровати, бесцеремонно задрал одеяло и осмотрел повязки на его ногах. Бликса тоже потянулся глянуть, но травник жестом остановил его: – Смотреть не советую. И вставать пока тоже не надо.

– Ну, ты даёшь! – возмутился тот. – А если по делу?

– Придумаем что-нибудь, не дёргайся. Что ты, в горшок не попадёшь, что ли?

Бликса хмыкнул, потёр подбородок и только теперь заметил, что рука его тоже в бинтах. Несколько мгновений он молча разглядывал плотный белый кокон, затем поднял взгляд на травника.

– Она меня… сильно погрызла? – голос его дрогнул.

– Суховязки целы, остальное заживёт. Вот, выпей лучше.

Бликса послушно глотнул из кружки и поморщился.

– Фу, гадость какая… Неужто нет чего получше?

– Пока не поправишься, я буду решать, что тебе пить, – оборвал его травник, и Бликса, давясь, осушил кружку до дна. Откинулся на подушку.

– Я, наверно, всю кровать кровью заляпал, – он вновь неловко заглянул под одеяло. – Чёрт-те что… Это ты меня подобрал на улице?

– Я и Людвиг. Стражник, у ворот который.

– А, знаю его. Дочка его раз мне кастрюлю вынесла лудить, а я возьми да ущипни её за это самое… В смысле дочку, а не кастрюлю. А тут и он идёт! Ка-ак хрясь меня ‘лебардой по хребту…

– Собаку ты хорошо разглядел?

– Куда уж лучше! – раненого передёрнуло. – Эй, полегче! Моя нога-то, всё-таки… Разглядел, а как же. Вот такенная скотина, – Бликса показал рукой от пола. – Чёрная, мокрая, зенки – во! – как блюдца чайные. Набросилась, глаза горят, ужасть! Только и успел ей в харю ткнуть паяльником: подмяла – и ну рвать. Больше ни хрена не помню. Думал, всё – капут пришёл, ан нет. Это что ж получается, как ни крути, я твой должник теперь? Слышь, Лис?

– Слышу, – травник сосредоточенно ощупывал правую ногу лудильщика ниже колена. – С долгами как-нибудь потом разберёмся. Так тоже больно?

– Терпимо…

– Значит, говоришь, просто так набросилась?

– Собака-то? Ну, да. Сижу я, значит, никого не трогаю, а она как выскочит, жаровню опрокинула… Слышь, Лис, а струмент, струмент-то мой где?

– Бросили. Не до того было.

– Как не до того? Как это не до того? Ах, чёрт… – Бликса суматошно подскочил и, сражённый болью, повалился на подушки. Закусил губу. – Куда я без него?

– Что-нибудь придумаем, – сказал Жуга и встал. – Короче, так: лежи смирно, если что, кричи, я накажу, чтоб мальчишка поблизости был. Тил его звать. Он же тебе и ноги перевяжет. Руку не трогай – сжёг ты руку. Ею я потом займусь.

И с этими словами травник поспешил к двери, ибо на улице уже скрипели колёса марковской бочки.

– Эй, вы! Алхимики чёртовы! Отравители посиневшие! – вопил в своей обычной манере водовоз, катя на них бочку меж разобранных завалов. – Воду брать сегодня будете или как? Ой, мать… Это чего тут у вас?

Упавший тополь почти перекрыл проезд, дверь едва открывалась. Лошадь Марка с меланхолическим спокойствием остановилась у поверженного дерева и дальше идти не намеревалась. Травник мимоходом сделал в памяти пометку – нанять кого-нибудь, чтоб разрубили тополь на дрова или хотя бы оттащили прочь. Пока Марк, ругаясь и пыхтя, таскал воду в дом, Жуга наставлял Телли, как в его отсутствие ухаживать за раненым.

– Возьмёшь свежих бинтов и тысячелистника – вон ту зелёную кашу в банке, видишь? Смажешь ею раны, перевяжешь наново. Смотри, чтобы узлом не закрутило. Туго тоже не завязывай – не бегать, не слетит… Так. Что ещё? А, да. Старые бинты – в бадью и замочи в сортире. Только воду не грей, а то кровь не отстирается. Всё понял?

– Всё, – кивнул тот. Помедлил и всё-таки задал вопрос, который, похоже, не давал ему покоя всю ночь: – Слышь, Жуга, а этот парень, что, так и будет теперь с нитками в ноге ходить?

– Выдернем потом.

– А ловко ты вчера его! Научишь меня одной рукой узлы вязать?

– Научу.

– А ты куда?

– А у меня дела. Я вечером вернусь. Дверь никому не открывай. И Рудольфу скажи, чтоб не открывал.

– А дверь-то чего?

– На всякий случай.

* * *

В надежде узнать хоть что-то о событиях вчерашней ночи, Жуга вознамерился пройтись по кабакам. Начать решил с «Сухого Вяза», о чём вскоре пожалел – публика там собиралась важная, богатая и большей частью не из местных. Кто и кого задрал на улице, их интересовало меньше всего. Разговоры промеж них шли всё больше про рыбу, про цены на рынке, про мародёров на дорогах и домашние дела. На рыжего нескладного парня в простецком кожухе и мятых штанах, заляпанных чем-то подозрительно бурым, посматривали косо. Без толку просадив пять менок, травник направился в «Синего Дракона», а оттуда – в «Башмаки».

– А, здорово, рыжий! – Томас улыбнулся, и на Жугу повеяло чесночным перегаром. – Давно тебя не видно было. Как делишки?

– Помаленьку.

– Выпьешь?

– Маленькую кружку.

Корчмарь склонился над бочонком.

– Слыхал я, будто лавку ты держишь теперь?

– Угу.

– И то, – одобрил Томас. – А чем торгуешь?

– Травами лечу.

– Эва! А случаем, не у Рудольфа?

– У него.

Кабатчик звонко шлёпнул себя по лысине:

– Так стал’быть, ты и есть тот соломенный Лис! А я гадал, кто такой…

– Какой ещё, к чёрту, соломенный Лис? – ответил травник раздражённо. – Жуга меня зовут!

– А, это да, оно конечно, – закивал согласно Томас. – Да только если люди так зовут, что с меня-то взять…

Жуга помедлил и наконец решился.

– Слышь, Томас, может, ты слыхал краем уха… Что за псина бегает по городу? Большая, чёрная. Парня одного вчера погрызла ночью, ко мне его принесли.

– Это Бликсу-то? – насторожился кабатчик. – Как же, слыхал. А что он, жив? – Жуга кивнул. – Ну, стал’быть, повезло. – Он помедлил. Сгрёб со стойки пустую кружку. – Вот что, рыжий, знаешь что… Я в эти ваши с Рудольфом игры не играю. Сами натворили делов, так теперь свой зад и подставляйте, а меня не трожь, моё дело честное, я пивом торгую. Ещё налить?

– Не надо, – Жуга помолчал и полез в кошель. – Сколько я тебе должен?

– Свои люди, сочтёмся.

Как назло, у травника остался только талер. Томас высыпал на стойку горку медной мелочи. Жуга, не пересчитывая, скопом сгрёб её в кошель и двинулся к двери.

– Спасибо за пиво.

– Не за что. Поосторожней там с собаками своими.

Жуга остановился, будто ему выстрелили в спину. Обернулся медленно.

– Их… не одна?

– Не притворяйся дурачком, рыжий.

– Я не вызывал этих тварей, Томас.

Кабатчик криво усмехнулся. Поднял взгляд.

– А кто?

* * *

Когда Жуга в своих поисках добрался до «Красного Петуха», уже начинало темнеть. На постоялом дворе было людно. В кабаке тоже кучковался народ. Травник в который раз за день заказал пива, подождал, пока парень за стойкой не наполнил кружку, и достал из кармана монетку покрупней. Покрутил её в пальцах.

– Лудильщика Бликсу знаешь? – спросил он. Парень кивнул. – Вчера его собака задрала. Не насмерть, правда.

По тому, как равнодушно тот пожал плечами, Жуга решил, что для него это уже не новость. Он помедлил.

– Ты что-нибудь слыхал об этом?

Парень, не ответив, бросил на травника сердитый взгляд и хмуро принялся протирать кружки грязноватым полотенцем.

– Может быть, ты что-нибудь ещё слышал о собаках? – опять не получив ответа, травник подтолкнул к нему монетку. – Это очень важно для меня. Я мог бы заплатить…

Парень отставил кружку, повесил полотенце на плечо и щелчком отбросил монетку обратно.

– Отстань от него, – чья-то широкая ладонь легла травнику на плечо. Жуга обернулся. За спиной стоял Вальтер – хозяин «Красного Петуха».

– Оставь Пауля в покое, – повторил кабатчик, – он ничего тебе не скажет. Он немой. Всё слышит, но не говорит.

Травник невольно растерялся и замешкался.

– Что ж он не сказал… – неловко начал он и сбился. – А, чёрт… Ну, всё равно, мог бы показать хоть как-нибудь.

– Он не любит, когда ему напоминают, – Вальтер покосился на монетку, прилипшую к стойке, и потёр ладонью шрам на подбородке. Поднял взгляд на травника. – Что ты тут вынюхиваешь, а, Лис?

Жуга неторопливо глотнул из кружки.

– Это из-за тебя меня прозвали соломенным? – спросил он вместо ответа.

– Да. Из-за меня, – отрезал тот. – Ещё вопросы будут?

– Будут.

– На кого работаешь, рыжий? – хозяин постоялого двора прищурился.

– Ошибаешься, Вальтер, – Жуга покачал головой, – я не сыскарь.

– Оно и видно, – буркнул тот. – У сыскарей и кругляшки покрупней, и осведомители получше. И они знают, что разливала в «Красном Петухе» не из болтливых. Ну, что, так и будешь стоять и хвост мне крутить? Говори чего надо или пей своё пиво и выметайся. А можешь и то, и другое, и третье.

– Ты знаешь, что Бликса вчера чуть не сдох?

– Одним дураком больше, одним меньше, какая мне разница?

– А такая, – Жугу помаленьку начала разбирать нездоровая злость, – что следующим дураком вполне можешь оказаться ты, понял?

– Да что ты? – усмехнулся Вальтер. – Ой, боюсь! Ой, напугал! А ты, я гляжу, наглый, даром что соломенный… – он сделал знак вышибалам оставаться на месте. – Ну, допустим, понял. Дальше что?

– Меня интересует всё, что касается этих собак.

– Всё?

– Всё. Любые сплетни.

– Ну так и спрашивай у своего Рудольфа! – рявкнул Вальтер, наливаясь кровью. Громилы у дверей пришли в движение. Жуга почувствовал, что вновь коса нашла на камень: о загадочных собаках никто из горожан не знал, а если и знал, не хотел говорить. Как ни крути, всё упиралось в Рудольфа, а Рудольф молчал. Молчал, несмотря на гибель жены и дочери и добровольное десятилетнее затворничество. Тоже не знал? Или…

Или – что?

В этот момент дверь корчмы распахнулась, пропуская троих, одетых в одинаковые синие полукафтаны службы городского магистрата. Один держал в руке очиненное перо и свиток желтоватого пергамента с печатью на малиновом шнурке, второй был стражник при оружии, а третий просто шёл без ничего, зато щеголял в лоснящихся, отменной выделки, скрипящих кожаных штанах. Кабатчик сплюнул и переменился в лице.

– Тьфу, чёрт, ещё и эти на мою голову! – он отмахнулся от травника, давая понять, что разговор окончен. – Всё, Лис, уходи: не до тебя сейчас.

– Пиво допью и уйду.

– Допивай.

Меж тем тот, что со свитком, успел уже свой свиток развернуть, встал посреди залы и откашлялся, прочищая горло.

– Приказом бургомистра, – начал он, – и по согласованью с гильдией Лиссбургских пивоваров мы, посыльный городского магистрата Редан Кокошка, подмастерье цеха пивоваров Марек Пемберзон и капитан городской стражи Фердинанд Альтенбах обычным порядком уполномочены по кабакам проверку учинить, дабы выяснить…

– Хорош болтать, упал, намоченный, – поморщился Вальтер. – В первый раз приходите, что ли?

– …дабы выяснить, – невозмутимо продолжил тот, – хорошее ли пиво в городских трактирах подаётся и не разбавляют ли его хозяева с намереньем неправедно нажиться. – Он кончил читать и свернул пергамент в трубочку. – Печать смотреть будешь, Вальтер?

– И так верю.

– Что ж, порядок ты знаешь, – Редан Кокошка повернулся к стойке и дал отмашку: – Пауль, наливай.

Тот нацедил из бочки кружку. Жуга с интересом наблюдал, как Марек – тот, что в кожаных штанах, отхлебнул первым, скорчил серьёзную мину и кивнул. Передал кружку Фердинанду. Пока другие двое пробовали пиво, Марек подтащил к стойке скамейку.

– Ещё кружку, – потребовал Редан. Пауль подчинился.

Посетители сгрудились вокруг. Зрелище происходящей «пивной проверки» всех изрядно веселило, не говоря уже о том, что напрямую затрагивало их интересы. На затёртую, отполированную бесчисленными задами выпивох скамейку вылили подряд три кружки пива, после чего Марек подобрал полы кафтана и с самым серьёзным видом на неё уселся. Со всех сторон посыпались шуточки.

– Ну и работёнка у парня. Дитель, ты поглянь, чего придумали!

– Это что ж, теперь пиво так пить полагается?

– А чё, в сам’раз… И закусь не нужна.

– И запаха не будет.

– И много так зайдёт?

– Кому как. Мыслю я, ведёрко засосёт на дармовщинку.

– Гм! Надо будет как-нибудь попробовать…

Толпа разразилась хохотом. Марек сидел с каменной физиономией, неподвижный, сосредоточенно считая про себя, пока наконец не решил, что прошло достаточно времени, и медленно принялся вставать. Прилипшая к штанам скамейка поднялась вместе с ним. Редан Кокошка удовлетворённо кивнул и что-то написал на пергаменте. Фердинанд Альтенбах и Марек Пемберзон тоже нацарапали внизу по крестику. Скамейку с липким треском от пемберзоновских штанов отодрали, после чего потребовали пива тёмного и всю процедуру повторили.

– Удостоверяю, – «уполномоченный» протянул пергамент Вальтеру, – что пиво в сём трактире подаётся свежее, светлое и тёмное, Хальсеновской варки, качеством удовлетворительное и неразбавленное.

– Стоило мороки, – буркнул кабатчик. – Спросили бы у людей.

– Дык спрашивали, – хмыкнул Марек, рыгнул и поморщился. – Тьфу, чёрт. Целый день ходим, скоро из ушей пиво польётся.

– Иной бы чёрту душу заложил за этакую должность.

– Это как посмотреть. Пивко в охотку хорошо, а по работе пить – маета одна. Ну ладно, бывай.

– Бывай и ты.

Сопровождаемая беззлобными насмешками, троица проверяющих прошествовала к выходу. Дверь за ними закрылась. Воодушевлённые результатом проверки, посетители по двое, по трое задвигались к стойке.

– Мне светленького налей.

– Плесни и мне кружечку, Пауль.

Вальтер повертел в руках пергамент, обернулся и встретился взглядом с травником. Жуга отхлебнул из кружки и с понимающим видом ухмыльнулся:

– Лакрица?

Кабатчик помедлил, прежде чем ответить.

– Больно умный ты, Лис, – сказал он наконец. – Не боишься, что побью?

– А я соломенный, – с усмешкой глядя Вальтеру в глаза, сказал Жуга. – Но со смолой. Как тот бычок. Смотри, не прилипни.

Он поставил на стойку опустевшую кружку, пришлёпнул рядом менку.

– Поговорить надумаешь, – сказал он, – знаешь, где меня искать.

И с этими словами повернулся и ушёл.

* * *

До дому травник добрался уже вечером, расстроенный, злой, раздувшийся от выпитого пива, и долго стучался в дверь, прежде чем его впустили.

– Вы что, с ума посходили? – сказал он, входя. – Полчаса стучу.

– Ты сам сказал, никого не пускать… – пролепетал Телли.

– Но я же не себя имел в виду!

– Так я ж не знал, что это ты!

– Спросить-то можно было, – Жуга закрыл дверь и повесил кожух на гвоздь. Взъерошил волосы рукой. – Повязки поменял?

– Поменял.

– Не загноились раны?

– Вроде нет.

Травник подошёл к камину. Приподнял крышку, заглянул в котёл.

– С обеда не осталось чего?

Рудольф покачал головой:

– Нет. Всё подъели. Нас же четверо теперь.

– Я хотел на рынок сбегать, да деньги кончились, – прибавил Телли. – Ты дал бы, что ли, а то с пустым брюхом спать придётся.

– Придётся, что поделать, – хмыкнул травник. – Куда сейчас пойдёшь, на ночь глядя?

– Места надо знать, – ухмыльнулся мальчишка. – У Франца Хальфа лавка дотемна открыта. И пекарня там рядом, а хлеб завсегда с ночи пекут. Тесто, небось, уже подошло… Давай, короче.

Жуга устал и потому предпочёл не спорить, молча вынул кошелёк и отсчитал в подставленную ладонь пяток медяков. Замешкался, рассматривая одну монетку, нахмурился и сунул её обратно. Достал взамен другую.

– На. Купишь хлеба и колбасы.

– Кровавой?

– Ливерной, она дешевле. Да поосторожней там, слышь? Не нарывайся.

– Я быстро.

Телли оттолкнул вертевшегося под ногами Рика и умчался, только дверь хлопнула. Жуга помедлил, сел и высыпал на стол содержимое кошелька. Разложил монеты по ранжиру. Здесь были только менки: пфенниги, патары, турские гроши, шляхетские гроши и полугроши, кёльнские денарии, орены и геллеры, и даже парочка неведомо как затесавшихся сюда турецких динаров с дырочкой посередине, как у медальона, – причудливая денежная смесь, имевшая хожденье в Лиссбурге. Последней Жуга вынул монетку, которая привлекла его внимание. Поднёс её поближе к пламени свечи и вновь нахмурился.

Странный медяк не походил ни на что, начиная хотя бы с того, что монетка была не круглой, а семиугольной. На одной стороне была выбита в профиль бородатая голова на фоне гнутого трезубца, другую сторону сплошь покрывали письмена. Читать Жуга умел плохо, но всё же, сравнивая с прочими монетами, не обнаружил среди надписей ничего похожего. То были даже не буквы, а нелепая путаница угловатых чёрточек и точек. Не походило это и на арабскую вязь, вдобавок травник слышал краем уха, будто ислам запрещает изображения людей где бы то ни было. Он перевернул монетку и вновь вгляделся в резкий скуластый профиль на другой стороне. Как ни крути, а это всё-таки была голова.

Почему-то травника не покидало ощущение, что подобные монеты он уже видел. Жуга отложил монетку и потёр глаза. Голова была тяжёлая, хотелось спать – поход по кабакам во всех смыслах не прошёл для него даром. Быть может…

– Рудольф, – окликнул травник старика.

– Что? – поднял голову тот.

– Помнишь, ты убрал в кладовку вещи сверху? Там была коробка. Чёрная, в две ладони шириной.

Старьёвщик помедлил.

– Не помню. Может, и была… Погоди, сейчас взгляну.

Он встал, взял свечку и ушёл в чулан, с минуту шумно там возился, передвигая разный хлам, и вскоре появился вновь, неся в руках лакированную, всю в царапинах шкатулку.

– Эта?

– Да, – Жуга кивнул, открыл крышку и сразу понял, что память его не подвела: среди резных безделушек лежали две монеты. Старые, покрытые зеленоватой патиной, но в точности такие же, как та, что на столе. Рудольф и Жуга переглянулись.

– Откуда они у тебя? – спросил травник.

– Да разве ж я вспомню, – пожал плечами Рудольф. Потёр ладонью подбородок. – Должно быть, вместе со шкатулкой и купил когда-то.

– Хм… – Жуга помедлил, заглянул в шкатулку и вытащил оттуда резную фигурку. Повертел её в пальцах и поставил на стол.

– А это что такое?

Тяжёлая, изжелта-белой кости статуэтка изображала воина и высотой была примерно с палец. Указательный. Работа была мастерской – нож резчика с дотошностью изобразил и меч, и шлем, и прочие детали амуниции, даже звенья кольчуги. Плечи и спину скрывали складки длинного, до пят, плаща. Черты маленького лица поражали тщательностью отделки, а самые мелкие детали – брови, ноздри, зрачки были выжжены железом. Несмотря на это, сосредоточиться на нём Жуга не смог. Лицо было как будто знакомым, и в то же время мастер ухитрился вырезать на редкость неприметную персону. Сквозь полупрозрачную кость просвечивало пламя свечи. Заинтригованный, Жуга отставил статуэтку в сторону и потянул из шкатулки следующую. Рудольф следил за ним с не меньшим интересом.

На сей раз это была ладья. Под вздутым парусом, на круглой маленькой подставке, она, как и воин, тоже была вырезана с исключительным старанием.

За костяной ладьёй последовал дракон. Длинношеий, чуть пригнувшийся и свивший хвост кольцом. Зубастая пасть распахнута в атаке, хребет, макушка головы и холка щетинились остроконечным гребнем.

Четвёртая фигурка вновь изображала человека. Он был безоружен, почти на голову ниже первого ростом и довольно просто одет. Его лицо, несмотря на тонкую резьбу, отличалось той же размытостью черт, что и у воина.

Травник хмыкнул, вытряхнул на стол последнюю оставшуюся в шкатулке фигурку и вытаращил глаза.

– Чёрт! – невольно вырвалось у него.

– Где? – Рудольф, подслеповато щурясь, нагнулся к столу. – А… Это не чёрт. Это лис.

* * *

Три мальчишеские фигурки возникли возле выхода из полутёмного кривого тупичка совершенно неожиданно, и Телли непроизвольно перешёл на шаг, а затем и вовсе остановился. Шагнул назад. Сердце его бешено заколотилось. Он огляделся по сторонам и понял, что «нарвался».

Трое не спеша двинулись вперёд, и вскоре желтоватый отсвет фонаря выхватил из темноты ухмыляющиеся рожи Отто и двоих его неизменных приятелей.

– Гля, пацаны, – вовсю изображая удивление, воскликнул Отто-Блотто, – снеговик ползёт! А вроде не сезон…

– Точняк, не сезон, – подтвердил тот, что пониже, со щербинкой на передних зубах. Сплюнул. – Да и не место.

Телли так и прозвал для себя этих трёх корешей – Отто-Блотто, Рябой и Щербатый. Последних он не знал по именам, да по большому счёту ему было всё равно.

– Я ж говорил тебе, чтоб ты не лазил, где не надо, – кулаки в карманах Отто лениво зашевелились. – Говорил али нет, а, мельник?

– Я не мельник, – буркнул Телли, отступая в глубь проулка и придерживая сумку с колбасой и булкой.

– А кто иначе, коли вся башка в муке? – хохотнул второй, с избитой оспинами рожей. Протянул руку за сумкой. – Он самый, энтот, значит, му… мукомор и есть…

– А могёт быть, маляр? – сострил Щербатый.

– Ну-ка, дай мешок.

Рябой не дрался без свинчатки. Телли чуть помедлил и нехотя скинул заплечную лямку. Перед его глазами вдруг возник Жуга – память услужливо и, как всегда в момент опасности, с необычайной резкостью оживила события двухнедельной давности, когда Жуга, поддавшись уговорам, принялся-таки учить мальчишку, как давать отпор.

«Понимаешь, – говорил травник, – твоя беда в том, что ты боишься. А в драке нет смысла попусту бояться. Если ты боишься – тебя побьют. А если не боишься, то, конечно, тоже побьют, но страшно уже не будет. А значит, сможешь дать сдачи. И помни: те, кто бьют втроём одного, всегда его боятся, а иначе вышли бы один на один».

Послушать, так сплошное развлеченье… Телли в сомнении поднял взгляд.

И эти вот его боятся? Что-то не похоже…

«Ты скорый на язык, – говорил Жуга, – вертлявый и соображаешь быстро. Полено, вон, тогда поймал на мах… Не получилось убежать – хитри, играй, кружись. Их же трое. Ты знаешь, как ударишь и куда, а вот они чёрта с два, даже друг про дружку! Обзови их, что ли… Разорви рубаху, в рожу плюнь, заставь их растеряться. Делай суматоху! Понял?»

«Понял», – Телли кивнул.

«Ни черта ты не понял, – усмехнулся травник, вставая. – Давай учиться».

В руках у Щербатого мелькнула короткая толстая палка. Известное дело – Канава пустым кулаком не дерётся. Телли понял, что дело плохо, и…

Шагнул вперёд.

– Что, – простодушно хлопая глазами, спросил он Щербатого, – палочкой меня бить будешь? – Голова его нелепо дёрнулась, и Телли, по какому-то наитию не сменив интонации, повторил, как нелепое эхо: – Палочкой меня бить будешь?.. Палочкой меня бить будешь?..

– Эй, ты чё… – Щербатый, растерявшись, отступил.

«Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать: «Руки прочь от меня!» Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?! Что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки?»

Тил бросился вперёд, но бить Щербатого не стал. Заместо этого на полпути рванулся к Рябому (тот как раз залез по локоть в сумку) и врезал ему по зубам. Удар получился несильный, вскользь, но совершенно неожиданный, Рябой не удержался на ногах и плюхнулся на мостовую, выронив мешок.

– Ах, ты… – Отто рванулся вперёд и чуть не столкнулся со Щербатым. Завертел башкой. – Хватай его, Румпель!

– Я… хак!..

Локоть Телли врезался Щербатому под дых. Тот хватанул губами воздух и согнулся пополам. Телли вывернулся, вскрикнул от боли, отпрыгнул к стене («Со стены не нападают») и быстро оглядел всех троих («Не теряй врага из виду! Никогда!»). Драка, похоже, переходила в самую опасную стадию – противники опомнились. Можно было попытаться убежать, но колбаса… и хлеб…

Телли стиснул зубы.

– Ну, гад, – прошипел Отто, – ну, ёжик, ты меня достал…

– Сам ты ёжик!

Телли рванулся («Делай суматоху!»), подхватил валявшийся на мостовой осколок черепицы и запустил им в фонарь. Попал, и не успел ещё затихнуть звон разбитого стекла, как Телли, не вставая, бросился вперёд. Холодный ветер мигом затушил фитиль, из освещения осталась одна луна. На растерявшуюся троицу посыпались удары («Ступня, колено, голень, пах, дыхалка! – голос травника звучал в ушах. – Не трать сил попусту, бей туда, где больно!»). Кто-то пнул и промахнулся. Другой попал, но потерял равновесие, взвизгнул и упал, хватаясь за промежность. Выронил свинчатку.

– Ы-ы, гадюка-а-а!

– Не трожь! – Телли прыгнул, оседлал упавшего Щербатого, наступил ему на руку и вырвал из пальцев дубинку. Замахнулся: – Изувечу!

– А-а!

Двое оставшихся насели на него, подмяли и отпрянули, вдруг обнаружив, что колотят не того.

– Чёрт!

– Мамочки, как больно…

– Это ты! А этот где?

– Уй, мамочки… – стонал Рябой.

– Вон он!

Отто обернулся.

Телли стоял над ними и бежать, похоже, не собирался. Подражая травнику, мальчишка медленно повёл в воздухе концом дубинки и замер.

– Ещё добавить или хватит? – осведомился он. Голос его слегка подрагивал и должного эффекта не произвёл, но заставил троих призадуматься.

– Ну, гнида…

Телли без замаха, что есть силы заехал Отто палкой по спине. Тот взвыл и повалился на бок.

– Меня звать Телли, – сказал он, отступив на шаг. Голос его звенел. – И я буду ходить там, где захочу, ты понял?

– Понял… – проворчал хозяин Блошиной Канавы, потирая спину.

– Ни черта ты не понял, – Телли, как ему казалось, с очень грозным видом плюнул, перехватил трофейную палку под мышку, подобрал мешок и вскинул его на плечо.

Стукнула дверь пекарни. Фридрих – подмастерье булочника, парень рослый и усатый, но худой, как привидение, и такой же белый от муки, выглянул и осмотрелся по сторонам.

– Фонарь расколотили… – охнул он и, разозлённый, кинулся к мальчишкам. В руке его, откуда ни возьмись, появилась тяжеленная дубовая скалка.

– Я вас, сукины дети!..

Все четверо, включая Рябого, пустились наутёк.

И в этот миг на улице возникла собака.

Телли первым заметил её, взвизгнул, бросил палку, сумку и помчался, не разбирая дороги. Налетел в потёмках на фонарный столб, упал, отполз к стене и скорчился. Фридрих ахнул, метнулся обратно в пекарню. Обронённая скалка с сухим перестуком покатилась по брусчатке. Отто и компания разбежались кто куда. Рябой, несмотря на ушибы, попытался вскарабкаться на фонарь, периодически съезжая, оглянулся и припустил за остальными, дико вереща.

Телли остался один.

Собака приближалась. Громадная, серебристо-серая, она бежала совершенно бесшумно, лёгким собачьим галопом, и почему-то со стороны тупичка, откуда не было, не могло быть выхода. Огромные глаза её горели в лунном свете, словно два зелёных огонька. Телли хотел зажмуриться и не смог, парализованный страхом, лишь сидел и смотрел, как чудовищная тварь поравнялась с ним и… промчалась мимо.

Даже не взглянула на него.

В зубах она несла кошель.

* * *

Травник видел бег.

Он чувствовал движение меж сдвинутых домов – работу гибкого, хищного тела. Он мчался сквозь моросящий дождь, в холодном свете убывающей луны, изжелта-бледной, скрытой облаками, похожей на истёртую монету. Лицо на монете смеялось. Дома, ворота, фонари. Чужими глазами всё виделось необычайно ясно, словно днём. Он мчался. Он бежал. Потому что…

Ещё он видел человека с саблей, в красном с серебром кафтане, человека, которого он почему-то ненавидел, ненавидел люто, страшно. Ненавидел, но не мог с ним справиться. Потому что…

Ещё он видел дверь, обшарпанную стойку с кружками, солому на полу и темень за окном. Горел фонарь под потолком. Короткие толстенькие пальцы с многолетней сноровкой тасовали медные кружочки, тишину закрытой корчмы нарушал приятный, еле слышный звон. Кабатчик подсчитывал дневную выручку. Губы его шевелились. Серебро проворные пальцы убирали подальше. Медяшки звякали. На краткий миг взгляд травника выхватил в их потоке странную семиугольную монетку. Ещё одну. Ещё. Кабатчик не обратил на них внимания и продолжил считать.

Неожиданно раздался стук в дверь.

– Кто там? – окликнул кабатчик и помолчав, добавил: – Закрыто уже!

Вместо ответа поскреблись ещё раз. Тихо, осторожно.

– Чтоб тебя… – ругнулся тот. Сгрёб монеты в кошелёк. В дверь снова постучали. – Слышу, иду!

Он обошёл стойку. Из крайней бочки капало, кабатчик машинально прикрутил недозакрытый краник. Помедлил, подобрал мясницкий нож, засунул его за пояс и направился к двери. Посмотрел в окно, но кроме темноты и собственного отражения в чёрном стекле ничего не увидел.

Отражение…

Жуга попытался закричать, но не смог. Потому что…

Снова стук. Шаги.

– Да иду же! Вот же чёрт, принесла нелёгкая кого-то на ночь глядя…

Короткие пальцы коснулись холодного металла, и старая погнутая щеколда медленно поползла в сторону.

И тогда Жуга закричал.

* * *

Водоворот дурного сна нахлынул, затянул, сомкнулся вихрем брызжущей слюны, захлебнулся беззвучным криком и исчез. Как перекисшая брага вышибает днище у бочонка, как разгибается лук, запуская стрелу, так и травника выбросило из сонного небытия. Он заполошно вскинулся и тупо уставился на стол перед собой, на вплавленные в мутную лужицу растёкшегося воска три угловатые монетки. Огляделся. В доме было тихо. Свеча в поставце догорела до самой розетки. Рудольф дремал в кресле у камина. Дракончик скулил, отчаянно царапая дверь в попытке выбраться.

– Тил? – позвал травник.

Ответа не последовало.

Услышав имя хозяина, Рик заскрёбся ещё сильней. Жуга поморщился, потёр виски. Обрывки сновидений наплывали друг на друга, путались, терялись. Таяли. Он снова слышал стук, бежал по улицам, подсчитывал выручку, кричал: «Слышу, иду!», отодвигал засов, не зная, что за нею…

А что за нею?

Обычно травник не имел привычки спать ни днём, ни даже вечером, по опыту зная, что потом проваляется полночи в напрасных попытках уснуть и утром встанет разбитым. Только пиво смогло сморить его, пока он размышлял над своими находками. Пять костяных фигурок по-прежнему стояли на столе.

– Телли! – уже громче позвал он и вновь не получил ответа. Предчувствие беды усилилось. Травник ругнулся и потянул с гвоздя кожух. Свеча мигнула, ярко вспыхнула в последний раз и погасла. Разбуженный дракошкиной вознёй, проснулся Рудольф.

– Который час? – спросил он. Отблеск угасающих углей ложился на его лицо нелепой движущейся чёрно-красной маской. Как будто отвечая на его вопрос, далёкий колокол на башне отрывисто ударил один раз и смолк. Рудольф и Жуга встревоженно уставились друг на друга.

– Телли ещё не приходил?

– Нет…

– Чёрт… – Жуга скрежетнул зубами и заметался, разыскивая шапку. Не нашёл, махнул рукой и схватил свой посох. – Непоседа. Я ж предупреждал!

В этот миг в дверь заколотились.

– Откройте, это я! – кричал заполошно ломкий мальчишеский голос. – Откройте!

Весь мокрый, в грязи, Телли ворвался в дом, будто за ним гнались черти. Захлопнул дверь, задвинул засов и без сил опустился на пол.

– Тебя, что, опять побили? – Жуга с опаской посмотрел на дверь, но всё вроде было тихо. Телли помотал головой и протянул ему сумку.

– Там… – всхлипнул он, – я вид… я видел…

Он заплакал.

– Ну? – травник присел и отпихнул в сторону дракона, который уже проявлял к сумке недвусмысленный интерес. – Что случилось? – он встряхнул мальчишку за плечи. – Да говори же! Что ты видел?!

Телли не отвечал.

…Удар, прыжок из темноты, горящие глаза, короткий визг, падение, разодранная плоть, мокрый шорох соломы под ногами… кровь бьёт фонтаном из разорванных артерий, запоздалый взмах ножа и крик, крик, крик – отчаянный, безумный, переходящий в бульканье и хрип…

Жуга пошатнулся и схватился за косяк. Прикрыл на миг глаза.

– Что ты видел? – повторил он свой вопрос, уже зная, что услышит.

– Собака… – выдавил мальчишка, глотая слёзы.

Телли смог сказать всего одно слово, но и этого хватило, чтобы у Рудольфа забегали мурашки по спине.

А через миг мальчишка взглянул на травника и вдруг забился в судорожном крике:

– Не смотри на меня! Не смотри на меня так!!!

* * *

Редко когда в своей жизни Жуга бегал так быстро, хотя прекрасно понимал и знал, что не успеет. Знал, понимал – и всё равно бежал, разбрызгивая лужи, срезая путь кривыми переходами дворов. С разгону налетел на целовавшуюся в подворотне парочку – девица взвизгнула, парень выругался и схватился за нож, но Жуга уже исчез за поворотом. Город кружил, петлял, запутывал дорогу паутиной узких переулков, городил на пути баррикады развалин. Неровная брусчатка мостовой блестела каплями недавнего дождя. Было стыло и холодно.

Он опоздал.

У «Двух Башмаков» гомонил народ. Горел фонарь. Холодея сердцем, травник протолкался сквозь толпу.

– Что стряслось?

– Хозяина порешили, – с весёлым возбужденьем охотно сообщили ему. – За стражей уже побёгли.

– А за лекарем?

– На кой за лекарем? и так подохнет… Чё ты пихаешься?! Ща как пихну…

– Заткнись!

В голосе травника было что-то, отчего словоохотливый зевака заткнулся и поспешно уступил дорогу.

У самой стойки лежал Томас. Травник протолкался сквозь вонючую, пропахшую пивом и страхом толпу и содрогнулся.

– Яд и пламя…

Такого он не видывал давно. Кабатчик ещё дышал – залитая красным грудь прерывисто вздымалась и опадала. Разодранное горло пенили пузыри, среди лоскутьев мышц и жил синевато и страшно блестели оголённые кольца трахеи. Руки до плеч покрывали укусы, рваные, с махрами содранного мяса; в их глубине белела кость. Кровь судорожными толчками била из разорванных вен, заливая пол неровной лужей. Люди в корчме стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. Никто не решился подойти к лежащему, переступить неровный круг света от старого фонаря, висевшего как раз над ним, будто это могло навредить.

Никто, кроме Марты.

Травник впервые воочию увидел эту женщину, ту самую Марту, что вечно была на кухне и так смешно боялась мышей, коренастую, широкобёдрую, с морщинистыми сильными руками, изъеденными бесконечной стиркой и мытьём посуды, руками, которые сейчас поддерживали голову Томаса. Она была единственной, кто не ушёл, не оставил его в беде.

Жуга шагнул вперёд. Марта подняла голову. В глазах её отразился ужас.

– Не подходи! – взвизгнула она и снова разразилась рыданиями. – Не тронь, не смей!

Травник опустился на колени, протянул руку.

– Я хочу помочь, – тихо сказал он.

– Уходи!

Не слушая её, Жуга стянул ремень и принялся накладывать жгут.

Глаза кабатчика открылись, нашарили травника.

– А, Лис… – прохрипел он. Содрогнулся в судорожном кашле. В горле его забулькало, струйка крови стекла изо рта на рубаху. – Доигрался… Пришёл… посмотреть?

– Это не я, Томас, – сказал Жуга. Голос его был на удивление твёрд и спокоен. – Кто-то другой натравливает собак.

– Какая… разница… теперь… – слова текли мучительно и медленно, как воск со свечи. Марта плакала, теперь уже беззвучно.

– Молчи, береги силы.

– Силы? Толку… умираю…

Кто-то сдавленно икнул и рванулся к двери, не выдержав зрелища. Ему уступили дорогу, ещё и дали пинка напоследок, чтоб не лез вперёд, коль брюхом слаб. Народ в корчме молчал, лишь изредка проносился по рядам тревожный шепоток.

Жуга перетянул кабатчику жгутом руку выше локтя, взялся за вторую. Осторожно тронул растерзанную шею и замер в нерешительности. Так же осторожно оттянул края раны, вгляделся в кровавое месиво. Взгляд его помрачнел.

Надежды не было.

Если бы сонная артерия осталась незадетой, если бы кто-то чуть раньше додумался перетянуть ему вены, если бы Жуга бежал быстрее, если бы, если бы, если бы… Всех пальцев на руках не хватит сосчитать эти «если бы». Смерть приближалась к Томасу неотвратимо, семимильными шагами, и ей не было дела до людей, которые встанут на её пути. Ничто человеческое не могло здесь помочь.

Ничто.

Человеческое.

Жуга помедлил, собираясь с мыслями.

Он мог помочь кабатчику. Мог, но для этого пришлось бы вновь вернуть всё, от чего он, казалось, навсегда избавился, вернуть свой дар, своё проклятие, всё, что вело его, тащило за уши по злым дорогам спятившей судьбы всего лишь год тому назад, и шрамы на теле, в душе и в сердце ещё не успели зажить. Чем это могло обернуться, травник мог лишь гадать, а выбор – его выбор лежал сейчас на полу, хрипел разодранным горлом, отсчитывая каплями кровавой клепсидры последние минуты бытия.

Травник закусил губу. «А так хотелось хоть немного пожить спокойно…»

Он уже знал, какое примет решение. В любом случае медлить было нельзя – гораздо проще исцелить живого, чем оживлять умершего.

Жуга встал и быстрым взглядом окинул толпу.

– Ты, ты и ты, – окровавленным пальцем указал он на троих, стоявших впереди, – бегите на кухню. Несите воду, всю, какую найдёте. Быстро! – рявкнул он, заметив, что те не спешат. Толпа встревоженно загудела, когда травник повернулся к ней. – Остальные все вон!

Он помедлил и на краткий миг закрыл глаза, ощущая в пальцах колючий холодок серой магической мощи.

Смерть пришла и встала на пороге.

– Вон!!! – заорал он.

Толпа шарахнулась к выходу.

* * *

В просторный зал корчмы под «Красным Петухом» Жуга ворвался как ядро из катапульты. Взъерошенный, в разодранной рубахе, выпачканной кровью, он хлопнул дверью так, что с потолочных балок посыпалась сажа, и сразу, без слов направился к занавеске, за которой обычно сиживал хозяин. Один из вышибал метнулся, чтоб остановить, ухватил за плечо. Затрещала рубаха. Жуга, не замедляя шага, потянул его за руку на себя, слегка присел, толкнул ладонью в грудь, и вышибала с грохотом и треском покатился по полу, сметая лавки и столы. Выражение его лица было самое что ни на есть растерянное. Посетители заоборачивались, кто-то выругался.

Жуга прошёл через весь зал и остановился у стойки.

– Что за шум? – Вальтер возник на пороге, огляделся и только теперь заметил травника. – А, это ты… Что на этот раз?

– Всё то же, – травник навалился на стойку. – Поговорим, Вальтер?

Поверженный вышибала выбрался из-под груды обломков и снова подскочил к Жуге. Занёс руку для удара.

– Фриц! – коротко и хлёстко бросил Вальтер. Громила задержал кулак и вопрошающе глянул на хозяина. – Ты мне больше не нужен. Я тебя увольняю.

– Но…

– Расчёт получишь завтра. – Вальтер повернулся к травнику, который за время этой сцены даже не дрогнул, и молча оглядел его с ног до головы. – А ты, я вижу, не угомонился. Чего надо?

– Всё, что ты знаешь о собаках. Не притворяйся, будто ты ни при чём.

– А мне и не надо притворяться, – хмыкнул тот, – я ничего о них не знаю.

– Вальтер, не дури. Сегодня вечером задрали Томаса из «Двух Башмаков». – Было видно, как Вальтер побледнел, несмотря на всю свою выдержку. Жуга подался к кабатчику. – Он что-то знал. И ты знаешь, но молчишь.

– Я ничего не знаю.

– Врёшь!

– Убери руки!

Кабатчик ничего не успел предпринять: стоявший у стойки худой парнишка в короткой синей куртке резко развернулся, в воздухе мелькнуло лезвие меча и вонзилось в стойку, туда, где мгновение назад лежала ладонь травника. Жуга проворно отскочил, увернулся. Меч свистнул раз, другой, и противники замерли друг напротив друга.

– Ещё раз дёрнешься, гадёныш, и я тебя прибью. Ты понял?!

Травник поднял взгляд.

Перед ним была женщина. Рыжеволосая, поджарая, в мужской одежде, похожая на дикую растрёпанную кошку. Меч в её руках слегка подрагивал.

– Что там, Беата? – окликнул их кто-то из компании, сидевшей у камина. Высокий мужчина поднялся и направился к ним. – Вот те раз! – он выпучил глаза. – Да это же Лис!

– Знаешь его? – Беата бросила короткий взгляд на подошедшего, но меч не убрала.

– Чёртова задница, знаю ли я?! – возмутился тот. – Я ж те толкую – этот паря мне огниво продал! Ага. Да опусти железку, слышь! Давай, Лис, подсаживайся к нам, не обидим.

Травник молча смотрел на Эриха, наряженного в новенький, расшитый серебром по красному полукафтан. У пояса, набитого в три ряда большими медными бляшками, висели сабля и тугой кошель. Дружки солдата – трое у камина, забеспокоились, один встал и двинулся к стойке. Этот был длинноволос, ростом пониже Эриха и одет во всё серое. Его узкое породистое лицо немного портили на удивление густые брови. На поясе у незнакомца был меч, голенище высокого сапога для верховой езды оттопыривала рукоять кинжала. Левый глаз едва заметно дёргался.

– Что за фрукт? – он кивнул на Жугу. Голос его травнику не понравился.

– А? – Эрих завертел головой. – Да помощник Рудольфов. Помнишь, я те говорил? – он снова повернулся к травнику: – Так ты идёшь, нет?

Жуга молчал. Ему было над чем подумать.

От одежды всех троих едва ощутимо тянуло острым характерным запахом, которого травник не чуял уже много месяцев, но узнал мгновенно – запахом жжёной конопли.

За столом у камина курили гашиш.

– Нет, – сказал он наконец. – Недосуг мне сегодня. В другой раз.

Беата, помедлив, убрала меч в ножны. Фыркнула и отвернулась.

– Ну, как знаешь, – Эрих порылся в кошельке, ухватил травника за руку и шлёпнул ему в ладонь монету. – Держи, приятель. Выпей за наше здоровье. Ну, бывай!

Все трое направились к столу, посчитав инцидент исчерпанным. Травник молча посмотрел им вслед, опустил взгляд.

На ладони его лежала монета. Толстая, чуть потемневшего серебра.

На семь углов.

* * *

Бликса уже почти заснул, когда внизу гулко стукнула дверь. Старая лестница заскрипела.

– Жуга, ты? – окликнул он.

– Я.

Последние трое суток стараниями травника и его ученика лудильщик спал. Раны его медленно, но верно заживали, и лишь правая нога внушала некоторые опасения. Впрочем, Жуга сказал, что хромоты не будет, и Бликса склонен был ему верить, хотя его порой так и подмывало выплеснуть приносимую Телли зеленоватую бурду в ночной горшок от греха подальше.

Травник пристроил свечу на табуретке и сел на край кровати. Помолчал. Одежда его была в крови.

– Ты… – лудильщик приподнялся и осёкся. – Что случилось?

– Сегодня напали на Томаса, – устало ответил тот. – Тоже собака.

– Томаса? Какого Томаса? Постой, – Бликса сморщил лоб и ахнул: – Который в «Башмаках»? – Жуга кивнул. – Он… жив?

– Надеюсь, выживет. Ему досталось гораздо сильнее, чем тебе.

– Иисус Мария… Куда уж сильнее?

– Послушай, Бликса, – медленно проговорил Жуга, – мне нужна твоя помощь. – Он порылся в кармане и достал две медные семиугольные монетки. – У тебя случаем не было… таких вот?

– Была одна. В мешке осталась. А откуда ты знаешь?

– Не важно, – Жуга нахмурился. – Так. Ещё вопрос: ты знаешь Эриха?

– Какого Эриха?

– Он выглядит… выглядел, как кнехт. Высокий, лысоватый, «чёртовой задницей» всё время ругается. С ним ещё парнишка мог быть, такой длинноволосый, в сером, повадки у него, знаешь, такие… – травник повёл рукой движением, от которого лудильщику стало не по себе, покачал головой и закончил непонятно: – Нехорошие повадки.

– Эрих Штауфер, – кивнул Бликса. – Если только я ничего не путаю, это он.

– Кто он такой?

– Наёмник. Мелкая сошка. В последнее время с обозами ездил, в охране.

– А второй? У него ещё родинка вот здесь, – Жуга коснулся левой щеки возле уха, – и говор не местный. Девка ещё с ними. Рыжая, с мечом.

– О, чёрт… – Бликса подобрался. – В какое дерьмо ты вляпался, Лис? Надеюсь, ты с ними не повздорил?

– Ты знаешь их?

– Кто ж их не знает! Хуго и Беата. Хуго – наёмный убийца, говорят, из разорившихся дворян. Мечом работает, как бургомистров писарь пёрышком – без кляксов, прозвище у него – Шнеллер. Его ещё Гиеной прозывают.

– Гиеной? – Жуга заинтересованно поднял голову. – А что значит – гиена?

– Не знаю, – Бликса пожал плечами, – но звучит паршиво, согласись.

– У девки тоже кличка есть?

– Да. Есть. Пиявка. Но не советую тебе её так называть. Она при Хуго как бы на подхвате, а на самом деле вертит им, как кот хвостом. Они не из местных, им на всё плевать, берутся за любую работу, лишь бы платили. Чего ты с ними не поделил?

– Что ж… – Жуга помедлил, словно не расслышал вопроса. – Ладно. Думается мне, остальные не в счёт. Спасибо, Бликса.

Он встал, направляясь к двери, и лудильщик только теперь сообразил, что за продолговатая штуковина у травника в руках, которую он принял за короткий посох.

– Жуга.

Тот обернулся. Бликса облизал внезапно ставшие сухими губы.

– Не делай этого. Ты не знаешь, с кем связался.

Губы травника тронула едва заметная усмешка:

– Это они не знают, с кем связались. Спи.

* * *

– Рудольф.

Старьёвщик поднял голову. Хмурый, с похмелья, Жуга спускался по лестнице. Ступеньки жалостно скрипели под ногами. В руке он нёс узкий меч в потёртых чёрных ножнах. Ранее Рудольф его у травника не видел. Старик кивнул на стул.

– Садись, – он взял бутыль. – Пить будешь?

– Нет.

– А я буду.

Он набулькал в кружку пива, отпил, поморщился и отставил в сторону.

– Где Телли? – травник огляделся.

Рудольф пожал плечами:

– Откуда мне знать? Убежал с утра пораньше, вместе с этой… ящерицей своей. Он не выносит дыма табака.

– Ты и в самом деле слишком много куришь.

– Привычка, – хмыкнул тот, – ещё с тех времён, когда я… Гм. Как там этот? – он указал чубуком наверх. – Жив?

– Поправится. – Жуга потёр глаза. Этой ночью он почти не спал.

– Да, – Рудольф плотней закутался в облезлый мех накидки и глотнул пива. – Это всё из-за того, что коптильни позакрывались. Проклятые собаки совсем обнаглели.

– Рудольф.

– Что?

– Это кто угодно, только не собаки.

Старьёвщик подозрительно прищурился на травника.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ничего хорошего, – травник сплёл до хруста пальцы рук. – Видишь ли… Похоже, это я спустил собак на город. Впрочем, нет, не так. Не совсем я.

В нескольких словах Жуга рассказал, как продал Эриху огниво и что произошло потом. Рудольф слушал с напряжённым вниманием, изредка затягиваясь трубкой и прихлёбывая из кружки. Наконец Жуга умолк.

– Грешишь на оборотней? – спросил старик.

– Какие оборотни? Старый Томас жрал чеснок, как семечки, а оборотни не выносят чеснока. Нет, тут другое.

– Пусть даже так, – сказал Рудольф, в сомнении качая головой. – Допустим, я тебе поверил. Но чего ты хочешь от меня?

– Правды.

– Я не знаю этого солдата.

– Не в солдате дело, – отмахнулся Жуга. – Эрих слишком мелко плавает, чтоб в одиночку заварить такую кашу. Он глуп, да и боец, похоже, средний, ему только кметов брать на алебарду. Никакой соображалки, вырядился, как петух, едва деньжата завелись. У самого ладонь в мозолях от гизарма [23], а туда же – саблю прикупил… Нет. Огниво – вот где собака зарыта. Тьфу ты, – он поморщился, – ну и к месту же присказка… Огниво и деньги – вот что погубило твою жену и дочь. Ты должен знать, что с ними случилось.

Рудольф не ответил. Медленно встал, подбросил дров в камин и так же медленно опустился обратно в кресло. Выколотил трубку и полез в кисет за свежим табаком. Жуга молча ждал, когда он закурит.

– Да, – сказал наконец старик, выпуская клуб сизого дыма, – я знаю. Но я не хочу вспоминать.

– А придётся.

– Да, – кивнул тот и вздохнул. – Ну что ж… слушай.

– Ты был прав, – начал он. – Мартину и Хельгу действительно загрызла собака. Страшнее этого я ничего не видел. Я очень их любил, тебе не понять. Во мне тогда, наверное, что-то умерло. С тех пор я живу как бы наполовину. И уж никак я не мог подумать, что виновато это дурацкое огниво. Что до собак, – он затянулся, – то многих в Лиссбурге в ту зиму закусали насмерть, это было прямо какое-то нашествие.

– Монеты разошлись по городу, – кивнул Жуга. – Всё сходится. И Телли тоже видел, как собака несла кошелёк. Непонятно только, для чего собакам их приносить, чтобы потом отнять обратно.

– Может, они просто не могут иначе, – предположил Рудольф.

– Долго это продолжалось?

– М-м… Не очень.

– Гм… До серебра, как видно, дело не дошло. Огниво не простое, это ясно. Как оно могло к тебе попасть?

Теперь Рудольф молчал довольно долго.

– В этом городе всё не так просто, как кажется на первый взгляд, – сказал он наконец. – У этой лавки, – он повёл рукой вокруг себя, – тоже есть своя история.

– Не томи, Рудольф, – хмуро сказал Жуга. – У меня почти нет времени. Я знаю, что тебе больно об этом вспоминать. Ты купил его?

– Огниво? Кто знает! Я много чего тогда купил…

Старьёвщик помолчал, собираясь с мыслями, и после паузы продолжил:

– Я расскажу тебе одну историю. Когда-то в Лиссбурге жил мужчина по имени Эйнар, и этот Эйнар очень любил одну девушку. И жил ещё тогда один дурак по имени Рудольф. И он тоже эту девушку любил. А девушка… Она не знала, кого из них она больше любит. Не знала или не хотела знать. А может, не любила никого из них, но ей нравилось, что за ней ухаживают сразу двое, такое тоже бывает. А они были очень разные. Один к тому времени уже всерьёз занялся магией, другой – торговлей. И она поставила условие, что выйдет за того, кто больше в жизни преуспеет. Ждать же согласилась год. На самом деле ей, наверное, тогда было всё равно, но, как бы то ни было, год прошёл. Она выбрала Эйнара. А глупец Рудольф, вместо того, чтоб отступиться и забыть, стиснул зубы и продолжил гнуть своё. А она… она не знала, кого из них она больше любит. Эйнар стал злым и раздражительным, немудрено: он знал про них двоих. И когда его жена родила дочь, он знал, чья это дочь. Он всё больше уходил в работу. Почти не бывал дома. Часто ездил к морю. Неизвестно, что было дальше. Возможно, он стал потихоньку ненавидеть землю за то, что она носит таких, как они. И однажды он ушёл и больше не вернулся. Говорят, он искал способ стать дельфином и в конце концов нашёл. Он всегда завидовал дельфинам, хотел быть как они. Никто не знает, почему.

Рудольф умолк. Трубка его давно погасла.

– А дальше? – спросил Жуга. – Что было дальше?

– Дальше всё просто, – хмыкнул старик. – Мы выждали год и поженились. Она переехала ко мне. У меня был хороший дом. Он и сейчас неплох, но был ещё лучше, можешь мне поверить. А кое-что из вещей Эйнара Мартина забрала с собой. Наверное, на память, а может, ей просто было жаль выбрасывать. А я слишком сильно её любил, чтобы протестовать. Вот и всё, – Рудольф взглянул на травника красноватыми, слегка припухшими глазами. – Ты это хотел услышать?

– Не только, – помолчав, ответил Жуга. Кусочки головоломки стремительно вставали на свои места. – Этот дом слишком хорош для лавки старьёвщика. Я видел твои товары – на этом барахле таких денег не заработать. Почему тебя все сторонятся, Рудольф? Не верю, что причиной только смерть твоей семьи. Говоришь, ты много путешествовал. Чем ты торговал, когда был молод?

Рудольф не ответил.

– Молчишь? – травник криво усмехнулся. – Ну, тогда я скажу: индийская конопля, афганский хаш, опийный мак…

– Не надо, – поморщился тот.

– Чёрный гашиш…

– Хватит, я сказал! – кулак старьёвщика обрушился на стол. Деревянная кружка подпрыгнула и повалилась набок, выплеснув остатки пива. – Хватит…

Кровь медленно отливала от его лица. Рудольф попробовал затянуться, обнаружил, что трубка погасла, выкатил из камина уголёк и дрожащими пальцами попытался прикурить. С третьей или четвёртой попытки это ему удалось. Травник смотрел на него внимательно и грустно.

– Это не тот дым, Рудольф, – сказал он.

– Знаю, – огрызнулся тот. – Не ковыряй старые раны, Жуга. Я уже давно заплатил свои долги.

– Работа у меня такая – в ранах ковыряться, – Жуга бесцельно подвигал меч, лежащий на столе, наполовину вытащил его из ножен и вложил обратно, Рудольф успел заметить лишь странный сероватый металл клинка и тоненькие нити гравировки. – А твои долги… – травник указал на высохшие пятна крови на своей рубахе: – Вот твои долги. Скажи, – он помолчал, – ты вёл дела с Вальтером из «Красного Петуха»?

– Да. Мы втроём заправляли всем.

– Кто был третьим?

– Рик ван дер Линден. Ты его не знаешь.

– И как вы называли свой товар промеж себя? «Солома»?

– Да.

– Понятно…

– Что ты собрался делать?

– Лучше, если ты не будешь знать, – уклончиво ответил Жуга. – Послушай, Рудольф. Может статься, я не вернусь. Дай мне слово, что не выгонишь мальчишку и дракона. Хотя бы пока не кончится зима.

– А ты поверишь мне?

– Нет. Но это не важно. Важнее, чтоб ты сам себе поверил. И ещё. Постарайтесь ничего не трогать из того, что… принадлежало Эйнару. Особенно вон ту дос… Яд и пламя! – Жуга вскочил и метнулся к камину. Обернулся к Рудольфу: – Кто их сюда поставил?

Старьёвщик встал посмотреть, но в этом не было нужды – Жуга уже стащил с каминной полки круглую, с инкрустацией, дощечку и водрузил её на стол. Рудольф не сразу понял причину беспокойства – на его взгляд, ничего особенного не произошло, просто пять резных фигурок, найденных травником, теперь стояли на шестиугольниках мозаики.

– Должно быть, Телли постарался, – хмыкнул Рудольф. Коснулся одной из фигурок, ладьи, и попробовал её поднять. Та сидела как влитая. – Гм… Странно. – Он приподнял всю доску. – Приклеил он их, что ли?

– Не трогай, – Жуга взъерошил волосы рукой и закусил губу. Сам попытался сдвинуть хоть одну фигурку. Безуспешно. – Чертовщина какая-то… – он нахмурился. – Ладно. Потом разберёмся.

– Кстати, я давно хотел с тобой о нём поговорить.

– О Телли?

– Да. Со странностями парнишка. Взять хотя бы его дракона. Тил говорит, что Рик вылупился прошлой весной, и явно врёт – драконы так быстро не растут. Потом, он совершенно не помнит, где жил до войны. Сколько, по-твоему, ему лет?

– Понятия не имею, – покачал головой Жуга. – Двенадцать?

– На вид можно дать и двенадцать. Возьмём для верности одиннадцать. Не могут же пропасть в никуда десять лет жизни! Хотя, конечно, всякое бывает. Ни ты, ни я не знаем, что он пережил в войну. А память у него здоровская.

– Да, схватывает на лету, – задумчиво подтвердил травник. – Так и кажется, что не учится, а… вспоминает?

Они посмотрели друг на друга.

– Гм, – сказал Рудольф.

– Однако, – сказал Жуга, – этак мы с тобою далеко зайдём. Чёрт, как башка трещит…

– Может, всё-таки выпьешь?

– Нет. – Он встал и подобрал меч. – Сегодня мне понадобится трезвая голова. Значит, так. Скажи парнишке, чтобы до моего возвращения ничего не трогал. И сам остерегись.

– Ты же сказал, что не вернёшься…

Травник поднял взгляд.

– Я сказал: «Быть может, не вернусь».

Три сестры

– Бывают ли люди без страстей?

– Бывают.

Дао

Первым делом Жуга направился на рынок.

Сколько человек в округе занимались обменом денег, травнику было неведомо, но в таком торговом городе, как Лисс, подобный промысел приносил немалую выгоду. В банки и ломбарды Жуга заглядывать не стал, не без оснований опасаясь шумихи, сам же он знал только четверых менял и надеялся, что этого хватит. Один из них – Гельмут Ценкер, приземистый, плечистый, больше похожий на грузчика мужчина лет сорока, обосновался в нише возле рынка. Среди его клиентов было множество приезжих, и Гельмут без зазрения совести брал за размен завышенный процент. Травника это устраивало, тем более что несколько недель назад он излечил его от острого приступа радикулита – обычной болезни уличных торговцев.

– День добрый, Гельмут.

Меняла поднял взгляд.

– А, Лис! – он осклабился в улыбке. – Привет. Ты ко мне? Какие проблемы?

Жуга достал из кошеля монету.

– Попадались тебе такие деньги?

Гельмут покрутил в пальцах тусклый серебряный семиугольник, куснул его с профессиональной сноровкой и повернул к свету, рассматривая рельеф. Прищурился.

– Хм… Необычная форма. Откуда это у тебя?

– Стало быть, не попадались, – отметил про себя Жуга. – Во сколько ты её оценишь?

– Хочешь обменять? – Гельмут уронил монетку на стол перед собой, прислушиваясь к звону, удовлетворённо кивнул и положил её на чашку маленьких весов. – Хм, так-так… пять унций… пополам… три пишем, два в уме… хм… хм… – он почеркал мелом на дощечке и отложил её. – Дам двенадцать менок с вычетом полушки за услуги. Идёт?

Травник поднял бровь:

– Так много? Дёшево берёшь. Сменил расценки?

– Обижаешь! Для нужных людей у меня скидка. Так как? Меняешь?

Жуга помедлил и достал ещё одну монету.

– У меня к тебе будет необычная просьба, – сказал он.

Гельмут заинтересованно подался вперёд.

– Выкладывай.

– Не сегодня, так завтра появятся люди, которые захотят их разменять. Попробуй выловить монеты. Их и вот эти, – травник выложил на стол перед менялой семиугольный медяк. – Давай завышенную цену, не торгуйся. Сколько ты поимел бы с этого сребреника? Только честно.

Тот поколебался.

– Два гроша.

– Получишь три, я обещаю. Если даже не смогу всё сразу выплатить, буду лечить тебя бесплатно. Если получится, спроси у других менял и откупи. Да, вот ещё что: до темноты зайди ко мне и захвати с собою всё, что наменял. Поверь, это очень важно. Гораздо важнее, чем ты думаешь.

Гельмут посерьёзнел.

– Что стряслось, Жуга? – спросил он. – Влип в историю? Я в грязные игры не играю, ты же знаешь. – Он с подозрением повертел монету в пальцах, выудил из сумки треснувшее, в медной оправе толстое стекло и рассмотрел через него внимательней рисунок реверса и аверса. Прошёлся пальцем вдоль реборды. – С ней что-нибудь не так? Фальшивка? Обрезь? Не похоже… Незаконная чеканка? Или… А, понимаю… – Гельмут поднял взгляд, лицо его озарилось догадкой. – Старинная работа, слишком чистое серебро. Подорвёт баланс. Хочешь придержать их до худших времён?

– Можно сказать и так, – с облегчением кивнул Жуга. Втайне он надеялся, что Гельмут сам подыщет происходящему правдоподобное объяснение, но не ожидал, что это случится так быстро. – На самом деле всё сложнее.

– Ладно. Не хочешь, не говори. Так и быть, для тебя постараюсь. Так, значит, говоришь, три гроша?

– Три.

– Их будет много, этих денег?

– Нет. Не больше кошелька.

– Хм, кошельки бывают разные… Медяки, что, тоже выменивать?

– Если попадутся.

– А цена?

– Договоримся. Скажем так, три менки за десяток. По рукам?

– По рукам. Жди, вечером зайду. А если что…

– Если что, – сказал Жуга, – Рудольф заплатит. Я его предупрежу.

Навестив для верности троих оставшихся менял, травник попросил их оказать ему такую же услугу, после чего направился к «Красному Петуху». На этот раз он не вошёл в корчму, ограничившись наружным осмотром. Прислужник Вилли, получив медяк, с охотой сообщил, что Эрих снял одну из комнат наверху и жить там будет неделю, и даже указал окно этой комнаты. Решётки там не было, но само окно располагалось высоко, под мощным козырьком дубовых, потемневших от времени стропил. Правда, вдоль всего второго этажа тянулся карниз, но карниз очень узкий, скошенный кнаружи и соструганный под фигурную галтель. Добраться до окна было можно, но закрепиться трудновато. Придя к такому выводу, Жуга заглянул в «Два Башмака».

Полностью исцелить Томаса он вчера не смог бы при всём желании – слишком много сил было потрачено на беготню, слишком много Томас потерял крови, слишком долго в травнике дремал его магический талант. Зарастив по мере сил разодранную плоть, Жуга оставил кабатчика под присмотром жены – Томас был очень слаб, и перенести его к Рудольфу Жуга не решился. Впрочем, Марта оказалась хорошей сиделкой, все наставленья соблюдала беспрекословно, хотя до сих пор косилась на травника с подозреньем. Сейчас Томас спал. Спутанная сеть лиловых вздувшихся рубцов покрывала его шею и руки. Жуга осмотрел его и удовлетворённо кивнул.

– Самое страшное позади, – сказал он, уходя. – Недельки через полторы сможет встать. Раньше не надо, а то швы разойдутся. Побольше питья и какой-нибудь мягкой еды, только не пива и не мяса. Свари ему тыквенной каши, репы испеки, что ли… И чтобы ничего острого! Никакой горчицы или уксуса, никакого чеснока!

В доме Рудольфа царила тишина. Телли так и не пришёл. Жуга нахмурился, но ничего не сказал, лишь переоделся в чистую рубаху и принялся наводить порядок на полках.

Под вечер заявился Гельмут.

– Вот, – он бросил на стол два увесистых кошеля, – держи. Как договаривались. Сорок восемь монет серебром и тридцать четыре медяшки. Здесь всё, что наменяли я, Давид и Генрих-Фридрих. Что у остальных, не знаю, у Хорста голяк… Ты хоть бы предупредил меня насчёт тех троих! А то, понимаешь, приходят, приносят…

– Некогда было, – травник высыпал на стол монеты, переворошил. Взъерошил волосы рукой. – Сколько я тебе должен?

– Так, – тот скосил глаза на потолок. – Ну, прежде всего – шестьдесят талеров взамен этих, плюс все медяки один к одному, плюс сто пятьдесят четыре менки комиссионных… округляем… Хм. Это будет… это будет… Восемьдесят три талера.

– Не в ту сторону срезаешь.

– Я же сказал, для тебя у меня скидка. Чем расплачиваться будешь?

– Серебром, – травник вынул кошель. – Отсчитывай.

В гробовом молчании отсчитали восемьдесят три талера, после чего травник сгрёб принесённые Гельмутом монеты и без разбора ссыпал их в отдельный мешочек. Гельмут завязал свой кошель и спрятал его в сумку.

– Может, ещё чем помочь?

Жуга помедлил, покачал головой:

– Не знаю. Вряд ли получится. Что-то говорит мне, что их было по полсотни.

– Почему?

– Число хорошее. Впрочем, ладно, если выцепишь ещё, уговор остаётся в силе. Что-нибудь ещё?

– Больше ни о чём спросить не хочешь?

Травник поднял голову:

– Например?..

– Например, не узнал ли я того, кто пришёл их обменять.

Гельмут явно не спешил уходить.

– Ну и кто это был?

– Нильс Торгерсон, – ответил Гельмут, – торговый капитан. Его корабль снимается с якоря завтрашним утром, идёт к Британским островам. Называется «Иггдрасиль». Найдёшь его у жёлтого причала.

Травнику потребовалась ровно секунда, чтобы сообразить, куда тот клонит.

– Он не сказал, за сколько мест ему заплатили?

– За два.

Вот теперь Жуга умолк надолго.

– Ну что ж, – сказал он наконец, – спасибо. Ты мне в самом деле очень помог.

* * *

Тил сидел на крыше, на самом гребне, прислонившись к тёплой каминной трубе, откуда струился горьковатый угольный дымок. Сидел и смотрел на освещённые окна дома напротив.

– Рик, спишь? – подтолкнул он дракончика локтем. – Не спи, забавное пропустишь.

Тот вскинулся, зевнул и завертел башкой.

– Вон там, внизу, – подсказал Телли.

Дракончик выгнул шею, глянул вниз и встопорщил крылья, заприметив знакомую фигуру. Засучил ногами, когти заскребли по черепице, красноватые кирпичные крошки покатились по крутому скату.

– Тихо, дурак! – прошипел Телли, ухватил его за шею и потянул обратно. – Тихо! Сам вижу, что Жуга… Сиди спокойно.

Травник шёл по улице. Он шагал неторопливо, уверенно, по самой середине, не глядя на дома и не оглядываясь. Телли понял, что был прав в своих предположениях – путь его лежал в тот самый дом, напротив которого мальчишка и дракон устроили наблюдательный пост.

В том, что Телли увязался за Жугой, не было заранее продуманного плана. Просто, выбравшись с утра на улицу, Рик тотчас рванул на рынок подкрепиться, Телли погнался за ним, опасаясь, как бы чего не вышло, а поскольку день выдался солнечный и тёплый и сидеть дома безвылазно не имело смысла, оба решили прогуляться. Вернее, это Тил решил, а дракончик не имел ничего против: полдюжины прогорклых рыбёшек, купленные по дешёвке, привели его в хорошее настроение. Купив себе пирожок и погрозив кулаком мелькнувшему на горизонте Румпелю-Щербатому, Телли направился к воротам Вавилонской башни – посмотреть, что новенького.

И там едва не столкнулся с Жугой.

Травник их не заметил. Тил хотел его окликнуть, но остерёгся, сам не зная, почему. Жуга сговаривался с менялой в нише возле входа в переулок. Из рук в руки переходили деньги. Потом травник направился на другой конец рынка, как выяснилось вскоре – к другому меняле.

Он обошёл четверых, и Телли постепенно разобрало любопытство. Прячась за лотками и то и дело вполголоса подзывая Рика, рвавшегося вперёд, он проследовал за травником до «Красного Петуха», куда Жуга входить не стал, лишь постоял у заднего крыльца, затем – до «Башмаков».

– Слышь, Рик, – задумчиво пробормотал Телли, осторожно подсматривая за корчмой из-за угла, – а ведь он что-то замышляет, наш Жуга. Как думаешь, а, Рик? Замышляет, а?

Рик высунулся посмотреть, что там, глянул на корчму, на Телли, снова на корчму, зевнул и отвернулся, явно не понимая, чего тут интересного. В это время дверь распахнулась и Тил поспешно потянул дракончика за хвост. Рик возмущённо пискнул, но перечить не стал, тем более что травник шёл домой. Приятели двинулись следом.

Тил тоже был не прочь вернуться, но перед этим заглянул в окно и… снова решил подождать.

Жуга и Рудольф ругались. Старьёвщик что-то объяснял, крича и наливаясь кровью, швырнул на стол свою трубку, едва её при этом не сломав, потом подобрал и раскурил. Жуга ответил, резко и отрывисто, потом суматошно завертел головой, вскочил и бросился к камину.

Когда он вернулся к столу, в руках его была доска с фигурками.

– Ой-ёй, – пробормотал Телли, чувствуя, как нехороший холодок ползёт вверх по спине, – ой-ёй…

Таща за собой упиравшегося всеми лапами дракона, он отступил сперва за поваленный тополь, затем ещё дальше и в конце концов затаился в подворотне разрушенного дома напротив, запахнул плотнее куртку и приготовился сидеть здесь по крайней мере до темноты.

– Переждём, – сообщил он дракончику своё решение. – Может, пронесёт.

Не пронесло. Травник бегал вокруг стола, тянул то за одну фигурку, то за другую, хмурился, хватался за голову и выглядел расстроенным, если вообще не разозлённым. Телли окончательно уверился, что не следовало трогать эти дурацкие фигурки.

Возвращение домой откладывалось на неопределённый срок.

Тем временем до травника явился посетитель, в котором Телли не без удивления признал менялу с площади. Того самого, первого, похожего на шкаф. Через окно было видно, как они высыпали на стол груду денег, сгребли каждый свою долю, обменялись рукопожатием, после чего меняла удалился так же быстро, как пришёл.

Смеркалось. Высыпали звёзды. Телли невольно вспомнилась собака с кошельком, драка у пекарни в переулке Гнутых Фонарей, и ему стало не по себе. Развалины восточной части города с конца войны служили приютом всяческому сброду. Городская стража сюда не заходила – что тут было охранять? Наткнуться здесь можно было на кого угодно.

Пора было решать – либо идти домой сейчас, либо не идти сегодня вовсе.

Неожиданно дверь дома старьёвщика скрипнула, открываясь, и на пороге показался травник. Он постоял, оглядывая пустую улицу в обрамлении темнеющих развалин, вздохнул и решительно направился в сторону Горелой башни.

Телли вытаращил глаза: за спиной у травника был меч.

– Ну, дела… – привычно обращаясь к дракону, пробормотал он. – Сдаётся мне, дружище Рик, что дома нам сегодня ночевать не придётся… Как думаешь, куда это он идёт, а?

Мальчишка и дракон переглянулись.

– Вот и я так думаю, – помолчав, кивнул Тил.

Он встал и чуть ли не бегом, опережая травника, коротким путём устремился к «Красному Петуху». Рик с видом оскорблённой невинности затрусил следом, лавируя меж куч разбитых брёвен и обломков кирпича и с удовольствием шлёпая по лужам. Приметил пробежавшую крысу, заметался. Изловил. Телли не стал его ждать. Он свернул к центру города, пробежал развалинами бывшей Тележной улицы, где под рухнувшей стеной три бродяги и старуха развели костёр и что-то жарили (похоже, собаку). Один было встал, но увидел Рика, забежавшего на запах, и поспешно вернулся к костру. Стараясь быть как можно незаметнее, глухими закоулками Телли добрался до корчмы и замер перед глухой стеной дома напротив. Оглянулся, с натугой подтащил к ней деревянную, без одной ступеньки лестницу и вскарабкался на крышу. Рик завертелся, запищал, но вскоре понял, что спускаться хозяин не собирается, и полез следом.

Телли даже не успел толком отдышаться, как появился Жуга.

Постоялый двор был тих и неприметен, лишь в корчме и в двух комнатах на верхнем этаже светились окна. Похоже было, что хозяин сегодня решил закрыть заведение раньше обычного. Да и вообще окрестности корчмы сегодня были до странности безлюдны, лишь на заднем крыльце двое рабочих суетливо загружали на телегу пустые бочки – каждое утро их, наполненные заново, привозили с пивоварни обратно. Травник подождал, пока они не закончат работу, отступил, пропуская телегу, распахнул дверь корчмы и скрылся внутри.

– Ой-ёй… – Тил покрепче ухватился за трубу, перебросил ногу через гребень крыши и уселся на коньке верхом. – Что будет, а?

Рик не ответил, и вообще никак не отреагировал на его вопрос: отяжелевшему от сытости дракончику опять хотелось спать.

* * *

– Куды, куды ты лапы тянешь? У, шельма рыжая! Мой черёд!

– Твой черёд? Ищи дурака! Ща я бросаю.

– Ах так… Ах вот ты как… А ну, иди сюда! Иди сюда!

– Убери щупальца, Дитмар! Молод ты ещё права качать.

– На себя посмотри! Как мухлевать, так на моей игре! Отдай стакан!

– На, чёрт с тобой, тряси.

– И потрясу… Вот потрясу… Ха! Полняк! Продул, Корявый?

– Отыграмся.

– Чем? Где деньги возьмёшь? Хе!

– Не твоё дело.

– Ставишь пояс? Ставишь? А?

Жуга переступил порог и огляделся. Дверь корчмы с тяжёлым скрипом захлопнулась за его спиной, пламя трёх свечей в закапанном жиром подсвечнике заколыхалось. Игроки за столом обернулись к вошедшему; двое – рыжий парень в синем расстёгнутом полукафтанье и невероятно толстый бородач с узким шрамом от ножа на вздёрнутой губе – поднялись навстречу, смерили пришлеца взглядом. Переглянулись. Ни корчмаря, ни вышибал, ни Пауля за стойкой в зале не было. В руках у игроков и на столе дымились трубки.

Полумрак.

Треск дров в большом камине.

Тошнотворно-сладкий запах гашиша.

Игроков было четверо.

Все четверо – с оружием.

– Закрыто, – буркнул толстяк, положив ладони на широкий, усаженный серебряными бляхами ремень. – Нету пива. Завтра приходи.

Жуга посмотрел на него, перевёл взгляд на рыжего.

– Я ищу Эриха, – сказал он. – Эриха Штауфера. Он должен быть здесь.

– Нет тут никакого Эриха. Сказано: проваливай!

Из-за стола встал третий – совсем молодой парнишка в сером кожушке.

– Слышь, Ульрих, погоди. Сдаётся, это Лис, я у него зубья лечил… Слышь, Лис, – он повернулся к травнику, – ты это… уходи давай. Нет тута Эриха твово.

– Я знаю, что он здесь.

– Ага! Под лавкой спрянтался. Фью-фью, эй, Эрих, вылезай! – парнишка в кожушке притворно заглянул под лавку и состроил удивлённую мину. Три его приятеля заржали. Четвёртый игрок рассеянно катал по столу кости, изредка бросая исподлобья взгляд на травника, взгляд быстрый, жалящий, как выстрел из арбалета.

Хуго.

Жуга не двинулся с места, и бородач снова нахмурился.

– Ну, хватит, – рявкнул он. – Чеши отседова, дурилка соломенная, покуда тебе ухи не подрезали.

Жуга не ответил. Ясно было одно – пускать его в корчму никто не собирался. Меж тем до полуночи он должен был увидеться с солдатом. Увидеться во что бы то ни стало, иначе смерти будут продолжаться.

– Вы пропустите меня, – утвердительно сказал он. – Иначе я пройду сам.

– Ты как, просто глухой али не понял? – Толстяк сноровисто выхватил меч. – Ну, раз так… Пришёл бы ты безо всего, так просто под зад получил. А коли с железкой…

– Хватит, Хорст, – отрывисто сказал Хуго. Встал и посмотрел Жуге в глаза. – Он хочет повидаться с Эрихом? Он его увидит.

Хорст плюнул и вложил меч в ножны. Протянул руку к травнику:

– Сымай меч.

– Обойдёшься, – сказал Жуга.

Толстяк побагровел, бросил взгляд на Хуго – тот молчал, спокойно наблюдая за происходящим, и вмешиваться не спешил. Жуга меж тем прошёл к камину. За стол, однако, не сел.

– Ты за огнивом? – спросил Хуго.

– Да. Где Эрих?

Хуго усмехнулся:

– Эрих далеко. Можно сказать, нигде. Объяснить?

– Я понял, – травник помолчал. – Стало быть, огниво у тебя?

– У Эриха язык работал быстрей, чем голова, – пожал плечами Хуго. Вынул из кармана огниво, подбросил его на ладони. – Очень скоро он бы разболтал о нём всему городу.

– Так, значит, это для тебя теперь собаки носят серебро?

– Да. Для меня.

– И надо понимать, что огнива ты мне не отдашь.

– Чего бы ради? – усмехнулся Хуго.

– Они убивают, – травник поднял взгляд. – Ты знаешь, что они убивают, чтоб вернуть монеты?

Хуго рассмеялся лающим, отрывистым, очень громким смехом, от которого травника передёрнуло.

– Мне какое дело? – проговорил наконец наёмник. – Меня они не трогают.

– У тебя огниво.

– Да? – Хуго вновь подкинул огниво на ладони. – Знаешь, Лис, а ты мне нравишься. В последнее время мне нечасто встречались такие наглецы. Предлагаю игру. Ты хочешь сказать, что дело в этой безделушке? – Хуго положил огниво на стол возле свечей. – Вот оно. – Он вынул меч. – А вот он я. Сегодня я уже высек огонь. В полночь явится собака. С кошелём. Тот, у кого будет огниво, как ты понимаешь, останется в живых. Сыграем?

Жуга медлил. Трое людей за его спиной насторожённо молчали. Потрескивал камин. Горели свечи на столе. Тупая грань щербатого кресала матово поблёскивала.

– Ну? – Кончик меча подтолкнул огниво к травнику. – Бери же! Ну!

Это был хороший меч.

И это была нечестная игра.

Травник понял, что попался. Теперь повернуться и уйти означало оскорбить наёмника в лицо. Драться придётся всё равно, пускай не сразу, но потом; Жуга не оборачивался, и без того буквально чувствуя спиной ухмылки трёх головорезов. И дело было даже не в том, что предстояло драться в одиночку против четверых. По всем прикидкам выходило, что до полночи осталось времени совсем чуть-чуть. Хуго играл в салочки со смертью, кто быстрей, и по его причуде все они сейчас играли с нею.

«Плохо, – подумал травник, – ох, как плохо…»

Неожиданно дверь корчмы распахнулась, и на пороге возникла Беата, сопровождаемая невысоким кривоногим парнем, тоже вооружённым мечом.

– Хуго, я договорилась. Нас будут ждать до… – она умолкла, мгновение переводила взгляд с травника на Хуго и обратно, затем разразилась проклятьями.

– Какого чёрта?! Что ты задумал?

– Помолчи, – отрывисто бросил тот.

Беата выхватила меч и подскочила к столу.

Травник стоял недвижный, молчал, полузакрыв глаза.

– Чего ему надо? – выкрикнула девушка. Взгляд её упал на огниво, она мгновенно всё поняла и замахнулась мечом:

– Получай!!!

Часы соборной башни ожили, и в вечерней тишине гулко прозвучал первый из двенадцати ударов.

Одновременно с этим начал двигаться Жуга.

* * *

Тил чуть не свалился с крыши при виде того, что началось в корчме.

– Рик, смотри! – вскричал он, хватая дракона за крыло. – Смотри!

* * *

Раз…

Дитмар следил за каждым движением пришельца, чтоб не пропустить момент, когда рука двинется к плечу. Всё равно какая, правая или левая. Мечом его смутить было трудно – несмотря на возраст, он был опытным бойцом, а оружие… Оружие после войны валялось всюду, и нередко среди ржавого хлама попадались очень странные экземпляры, вроде этого меча без гарды. Он уже встречал людей, которые носили меч за спиной, как этот парень. Но чтобы меч выхватывали снизу… Такое Дитмар видел в первый раз.

И, как выяснилось, в последний.

Два…

Клинок Беаты рассёк пустоту. Дитмар захрипел, шагнул назад и рухнул как подкошенный. Из рассечённого горла фонтаном ударила кровь, обдав камзол и сапоги оказавшейся рядом Беаты. А в следующий миг травник рыжей бестией прыгнул к столу и одним взмахом меча срубил все три свечные головки.

И наступила темнота.

Три…

Тени заметались в отблесках каминного огня – тень на тени и внутри теней. Хуго перемахнул через стол и ринулся в атаку, волосы его взметнулись тёмной гривой. Зал корчмы был невелик, уставлен столами, и дерущиеся слишком поздно поняли свою ошибку: убегая от одного, Жуга всякий раз преследовал другого.

Сшибая лавки и столы, слепая драка закружила по корчме.

Четыре…

Корявый Ульрих и толстяк столкнулись возле стойки. Первый запнулся, падая, боднул в живот второго. Живот у Хорста оказался неожиданно тугой, как тюк с овечьей шерстью. На краткий миг у стойки, словно привидение, возник Жуга; меч травника свистнул, сметая уцелевшую посуду, но целил он не в чашки и не в кружки. Хорст издал странный звук, и Ульрих почувствовал, что падает. Два тела рухнули на пол, что-то тёплое брызнуло Ульриху на лицо.

Он поднял взгляд на Хорста, и его вырвало.

Пять…

Матиас растерялся. Он был ещё неопытен, Хорст взял его на дело в первый раз, а драка стала беспорядочной. «А я у него зубья лечил», – нелепо вдруг подумалось ему, когда пред ним из темноты возник Жуга. Меч закрутило, вырвало из рук, зубы травника клацнули у самого носа – Матиас невольно отшатнулся и получил в грудь рукоятью меча.

И свалился в горящий камин.

Шесть…

Травник, не задерживаясь, продолжил бег. Беата ринулась наперехват, охваченная злобой и азартом. Матиас завизжал и вылетел из камина, дымя штанами, упал и закатался по полу: «Горю! Горю!» Над стойкой шевельнулись занавески – кабатчик Вальтер выглянул в корчму.

И предпочёл не вмешиваться.

Семь…

Август Мосс по прозвищу «СамТретей» – тот, что сопровождал Беату к пристаням, ругался, на чём свет кляня и Хуго, и Беату, и всю эту дурацкую затею. Хуго был отменным бойцом, Беата – никудышным, привыкшим драться с безоружными и пускать меч в ход по делу и без дела. А в драке группа уравняется по слабому. Травник расправлялся с ними резко и безжалостно, отлавливая их поодиночке. Он ускользал, кружил, вертелся, прятался в тени. Так не дерутся. Так убивают.

СамТретей не верил ни в каких собак с деньгами в кошелях.

Он так и не успел в них поверить.

Восемь…

Хуго и Беата всё-таки загнали травника в угол. Хуго, несмотря на всё своё искусство фехтовальщика, уже был дважды ранен – в ногу и в плечо. Беата наседала, беспорядочно и торопливо размахивая мечом. Ни один удар не доходил до цели. Ульрих наконец опомнился, вскочил и бросился на помощь, забыв, что в нападении третий лишний. Меч травника отбил очередной удар Беаты, растёкся дымным высверком, и Ульрих потерял клинок из виду.

Он его почувствовал.

Девять…

Атака. Выпад. Вновь атака. Финт, удар, защита, выпад. Вновь удар… Беата вновь открылась – в третий раз, и снова травник задержал удар. «Не могу», – подумалось ему. Он сам не понимал, что останавливает его руку с мечом. Остановиться бы, подумать, но не было времени.

И он опять обрушился на Хуго.

Десять…

Дверь корчмы хлопнула, и драка замерла. Беата, Хуго, Вальтер – все смотрели на собаку, возникшую на пороге. Матиас тихо всхлипывал, забившись в угол.

Травник опустил меч.

Одиннадцать…

Ни одни часы на свете не показывают точного времени – все либо спешат, либо запаздывают, а если это и происходит, то длится недолго.

Часы собора в Лиссбурге запаздывали.

Двенадцать.

Огниво осталось лежать на столе, у погасших свечей.

Травнику не требовалось объяснений. Всё шло так, как он и ожидал. То была третья собака, сестра двух первых – огромная мокрая тварь золотисто-рыжей масти с кошелём в зубах. В том, что кошель набит золотом, Жуга не сомневался. Он даже знал, сколько там монет – полсотни.

Собака посмотрела на Жугу, на Хуго, положила на пол кошель. Ощерила клыки и двинулась вперёд. Шерсть на её загривке встала дыбом, отблески каминного огня отразились в огромных зелёных глазах.

Травник двинулся в обход стола бесшумным мягким шагом. Пальцы левой руки скользнули за пазуху, нащупали туго набитый кошель. Собака помедлила и двинулась за ним.

– Не двигайтесь и, может быть, останетесь в живых, – не оборачиваясь, бросил остальным Жуга. Хуго и Матиас послушно кивнули: Хуго – медленно, Матиас – быстро и несколько раз. Беата молчала, оцепенев. Угли в камине почти не давали света, от тлеющей соломы на полу тянуло гарью.

– Я не возьму твоё золото, – сказал Жуга. Собака продолжала идти. Он достал кошель и бросил ей под ноги. – Здесь серебро и медь. Забирай и уходи.

Собака не остановилась, медленно и неуклонно приближаясь к столу, где лежало огниво. Ключ, – вдруг понял травник, – ей нужен ключ. Не для того, чтобы самой открывать эту Дверь, но чтобы закрыть её навсегда. Когда-то, кто-то, где-то поставил этих трёх собак стеречь своё богатство. Ослушаться они не могли. Эйнар сумел заставить их служить при помощи колдовского огнива. Но и прежнего приказа никто не отменял. Сокровища надлежит охранять, а значит, надо их вернуть на место.

Монеты рано или поздно кончатся, и снова кто-нибудь ударит кремнём о кресало.

Жуга остановился, вложил меч в ножны и подобрал огниво со стола.

– На, – он протянул его собаке. – Бери. Оно твоё.

Пару мгновений собака смотрела ему в глаза.

Потом подошла и взяла.

Беата, Хуго и Матиас вскрикнули разом. Ослепительная вспышка осветила тёмный зал, заставив прикрыть глаза, а когда все трое проморгались и опять привыкли к темноте, ни собаки, ни травника в корчме уже не было.

* * *

– Жуга не приходил?!

Рудольф оторвался от созерцания костяных фигурок и посмотрел на Телли. Мальчишка запыхался, видимо, бежал всю дорогу. За спиной его маячил Рик. Дракончик выглядел ещё более растерянным, чем его хозяин.

– Явились, безобразники, – с неудовольствием констатировал Рудольф. Кивнул на доску перед собой. – Какого чёрта тебе понадобилось расставлять эту дребедень?

– Рудольф, Рудольф, погоди! – Телли выставил ладонь перед собой – он никак не мог отдышаться. – Постой, дай сперва сказать… Там… Там эти – Хуго со своей подружкой… в «Красном Петухе»…

– Хуго? – Рудольф нахмурился. – Какой ещё Хуго?

– Хуго Шнеллер.

– Не знаю такого. Должно быть, из молодых.

– Да высокий же, длинноволосый! С бровями. Говор у него ещё такой нездешний…

– А, Баскервиль! – Рудольф откинулся на спинку кресла. – Так бы сразу и говорил. Так что там с ним?

– Не с ним. Там Жуга. Они там драку затеяли, в корчме, Жуга их всех порезал. Потом собака прибежала. А Жуга пропал.

– Пропал? – Рудольф непонимающе заморгал. – Постой, постой. Что ты несёшь? Кого порезал? Как пропал? Куда пропал?

– Да я откуда знаю! – взорвался Телли и забегал по комнате. – Он подошёл к ней, а потом – ба-бах! – и оба пропали… и он, и она. Девка в крик, мол, где они, Хуго свечи запалил, а там только трупы и этот, палёный… Потом они кошельки подобрали и смылись, пока стража не нагрянула.

– Постой, постой, не тараторь. Не пойму никак… Ты что, там тоже был, что ли?

– Не, я на крыше сидел. Они к реке пошли, а я за ними до причала шёл, до этой… как её… «Иксар…», «Играс…» Ну, зелёная такая лохань! Я спрашивал, название забыл…

– «Иггдрасиль»?

– Во-во! – Тил замахал руками. – Что делать, Рудольф, а? Делать-то что?

Старьёвщик помедлил.

– Ждать, – сказал он наконец.

Взгляд мальчика меж тем упал на доску.

– Рудольф… Ты… трогал что-нибудь?

– А? Трогал. Да. Они не отрываются. А что, что-то не так?

Телли гулко глотнул и поднял взгляд на старика.

– Я лису ставил… не сюда.

Что-то не так

«Мудрый познаёт не существование и гибель,

а их причины».

Страж Границы

В эту ночь Телли долго не мог уснуть. Он лежал в обнимку с драконом в комнате, где раньше спал Жуга, на его тюфяке, лежал и смотрел в потолок, а заснувши, то и дело вскакивал и с колотящимся сердцем вслушивался в ночь – не стукнула ли дверь? – и всякий раз напрасно. Ближе к утру, когда стал заниматься рассвет, он встал и спустился вниз. Рик запищал, потеряв источник тепла, свернулся сам в себя под серым войлоком одеяла и остался досматривать свои драконьи сны.

В комнате внизу было сыро и холодно, в окошко царапался дождь. Тил остановился и уселся прямо на ступеньках. Поднял взгляд. В пустых овалах двух зеркал отразились две мальчишеские головы, обе темноглазые, беловолосые и заспанные. Левое ухо у обоих до сих пор немного торчало в сторону. По-над зеркалом из темноты отблескивал стеклянный жёлтый глаз совы.

Обычно Тил так рано не вставал, это Жуга вскакивал ни свет ни заря, но даже травника порой опережал Рудольф, соскучившийся за ночь по любимой трубке. Но сегодня комната была пуста. Рудольф и Бликса спали, утомлённые тревогой и суетой. Телли вдруг поймал себя на мысли, что давно уже не связывает для себя этот дом с Рудольфом. Здесь всё напоминало о Жуге – большая деревянная бадья для ванн, мешки, горшочки, баночки на полках, связки сохнущих трав и кореньев на стенах и под потолком, ступка с пестиком, разрешение на торговлю и патент от бургомистра в рамке на стене… И даже круглая доска с дурацкими фигурками из кости тоже напоминала о нём. В углу примостился посох – им травник бился с тенью каждый день. Телли взял его и покачал на ладони. Увесистый, с оплёткой на концах, посох был на добрый локоть выше его роста. Вспомнилось, как однажды, с вечера упившись чаем, он проснулся раньше обычного и застал травника внизу. Вспомнился рисунок его дикого, стремительного танца, когда, казалось, всё, что есть на полках, вот-вот сметёт гудящий рукотворный вихрь, а стёкла окон и зеркал так и брызнут осколками… Тил вздохнул и покачал головой – как правило, Жуга никогда ничего не задевал. А что касается корчмы… У Телли вновь захватило дух при воспоминании об этом. Он толком не видел, что было после того, как травник загасил огонь. Был выпад, хлёсткий, с разворота росчерк серого меча, упавший с распоротым горлом один из бойцов и вслед за этим лишь мельканье беспорядочных теней, глухие выкрики и звон железа.

Потом примчалась собака.

Потом была вспышка.

Потом – пустота.

Какое-то время Телли лелеял надежду, что Жуга неведомо каким манером вырвался из окружения и спрятался – на кухне, в подполе, на чердаке – не важно где, но спрятался. Но миновали сутки, а травник всё не приходил, и ничего не говорило за то, что он придёт. Напряженье ожидания росло. Казалось, вот сейчас, через мгновенье гулко хлопнет дверь, и Жуга, с утра ушедший в лес, возникнет на пороге с ворохом только что собранных трав, вихрастый, рыжий, как всегда чем-то озабоченный; дом наполнится вознёй и суетой, осенним шорохом сушёных листьев, стуком пестика, весёлым треском дров в камине и кипеньем каши в котелке, приправленным обычным старческим ворчанием Рудольфа…

Но дом был мёртв. Мёртв, мёртв, мёртв.

Что-то пошло не так.

Тил вздохнул и с сожалением поставил посох обратно в угол. Если бы он мог хотя бы вполовину, хотя б на четверть драться так здорово, как Жуга! Все эти поганые стражники, всякие там Отто-Блотто и прочие Румпели сидели бы в своих канавах по уши и квакнуть боялись!

Он наскоро умылся, набрал в котёл воды и принялся растапливать камин.

Со всей этой вознёй и суматохой, внезапными находками, потерями, собаками, убийствами и исцелениями все окончательно потеряли голову. Никто не подумал пополнить запасы продуктов. Мешок с крупой погрызли мыши, хлеб засох, а сыр заплесневел. Лишь во всегдашней бутылке Рудольфа что-то плескалось да на дне сундука обнаружилась желтоватая дряблая тыква. Телли пошарил за бутылками, вытащил берестяной коробок, где Жуга обычно держал деньги, помедлил и высыпал их на стол.

Восемь сребреников и три медяшки.

Мало.

Он вздохнул и принялся за стряпню.

Следующим, как ни странно, пробудился Бликса, и не только пробудился, но и сам спустился к завтраку. Как и предрекал Жуга, раны и ожоги на лудильщике заживали быстро. Тем не менее Телли настоял на том, чтобы сменить повязки, прежде чем тот сядет за стол. И только потом проснулся Рудольф, посмотрел на мальчишку, на рассыпанные монеты, покачал головой и принялся раскуривать трубку.

– Что ж, друзья мои, – сказал он, когда с завтраком было покончено, – пора решать, как дальше быть. На эти деньги долго мы не проживём, и если дела пойдут плохо, то на зубах у нас не будет ничего, кроме церковного звона. У меня есть кое-какие сбережения, но и их надолго не хватит. Троих теперь мы не потянем. Бликса, слышь, ты как насчёт того, чтобы домой пойти?

Бликса в сомнении потёр небритый подбородок.

– Пойти, конечно, можно, – сказал он неуверенно, – но, может, лучше я пока у вас останусь? Как-никак я в долгу перед вами. Так что, ежели струмент найдётся, я и поработать не прочь, а заработок – вам.

– У Людвига твои паялки лежат, он их прибрал, я спрашивал, – рассеянно ответил Тил, перебирая деньги на столе. – Можешь забрать, если хочешь. – Он поднял взгляд. – Рудольф, а может, не так всё плохо?

– А что ты предлагаешь?

– Ну… продадим что-нибудь.

– Что, например?

– Ну… – Тил почему-то покосился на свои башмаки, купленные по случаю травником, и поспешил сменить тему: – Потом, я ведь кое-что помню, чему Жуга учил, а больные всё же деньги платят… Зиму как-нибудь протянем, а там, быть может, и Жуга объявится.

Сверху послышались топот и писк. Скрипнула дверь. Все невольно вскинулись и посмотрели на Рика, который вперевалочку спускался по лестнице.

– Этот ещё… зелень ходячая, – старик поморщился и откинулся на спинку кресла. – Сомневаюсь я насчёт Жуги. После всего, что ты рассказал, вряд ли он вообще вернётся. Более того, я думаю, что аптечные дела будут идти всё хуже и хуже.

– С чего ты взял?

Рудольф пожал плечами:

– Предчувствие.

* * *

Старик как в воду глядел – не прошло и дня, а неприятности уже посыпались на них как из мешка. Из семерых больных лишь двое взяли предложенные Телли снадобья. Четверо решили подождать, покуда не вернётся Жуга, а один и вовсе отказался говорить о своих болячках, когда узнал, что травника нет дома. Тил пробежался по аптекам и по докторам в надежде получить заказ на травы и настойки, как бывало, но заказов набралось всего ничего, и мальчишка приуныл.

А ближе к вечеру, будто всего этого было мало, в дом старьёвщика ввалились четверо алебардистов из городской стражи с капитаном Альтенбахом во главе. Они подождали, пока этот самый Альтенбах разворачивал пергаментный свиток и объявлял, что ему приказано «арестовать и препроводить под стражу местного фармация по имени Жуга, который, смутьян и безобразник, третьего дня в корчме под Красным Петухом подлую драку учинил, четверых человек при свидетелях насмерть мечом порешивши», а после, грохоча сапогами, сопя и ругаясь, перевернули в доме всё вверх дном и ушли, напоследок огрев дракона древком алебарды и засветив мальчишке под глаз.

Спустя ещё часок явился посланник из канцелярии бургомистра, ткнул Рудольфу под нос свиток с красно-золотой печатью и объявил, что поскольку Жуга с прозваньем Лис исчез из города и пребывает в розыске, патент и разрешенье, выданные на его имя, отныне следует считать недействительными, и любая деятельность Телли по сбыту и изготовлению лекарств подлежит пресечению.

Потом явился посланник от гильдии ростовщиков с намереньем напомнить о заложенном Рудольфом доме, который откупил себе Жуга, который в свою очередь исчез неизвестно куда, не выплатив проценты по закладу и не уладив какие-то формальности, и Телли начал сатанеть.

– Да что они там, с ума посходили?! – кричал он, в бессильной ярости бросаясь на Рудольфа. – Что же это творится?

Но настоящие неприятности, как выяснилось вскоре, ещё только начинались.

Весть о случившейся в корчме резне распространялась со скоростью пожара, обрастая всё новыми подробностями, и к вечеру о ней уже знал весь город. Едва стемнело, к улице Синей Сойки двинулась большущая толпа, вооружённая лопатами, факелами и дрекольем и распалённая пивом и злобой.

– Думаю, вам лучше уйти, – сказал Рудольф, выглянув в окошко и запирая дверь.

– А ты? – опешил Бликса.

– Вряд ли они за мной.

– Ты думаешь, они будут разбираться?

– Чего спорите? – угрюмо вмешался Телли. – Всё равно уже поздно.

Рудольф не ответил.

Старый тополь уже давно не был преградой – и сами обитатели Рудольфова особняка, и разные бродяги растащили на дрова все ветки и макушку. Толпа запрудила улицу, по крыше дома загремели камни.

– Эй, душегубцы! А ну, выходите, лекаришки поганые!

– Отпирай, Рудольф!

– Где энтот, Лис который? Пушшай выйдет!

– А не то дом сожгём!

– Верно! Петуха им пустить. За «Петуха»!

– Эта… красного!

Прогнившая балка тараном ударила в ставни, оконное стекло со звоном лопнуло. Кто-то влез на крышу, кровлю разобрать побоялся, но от злобы помочился в трубу. Угли в камине противно зашипели, комнату наполнила вонь. Шутку на улице встретили хохотом и улюлюканьем и с новой силой набросились на дверь.

Рудольф встал:

– Я выйду.

– С ума сошёл! – вскочил Телли.

– Должен же им кто-то сказать, что Жуги здесь нет! Пусти.

Решительным движеньем отстранив мальчишку, старьёвщик снял засов и распахнул дверь. Толпа невольно притихла, только пламя факелов, потрескивая, трепетало на ветру. Взгляд Рудольфа медленно скользил по серым, в сумерках почти неразличимым лицам.

– Чего пришли? – сказал он наконец. – Это мой дом. Вы все меня знаете. Я вам зла не делал.

Толпа зашевелилась.

– Где этот… рыжий?

– Да, иде он?

Рудольф нахмурился.

– Его здесь нет. Стражники сегодня уже обыскивали дом.

«Врёшь, тута он! – загомонили люди. – Негде больше…», «Выйдет пусть только… сами разберёмся…»

Из толпы вылетел камень. Ещё. Рудольф шатнулся, ухватился за косяк и медленно осел на ступеньки. Едва соображая, что делает, Телли выскочил и едва успел подхватить старика. Закусил губу и обернулся к толпе:

– Вы что творите, гады?!

И в этот момент наружу высунулся Рик.

Толпа охнула и сдала назад. Взревела:

– Вон он!

– Вона!

– Бесовское отродье! Бей его!

– Бей! Бей!

Одни спешно проталкивались в тыл, другие, наоборот, лезли вперёд, толпа сливалась в серое бесформенное месиво – свет факелов в глазах, оскаленные зубы, палки, камни, кулаки… Рудольф с неровной ссадиной на лбу… Слёзы мешали смотреть, Тил чувствовал, как нечто злобное, отчаянное поднимается в груди, комком клокочет в горле. В один короткий миг в голове будто открылась дверь, он вскинул руки – не то заслоняясь, не то для удара, и… стал выкрикивать:

– Айло айвэтур энг Ихэл Айвэнгилэ…

Народ сперва по-прежнему шумел и наседал, потом вдруг притих. В молчаньи, незнакомо, звонко падали слова:

– Айло Айвэнгилэ эллома!

– Да заткните же его! – закричал костлявый длинноногий парень, выхватил у соседа факел и подбежал к крыльцу. Замахнулся – пламя с гулом разорвало воздух.

Рик гневно пискнул, вскинулся и растопырил крылья, а в следующий миг ударил нападавшего мордой в живот. Драконья шея распрямилась, как таран, парень отлетел шагов на пять, выронил факел и шлёпнулся в грязь. Телли осёкся и умолк на полуслове, ошеломлённо глядя на толпу. Потряс головой, избавляясь от наваждения. А Рик внезапно раздулся, как бочонок, напрягся…

И выдохнул.

Две длинные струи оранжевого пламени с шумом вырвались из узких – щёлочкой – драконовых ноздрей, прошлись широким веером над землёй, опалив передние ряды, взлетели к небу и распались язычками синего огня на мостовой. Все замерли, кто где стоял, лишь костлявый парень выл и метался на земле, сбивая пламя со спины.

А после началась паника. Толкаясь, падая, люди с криками мчались прочь. Улица быстро пустела. Телли, Бликса и Рудольф ошарашенно глядели, как Рик невозмутимо прошествовал обратно в дом и улёгся на любимый коврик у камина. Поёрзал там, устраиваясь поудобнее, зевнул и закрыл глаза.

– Высморкался… – невпопад сказал вдруг Бликса. – А я его веником гонял… – Он выглянул на улицу. – Может, не стоит ему это… у камина спать? Полыхнёт ещё.

Рудольф медленно поднялся и долго смотрел на спящего дракона. Перевёл взгляд на Телли.

– Раньше с ним бывало… такое? – Мальчишка помотал головой. – Ты смог бы это повторить?

– Да я ж не делал ничего! – вскричал Телли. – Он сам!

Старик нахмурился.

– М-да, – он вытер кровь со лба. – Коль так пойдёт и далее… Эй, ты чего?

Бликса, разинув рот, смотрел в сторону стола.

– Это… – пролепетал лудильщик и указал рукой: – Доска…

– Что «доска»?

– Доска… шевелится.

Рудольф мгновение стоял, соображая что к чему, затем метнулся к столу.

– Телли! – вскинулся он. – Кто передвинулся?

Тот вгляделся в костяные фигурки. Поднял на старика растерянный взгляд.

– Дракон… вроде бы.

– Точно – дракон?!

– Ну… вроде бы.

Все посмотрели на Рика – тот спал как ни в чём не бывало.

Рудольф пошарил под стойкой, вынул коробку, а из коробки – кусок мела. Аккуратно пометил на доске все клетки, где стояли фигурки, вытер пальцы о накидку и, ни слова не говоря, отнёс доску на камин. Все молчали. Без слов было ясно: происходит странное.

– Как думаешь, Рудольф, они вернутся?

– Нет, – сказал старик, косясь на Рика, – но я бы не советовал надеяться на чудо. Дом они поджечь не смогут, но ходить по городу одному тебе теперь опасно. Дракон, конечно, вещь хорошая, но кто знает, что у него на уме… Жуга ведь учил тебя драться? Ты сможешь за себя постоять?

Телли молча поднял травников посох, повертел его в руках. Тёплое шероховатое дерево уверенно лежало в ладонях. Рудольф был прав. Не важно, что он говорил сегодня – все те слова, что были брошены в толпу, наверное, не имели смысла, так – причуда детского ума…

«Что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки?»

Тил помедлил в нерешительности, отмерил посох себе по росту, наступил ногой и с треском отломил излишек. Посмотрел на Бликсу, на Рудольфа. Те смотрели на него. Он понял, что должен что-то им сказать, но ничего не смог придумать, кроме как ответить:

– Да. Смогу.

* * *

В таверне воровская шайка

Всю ночь играла в домино.

Пришла с яичницей хозяйка;

Монахи выпили вино.

На башне спорили химеры:

Которая из них урод?

А утром проповедник серый

B палатки призывал народ…

Тил замедлил шаг. Навострил уши. Забавная песенка, которую с непонятной грустью пели на рынке, странным образом напомнила мальчишке о событиях в корчме, хотя там не было ни домино, ни этих самых химер, ни хозяйки с яичницей, а при словах: «А утром проповедник серый…» Телли представлялся вовсе даже не проповедник, а тогдашний парень с факелом. Он подошёл ближе и стал проталкиваться сквозь толпу.

На рынке возятся собаки,

Менялы щёлкает замок.

У вечности ворует всякий,

А вечность – как морской песок.

Он осыпается с телеги, —

Не хватит на мешки рогож.

И, недовольный, о ночлеге

Монах рассказывает ложь [24].

Бродячая труппа возвела среди рынка дощатый помост и давала представление. Один парень пел, аккомпанируя себе на маленькой девятиструнной лютне, другой, взяв длинный шест, вытворял на канате, натянутом меж двух столбов, всякие ловкие штуки. Ещё один – черноволосый и высокий здоровяк, одетый в короткие синие штаны, работал силу – подбрасывал и ловил большие гири, скручивал узлом бочарные ободья, руками разгибал подковы, а после, когда на помост выбежала невысокая гибкая девушка, оказавшаяся акробаткой, с ней в паре стал проделывать другие фокусы, подбрасывая и ловя теперь уже её. Хрупкая девичья фигурка в его руках казалась игрушечной – так бережно и ловко он с ней обращался. Обнажённые мускулы его блестели от масла и пота. Чуть в стороне стоял speel-wagen – крытый разукрашенным холстом возок бродячих акробатов. Теплилась жаровня. Телли невольно поёжился при взгляде на неё – сам он мёрз. Мёрз постоянно, каждый день и каждый час. От травника в доме остался овчинный кожух, который с общего согласия Тил взял себе, но помогал он мало. Октябрь кончился, помаленьку наступали холода.

Прошло три дня после всего, что случилось у дома Рудольфа. Тил всё время был настороже. Однако мстить им горожане не спешили.

– Чего ж ты хочешь? – хмыкнул старьёвщик, когда Телли спросил его об этом. – Если к униженью добавляется страх, тебя поневоле начинают уважать.

Подобное уважение, однако, оказалось штукой неприятной – у булочника, у аптекарей, у рыночных торговцев, у всех, с кем Телли приходилось иметь дело, проскальзывала в общении с ним холодная, опасливая вежливость. Продукты им исправно отпускали, как за деньги, так и в долг, но шли дни, и Тил всё чаще стал замечать, что торговцы при его приходе замолкают и косятся в сторону.

Потом он к этому привык.

Спервоначалу, выходя в город, мальчишка брал с собою посох, надеясь, что это придаст ему уверенности и удержит недругов от нападения, однако вскоре отказался от этой идеи. Для этого требовалось нечто большее, чем просто умение им владеть – требовалась привычка, и если травник запросто мог расхаживать с посохом по городу, то белобрысый паренёк с оттопыренным ухом выглядел с дубинкой в руках по меньшей мере глупо. Он думал было завести себе свинчатку, как у Румпеля, но драться со свинчаткой Телли не умел – манера боя, коей обучил его Жуга, всегда брала в расчёт открытую ладонь, а переучиваться не хотелось, и Телли перестал таскать посох с собой.

Дракончика от греха подальше он теперь тоже оставлял дома. Вдобавок ко всем заботам Телли вдруг добавилась ещё одна – Рик заболел. Причём не просто занемог, а заболел серьёзно, так, что перестал есть и даже к воде не притрагивался. Даже любимое лакомство – копчёные селёдочные головы – оставляло его равнодушным. Кожа его подсохла, потеряла чистоту и блеск, на спине мосластым гребнем проступил хребет, крылья обвисли, глаза затянула мутноватая плёнка. Уже не вставая, Рик день за днём молча лежал у камина, тусклыми глазами глядя в пламень угольков, и только изредка вздыхал.

Рудольф ни слова не сказал по этому поводу. А вот Бликса, похоже, уже поставил на дракошке крест.

– Может, прикончим его, пока не поздно? – предложил он Телли. – А за шкуру, глядишь, и выручим чего.

– Лучше тебя прикончим, – огрызнулся тот, – за твою шкуру больше дадут!

– Ну-ну, не кипятись. Я ж как лучше хотел. А может, это у него оттого, что он огнём плевался?

– Не знаю. Может быть. Отстань.

Бликса с каждым днём всё быстрее шёл на поправку. Телли приволок от Людвига мешок с его «струментом», и теперь лудильщик снова ходил по дворам, починяя посуду, подсвечники и прочую утварь. За то время, пока он валялся в доме Рудольфа, работы накопилось достаточно, и без заработка Бликса возвращался редко. Жить он пока предпочитал у старьёвщика, не без оснований опасаясь мстительных горожан.

– Конечно, я тут, в этой заварухе, вроде как ни при чём, – примостившись у огня с паяльником и взятой на дом работой, рассуждал он. – Но при встрече с медвежьим капканом поди объясни, что ты не медведь! Разбираться не станут. Я уж лучше тут пока… Не возражаешь, Рудольф?

Рудольф не возражал, тем более что лишние деньги всегда не помеха. В доме теперь было не на что даже купить угля, Бликса с Тилом раздобыли старую двуручную пилу и распилили на дрова упавший тополь. На первое время должно было хватить, хотя лудильщик уже стал присматриваться к окружавшим дом развалинам.

– На башне спорили химеры, – проговорил негромко Телли, – которая из них урод…

– Да все они уроды, – вдруг сказали сзади. Тил оглянулся. За спиной стоял Щербатый.

– Кто уроды? – спросил с подозрением Тил.

– Ну эти… как их… химеры. – Румпель поднял взгляд и, видя, что его не понимают, пояснил: – Ну, твари каменные. Которые на соборе сидят. Видал, небось?

Под глазом у Щербатого ещё не до конца зажил фингал, оставшийся после памятной драки. Телли почувствовал неловкость.

– А, – сказал он. – Ну. Чего надо?

Напряжение не отпускало. Украдкой Телли бросил быстрый взгляд по сторонам, но ни Отто, ни Рябого не обнаружил. Щербатый замялся.

– Да я просто шёл, вот… Вижу, вроде ты. Стоишь…

Тил помедлил, прежде чем ответить.

– Ты вот что, Румпель… Знаешь, что… Иди своей дорогой.

– Да я что, я так… – замялся тот. – Я только сказать хотел, чтобы ты по нашей улице ходил. Когда хочешь. Отто говорит, что опосля того, как этот… друг твой рыжий в «Петухе» всю Шнеллерову банду покрошил, с таким лучше дружбу водить, чем враждовать… Ты на меня зла не держишь, а, Тил? Не держишь, а?

Телли растерялся. Чего-чего, но что Блошиная Канава вдруг пойдёт на мировую, он не ожидал. Как себя теперь вести, он совершенно не представлял.

– Да ладно, чего уж… – буркнул он.

– А меня Максом звать, – заявил Щербатый, мгновенно повеселев. – Румпель – это пацаны придумали. Нос, говорят, у тебя большой, вот и прозвали так.

Слова из Макса хлынули потоком, словно открылись невидимые шлюзы. Телли повернулся лицом к помосту и слушал вполуха. Румпеля это, похоже, нисколько не смутило. Меньше чем за пять минут Телли успел узнать, что Макс – сын местного торговца рыбой, а с бандой Отто водится постольку, поскольку невозможно жить у западных ворот и с нею не водиться, что Отто дома не ночует никогда, поскольку папаша у него – известный пьянчуга, а матери нет вовсе, что Рябого по-настоящему зовут Гансом, и что вообще он парень неплохой, но трусоват, и дальше-больше-обо-всех-про-всё. Он говорил и говорил без умолку и вскорости успел изрядно Тилу надоесть. Сказать же ему: «Поди прочь» было как-то неловко, не потому, что не хотелось ссориться, а просто и без этого проблем хватало. Телли был противен этот разговор. В этой «дружбе» был оттенок того самого «унижения пополам со страхом», о котором говорил Рудольф. Заводила Блошиной Канавы и тут стремился выгадать что-нибудь для себя – не власти, так безопасности. Всё это выглядело глупо и нелепо, и Телли попытался сосредоточиться на представлении.

А на сцене тем временем и впрямь начиналось интересное. Силач со своими железками убрался. Канатоходец – вертлявый парнишка, обтянутый лоскутным, ромбами, трико, схватил зелёное яблоко величиной с кулак, вскарабкался повыше и подвесил его на бечёвке к канату. Парнишка с лютней примостился на краю помоста, свесив ноги и тихонько пощипывая струны, а акробатка встала чуть поодаль, держа в руках три дротика и чёрную повязку. Канатоходец посмотрел на девушку, та на канатоходца, оба кивнули, и парень проворно пополз по канату.

– Хэй, горожане! – выкрикнул он, повиснув на руках и сверкая голыми коленками. – Вон яблоко висит, всем видно?

Толпа нестройным жидким хором подтвердила, что яблоко там и впрямь висит, и видно его всем, мол, эка невидаль – яблоко висит, да и вообще.

– Ха! – парень изогнулся и ловко подтолкнул его пяткой. Яблоко закачалось. – А как вы скажете, возможно ли попасть в него дротиком на пяти шагах?

Толпа вразнобой загомонила, что вообще навряд ли, но, может, и можно.

– А ежели с закрытыми глазами, тогда как?

Толпа откашлялась, похихикала и однозначно заявила, что уж вот этого никак не можно.

– Ха! – канатоходец, казалось, торжествовал. – Нора! Давай!

И спрыгнул вниз, заставив яблоко качаться ещё сильнее. Девушка быстрым движением завязала себе глаза, помедлила, затем последовал короткий взмах руки, и оперённая стрелка настигла яблоко на лету. Народ загомонил и полез поближе к помосту. Прежде чем яблоко успело качнуться туда и обратно, ещё два дротика вонзились ему в бок, и девушка сняла повязку. Толпа разразилась одобрительными воплями, в подставленную парнем шапку полетели медяки.

– Ага! – канатоходец выскочил на сцену, быстро выдернул и вернул девчонке дротики. – Ещё хотите?

Вновь яблоко качнулось на верёвке, вновь дротики нашли свою цель, и снова разноцветный акробат вскарабкался наверх.

– Кто хочет бросить сам? Кто хочет? – крикнул он, размахивая рукой с зажатыми в ней дротиками. – Пять талеров тому, кто попадёт! Хотя бы раз! С открытыми глазами, господа! Ха! Ну-ка, кто?

Какой-то зритель влез на сцену, хапнул дротики и после долго целился, смешно отставив зад, промазал все три раза и слез обратно под весёлый смех и улюлюканье. За ним последовал второй, с тем же результатом, а после – третий. Арлекин в цветном трико дурачился у них за спиной и передразнивал, вызывая в толпе взрывы хохота.

– Не попадут, – уверенно сказал у Телли за спиной Макс-Румпель. – И вообще никто не попадёт, куда им. Этих сызмальства учат стрелки бросать, вишь, как девка насобачилась. Даже и не спорят, сразу деньги сулят… Эй, ты куда?

А Тил и в самом деле вдруг шагнул вперёд.

«А что, – подумалось ему, – не бросить ли разочек? Денег ведь за это не берут… А не попаду, так хоть от Макса этого избавлюсь, пока он меня насмерть не уболтал».

Раздражение ушло, Телли разобрал азарт. Он поправил сумку на плече, протолкался ближе и вскарабкался на помост.

– А ну, я! – крикнул он. – Дай я попробую.

– Держи! – цветной усмехнулся от уха до уха и протянул ему дротики. Те оказались неожиданно увесистыми – три толстые стрелки со свинцом под остриями и цветными перьями на хвостике. Тил покачал их на ладони, вызвав в толпе ехидные смешки, и поднял взгляд на девушку.

– Ну, что же ты? – она усмехнулась. – Давай бросай, не задерживай других.

– Да это… – Телли покраснел и указал рукой: – А можно мне тоже… повязку?

Толпа грохнула. Тил покраснел ещё сильней, но протянутую девушкой повязку взял – не отступать же! – вздохнул и завязал глаза. Попробовал сообразить, где там качается дурацкое яблоко. Не смог. Народ притих, и Телли оставалось надеяться, что он по-прежнему стоит к толпе спиной. Мелькнула мысль, как будет здорово по ошибке зафинтилить стрелой кому-нибудь в глаз. Он встал поудобнее, два раза глубоко вздохнул, бросил первую стрелку и по смешкам и замечаниям, донёсшимся из-за спины, понял, что промахнулся. Вторая так же бесшумно запуталась в занавесе. Телли усмехнулся, повертел в руке последний дротик, замахнулся и вдруг почувствовал, как что-то изменилось.

Он видел это яблоко. Не глазами, по-другому, но он видел его – зелёный, со следами от иголок, шар на тонкой нити. Оно качалось медленно, огромное, попасть в него теперь не составляло труда. Это было так неожиданно, что Телли даже не успел сообразить, что происходит. А выше яблока тянулась, уходя к канату…

Пальцы его разжались, и дротик отправился в полёт.

Что-то стукнуло о доски настила, и тотчас ахнула толпа. «Так его, Тил!» – выкрикнул кто-то (не иначе Макс). Телли торопливо сорвал с глаз повязку и вытаращился на яблоко, упавшее на помост.

Дротик перебил нить!

Тил, торжествуя, обернулся к девушке.

– Я попал, – сказал он, ещё не веря в свою удачу. – Пять талеров мои!

– Постой, постой! – цветной парнишка выскочил вперёд. – Какие талеры? По уговору надо было в яблоко попасть! Нитка не считается! Так, горожане? Так?

«Ещё чего! – загомонил народ. – Наобещал, а теперь на попятную?»

– Жулик!

– Фигляр!

– Сам попробуй попади!

– Гони деньгу, плясун канатный! Нечего мальца дурачить!

Парень растерялся и метнулся за кулисы. Через минуту оттуда выглянул силач, уже набросивший на плечи тёплый стёганый кафтан. Он бросил на толпу оценивающий взгляд, посмотрел на девушку. Покачал головой. Взгляд его Телли не понравился, и он уже уверился, что нежданный выигрыш уплывает из рук, как вдруг девушка встала на его защиту.

– Отдай деньги, Арни, – вдруг сказала она.

– Он не попал в яблоко, – возразил тот. – Олле сказал…

– Олле – дурак и жадина, – выругалась та, шагнула к занавесу и подобрала дротик. – Ты не понимаешь. Он целился в нитку. Отдай ему деньги.

Тот помедлил, затем полез в кошель.

– Держи.

В подставленную Телли ладонь легли пять кругляшей серебра. Телли почувствовал, как губы его против воли растягивает глупая улыбка. Он поднял взгляд на девушку.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности, – отмахнулась та. Прищуренные, цвета кожуры спелого ореха, глаза её смерили Телли внимательным взглядом. – Ты здешний?

– Нет. Вернее – да… Хотя, на самом деле – нет.

– Хочешь поработать с нами? – Тил покачал головой. Девушка вздохнула: – Ну, ладно. Всё же заходи как-нибудь ещё. Поговорим.

– Я… может быть. Потом.

Толпа к этому времени уже потеряла к Телли интерес: парнишка на канате затеял новую потеху.

– А кто мне даст один башмак? – взобравшись наверх, подзадоривал он зрителей. Поверх цветастого трико он повязал широкий холщовый фартук. – Эй, вы, внизу, а дайте мне по башмаку! Спорю, что заставлю их плясать на канате вместе со мной!

– На что спорим? – азартно выкрикнули снизу.

– А хотя б на медяк! Ну? Э! Э! Не все сразу! Эй, Вилли, собери у них монетки.

Поименованный отложил свою лютню и с шапкой пошёл по рядам. Снизу полетели башмаки. Олле ловко их ловил и складывал в подол. Когда их набралось десятка полтора, он дал понять, что хватит, ловкими скользящими шагами выбежал на канат и стал приплясывать на нём, придерживая фартук с башмаками.

– Ха! – закричал он. – Видите? Вот я пляшу, и ваши башмаки тоже!

«Враньё! – закричали в толпе. – Надувательство! Деньги назад!»

– Какое надувательство? – с притворным удивлением заявил тот. – Я же не обещал, что башмаки запляшут сами по себе! Я сказал, что они будут плясать на канате вместе со мной!

Кто-то засмеялся, кто-то засвистел. Публика, конечно, понимала, что её одурачили, но также понимала, что и Олле по-своему прав, да и связываться с циркачами, средь которых был такой силач, как Арни, никому не хотелось. Плясун меж тем принялся швырять башмаки по одному обратно, и в толпе началась давка. Казалось, это веселило циркача ещё больше.

– Хотели потеху? Получайте! Эй, толстый, держи свой башмак!

– Это не мой! – выкрикнул какой-то горожанин, стоя на одной ноге и потрясая зажатым в кулаке грязным башмаком.

– Ах, ошибочка вышла… Сейчас. Оп! Ой, извините, не хотел… Следующий!

Толпа обступила один из столбов, меж которыми был натянут канат, и принялась его раскачивать. Олле оступился и повис на руках, кривляясь и хохоча. Оставшиеся башмаки градом посыпались на головы горожан.

– Побьют, – девушка из-под ладони наблюдала за проделками канатоходца. – Как есть побьют. Ах, Олле, Олле… К такой бы ловкости хоть чуточку ума! Арни, ну сделай что-нибудь!

Проказника тем временем уже стащили с каната и теперь лупили чем попало. Из людской кучи доносилось разноголосое ойканье. Арнольд, как медведь, влез в самую гущу драки, раздавая оплеухи направо и налево, и вскоре показался вновь, таща канатоходца за шкирку, как котёнка. Толпа разразилась хохотом, свистом и весёлой бранью.

– В другой раз свою верёвку над озером натяните, – посоветовал Телли. – Этот всё равно не упадёт, а толпе не подобраться. А упадёт – невелика беда.

Арнольд посмотрел на него с интересом. Потёр ладонью подбородок и посмотрел вверх, на перекошенную, всю в грязи и синяках, физиономию Олле, которого он всё ещё держал на весу.

– Не так глупо, как кажется, – он встряхнул канатоходца. – Слышишь, а?

– Да слышу, слышу! – извиваясь, пропыхтел тот. – Отпусти! Вот чёрт здоровый… Нора! – взмолился он, – ну скажи ему, чтоб отпустил!

– Ладно уж, иди.

Народ вокруг помоста веселился вовсю. Арни ловко поставил Олле на ноги и повернулся к Тилу. Смерил мальчишку взглядом с ног до головы, прищурился:

– Как тебя зовут?

Тот предпочёл не лгать:

– Телли.

– Ты правда целился в нитку?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Так получилось.

– Получилось? Хм… Сдаётся мне, что-то тут не так. Ладно, ступай. Будет охота – заходи.

Телли кивнул, спрыгнул с помоста, протолкался сквозь толпу и уже направлялся домой, да остановился, натолкнувшись на Румпеля. Тот расплылся в улыбке.

– Ну, Тил, ну, здорово ты их! Угостишь пирожком с выигрыша?

Мгновение Тил колебался, но потом решил, что в честь такой удачи не грех и покутить.

– Пошли!

Пирогами дело не ограничилось – по дороге новоиспечённых приятелей занесло в овощной ряд, и удержаться от соблазна не было возможности: прилавки прогибались под тяжестью дешёвых по осени фруктов. Сперва обоим захотелось груш, потом им попались на глаза медовые сливы, потом – янтарные грозди винограда, простые и китайские яблоки… Стосковавшийся по сладостям Тил, что называется, «оторвался» и не заметил, как истратил полталера. Попутно Тил прикидывал, какие выгоды он мог бы поиметь с нового знакомства. Выходило, что пока никаких, зато в голову ему пришла одна мысль.

– Слышь, Макс, – он облизал липкие от винограда пальцы, – ты откуда знаешь, что в корчме произошло?

– А брат рассказал, – охотно пояснил Румпель. – Он там с Гиеной был и жив остался, только сидеть теперь не может. Это… задницу обжёг.

– Брат, говоришь?

– Ага. Матиас. А чего?

– Поговорить бы с ним.

– Ну, это можно устроить. Ты домой?

– Домой. Бывай, Макс.

– До скорого.

Румпель повернулся и направился к палатке, где толстый кукольник с огромной чёрной бородою, заткнутой за пояс, водил на нитках чудную длинноносую куклу. Телли долго смотрел ему вслед, потом обернулся к помосту. Представление продолжилось, бард Вилли снова ударил по струнам:

Вид медузы неприличен,

Не похвалим и змею.

Человек любить приучен

Только женщину свою!

Обезумев от соблазна,

С обоюдного согласья

Он усердствует на ней

Меж кладбищенских камней.

А змея над ним смеётся,

Рассуждает о своём,

То восьмёркою совьётся,

То засвищет соловьём!

У неё крыло стальное,

В перьях тело надувное,

Кудри дивные со лба —

Невесёлая судьба! [25]

Он всё пел, сопровождаемый взрывами хохота, эту новую песню, а в голове у Тила вдруг снова всплыли строчки старой.

– У вечности ворует всякий, – повторил он про себя, и снова колкий холодок пробежал между лопаток. – А вечность – как морской песок…

* * *

Домой Телли возвращался, испытывая смешанные чувства – гордости и тревоги. Пять талеров, перебитая нить и перемирие с Канавой – неплохой итог для одного дня. С другой стороны, непонятное ощущение, возникшее во время броска, да и само знакомство с труппой акробатов наполнили душу Телли смутным беспокойством.

Бликсы не было, зато Рудольф сидел за столиком, беседуя с каким-то толстяком. Толстяк был красен и сердит, вся шея у него была в лиловых вздувшихся рубцах, и лишь когда оба обернулись, Тил сообразил, что перед ним не кто иной, как Томас, только здорово спавший с лица и заросший недельной щетиной.

– …Даже не проси, – Рудольф придвинул к Томасу увесистый, приятно звякнувший мешочек. – Не возьму. Ну что я, нищий, что ли? Тил, не стой в дверях – холоду напустишь!

– Да я же не за так, пойми ты! – вскинулся хозяин «Башмаков». – Я в благодарность! Вот ведь чёрт упрямый… Лис мне жизнь спас и вобче, так неужели ж я всё это так оставлю?

– Вот ему и отдашь, когда он вернётся. И не пыхти так – лопнет что-нибудь.

– Да где ж его сыскать теперь? Где? Я ж знаю, что у вас творится, хоть по слухам, а знаю, ко мне ведь тоже стража приходила. Вот и Марта говорит, иди, мол, потому как пришла беда один раз, придёт и два, сегодня – к нам, а завтра – к им. Я перед парнем тем теперь по гроб жизни в долгу, а что он там в «Петухе» накуролесил, знать не знаю и знать не хочу. Возьми, Рудольф, не обессудь. Вон этому, – он кивнул на Рика, – хотя бы рыбы купишь. А коль Жуга вернётся, так скажи, чтоб заходил, когда захочет: я ему бесплатно наливать буду. Так и скажи, слышь? – Он встал и нахлобучил шляпу. – Ну всё, пошёл я. Завтра рано открываю, надо всё проверить, посмотреть, и вобче. Бывай, Рудольф, и ты, Тил, тоже.

Дверь за ним закрылась. Старьёвщик подбросил кошель на ладони, посмотрел на мальчишку.

– Томас, – пояснил он неловко. – Деньги принёс.

– Я уже понял, – Телли кивнул и выложил на стол четыре талера. – Я тоже: вот.

Старьёвщик удивлённо поднял бровь:

– Откуда столько?

– После расскажу, – Телли посмотрел на Рика. С головой укрытый старым одеялом, тот лежал на коврике у камина и не шевелился. – Как он?

– Да так же. Ничего не ел и не вставал.

Дракончик был совсем плох. Телли присел рядом и приподнял Рику голову. Чешуйчатые веки чуть дрогнули, хвост выбил по полу короткую тройную дробь. Тил помедлил, смочил в воде тряпку, пристроил драконью голову себе на колени и выжал воду в пасть меж сомкнутых зубов. Ещё раз и ещё. Рик приоткрыл глаза, короткое мгновение смотрел на мальчика и снова смежил веки. Шершавый язык благодарно скользнул между пальцев. Тил почувствовал, как слёзы бегут по щекам, и отвернулся, не в силах их сдержать.

Рудольф подошёл ближе, поворошил дрова в камине и опустился в кресло.

– С ним не было такого раньше? – он кивнул на Рика.

– Не знаю, – Телли всхлипнул и помотал головой. – Вернее – не помню.

– Может, ещё выкарабкается. Кабы знать, что с ним…

– Жуга бы узнал, что.

– Жуга тут не помог бы. Он его сам впервые у тебя увидал, – старьёвщик нахмурился, покачал головой и вытащил кисет. – Что-то не так с его болезнью. Что-то не так.

Оба примолкли. Тил вытер слёзы, снова макнул тряпку в миску и стал протирать драконью чешую, Рудольф задумчиво набил трубку, прикурил от уголька и теперь попыхивал ею, откинувшись на спинку кресла. Тил поморщился.

– Не дыми так сильно.

– А? Прости, задумался. Я и забыл, что ты не переносишь табака.

В дверь вдруг стукнули – одним коротким и отчётливым ударом.

– Наверное, Бликса, – Рудольф поднялся и двинулся к двери. – Рановато он сегодня. Хотя, постой, я же не закрывал засов… Эй, кто там?

Ответа не было. Телли и Рудольф переглянулись.

– Не открывай!

– Телли, не дури, – старьёвщик отворил дверь и выглянул на улицу. – Хм, никого… Я же говорю, что дверь не заперта, и если бы захотели напасть… Хм, хм… А это что?

В двери, приколотый ножом, торчал кусок пергамента, старый, пожелтевший, с обгорелыми краями и корявой надписью. Рудольф сорвал его, пробежал глазами и нахмурился.

– Что это? – вскинулся Телли.

– Ничего, – помедлив, сказал Рудольф, подошёл к камину и бросил пергамент в огонь. – Безобразит кто-то, вот и всё. Не бери в голову.

Тил молча смотрел, как огонь пожирает корявые неровные строчки, и в который раз пожалел, что не умеет читать. Вспомнился нож в двери, толпа на улице и распалённый парень с факелом. Рудольф что-то скрывал от него – с такими вещами не шутят.

Телли ничего не сказал, но про себя решил сегодня быть настороже.

Лудильщик так и не пришёл.

* * *

Проснулся Телли, услыхав, как тихо хлопнула закрывшаяся дверь. Поднял голову, прислушался и осторожно стал выпутываться из одеяла. Проклятый тюфяк оглушительно зашуршал. Ругаясь про себя, Тил подхватил стоящие в ногах башмаки, прокрался между полок к выходу и, приоткрыв дверь, выглянул. Комната внизу была пуста. В неверном свете тлеющих каминных угольков виднелась мебель, развороченная стойка и укрытый одеялом Рик. По углам метались тени. Внезапно послышались шаги, заскрипела лестница. «Рудольф!» – мелькнула мысль.

Он не ошибся – это в самом деле был Рудольф. Затаив дыханье, Телли пронаблюдал, как старьёвщик остановился у камина. Потрогал фигурки на доске, поскрёб небритый подбородок. Посмотрел на спящего дракончика, помедлил и подбросил дров в огонь (камин теперь топили круглосуточно). На левом виске старика темнела ссадина от камня. Был он сейчас одет для улицы – в тёплый стёганый кафтан и суконную шапку с ушами. В руках его был нож, тот самый, что воткнули в дверь. На краткий миг Телли испугался, подумав, что Рудольф решил прирезать спящего дракончика, но вместо этого старьёвщик спрятал нож в рукав, минуту-другую повозился с дверным засовом и вышел, осторожно притворив за собою дверь. Установленный хитрым способом засов с коротким лязгом лёг на место. Воцарилась тишина.

Телли сунул ноги в башмаки и торопливо сбежал по лестнице. Приподнял одеяло – дракончик спал, упрятав голову под левое крыло, бока его судорожно вздымались и опадали. Удостоверившись, что Рик в порядке, Тил сорвал с гвоздя кожух, набросил его на плечи, помедлил, схватил посох и вслед за Рудольфом выбежал в темноту холодной октябрьской ночи.

Была луна. На мелких лужах намерзал ледок. Среди развалин завывал осенний ветер, пустой фонарь под аркой жалобно скрипел. На улице Синей Сойки было тихо и безлюдно. Ёжась от холода, Телли поразмыслил и решил, что вряд ли старик пошёл к замурованной башне, и потому без промедления направился в другую сторону, к центру города.

Для своих лет Рудольф шагал удивительно резво. Телли уже подумал, что ошибся в рассуждениях, но через два квартала впереди замаячила сутулая спина старика. Рудольф шёл не оглядываясь, и Телли приходилось прилагать немалые усилия, чтоб не перейти на бег – старьёвщик бы наверняка его услышал. Временами Телли и самому мерещились шаги, в переулках ворочались тени, он замирал, оглядывался, втягивая голову и нервно стискивая посох, но всё было тихо. Фонари теперь всё больше попадались целые, горящие. Временами с соседних улиц доносилось позвякивание амуниции и мерный топот башмаков городской стражи. Рудольф пережидал их в подворотнях. Телли следовал его примеру. Так они миновали рынок, площадь у собора, коптильню и постоялый двор «У камня». Часы на башне пробили три, а они всё шли и шли, пока не добрались до тёмного трёхэтажного дома, ничем не выделяющегося из череды других таких же. Здесь Рудольф постучался и, когда дверь отворилась, скрылся внутри.

Телли огляделся и обнаружил, что находится почти у самой Башни Толстухи Берты, в квартале, известном всему городу как Блошиная Канава.

– Так-так, – пробормотал он, стуча от холода зубами и пряча в рукавах замёрзшие ладони. – Интересно получается… Какого чёрта ему здесь понадобилось?

Телли уже давно привык говорить со своим драконом, не ожидая ответа, и не замечал, что разговаривает сам с собой. Стучаться в двери не хотелось. Он заглянул в проулок, посмотрел наверх. На третьем этаже, сквозь неплотно закрытые ставни, пробивалась полоска света. Вдоль угла, до самой крыши, сизыми коленчатыми изгибами тянулась водосточная труба. При известной сноровке и смелости по ней вполне можно было взобраться, и Телли не раздумывал ни секунды.

Посох, заткнутый сзади за пояс, здорово мешал, всё время казалось, что он выскользнет и упадёт на мостовую. С замирающим сердцем Телли наконец добрался до крыши, подполз к дымовой трубе и только после позволил себе отдышаться. Прислушался. Из чёрного провала доносились тихие голоса. Дыма не было, лишь едва ощутимо тянуло теплом – камин сегодня уже протопили. Телли ещё внизу решил, что будет делать, но теперь, когда для придуманного плана не возникло никаких препятствий, вдруг заробел. «В конце концов, – подумалось ему, – чего тут сложного? Трубочисты этим каждый день занимаются. А если что – вернусь назад. А иначе какого чёрта я за ним шёл?»

Телли прикинул на глаз ширину дымохода, поколебался, затем положил посох поперёк трубы, привязал к нему ремень и решительно полез внутрь.

Дымоход был узок – только-только чтобы упереться. Пушистая тепловатая сажа сыпалась за шиворот, Телли постепенно согрелся. Ремень вскоре пришлось отпустить. Зажимая нос и стараясь не шуметь, мальчишка медленно сползал вниз по трубе, пока, взглянув в очередной раз под ноги, не разглядел свет. Голоса доносились уже вполне отчётливо. Тил решил, что с него хватит, устроился поудобнее, упёрся коленками в стену и приготовился слушать.

Голосов было несколько – Телли различил четыре, хотя два из них были очень похожи. Он даже принял их сперва за один, пока те вдруг не заговорили разом. Рудольфа Телли опознал без труда, остальных он никогда до этого не слышал.

Голоса спорили.

– …полтора десятка лет вдруг наново раздрай делить, в натуре, западло! – громко возмущался кто-то (разговор для Телли начался с полуслова). – Если уж тебе так засвербело…

– Попридержи язык, Мориц! – осадил его Рудольф таким тоном, что Телли не сразу и узнал его. – Ещё раз говорю, мне плевать на вашу мышиную возню. И нечего было ломать комедию с ножом.

– Ты знаешь закон.

– Это ваш закон, не мой. Я отошёл от дел.

– И это ты говоришь после того, как твой подельник порешил четверых наших?! Ещё скажи, что ты тут ни при чём!

– И скажу. Он сам по себе, я сам по себе. Я в его дела не лезу, и если кто с ним что не поделил, значит, сам виноват. Где он сейчас, я не знаю, но думаю, если он появится, вам несдобровать.

– Кто он такой? – вмешался третий голос. – Откуда взялся?

Рудольф помедлил, прежде чем ответить.

– Я очень мало о нём знаю, – сказал он наконец. – Он пришёл ко мне два месяца назад. Он и этот мальчишка с драконом. Занялся травами, но не соломой, а лекарством. Сам он с юга, откуда-то с гор, говорит, был пастухом, а после…

Один из собеседников внезапно фыркнул и рассмеялся хриплым громким смехом, словно Рудольф к месту и весьма удачно пошутил.

– Уж соврал так соврал, – поддакнул второй. – Интересно, где он в таком разе наловчился так мечом махать? Гиена от него едва отбился.

– Не скажи, – серьёзным тоном вмешался третий. – Это в наших деревнях, внизу, пастушат дураки да ребятня, в горах всё по-другому. Там они без топора из дому не выходят. Если разобраться, так они там все разбойники, а кто не разбойник, тот разбойница… Он больше ничего не говорил?

– Я не спрашивал.

– Темнишь, Рудольф, ох, темнишь…

– А парня свово, белобрысого, какого хрена на Косого натравил?

– Нечего было факелом размахивать. Пусть скажет спасибо, что жив остался, а ещё раз сунется, так я его…

Тут Рудольф выругался так, что Телли на некоторое время потерял нить беседы, озадачившись, как такое проделать и возможно ли это вообще, а когда вслушался опять, разговор уже шёл о другом.

– …а ты не пугай! – кричал кто-то. – Понадобится, так мы и дом твой спалим, вместе со всем барахлом!

– Уйди с дороги! Не тебе меня учить, Яббер, – ты ещё под стол пешком ходил, когда мы с Рихардом караваны водили.

– В самом деле, Руди, – вновь вмешался тот, что поспокойнее, – откуда взялись эти собаки?

– Да не знаю я! – выкрикнул Рудольф и добавил устало: – Не знаю. Если кто и разобрался, так это Жуга, но его уже не спросишь. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Оставьте меня в покое. Я сказал всё, что знаю.

Задвигались стулья. Открылась и закрылась дверь, видимо, выпуская Рудольфа. В трубу дохнуло сквозняком. Телли вознамерился лезть наверх, но три собеседника выдержали паузу и вдруг заговорили вновь.

– Что скажешь, Мориц? – спросил спокойный голос.

– Что-то тут не так, если Рудольф опять взялся за своё. Весёленькая парочка, ничего не скажешь – старый лис и молодой. Думаешь, они оставят нас в покое? Даже если рыжий не вернётся, Рудольф нам этого не простит. Порешить обоих – и дело с концом. А ещё этот, белобрысый, с его ящерой. Давно пора было им заняться. Три – хорошее число.

– Яббер?

– Как-то не верится, – отозвался тот, – что после пятнадцати лет затворничества Руди снова рвётся к власти. Вон и Бликса говорит, что вроде как поврозь они с этим рыжим…

Телли чуть не свалился в камин. Бликса! Стали понятны и все его расспросы, и нежелание съезжать от Рудольфа. Собака, конечно, выбрала жертву наугад, но и ночные хозяева города очень ловко воспользовалась случаем, чтоб подослать к Жуге шпиона. Телли чуть не застонал, кусая кулаки в бессильной ярости.

– Выражайся яснее.

Яббер помедлил.

– Я против, – сказал он наконец. – Рано нам Рудольфа убирать. Да и вообще, не люблю я это дело.

Как оказалось, это не конец. Обладатель спокойного голоса испросил мнения ещё двоих, доселе, видимо, молчавших.

– Рикер?

– Моё дело маленькое, – хрипло и отрывисто сказал тот. – Как брат, так и я.

– Понятно… Хольц?

– Убить.

Телли испугался, что в комнате сейчас услышат, как у него заколотилось сердце. Теперь было ясно – какое бы решение ни принял тот, кто спрашивал, результат не изменится: три против двух или четыре против одного – нет разницы.

Надо было срочно предупредить Рудольфа.

Телли подобрался и медленно пополз наверх.

– Ну, что ж, раз так, – донеслось снизу, – быть по сему. Хотя я не стал бы с этим спешить.

«Проклятая труба!»

Телли знал, что подниматься будет труднее, чем спускаться, но даже не подозревал, насколько. Он продвигался медленно, извиваясь, как уж, и с трудом удерживался, чтобы не чихнуть. Дом в своё время строили на совесть, кирпичи в дымоходе были гладкими, смыкаясь без зазора. Казалось, что труба кнаружи сходится на конус. Мелькнула мысль, что так, наверное, и есть. «Хоть бы какие ступеньки сделали, что ли…» – посетовал он про себя, и в этот миг рука нащупала какую-то железку. Телли с радостным облегченьем ухватился за неё, подтянулся, но через миг понял, что совершил ошибку – чугунная вьюшка со скрежетом вдвинулась внутрь, пальцы сорвались, и мальчишка заскользил вниз по трубе, тщетно пытаясь удержаться.

Весь в копоти и саже, Телли с грохотом вывалился в камин и, чудом увернувшись от упавшей следом вьюшки, растянулся на полу.

* * *

Комната, в которой так скоропостижно очутился Телли, была невелика и выглядела необжитой. Кровати не наблюдалось, а был здесь шкаф, большой квадратный стол, ковёр и табуретки. Вся мебель была старая, грубой работы, и только камин неподобающе роскошен.

На столе горела масляная лампа. Пять человек вокруг неё с изумлением вытаращились на выпавшее из камина существо. Изумление их, однако, продлилось недолго.

– Это что за чёрт?! – вскричал один, вскакивая и хватаясь за нож. – Яббер, это из твоих?

– Впервые вижу, – отозвался лысый как коленка толстяк в сером плаще, протянул руку и повернул лампу, направляя свет на Телли. – А ну, Мориц, тащи его сюда.

Тот ухватил мальчишку за ворот, приподнял и встряхнул, поставив на ноги. Обшарил, отыскивая оружие, не нашёл и сунул нож за пояс.

– Ты что там делал, а, сопляк? – рявкнул он. – Подслушивал?

Телли обнаружил, что вполне различает всех пятерых по голосам и, как он ни был ошарашен, почувствовал облегчение от мысли, что под слоем копоти узнать его затруднительно. Иначе, памятуя всё, что он услышал о себе, ему бы не поздоровилось. Тил лихорадочно пытался сообразить, чем можно оправдать своё появление, но в голову не лезло ничего, кроме идиотского: «Трубочиста вызывали?» Он гулко сглотнул и облизал пересохшие губы.

– Я это… как его…

– Только не говори, что ты трубочист, – будто прочитав его мысли, усмехнулся Яббер. – Кто тебя подослал? Отвечай!

– Рикер, сходи проверь вход, – коротко бросил своему соседу высокий худощавый парень. – А ну как ещё кто пожаловал…

– Там Август.

– Всё равно проверь.

Тот кивнул и вышел. Парень повернулся к Телли и смерил его взглядом. Поманил пальцем:

– Ну-ка, подойди.

Спокойный голос принадлежал ему. Телли сделал шаг и остановился. Выходить на свет было опасно – его могли узнать, а стало быть, убить, но остаться в тени ему не дали – Мориц подтолкнул его в спину.

– Шагай, шагай, – буркнул он, – а то наваляю. Ну!

– Ты кто такой?

Телли молчал. Мориц выругался, схватил его за плечи и рывком развернул к свету. Вгляделся в лицо и вытаращил глаза:

– Хольц! Это же этот… Рудольфов щен…

Не дав ему договорить, Тил рванулся к столу, оставив кожух в руках у Морица, и прежде чем его успели остановить, схватил со стола лампу и швырнул её на пол.

Он надеялся, что, подобно травнику, в темноте сумеет выбраться, но результат получился противоположным. Светильник разлетелся вдребезги, ворвань растеклась горячей лужей и мгновенно вспыхнула. Все четверо с проклятьями шарахнулись прочь от стола. Мориц попытался сбить огонь кожухом, но только пуще разогнал его. Пожирая старый вытертый ковёр, пламя с гулом поползло к камину.

– Мальчишку! – взвыли позади. – Держи мальчишку!

Внизу загрохотало, дом вдруг наполнился шумом и суматохой, и Телли с нарастающим ужасом понял, что пробиться наружу ему не удастся. Уже на лестнице кто-то его вновь схватил за ворот. Телли взвыл, извернулся, укусив что было мочи держащую руку, и получил в ответ такую затрещину, что кубарем скатился по ступенькам. Прежде чем он встал, преследователь догнал его и занёс ногу для удара:

– Ах ты, сучонок! Ну, всё, драконий выкормыш, отбегался!

Мелькнуло перекошенное яростью лицо Морица. Тил зажмурился и сжался, но удара почему-то не последовало. Вместо этого раздался короткий сдавленный крик, хрустнуло, пол рядом с ним тяжело содрогнулся, и наступила тишина. Телли опасливо открыл один глаз, второй – и отшатнулся: перед ним лежал Мориц.

Мёртвый.

И, насколько Телли мог об этом судить, было очень похоже, что ему свернули шею.

У Телли закружилась голова. Он попытался сесть и вдруг углядел на лестничной площадке ещё один тёмный, невероятно большой силуэт. Человек неторопливо огляделся, вслушиваясь в буйство огня наверху, удовлетворённо кивнул и протянул Телли руку.

– Если хочешь жить, – сказал он, – идём со мной.

Телли вздрогнул, но тут же выдохнул с облегчением.

Это был Арнольд.

* * *

За стеклом была чернота. Бликса прижался к окошку вплотную, но и тогда ничего не смог разглядеть: свечи в доме не горели, а камин погас. Рудольф и Телли, вероятно, спали. Касаемо дракона, Бликса искренне надеялся, что тот уже успел подохнуть. Змей он терпеть не мог с детства, а уж ящериц…

Арбалет тяжело оттягивал руку. Бликса повесил бы его на плечо, не будь ремень оторван и потерян в давней схватке. Это была дрянная копия оружия работы Марвина, с капризным стопором и неудобным ложем, которую ему всучил по дешёвке знакомый подмастерье оружейника. Круг, пронзённый молнией, – эмблема известного мастера, коряво вырезанная на ложе, выглядела издевательски. Ничего лучше Бликсе раздобыть не удалось, он и этот хлам нашёл едва ли не в последнюю минуту. Бликса был не силён в драке, мечом владел из рук вон плохо, и арбалет был его единственной надеждой на спасенье, если что.

Если – что?

Замка на двери снаружи не было. Бликса осторожно подёргал за ручку, прежде чем постучать, и был немало удивлён, когда дверь открылась. Он вошёл в дом, затворил дверь за собой и задвинул щеколду. Сердце его бешено колотилось. Он подошёл к столу, перехватил арбалет в другую руку и зашарил в темноте, отыскивая свечку. Нашёл и двинулся к камину.

Неподвижная туша дракона лежала на прежнем месте, укрытая одеялом. Осторожно, стараясь не наступить на хвост, Бликса обошёл гада и присел у камина. Положил на пол арбалет, разворошил золу, отыскивая тлеющий уголёк, обжёгся и сунул палец в рот.

События последних дней окончательно его издёргали. Ранение, поправка, затем приказ от воровских главарей следить, что здесь творится… В лавке у Рудольфа ему всегда было не по себе. Все эти зеркала, дракон, сова и волчья шкура на стене, бутылки с разноцветными настойками и эта чёртова волшебная доска производили на Бликсу гнетущее впечатление. Сам Рудольф его и вовсе иногда пугал, когда целыми днями неподвижно просиживал в кресле, попыхивая трубкой. О чём он мог всё время думать, что он замышлял, этот с виду безобидный скупщик барахла, а в недавнем прошлом – едва ли не главарь подпольной гильдии воров? Пятнадцать лет назад он добровольно отошёл от дел, и чтобы поделить оставшуюся власть, понадобилось пятеро! Рудольф держал преступный мир железной хваткой. Бликса знал, что и сегодня старик способен убить его голыми руками. А этот травник, с его манерой махать дубинкой по утрам… Бликса поёжился. Даже когда он лежал здесь больной, то старался пореже выходить из отведённой ему комнаты. Теперь же, в темноте и тишине, дом старика Рудольфа здорово смахивал на ловушку. Оружие своё лудильщик зарядил и взвёл заранее. Бликса сухо сглотнул. Ладони его вспотели, в горле першило. Нестерпимо хотелось покурить гашиша.

Он вряд ли бы вернулся сюда, не произведи его рассказ про доску и фигурки такого впечатления на Пятёрку. Хольц приказал забрать её и пошарить по углам: не найдётся ли ещё чего странного. «Шарить по углам» Бликса вовсе и не собирался – пусть ищут другого дурака, но насчёт доски перечить Хольцу не посмел.

А надо было бы.

«Дался им этот Рудольф!»

Он наконец подцепил уголёк и затеплил свечу. Скрюченный фитилёк оделся пламенем, мрак стал расползаться по углам. Щурясь и моргая с непривычки, Бликса поднял арбалет, огляделся, и в этот момент кто-то шумно и быстро вздохнул у него за спиной. Еле удержавшись, чтоб не закричать, лудильщик резко обернулся и шагнул назад, водя перед собой тяжёлым арбалетом. Посветил. Сало свечи проседало под пальцами.

– Кто здесь? – вполголоса окликнул он.

Молчание.

Что-то было не так.

Бликса почувствовал, как пот струится за воротник и стекает по спине. Жажда стала нестерпимой. Он помедлил. Наклонился к лежащему дракону. Трепещущий чадящий огонёк выхватил из темноты оскаленную морду, серую, в оспинах и складках. Остекленевшие глаза слепо таращились в потолок – проклятая тварь, похоже, в самом деле отдала концы. Бликса сплюнул в отвращении и снова вздрогнул, услышав за спиной негромкое «топ-топ» и шелест чешуи.

– Кто здесь?! – спросил он уже громче.

Ответа снова не последовало, лишь пламя свечи гипнотически дрогнуло. Ток воздуха нахлынул и исчез, оставив ощущение, будто нечто огромное прошлось по комнате и снова замерло. Бликсу пробрал холодок. Руки его тряслись. Уже забыв про доску, и вообще про всё забыв, лудильщик попятился к двери, лихорадочно тыча арбалетом в темноту.

– Не подходи! Убью!

Он был бы рад услышать голос старика или мальчишки, писк дракошки, да что угодно, даже лай собаки, лишь бы не это молчание!

Он плохо помнил, что было потом. Тень вдруг надвинулась на него из темноты, большая, как гора, и в круге света против Бликсова лица возникла жуткая, блестящая от слизи, оскаленная морда. Раззявив пасть, усеянную зубами, чудище шумно вздохнуло, словно раздулись исполинские мехи… а затем так же шумно облизнулось.

Свечу задуло. Бликса завизжал, вскинул арбалет и дёрнул спуск. Звонко щёлкнула тетива, и тут же мощный удар в грудь сбил его с ног. Он взвыл и закатался по полу, потом на четвереньках бросился к двери.

Он выл, в кромешной темноте царапая засов, выл, в исступлении дёргая за дверь, что открывалась от себя, выл, вырвавшись на улицу… Все мысли исчезли, кроме одной – бежать! Бежать немедля из проклятого дома, где в холодном сумраке бродит ЭТО!

И Бликса побежал.

Он нёсся дикими скачками, оглашая улицу истошными воплями, взъерошенный, в мокрых штанах. Идущего навстречу Рудольфа он даже не заметил.

А оглянуться уже не мог.

* * *

– Как ты узнал, что я был там?

– Я шёл за тобой. От самого дома. Твоего.

– Куда мы идём?

– К тебе. Конечно, если ты не возражаешь.

Телли поразмыслил и решил не возражать.

Закутавшись в широкий серый плащ, Арнольд шагал легко и быстро. На каждый его шаг Телли приходилось делать два своих. Арнольд спешил. Телли тоже склонен был поторопиться – даже если людям Хольца удалось справиться с пожаром, Рудольфа всё равно необходимо было скорей предупредить.

– Как только представился случай, я расспросил того парнишку о тебе, – рассказывал по пути Арнольд. – Он мне сказал, что ты ничей и что у тебя живёт ручной дракончик. Это правда?

– Парнишку? – Тил наморщил лоб. – Какого парнишку?

– Того, носатого. С которым ты болтался у помоста.

– А, Румпель! И что?

– Дракон, подумал я, мне б сейчас не помешал. Такого не было ещё ни у кого. Вдобавок Нора велела тебе передать, что если ты захочешь с нами, она обучит тебя всем трюкам с дротиками. Она сказала, у тебя получится. Твой дракон и вправду тебя понимает?

– Уже поздно, – с горечью сказал Телли, чувствуя, как слёзы набегают на глаза. – Рик очень плох, вот-вот умрёт. Думаю, он не протянет и до завтра. Пришёл бы ты раньше, а сейчас…

– Даже если так, – задумчиво проговорил Арнольд, – то можно сделать чучело. Будем возить его с собой. Народ повалит валом. Ты против чучела не возражаешь?

– Нет, – угрюмо буркнул Телли, – но только если он умрёт.

…Крик они услышали, квартала не дойдя до Синей Сойки. Телли припустил бегом, Арнольд последовал за ним, придерживая плащ и громко топая, когда из-за угла навстречу им выскочил вопящий человек, промчался мимо и исчез за поворотом. Глаза у него были совершенно безумные.

Тил в изумлении остановился.

– Бликса! – окликнул он.

Арнольд на мгновенье замедлил бег. Взглянул на Телли вопросительно: «Поймать?», но тот лишь помотал головой, и оба побежали дальше.

У входа в дом стоял Рудольф и всматривался в темноту. При виде Телли и Арнольда старик нисколько не удивился, лишь нахмурился и кивнул на распахнутую дверь:

– Что здесь произошло?

– Не знаю, – выдохнул мальчишка в напрасной попытке отдышаться. – Я…

– Ты Бликсу видел?

– Он стукач! – выкрикнул Телли. – Его подослали те пятеро, с которыми ты говорил. Он обо всём им докладывал, слышишь? Нас убьют, Рудольф! Я слышал, я в трубе был…

– Плевать, что ты слышал, – нетерпеливо оборвал его Рудольф. – Всё это я знаю и без тебя. Что могло его так напугать?

Теперь и Тил с опаской заглянул в дверной проём. Было тихо, лишь доносился негромкий надоедливый скрип фонаря на ветру. Все трое переглянулись.

– Когда ты уходил? – спросил Рудольф.

– Не помню, – Тил нахмурился, – часы…

– К чёрту часы! До или после меня?

– После. Сразу за тобой.

– Значит, он забрался к нам потом. Интересно, кто ему открыл…

– Я не закрывал.

– Вот как? – Рудольф посмотрел на Телли, как на идиота. – Тогда молись, мой мальчик: один бог знает, кто мог забраться в дом, пока нас не было. Кстати, кто это с тобой?

Силач шагнул вперёд и с достоинством поклонился:

– Меня зовут Арнольд.

– Выглядишь крепким парнем, сынок. Как насчёт того, чтобы идти первым?

– Не надо, – сказал поспешно Телли и повторил: – Не надо. Я пойду.

Он поднялся по ступеням, помедлил, зачем-то отряхнул рубашку и вошёл. Тихо заскрипели половицы. Тил сделал несколько шагов и споткнулся. Наклонившись, с удивленьем поднял арбалет и повертел его в руках.

– Что там, Тил? – послышалось снаружи.

– Подождите, – отозвался тот. – Сейчас осмотрюсь.

Свечки на столе не оказалось. Телли поколебался и с опаской двинулся к камину. Он сделал шаг, другой, как вдруг внезапный вихрь сбил его с ног, и прежде чем он успел крикнуть или заслониться, большой влажный язык несколько раз облизал ему лицо. Писк и возня, последовавшие за этим, лучше всяких слов сказали Тилу, кому принадлежал язык.

– Фу, напугал, чёрт! – с облегченьем рассмеялся Телли. – Ну хватит, Рик, хватит… Да пусти же! Рудольф, Арнольд! Заходите.

Те вошли. Узнав, что свеча пропала, Рудольф вынул новую и запалил её у камина, после чего все трое так и замерли посереди комнаты, глядя на открывшуюся им картину.

– Крутая штука! – несколько оторопело наконец сказал Арнольд. – Это и есть твой дракон?

Рудольф повернулся к Телли.

– Это Рик? – спросил он сурово.

Телли посмотрел на возвышавшуюся перед ним громадину, затем – на пустую шкуру, лежащую возле камина, и обречённо кивнул:

– Рик.

* * *

Теперь, при свете, Рудольф мог разглядеть мальчишку получше. Разглядел и невольно переменился в лице.

– Бог мой! Где тебя носило?!

Было чему изумляться: весь в саже и в пыли, Телли не походил на себя. Белые волосы стали пегими. Кожух исчез, рубашка была разорвана во многих местах, штаны лопнули. Синяк расплылся на пол-лица, одного зуба не хватало. Из-под обломанных ногтей сочилась кровь.

– Чёрт тебя дёрнул идти за мной! – ругнулся старьёвщик. – Надо же, в трубу… Ты хоть знаешь, с кем имеешь дело?

Телли промолчал, и старик снова повернулся к дракону.

– Что-то тут не так… – задумчиво проговорил он. – Ты уверен, что это он?

– Больше ж некому!

– Как сказать… А ну как мама его заглянула проведать?

– Шкура-то пустая…

– А это откуда? – Рудольф повертел в руках арбалет. – Должно быть, Бликса приволок.

– Стрела тоже здесь, – сказал Арнольд. – Вон, торчит над полкой.

Арнольд присел у камина и с интересом рассматривал выползок. Зеленовато-серая, уже почти совсем подсохшая кожа бугрилась неровными складками, ещё сохраняя форму драконьего тела. Отслоились даже когти, лепесточки век и плёнка от зубов. Вдоль брюха, от хвоста до головы, зиял неровный шов разрыва.

– Похоже, у нас теперь будет и дракон, и чучело, – сказал силач, вставая и вытирая руки о штаны. Вновь покосился на дракона. – Это шкура так ссохлась или он и впрямь стал больше?

– Не то слово, – упавшим голосом сказал Телли.

Дракон не просто увеличился в размерах – весь его облик переменился так разительно, что подобная метаморфоза и вправду не укладывалась в голове. Он был теперь не ниже человеческого роста в холке, морда раздалась, на спине вдоль хребта прорезалась цепочка плотно сдвинутых остроконечных выростов, образовавших на голове роскошный гребень. Крылья, раньше выглядевшие как насмешка, теперь лежали вдоль спины упругими складками, ещё не полностью расправленные, в сеточке морщин, но это были настоящие, большие кожистые крылья. Шея вроде бы осталась прежней, но в сравнении с новым телом выглядела короткой: Рик стал плотнее и массивнее, исчезла ящеричья вертлявость, вместо этого под кожей при движениях внушительно и мощно перекатывались мускулы. Но самым удивительным был новый цвет драконьей чешуи – блестящий, золотисто-жёлтый, отливающий радугой на сгибах и извивах. Чешуя на брюхе стала оранжевой. Все осмотры и ощупывания Рик воспринимал с благодушным ребячеством, да и вообще, похоже, был не прочь покрасоваться. Он с готовностью подставлял то ногу, то крыло, то хвост и всякий раз оглядывался, будто спрашивая: «Ну? Как?»

– Я всегда говорил, что внутри он больше, чем снаружи, – сказал Телли. – Теперь он, наверное, и летать сможет.

– Так вот отчего он столько жрал в последнее время! – поддакнул ему Рудольф.

По всему выходило, что Рудольф прав. Всё, что удалось скопить за лето, дракончик пустил в рост. Мало того: переменивши кожу, Рик первым делом уничтожил в доме всё съедобное, до чего смог дотянуться, и выпил всю воду из бочонка. Наверняка он и сейчас был не прочь закусить, да и свечку, судя по всему, тоже схарчил.

– Придётся, Рик, тебе потерпеть до утра, – сказал Тил, похлопав дракона по золотистому боку. – Куплю тебе самую большую рыбину…

Рик протестующе пискнул.

– Ну, хорошо, хорошо. Две.

Дракончик снова помотал головой, затем вдруг надулся и коротко вякнул:

– Пять!

Все замерли, кто где стоял.

– Крутая штука! – громогласно восхитился Арнольд. – Он у тебя ещё и говорит!

– А ну, повтори, – потребовал Рудольф.

Дракон, однако, повторять не захотел, и все, поразмыслив, решили, что разумное словечко им послышалось. Телли решил купить ему пять рыбин.

«Куда мне его теперь девать? – озадаченно думал он, оглядывая Рика с головы до хвоста. – Он и в дверь, поди, не пролезет…»

– У нас есть повозка, – перехватив его взгляд, сказал Арнольд, которого, по-видимому, снедали те же мысли. – Думаю, поместится.

Рудольф помолчал, затем устало опустился в кресло. Достал кисет и потянулся за трубкой.

– Так, – сказал он, по очереди оглядывая всех троих. – Вы, друзья, похоже, куда-то собрались. Куда, если не секрет? Кстати, – он повернулся к Арнольду, – нас, кажется, толком так и не представили. Могу я узнать, с кем имею дело?

– Меня зовут…

– Я помню, как тебя зовут, – прервал его Рудольф. – Я спрашиваю не об этом. Кто ты такой?

– Я содержу бродячую труппу. Мы выступали на площади, я встретил парня там.

– Дальше.

– Он предложил мне работать у них, – вмешался Телли. – Вместе с Риком.

– Это правда? – старик повернулся к Арнольду. Тот кивнул. – Ну а зачем ты увязался за нами?

– Увидел, как он за тобой крадётся, и решил посмотреть, что к чему.

– Ну и как?

– Посмотрел.

Рудольф умолк и прикурил от пламени свечи. Некоторое время молча сидел, задумчиво пуская дым и глядя в никуда. Ни Телли, ни Арнольд, ни Рик не рисковали его тревожить.

– Что ж, – сказал он наконец, – возможно, это выход. Если вы уедете сегодня, вряд ли Пятёрка до вас доберётся.

– Тройка, – поправил его Телли.

– Что?

– Я говорю: Тройка, – пояснил он. – Два попались под руку Арнольду.

– Та-ак, – помолчав, протянул Рудольф. – Похоже, я ушёл оттуда слишком рано… Что произошло?

– Он вывалился из трубы, – ответил за мальчишку Арнольд, – и устроил пожар.

– Как пожар? От чего?

– Да просто так, от фонаря. Пришлось его вытаскивать.

– Что значит «вытаскивать»? – старьёвщик поднял бровь.

– Свернуть пару голов, – спокойно пояснил Арнольд.

Рудольф посмотрел на него с интересом, повернулся к Телли:

– Которые?

– Мориц и этот… Рикер.

– Вот как! Гм, занятно… Значит, двое против одного. Впрочем, ладно бы кто другой, а от этих ничего не зависело: одного никто не слушал, другой ничего не говорил. Может, это даст вам немного времени. Да. Пожалуй, ты прав – так и в самом деле будет лучше. Уезжайте.

Телли вскинулся непонимающе:

– А как же ты? Ты что же, собираешься остаться?

– Стар я бродяжничать, – усмехнулся Рудольф. – К тому же есть дела… теперь.

– Но…

– Уходите, – отрезал тот. – Уже рассвет. А если вы когда-нибудь вернётесь… Что ж, тогда посмотрим. Эту штуку, – он подтолкнул к ним арбалет, – заберите: пригодится.

– Он без рычага.

– Такому парню, как Арнольд, рычаг не нужен.

Телли молча встал и подошёл к камину. Не без усилий выдернул стрелу. Взгляд его упал на доску с фигурками.

– А это куда?

– Доску? Возьмёшь с собой, – сказал Рудольф. – Я не смог с ней разобраться, попробуй ты. Э, погоди-ка!

Они склонились над доской, разглядывая три пустых, неровно обведённых мелом поля и три фигурки, сделавших свои ходы.

– Ты её не трогал?

– Нет. А ты?

Они взглянули друг на друга, после – на Арнольда.

– Мальчишка, воин и дракон, – констатировал Рудольф. – Ну, что ж… Пока всё сходится.

– Ты думаешь…

– Всё может быть, – уклончиво сказал Рудольф. – Но хватит болтать. Уходите, пока на улицах пусто.

Он помолчал и добавил:

– Я сам вас найду.

Драконов Ключ

«Сначала научись не моргать,

а затем поговорим и о стрельбе».

Стремительный Вэй

– Бр-р… Холодно. Подбрось дров.

– И так горит.

– Подбрось, грю, ведь нет же никакого терпежу!

– Ишь, разорался, Зяблик. Нам всю ночь сидеть. А кончатся дрова, так кто пойдёт? Зяблик пойдёт? Ага. Шпент пойдёт! Так что сиди и не чирикай.

– Тебе, Шпент, лишь бы трепаться, а у меня на рыбе дважды руки поморожены, так холоду не терпят вовсе… Ох, задувает, ну и задувает. Да дождь ещё… Перебраться, что ль, под стену, ближе к энтим? А, Шпент?

– Подберёшься, как же… Враз вылезет этот бугай и сам с тобой разберётся. Встали, мать их раздери, на лучшем месте со своей телегой и торчат уже неделю.

– А чего им тут?

– Да чёрт их разберёт. Ахтёры, говорят. Дня три-четыре и вправду выкобенивались. Эти… как их… преставления давали.

– Да-а? И об чём преставлялись?

– Да ни об чём. Они там эти… вокрубаты. Крутят, значит, это… ну, вокруг. Девка там у них ещё такая. О-го-го какая девка. Стрелки мечет. Ничего так, симпатишная. Я б её, ну, если б случай выдался, так я б ей это бы… не прочь.

– Это маленькая-то? Видал. Чё ты в ей нашёл?

– Э, не скажи. Она же это… она же знашь, как выгнуться могёт, ого! Да…

– Ори тише – не ровён час этот услышит, вылезет и сам тебя это… выгнет. Лучше дров подбрось.

– Ох, Зяблик ты, Зяблик и есть. Связался я с тобой… Кажи пасибо, что до кучи надо было Фрицу морду наскоблить, а то б…

– Вот… вот правду про тебя говорят, Шпент, что ты мать родную обкрадёшь и за гроши жидам заложишь! Первый же пришёл, как хвост подпалили! У, знал бы я, что Хольц меня с тобой поставит…

– Ха-ха, ладно, проехали. Чё там у тебя?

– А во: селёдка.

– Бр-р, опять селёдка… Обалдел? Чего получше не было?

– Да будет ерепениться – хорошая селёдка. Брунсовская. Нюхни, коль не веришь.

– М-мм. Кхе-кхе… Вроде ничего. Хотя на вид не больно казиста.

– Не ндравится, не ешь.

– И-эх. Ладно. Нарезай, что ли…

Два бродяги, кутаясь в тряпьё, придвинулись к костру. Один достал нож, долго примеривался к большущей селёдке, лежащей у него на коленях, и наконец распилил её пополам. Некоторое время оба жевали, с завистью поглядывая в сторону большого полотняного шатра, разбитого у городской стены, потом устроились под навесом у стены, покидали кости в огонь, подбросили дров и стали устраиваться на ночлег.

* * *

– Ишь, сидят, – Олле сплюнул и поправил полог. Постоял, задумчиво скребя в затылке. – Как бы лошадь не свели. Выйти, что ль, разобраться, а? Как считаешь, Арни?

– Сядь, не дёргайся, – ответил здоровяк, подбросил угля в чугунную печурку и затворил плотнее дверцу. – Пускай сидят. С коптилен их повыгоняли – кончился сезон, а из города уходить не хотят. Так и так не уйдут. Подойти побоятся.

– А может, всё-таки прогнать?

– Пускай сидят. Ложись. Спи.

Олле предпочёл не спорить, но из чувства протеста поворчал, лёг поближе к печке и отвернулся. Тил, заинтригованный, закутался в одеяло и поплёлся к выходу. Приподнял полог. Пару мгновений рассматривал сидящих у костра оборванцев, затем повернулся к Арнольду:

– Думаешь, это за мной?

– Кто знает, – тот пожал плечами. – Но вообще-то, вряд ли. Никто не знает, что ты здесь. Хотя они наверняка из той же кодлы.

Рик вскинул голову, потеряв источник тепла под боком, и суматошно заоглядывался. Гневно пискнул и принялся выпутываться из одеял. Палатка заходила ходуном.

– Тише, идолище! – выругался Олле. – Раздавишь…

– В самом деле, Телли, приструни его, – сонно отозвалась Нора из своего угла. – Не ровён час увидит кто.

– За ветром не заметят, – успокоил её Вилли.

С грехом пополам дракона удалось уложить обратно. Рик сначала протестовал, потом замёрз и угомонился. В последние дни он рос не по дням, а по часам, соответственно и ел за троих. Единственное, что у него пока не изменилось, был голос. Прятать его от соглядатаев Тройки становилось всё труднее и труднее. Вдобавок Рику до смерти надоело сидеть на месте и хотелось размяться. На счастье всех пятерых, похолодало, и дракона одолела вялость.

Прошло три дня со времени пожара в доме на Канаве. Несмотря на заверения Арнольда, выбраться из города им пока не удалось – на каждой улице, у всех городских ворот шныряли люди Хольца или Яббера. Арнольд и его спутники были вне подозрений, но вывезти из города дракона не было возможности. Арнольд арендовал местечко у стены, передвинул туда помост, поставил палатку и выжидал удобный момент, отгоняя шантрапу и слухачей, а вынужденную проволочку заполнил тем, что обрабатывал под чучело драконью шкуру. Скрыть такую тварь, какой стал Рик, оказалось невозможно, но когда пошёл слушок, что «ящеру» видели в палатке акробатов, Арнольд продемонстрировал явившимся стражникам драконье чучело, для пущей достоверности набитое соломой и горлышками от бутылок вместо глаз.

– Точно, он это! – тотчас воскликнул один из стражей. – Он!

– А не свистишь, Сорока? – с сомнением переспросил второй. – Давно ж видал, поди, да с пьяных глаз ишшо.

– Гад буду, он! – ответил тот и, выставив для верности перед собою протазан, опасливо приблизился. – От нас же с Клаасом тады и сбёг.

– Слышь, ты, чучело, – мягко сказал Арнольд, брезгливо перехватывая оружие за древко. – Не трогай чучело. А то ведь я тебя тоже… потрогать могу.

– Но-но, ты не очень-то, не очень! – окрысился стражник, но смерил взглядом силача и предпочёл не связываться. Протазан, однако, убрал.

– Ишь как. Таки подох змеёныш!

Воспользовавшись замешательством солдат, Арнольд поспешил выпроводить их, пока настоящий Рик не заворочался под настилом. Двумя днями позже помост пришлось разобрать на дрова: по вечерам уже сыпал снежок.

Рудольф пропал без следа. Тил каждый день ходил к нему, но дом стоял пустой и запертый. Проникнуть внутрь никто не посмел. Сам Телли жил теперь в шатре у акробатов. Он подрезал волосы, по предложенью Норы вымазал их сажей и выходил наружу лишь когда темнело. Кафтан для него одолжили у Олле. Говор у Тила изменился – челюсть побаливала после удара, язык двигался неловко, всякий раз нашаривая пустоту на месте выбитого зуба. Узнать его никто пока не узнал, и если бы не Рик, всё складывалось лучше некуда.

Нора, чтобы не терять времени, взялась натаскивать его на дротики, но результаты были более чем скромные – Тил попадал куда угодно, только не в цель. Приходилось отрабатывать стойку, рассчитывать силу броска и глазомер, а странное всеобъемлющее чувство видения, так неожиданно возникшее тогда на рынке, никак не могло прийти.

Или не хотело.

Его наставница, надо сказать, отнеслась к этим неудачам неожиданно спокойно.

– Ну, что ж, – говорила в таких случаях она, ободряюще похлопывая мальчишку по плечу, – кучность уже есть, осталось добиться точности. Поначалу всегда так бывает. Навостришься.

За размышленьями Телли не заметил, как все уснули, лишь Арнольд сидел у печки, налаживая трофейный арбалет. Вооружившись ножом, он уже развинтил спусковой механизм и теперь возился со стопором. Судя по тому, с какой уверенностью он обращался с оружием, Тил решил, что арбалет Арнольду в руки попадает не впервые. Но удивило мальчишку другое – силач, похоже, всерьёз готовился к бою.

Дождь всё лил и лил. Промасленная ткань шатра помаленьку начала протекать, тонкие струйки сбегали по стене, и отблески огня отражались в этих дорожках. Рик угомонился и спал, свернувшись калачом, дыханье с тихим свистом вырывалось из драконовых ноздрей.

С тех пор, как Рик перелинял, он не пытался извергать огонь. Рос он уже не так быстро, как в первые дни, но похоже было, что внутри дракончика образовалась пустота, которую он безуспешно пытался заполнить. Олле ворчал, что такой прожора разорит их в считаные дни, а вот будет ли с него доход – ещё вопрос, но Арнольд придерживался другой точки зрения. «Не обращай вниманья, – сказал он Телли. – Он просто тебе завидует».

Силач со скрипом завернул последний винт, затем одной рукой, даже без особого напряга натянул стальную тетиву. Потряс арбалетом, проверяя, не слетит ли стопор. Стопор не слетел. Арнольд нажал на спуск – Тил услышал, как в тишине палатки щёлкнула тетива, – кивнул и отложил оружие. Посмотрел на Телли.

– Чего ты там прилип? – сказал вдруг он. – Задёрни полог.

Телли вздрогнул от неожиданности и сразу подчинился.

У Арнольда была одна странная черта – он никогда не заговаривал первым. То есть, конечно, заговаривал, но происходило это кратко, односложно и всегда по существу. Расплачивался ли он с торговцами, заказывал обед или просто рассуждал о чём-нибудь, у его собеседника возникало чувство, будто Арнольд отвечает на какой-то ещё не заданный вопрос. Причём этот самый вопрос ну совершенно не хотелось задавать ни до, ни после. Похоже, одна лишь Нора чувствовала себя свободно рядом с силачом, да и та порой робела. В первые дни с циркачами Тил просто терялся, когда Арнольд с ним заговаривал, однако, пообвыкнув, с удивлением обнаружил, что такой стиль общения Арнольду подходит – иначе с этакой громадиной вообще никто бы не рискнул заговорить.

Тил опустился на лежанку рядом с печкой, пощупал дырку от зуба, вздохнул и плотнее завернулся в одеяло. Прислонился спиной к мерно вздымающемуся и опадавшему драконьему боку и некоторое время молча смотрел на огонь, потом перевёл взгляд на спящих циркачей.

Нора спала тихо и безмятежно, лишь чуть подрагивали веки да временами шевелились руки, поправляя одеяло. Во сне она казалась младше, чем была. По смуглому лицу бродили тени, она хмурилась, но всякий раз тревога проходила, гонимая усталостью мирного сна. Тил смотрел на неё долго, пока не поймал себя на мысли, что боится эту странную девушку не меньше, чем силача, но почему – не смог себе ответить. Вдруг показалось, что она следит за ним из-под опущенных век. Если бы она сейчас открыла глаза и улыбнулась ему, Телли, наверное, закричал бы. У Норы была странная улыбка.

Очень странная.

Проказник Олле во сне был такой же беспокойный, как в жизни – спал, разметавшись, как морская звезда, то и дело поворачивался с боку на бок. Узкие ладони всё время двигались: одеяло у него было коротким и, если прикрывало ноги – мёрзла голова, и наоборот. Он и на людях носил разноцветное трико, в котором выступал, не делая различий между жизнью и подмостками. Соломенноволосый, узколицый, гибкий, как ящерица, он выглядел немногим старше Телли, но у него уже сломался голос и пробивалась борода. Из вороха цветастых тряпок, наваленных у Олле в изголовье, торчали ручки двух жонглёрских зонтиков – иногда он использовал их вместо шеста, чтоб ходить по канату. У них была своя история. Один зонтик был пошит из ярких лоскутков, другой был тёмным, и Олле утверждал, что если ему хочется видеть сны, он пользуется пёстрым зонтиком, а если просто отдохнуть – чёрным. Вилли посмеивался над его причудой, частенько предлагая положить в изголовье оба зонтика сразу и посмотреть, что получится, и придумал ему прозвище – Смотритель Снов. Олле не обижался.

Вилли спал на боку, приоткрыв по-детски рот и положив под голову ладони. Красноватые отблески огня падали на его высокий лоб и прямые, отпущенные по последней моде волосы. Лицо его было до странности хрупким и красивым, даже во сне храня мечтательное выражение; по тонким губам скользила улыбка. Тил многое бы дал, чтоб посмотреть, что ему снится. На гвоздике, вбитом в опору шатра, заботливо обёрнутая в кожаный чехол, висела его лютня.

Тил вздохнул и перевёл взгляд на силача – тот расколол в щепу дубовый чурбачок и выстругивал стрелы.

– Арнольд, – позвал он. Тот поднял голову и замер, ожидая вопроса. – Расскажи, как вы встретились.

Арнольд помедлил.

– Кто? – спросил он наконец.

– Ну, – Тил неловко указал рукой на спящих. – Ты, Нора… Все вы.

– Обычно встретились, – великан пожал плечами и вернулся к работе. Нож с тихим шорохом заскользил по дереву. – Примерно год назад. После войны податься было некуда, времени много, а сидеть на месте я не люблю. Я встретил Нору в Цурбаагене, она туда забрела по делам. Это она придумала научить меня жонглировать. Она уже тогда всё умела, а я только на спор железки гнул, – Арнольд задумался и после паузы продолжил: – Олле – местный, он из Локерена. Из ихней труппы в войну никто не уцелел, он к нам и прибился. А Вильям – тот откуда-то с островов. Он умный, даже писать умеет. Сам стихи сочиняет и эти… как их… пиесы, вот и захотел попутешествовать. Он сам тебе расскажет, спроси его, он любит поболтать. Песенки поёт. Народу нравится.

…Рудольф пришёл в полночь, совершенно неожиданно – полог у входа откинулся, обрушив потоки воды, и в шатёр проникла тёмная сутулая фигура. Арнольд шагнул было навстречу, но сел обратно, услышав шёпот старика:

– Тише, тише… Это я.

Он успокаивающе поднял руку. На нём был тёплый плащ с островерхим, отороченным мехом капюшоном, делавший его совершенно неузнаваемым. В руках Рудольф сжимал тяжёлый посох с круглым набалдашником – не столько для опоры, сколько ради обороны.

Телли кинулся к нему:

– Где ты был?

– Не важно, – старик уселся на лежак, отбросил капюшон и протянул ладони к печке. – Ни к чему вам знать, – он огляделся. – Зря вы не уехали в ту ночь.

– Не получилось, – грустно кивнул Телли. – У всех ворот искали Рика и меня. Я заходил к тебе, но не застал. Там заперто.

Рудольф помолчал, полез за пазуху.

– Я вот чего пришёл, – сказал он, достав тряпичный ком. – Из города вам так просто не уйти. Хольц всюду понаставил своих шестёрок. Тебя, Арнольд, они не видели, но скоро сложат два и два. Их ты драконьей чучелой не обманешь.

– Откуда ты знаешь про чучело? – опешил Арнольд.

– Оттуда.

Некоторое время все молчали.

– Ну и что ты предлагаешь? – нахмурился силач. – Лезть через стену? Летать эта тварь не умеет, хоть и с крыльями. Не на верёвке же его спускать…

Рудольф развернул свёрток. Зашуршал пергамент.

– Лисс не всегда был городом, – проговорил он, – ему от силы века полтора. Когда-то здесь стояла крепость барона Гумберта дю Ле Шардэ, очень древняя, потом её разрушили – он вроде был не в ладах с графом Фландрским… впрочем, не помню. Вот, посмотрите сюда. Телли, дай огня. Видите? Раньше селиться за пределами ограды было запрещено. Когда потом отстраивали стену, ею обнесли уже весь посад, добавили башен и получился город.

– Ну и что? – недоумённо косясь на выцветший рисунок, спросил Арнольд.

– Здесь должен быть подземный ход.

– С чего ты взял?

– Его не может не быть, – сказал Рудольф. – В замках всегда устраивали подземные ходы. О нём писал Рене Блееккер, его упоминали в своих балладах Вальтер фон дер Фогельвейде и Найдхард фон Ройенталь. Он был, без всякого сомненья, был. Я пытался прибрать его к рукам, чтобы возить товар в обход ворот, но мне не хватило времени как следует порыться под башнями.

– Под всеми? – опешил Телли. – Ну, ты даёшь!

– Так, значит, ты не знаешь, где он, – теряя к разговору интерес, резюмировал Арнольд.

– Погоди, – старьёвщик поднял руку, – сперва дослушай. Тил, свети сюда.

Телли придвинул свечу, и все трое снова склонились над планом.

– Смотрите сюда, – узловатый стариковский палец очертил западную окраину Лиссбурга. – Город начинался вот отсюда. Видите? – на юге и на западе застройка ровная, кварталами, и улицы прямые, а здесь сплошной лабиринт. Вот здесь рыбокоптильни, а здесь Блошиная Канава – остатки крепостного рва, его потом засыпали.

У города семь башен, – продолжал Рудольф. – Их тоже строили не сразу. Дозорная из них самая новая. Посмотреть, так она вовсе и не башня, а навесная бойница, только очень большая. Её горожане иногда так и зовут: Halbturm – «Полубашня». Ни ворот, ни фундамента. Речная башня, башня Синей Сойки и Башня Трёх Ключей были построены лет за тридцать до неё, когда город стал разрастаться на юг вдоль реки. Все они с воротами. Вавилонская ещё старше, она ровесница города. Сперва там были только ворота, потом их фланкировали башнями, но так и не смогли подвести под крышу. За это, кстати, её Вавилонской и прозвали.

– Не понимаю, – нахмурился Арнольд. – К чему эта болтовня? Для меня они все на одно лицо, разве только в одних есть ворота, а в других нет.

– Погоди, Арни, – замирая от собственной храбрости, перебил его Телли. – Я, кажется, понимаю. Договаривай, Рудольф.

– А вот это, – показал старик на чертеже, – Толстуха Берта – старый многоярусный донжон, оставшийся от крепости. К востоку от неё – Горелая башня, её раньше звали Турнирной. Это самые старые башни, им лет по триста, и в обеих нет ворот. Эти две башни и есть остатки крепости. Лет двадцать назад между Вавилонской и Горелой хотели построить ещё одну, даже стену разобрали, но потом передумали и сложили заново. При этом малость не рассчитали, и в стене остался шов на угол – старую и новую кладку отличить легко. Вот в этих башнях и надо искать.

– Как, ты сказал, звался хозяин замка? – спросил Телли. – Умбер…

– Гумберт дю Ле Шардэ.

– Гумберт… – нахмурив лоб, пробормотал Телли. – Берт… Толстуха Берта… Башня Гумберта? Ты думаешь, ход там?

– Какой нам прок от этого хода? – Арнольд равнодушно пожал плечами. – Дракон в него всё равно не пройдёт.

– Когда войско ордена госпитальеров под водительством Годфруа де Во штурмовало замок, барон через подземный ход тайком вывел в тыл противника отряд тяжёлой конницы в полном снаряжении. А там, где прошёл осёдланный конь, думаю, пролезет и дракон. Тем более такой, как Рик.

Телли хмыкнул – пускай Рудольфу не хватило времени подкопаться под башню, в архивах он порылся от души.

Арнольд, однако, был настроен скептически.

– Если только ход за это время не засыпало, – буркнул он и, подумав, добавил: – Или не затопило.

– Это вряд ли, – покачал головой Рудольф. – Обе башни на холме, река к ним не подступает даже в разлив, и почва сухая. Хотя есть, конечно, некоторый риск, но оставаться в городе вам более никак нельзя. Все остальные башни охраняются, да и у Двойки везде есть глаза и уши…

– Двойка? – встрепенулся Арнольд. – Какая Двойка?

– Такая! – огрызнулся Рудольф и многозначительно умолк. Телли и Арнольд переглянулись и тоже промолчали.

– Ладно, – наконец сказал старик. – Решайте сами. Рисунок я вам оставлю. Да, вот ещё что… – Он вынул ещё один свёрток, тяжёлый, чёрной кожи: – Здесь наконечники для стрел, у меня их с полбочонка завалялось. Возьмите, пригодятся. Ну, я пойду, пока темно. Да, кстати, там у стены двое, так вы поосторожней с ними. А меня искать вам ни к чему – ещё нарвётесь. Всё. До встречи.

Он подхватил посох, поправил капюшон и вышел в дождь. Арнольд и Телли долго смотрели ему вслед.

Арнольд подбросил в печку дров и развернул пакет. Наконечников было двенадцать – все узкие, трёхгранные и очень острые. Силач помедлил, выбрал из наструганных палочек с дюжину поровнее и, осторожно постукивая молотком, стал насаживать острия на древки.

– Завтра, – проговорил он медленно, – ты с Вилли пойдёшь к Толстой Берте. Возьмите с собой пару свечей, посмотрите, что там. Пойдёте днём, так безопасней – в толпе легче затеряться. Так что завтра можешь спать подольше. А я с утра гляну на Горелую. Если что найдёте, не суетитесь попусту: дождёмся вечера, посмотрим вместе.

– А с фургоном как быть? – спросил Телли. – Продадите?

– С фургоном? – Арнольд поднял бровь. – А при чём тут фургон?

– Ну, в подземный ход ведь его с собою не потащишь…

Силач посмотрел на мальчишку с изумлением.

– В подкоп полезешь ты и твой дракон. А мы уедем так же, как приехали – через ворота. Если всё будет в порядке, встретимся на западной дороге, на перекрёстке, у часовни Святой Екатерины Сиенской. Знаешь, где это?

Телли почувствовал, как по спине его ползёт холодок. Он никак не ожидал, что идти подземным ходом придётся в одиночку, но иного выхода, похоже, и вправду не было. Он гулко сглотнул, посмотрел на Рика и кивнул:

– Знаю.

* * *

– Ух ты, какая вещь! Ну-ка, дай посмотреть! Дай, дай!

Олле ловко выхватил из-под носа у Тила доску с фигурками и утащил к себе на колени. Покрутил так и этак, перевернул и потряс.

– Поосторожней… – Телли нахмурился, протянул за нею руку. – Перестань!

Олле проворно отскочил, состроил Телли рожу и спрятал доску за спину, потом подбросил её и поймал.

– Ха! – крикнул он. – Всю жизнь с протянутой рукой… Забавная вещица. Где взял?

– Да так… досталось. Слушай, Олле, это не игрушка. Дай сюда.

– Не игрушка? А что? – акробат тронул одну фигурку, другую и поднял взгляд на Телли. – Они не двигаются?

– Нет. То есть… – Тил замялся. – Ну, в общем, я их сдвинуть не могу.

– Тогда какой от них прок?

– Не знаю, – честно признался тот. – Она…

– Давай сломаем! – предложил Олле и, увидев, как мгновенно побледнел мальчишка, расхохотался. – Да пошутил я, пошутил. А здорово вырезано. Это что, кость?

– Наверно.

– А круги зачем?

Тил уже был не рад, что вытащил треклятую дощечку. По правде говоря, ему просто хотелось посмотреть, не сдвинулся ли кто ещё, а более удобного момента, казалось, не предвидится: Арнольд ушёл к Горелой башне, как и обещал, Вильям и Нора двинули на рынок за покупками, в палатке остались только Олле, Тил и Рик, и то последний спал. Теперь, однако, Телли понимал, что лучше бы, наоборот, остались все другие, а Олле ушёл.

Меж тем доска, похоже, заинтересовала акробата всерьёз. Он ухватил фигурку лиса и попытался её оторвать. Тил напрягся, но фигурка, как и раньше, поднялась только вместе со всей доской.

– Тьфу, – сплюнул Олле, – толком и не разглядеть… Ты что, приклеил их?

Он поднёс доску ближе к глазам и стал рассматривать, придерживая снизу, как поднос.

– Занятно… Ха! – вдруг оживился он и отложил дощечку в сторону. – А у меня ведь тоже есть такая безделушка. Я сейчас.

И с этими словами он бросился к мешкам, разбрасывая тряпки.

– Так, где же это я… куда же это я… ай-яй-яй… А! Вот.

На ладони его лежала деревянная фигурка – маленький, с палец ростом человечек с мешком за плечами.

– Нравится? – довольно ухмыльнулся Олле. – Сам вырезал. Чем хуже этих?

И прежде чем Телли успел его предупредить, поставил человечка в самый центр доски.

– Ха! – крикнул он, с лёгким стуком двигая его по доске туда-сюда. Человечек пересёк всё поле вдоль и поперёк, перепрыгивая через прочие фигурки. – Смотри – не прилипает. Раз, раз и в дамки! Не то что твои.

Тил замер, но ничего не произошло, и он с облегченьем перевёл дух. Олле откровенно потешался, наблюдая за его растерянной физиономией.

– Я выиграл! – объявил он, подбросил и поймал свою фигурку: «Оп!» Протянул её Тилу. Тот машинально взял и повертел её в пальцах. Поднял взгляд.

– А кто это?

– Да просто человек, – Олле пожал плечами. – С верёвкой и мешком.

– А где верёвка?

– Издеваешься? В мешке, конечно! Не в руках же её таскать… Песенка такая есть, слыхал, наверное.

Он забрал фигурку обратно, вновь подбросил, поймал и продекламировал:

Из дома вышел человек

С верёвкой и мешком

И в дальний путь, и в дальний путь

Отправился пешком…

Он умолк.

– И что? – поинтересовался Телли. – Что там дальше?

– Да я не помню, – отмахнулся акробат. – Вроде ничего. Шёл, шёл… Не спал, не пил, не ел. Долго шёл, в общем.

– Ну-у, так неинтересно, – разочарованно протянул Телли. – Надо, чтобы там случилось что-нибудь этакое, таинственное!

– Таинственное? – Глаза у Олле загорелись. – Ага! Щас-щас-щас… Тарам-парам-тарарарам… гм… О!

И вот однажды, на заре

Вошёл он в тёмный лес

И с той поры, и с той поры

И с той поры исчез.

– Ну, как? – спросил он.

– Здорово! – одобрил Тил. – А дальше?

Проснувшийся Рик заинтересованно приоткрыл один глаз и поднял голову, но через мгновенье снова задремал.

– Куда уж дальше? – опешил Олле. – Всё! Исчез он! Фьють – и нету!

Он вновь подбросил фигурку, подставил ладонь и недоумённо на неё воззрился. Посмотрел наверх, потом на Телли и растерянно опустил руку.

– Ничего себе…

Фигурка не то чтобы не упала или упала не туда – она просто исчезла. Оба переворошили всё вокруг, даже Рика согнали с насиженного места, но деревянного человечка так и не нашли.

– Куда она девалась-то? – поскрёб в затылке Олле. Он потряс опорный столб, надеясь, что игрушка застряла в складках шатра, и едва успел поймать свалившуюся ему на голову Вильямову лютню.

Телли стало не по себе.

– Вот тебе и «фьють!», – передразнил он акробата. – Доигрались.

– А, ерунда, – отмахнулся тот. – Потом найдётся. Всё равно скоро ехать.

Тил вздохнул и невесело усмехнулся:

– Зато теперь закончить можно. Как-нибудь эдак:

Но если где-то повстречать

Его случится вам,

Тогда скорей, тогда скорей,

Скорей скажите нам [26].

Снаружи послышались шаги, Тил сделал Олле знак молчать и спешно набросил на драконью морду одеяло. Рик послушно замер, однако тревога оказалась ложной – то были Нора и Вильям, вернувшиеся с рынка. Олле, мгновенно позабыв о своей потере, подскочил к ним, потрясая доской.

– Нора, что было, что было! Это было так интересно! Мы тут такую песню придумали, Вилли, ты от зависти лопнешь!

– Перестань кривляться, – поморщилась Нора, – а то раньше времени с ума сойдёшь. – Она огляделась по сторонам, покосилась на торчащую из вороха тряпок довольную драконью морду и с неодобреньем покачала головой:

– Ну и разгром вы тут устроили!

* * *

От закутка у восточной стены, где циркачи разбили шатёр, до Башни Толстой Берты был неблизкий путь – пришлось пересечь едва ли не весь город. За площадью начинались старые кварталы. Пока Рудольф не рассказал об их истории, Тил и не замечал, что эта часть города и вправду застроена беспорядочно: дома стоят впритык, стена к стене, без всякой планировки, улицы узкие, кривые, запутанные. Казалось, многие дома были наспех надстроены на старом фундаменте, в котором при некотором допущении действительно угадывалось что-то, похожее на крепостную стену. Телли вспомнился рисунок на фаянсовой тарелке, той, что он когда-то видел у Рудольфа в кладовой. Пять башен старого замка, нарисованные на ней, вполне могли быть теми самыми, с которых начинался город. Непонятно было только, куда девались три из них. Он поразмыслил и решил, что их, должно быть, сломали во время штурма, а после разобрали на камень.

Наконец над красной черепицей крыш замаячила плоская верхушка Толстой Берты.

– Это она? – спросил Вилли. Он остановился, снял берет и вытер пот со лба. Лютнист, похоже, не привык ходить так далеко и быстро уставал.

– Она, – Тил кивнул и поёжился – ему было не по себе. Во владениях Блошиной Канавы он всегда себя чувствовал неуютно, и даже недавнее примирение с Румпелем не прибавляло ему бодрости. Впрочем, сейчас он боялся не столько шайки Отто-Блотто, сколько уцелевших главарей большой Пятёрки. В глубине души Тил даже был рад, что Вилли плохо знает город: опасаясь, что его узнают, он заложил изрядный крюк, чтобы злополучный дом, ещё хранивший следы недавнего пожара, остался в стороне. Поход получился долгим, зато нескучным – Вильям, несмотря на свой акцент и странноватые манеры, оказался интересным собеседником. Он был родом из маленького городка с совершенно непроизносимым названием Страттфорд-на-Эйвоне где-то на юге Британии и, с детства имея склонность к сочинительству, отправился бродить по свету в поисках сюжетов для своих творений, да и вообще, как выразился Вилли, «посмотреть мир».

– А то, на месте сидя, разве много увидишь!

– Ну и много ты повидал? – поинтересовался Телли.

– Всякое бывало, – многозначительно сказал тот.

– Ты что, записываешь всё, что услышишь?

– Да ну, ещё чего, – отмахнулся рифмач. – Таскай потом с собой… Записи мне ни к чему, у меня память хорошая – раз услышу, навек запомню.

– А песню ты сам сложил, которую на рынке пел?

– Какую именно? Я там много чего пел.

– Ну эту… про химер, которые на башне.

– А… Эту – нет.

– А про змею?

– И про змею – не я, – погрустнел тот.

– А ты что сочиняешь?

– Да я песни не люблю. Только обрабатываю те, которые услышал. А вообще я пьесы сочинять мечтаю. Сонеты… Это стихи такие, – пояснил он, видя недоумение собеседника. – Про любовь.

– А, – кивнул Телли. – Понятно. Похабные стишки.

– Ничего тебе не понятно! – рассердился бард, топорща свои узкие, подбритые по местной моде усики. – Это высокий штиль! Это настоящее искусство. Вот, послушай!

Вилли огляделся, увидел у стены полуразломанную бочку, проворно на неё вскарабкался, отбросил за спину край плаща и, воздев руку к небесам, завыл дурным голосом:

Косматый Пирр, тот, чьё оружье чёрно,

Как мысль его, и ночи той подобно,

Когда в зловещем он лежал коне, —

Свой мрачный облик ныне изукрасил

Ещё страшней финифтью, ныне он —

Сплошная червлень; весь расцвечен кровью

Мужей и жён, сынов и дочерей,

Запёкшейся от раскалённых улиц,

Что льют… [27]

– Хватит, хватит! – закричал Телли, с испугом замечая, что редкие прохожие уже косятся на поэта и замедляют шаг. – Слазь оттуда, люди ж смотрят!

– Я так и знал, что ты не поймёшь, – с горечью сказал Вильям. С бочки, однако, слезать не спешил. – А люди… Что мне люди! Черни не дано понять искусство высшее такое! Им подавай чего-нибудь другое…

Не договорив, он потянул из-за спины свою лютню, которую, после того, как Олле чуть её не разбил, решил повсюду носить с собой. Народ помаленьку начал собирался возле бочки.

– Почтеннейшая публика! – провозгласил Вильям. – Послушайте балладу о приключеньях доблестного рыцаря сэра Джона де Борна, который был весёлый малый, но большой любитель выпить и подраться, не говоря уже о прочем, ездил в Палестину и вернулся невредимый…

– Хорош трепаться! – донеслось из толпы. – Музыку давай!

Вилли ударил по струнам:

Сэр Джон де Борн был рыцарь славный,

И в доблести не многим равный.

Он резво лез в любой скандал,

Как всякий честный феодал.

Притом он обожал скандалы,

Как все честные феодалы.

И при дворе он был в чести

И даже не урод почти.

Владел он замком величавым,

Овеянным столетней славой,

А та, что рухнула, стена,

Была не очень и нужна.

Соседних рыцарей встречая

И аккуратно побеждая,

Он шлем подолгу не снимал —

Под ним он синяки скрывал.

Вокруг красотки увивались

И на турнирах умилялись,

Как он не покладая рук

Рубил в капусту всех вокруг!

Однажды он и сам влюбился

И в гости к даме заявился,

И, сдерживая страсти пыл,

В себя немало пива влил.

Игриво щёлкая зубами,

Он песню пел прекрасной даме,

Аккомпанируя себе

На барабане и трубе,

Но сей шедевр пропал напрасно.

Сэр Джон расстроен был ужасно,

А дама честь свою блюла

И на ухо туга была.

Когда же страсти отгорели

(И, кстати, бочки опустели),

Сэр Джон де Борн побрёл домой,

Поникнув гордой головой.

А раз, до чёртиков напившись,

В кольчугу с лязгом облачившись,

Сэр Джон, пыхтя, в седло полез —

На подвиги попутал бес.

Но зря в окрестностях знакомых

Искал он львов или драконов,

Он географии не знал,

А стало быть, не там искал.

– Вот в результате он и рванул в Палестину! – не переставая играть, объявил Вильям под хохот слушателей. – Тут должен быть ещё куплет, но я его пока не придумал. В общем, его там поймали.

– Кто поймал? Драконы? – выкрикнул кто-то.

– Да нет, сарацины!

Он, правда, долго отбивался

И матом яростно ругался,

Но сарацинские ребята

Не знали аглицкаго мата!

В глуши, во мраке заточенья,

Он ел вишнёвое варенье

И косточками в тех плевал,

Кто дверь темницы открывал! [28]

Лютня тренькнула в последний раз, Вилли с достоинством поклонился, забросил её за спину и, спрыгнув с бочки, деловито направился прочь.

– Эй, рифмач! – окликнули его. – А дальше что?

Вилли обернулся на ходу и картинно развёл руками:

– Не обессудьте, господа хорошие, а только больше нету. Как-нибудь в другой раз. Пошли, Тил, и так задержались.

– А кто задержал-то! – проворчал тот. – Ишь, распелся… певчий дрозд.

– Певчий дрозд? – задумался Вильям. – Зингдроссель… Гм. Не так уж плохо.

– О чём это ты?

– Поэту нужно звучное имя, чтобы помнили. Вальтер фон дер Фогельвейде, например, или…

– Да ну, слюнтяйство какое-то, – скривился Телли. – Пташки, лютики-цветочки… Прозвище должно быть острое – и чтобы в точку, как стрела, как удар копья.

– Удар копья… удар копья… – пробормотал Вильям и потёр подбородок. – А что, ничего! Пожалуй, я над этим подумаю.

Они прошли ещё немного, повернули раз, другой, и перед ними в полный рост встала Толстая Берта, широченная груда замшелого камня, некогда – сердце старой крепости.

Если верить Рудольфу.

* * *

– Эй, постойте!

Телли вздрогнул от окрика и невольно втянул голову в плечи. Вильям недоумённо заоглядывался.

– Тил, погоди… – кричавший поравнялся с обоими, и Телли с облегчением признал в нём Румпеля.

– А, Рум… э-ээ… здорово, Макс.

– Здорово, Тил, – Щербатый перешёл на шаг. – А я смотрю – ты или не ты, а потом смотрю – вроде ты, только волосы покрасил. Ты что тут делаешь?

Телли мысленно выругался. Если Румпель увяжется за ними, отделаться от него будет почти невозможно. Врать, однако, не хотелось, оставалось только надеяться, что слухи о его похождениях до Макса ещё не дошли.

– Башню посмотреть хотели, – буркнул он.

– Берту? – Макс посмотрел на возвышавшуюся перед ними громадину и почесал нос. – На кой?

– Ну… – Тил замялся. – Просто посмотреть.

– А чё там смотреть-то?

– Да я ж тут не был никогда, а ты сам зазывал заходить…

Макс покосился на Вильяма и понизил голос:

– Слышь, а этот с тобой?

– Угу.

В разговоре возникла неловкая пауза.

– Пойти, что ли, с вами? – задумчиво проговорил Макс.

– Да мы уж сами как-нибудь…

– Да ну, ещё заблудитесь, – хихикнул Румпель и махнул рукой: – Идёмте!

Телли не нашёлся, что на это возразить, и лишь кивнул в ответ, после чего все трое направились к башне.

Даже сейчас, спустя столько лет, старая башня внушала невольное уважение. Это было огромное круглое строение, почти одинаковое по ширине и высоте, с плоской вершиной и мощным талусом [29]. По краю башенной площадки шли широкие зубцы, спускавшиеся вниз на клин едва ли не до середины башни, часть из них была побита и разрушена. Везде виднелись прорези бойниц, а в направлении на юг зиял полукруглый провал входа. Ведущая к нему вдоль стены узкая лестница заметно отличалась от башни цветом камня и аккуратностью кладки. Похоже было, что Толстую Берту и впрямь воздвигли для круговой обороны и только после приспособили под городские нужды. Дома к ней подступали чуть ли не вплотную, но башня, возведённая на круглом холме, нисколько не терялась среди них, наоборот – стояла гордо и величественно. Поражали размеры каменных блоков – иной был больше взрослого человека, стены возле входа достигали в толщину пяти локтей. Нижний ярус был заполнен камнем, далее вздымалась сложная система лиственничных балок и распорок, потемневших от времени и местами обгоревших. Стражу здесь не выставляли – поскольку в башне не было ворот, нечего было и стеречь, а так как с этой стороны врагов не ждали, то и в дозоре не было нужды.

– Это самая большая башня в Лиссе, – похвастался Макс, – больше даже Вавилонской.

– Не хотел бы я тут оказаться во время осады, – задумчиво проговорил Телли, оглядываясь. – Если эти деревяшки загорятся, испечёшься не хуже поросёнка в печке.

– Камень в старину был дорог, – сказал Вильям и постучал по балке. – Дерево размачивали, пропитывали особым составом. Видишь? Обугливается, но не горит. А сквозь такую стену попробуй пробейся. Разве только греческим огнём.

– А это что?

– Такая штука из земляного масла, серы и смолы.

Телли представил, как пылающая смесь стекает вниз по лестницам и балкам, и содрогнулся. Если судить по их забавам, весёлые ребята были эти греки… Мелькнула мысль, не рассказать ли Максу о подземном ходе. Тил поразмыслил и решил пока молчать.

– А подвал тут есть? – спросил он вместо этого.

– Конечно! – оживился Макс. – Только там темно.

– Ну, это не беда.

Приятели достали припасённые загодя свечи и осторожно двинулись вниз.

Донжон был рассчитан на долгую осаду – обширные подвалы приспособлены для хранения провианта, а в центре вырыт колодец, уходящий глубоко под холм. Ещё не так давно окрестные жители брали из него воду, но водовозы снизили расценки, и колодец захирел. Цепь сняли и приспособили к другому делу, осталась только каменная горловина и установленный над нею барабан с тележным колесом. Телли наклонился над провалом и посветил. Мрак был непрогляден, как разлитые чернила, тока воздуха не ощущалось. Вильям нашарил под ногами камешек и бросил вниз. Тот долго падал, сухо щёлкая о стены, покуда из глубин колодца не донёсся еле слышный плеск.

Все трое переглянулись.

– Тут глубоко? – спросил поэт.

– Чёрт его знает, – Макс пожал плечами. – Я не лазил. А вот Отто говорит, что спускался по верёвке до воды. Да ну его, этот колодец! Идёмте лучше темницы посмотрим.

Шаг за шагом они осмотрели все помещения внизу. Их было восемнадцать – коридоры, комнаты, ниши, закутки и казематы всевозможных форм и размеров. Одни служили кладовыми, в других, должно быть, отдыхала стража, в третьих действительно содержали узников – там до сих пор торчали вмурованные в стену железные кольца и обрывки цепей. Если и были двери, их давно стащили. Цемент между камнями отсырел и крошился. Стен Толстой Берты уже много лет, а может быть, веков, не касались ни каменщиков мастерок, ни плотницкое долото. По мере сил скрывая от Макса цель своих исканий, Телли и Вильям осмотрели стены там, куда дотягивался свет свечи, и, наконец, все в паутине и в пыли, полезли наружу. Макс уже выбрался, и Вилли чуть замедлил шаг. Обернулся к Тилу.

– Нет здесь подземного хода, – вздрагивая от холода, проговорил он шёпотом. – Ни щели, ни камня приметного, ни железки. Никакой вообще зацепки.

– Может, ещё посмотреть? – неуверенно предложил Телли и покосился на свечу, сгоревшую почти до основания.

– Если б был, его давно уже нашли бы. Думаешь, мы первые здесь ходим? В колодце разве что.

– Ну, это вряд ли, – Тил покачал головой. – Отто ведь лазил, ничего там не нашёл.

– Отто и приврать мог.

Телли помолчал, обдумывая это, затем покачал головой:

– Рудольф говорил, что однажды барон провёл через подземный ход отряд конников, а разве лошадь в колодец запихнёшь?

– Не запихнёшь, – со вздохом согласился Вилли и дунул на свечу. – Что ж, раз так… пошли наверх. Нельзя же в самом деле упускать такую возможность посмотреть на город с высоты птичьего полёта.

– Тил! – в неровном световом квадрате показалась носатая голова Макса. – Ну где вы там?

Каждый следующий этаж был меньше предыдущего, но башня была так широка, что эта разница почти не ощущалась. Здесь царствовало дерево – всё та же лиственница. Под ногами хрустели мелкие камешки. Стены пестрели рисунками, в основном весьма фривольными, а кое-где и откровенно похабными. Много было надписей, и Телли пожалел, что не умеет читать. Впрочем, смысл их наверняка был сродни рисункам. Вилли, во всяком случае, разглядывал их с неподдельным интересом. Тут и там встречалось чьё-то имя, выведенное крупно, жирно и коряво, словно кто-то только что выучился грамоте и не мог удержаться от соблазна. Смотреть на эти художества Телли быстро надоело, он поднимался, представляя, как много лет назад здесь были покои старого барона, людские комнаты, оружейная… Телли никогда не доводилось бывать в настоящем замке, но ему виделись длинные столы, доспехи рыцарей, широкие кровати с горой подушек в спальнях, цветные гобелены на стенах и мерцающий свет чадящих факелов. Постепенно ему даже стало казаться, что он угадывает кое-где следы разобранных перегородок или стен. Вот только самих людей, как он ни силился, Тил не мог представить. За размышленьями он не особенно следил, куда ступает, и потому чуть не упал, когда под ногой подломилась ступенька.

– Эй, осторожней! – Макс схватил его за руку. – Тут лестницы старые.

– Да уж…

Телли поневоле задумался, как защитники башни ухитрялись не свернуть себе шею в суматохе осады: перил здесь не было, и большинства ступенек тоже, их заменяли куски просмолённой верёвки и наскоро прибитые деревяшки. Половину гвоздей горожане выдрали, пол перекрытий был дырявый, в щели между досками просвечивало солнце, и в воздухе плясали пылинки. Соскальзывая и чертыхаясь, Тил и Вильям вслед за своим провожатым поднялись на четыре яруса и наконец оказались на верхней площадке. Вид отсюда вправду был невероятный, только не на город, а на реку и окрестности – от города виднелись только крыши и ближайшие дома.

– Вся река как на ладони, – Вильям плотнее запахнулся в плащ и пересёк площадку. Башмаки его глухо стучали по доскам настила.

– Телли.

– Что?

– Если бы ты рыл ход, в какую сторону?

– Чёрт знает, – Тил пожал плечами. – К реке, наверное.

– Тогда выход запросто может оказаться посреди города.

– Гм! – Телли почесал в затылке. – В самом деле: стены ведь сложили потом… Хотя Рудольф об этом знал бы.

Вильям поёжился – здесь, на высоте, ветер продувал довольно сильно. На площадке было пусто, лишь у северной стены притулилась низкая каменная будка.

– Макс! – позвал Вильям. – Это что, сторожка?

– Не сторожка, – тот покачал головой. – Там каменная лестница.

– Куда?

– Да никуда. В тупик.

В толще каменной стены был выбит узкий коридор, в который едва мог протиснуться человек. Истёртые ступени уходили в темноту.

– Спуститься можно?

– Запросто.

Вильям высек огонь, запалил свечу и двинулся вниз, вслух считая ступени. Телли помедлил и осторожно стал спускаться за ним. На сорока пяти счёт кончился, оба остановились и огляделись.

– Ну, убедились? – крикнул сверху Макс. – Поднимайтесь!

Вильям пожал плечами и не ответил. Маленькая камера с глухими стенами, длиной и шириной в три шага, была пуста, лишь из стены торчал погнутый торшер. Без толку потоптавшись и выглянув в пробитое в стене окно, оба полезли обратно.

Макс поджидал их у выхода.

– Напрасно ищешь ход, Тил, – сказал он, глядя в сторону. – Мы тут с парнями сто раз всё облазили.

Телли словно дубиной стукнули.

– А… э… ход? – спросил он, изо всех сил пытаясь скрыть замешательство. – Какой ход?

– Ты рожу-то попроще сделай, – усмехнулся Макс. – Думаешь, я не понял, что вы ход подземный ищете?

И он умолк. В растерянности Тил и сам молчал, не зная, что сказать.

– Ты больше сюда не ходи, – продолжил задумчиво Румпель. – Ищут тебя, знаешь ведь. Я не скажу, но если кто тебя узнает… В общем, не ходи сюда. И этим, – он кивнул на рифмача, – скажи, чтоб не ходили. Рудольфа тоже ищут. И нашим наказали, чтоб искать.

– А ты что ж? – Телли поднял взгляд. Макс замялся.

– Сам знаешь. Брат у меня живым остался, думаешь, не знаю, отчего? Этот, рыжий с мечом, его пожалел – в камин загнал, а добивать не стал. Матиас мне рассказывал. Всех, говорит, резал, а его не этим стукнул… не мечом, а этим… ручкой от меча. Синяк показывал. Здоровый. Короче, сами там они напросились со Шнеллером, я спрашивал. – Макс огляделся и продолжил, понизив голос: – Гиена смылся, наверху грызня – должно быть, снова город делят. Никто ничего не знает, а только Матиас говорит, что он в эти дела больше ни ногой. И мне сказал, чтоб я не совался.

– А хода, значит, нет? – спросил Вильям.

– Нет, – Макс помотал головой.

– Ты ему веришь, Тил?

– Да.

– Ну, что ж… Тогда здесь делать больше нечего. Пошли, быть может, Арни больше повезло.

Бард развернулся и первым зашагал вниз по лестнице.

* * *

Надежды рассыпались прахом – Арнольда тоже постигла неудача. Приятели застали его за умыванием – гигант был весь в копоти и в саже и, шумно фыркая, плескался над помятым жестяным тазом.

– Я осмотрел всё сверху донизу, – сказал он, вытираясь полотенцем, – и ничего там не нашёл. Башня как башня. Старая.

– Там вроде бы есть стража? – спросил Вильям.

– Есть, – ответил тот, – но там затеяли ремонт. Я представился подрядчиком, сказал, что хочу поставлять им лес, и мне позволили ходить, где вздумается. А как у вас?

Телли махнул рукой:

– Плохо.

Арнольд выслушал историю о встрече с Максом и нахмурился. Поскрёб небритый подбородок, покосился на дракона. Рик уже подлез мальчишке под руку и теперь ласкался, упоённо закатив глаза.

– Да, дела неважные, – признал силач. – Придётся ждать удобного момента или прорываться с боем. Ты уверен, что твой приятель нас не выдаст?

– Кто знает! – Тил пожал плечами. – Нас ведь и другие увидеть могли.

– Тогда ждать больше нельзя.

– Можно стражу подкупить, – предложил Олле. – Денег хватит.

– А воров? – возразила Нора. – С ними как? Нет, так не годится.

– А что делать? Что делать?

– Большие башни отпадают, – подвёл итог Арнольд. – Придётся прорываться у береговых. Синяя Сойка замурована?

– Наглухо, – подтвердил Олле. – Я смотрел.

– Значит, у береговых… Ну, что ж, тогда готовьтесь. Грузим повозку. Тил! Твой дракон сможет пару часов полежать смирно?

Тот гулко сглотнул и посмотрел на Рика. Теперь, когда дракон вырос, Телли не был уверен, что сможет его сдержать.

– Он постарается.

– Отлично, – Арни хлопнул себя по коленкам и встал. – Выезжаем прямо сейчас, пока ворота не закрыли. Олле! Запрягай.

* * *

– Берегись!!!

Сильная рука ухватила мальчишку за ворот и рванула назад. Затрещала рубаха. Телли потерял равновесие и повалился на спину, и в тот же миг стрела из арбалета ударила в стену над его головой и расщепилась о камень. Телли посмотрел наверх и перевёл взгляд на Арнольда.

– Спасибо, – выдохнул он.

– Не за что, – отрывисто бросил тот. – Ты цел?

– Вроде бы…

– Вот черти, метко бьют. Держись подальше от входа.

Тил кивнул и зашарил по полу, отыскивая свой нож. Нашёл и сел возле стены. Покосился на выход из башни. Огненные отблески плясали на камнях, жар доходил даже сюда. Тил вздохнул и снова начал вспоминать.

…Их бегство не заладилось с самого начала. Сперва никто из циркачей не обратил внимания на повозку, едущую следом, а Тил был слишком занят тем, что сдерживал дракона, чтобы тот как можно меньше шевелился. Поездку в фургоне Рик воспринял как новое развлечение и всё время порывался выглянуть из-под наваленных сверху шкур. На город медленно спускалась темнота. Повозка циркачей, поскрипывая, неторопливо двигалась к реке. Тил задремал и пропустил момент, когда она остановилась, и лишь когда дракон опять полез наружу, вскинулся и сел, тревожно вслушиваясь в ночь.

– Что там?

– Чёрт их знает, – Вильям пожал плечами. – Не стража вроде бы. Тихо сиди.

Донёсшийся снаружи громкий разговор не сулил ничего хорошего. Как Тил ни пытался, он не мог понять, о чём речь: Арнольд сменил не только тембр голоса, но и язык, отрывисто и быстро заговорив по-немецки. Отдельные знакомые слова терялись в путанице чуждых фраз и оборотов, однако ясно было, что назревает ссора. Голоса звучали всё резче. Под тент повозки сунулась рука, но прежде чем внутрь проник её обладатель, Олле съездил по ней рукояткой зонтика. Снаружи вскрикнули, рука исчезла. Послышался удивлённый возглас Арнольда, затем короткая возня и сдавленный крик.

– Держитесь! – рявкнул Арнольд, и фургон рванул с места.

Снаружи засвистели – заливисто, громко. Через мгновение послышался ответный свист, потом ещё. В борта повозки застучали камни.

– Телли! – силач на мгновенье обернулся. – Лезь сюда! Быстро!

Колёса гремели по булыжной мостовой, повозку бросало из стороны в сторону; лошадь пустилась в галоп, грязный снег летел из-под копыт. Через откинутый задок фургона Тил видел бегущие следом фигурки людей. Едва удерживая равновесие, мальчишка перебрался на козлы к Арнольду.

– Куда ехать? – крикнул тот, придерживая лошадь.

Телли попытался оглядеться.

– Где мы?

– За площадью. Вон колокольня.

– Где? Ага, понятно. – Тил на миг задумался. – Сворачивай направо, срежем угол.

– Точно? – силач прищурился.

– Точно. А кто это был?

Ответить Арнольд не успел. Наперерез фургону выскочила тёмная фигура, хлопнула тетива, и арбалетная стрела пробила борт повозки. Из переулка повалили люди, заблестела сталь. Арнольд выругался и вновь пустил лошадь галопом. Подхватил лежащий рядом арбалет и выстрелил навскидку. Нападавшие бросились врассыпную, один заметался впереди, упал и с криком исчез под копытами. Повозка подпрыгнула и понеслась дальше, грохоча по камням. Арнольд перебросил арбалет на колени, упёр ложе в живот и коротким рывком натянул тетиву. Не оборачиваясь, протянул руку за спину: «Стрелу!» Вильям, чертыхаясь, зашарил в мешках.

Всё смешалось в бешеной скачке – темнеющее небо в ущелье сдвинутых домов, летящие навстречу фонари и редкие прохожие, прижавшиеся к стенам. Тил едва успевал показывать, куда свернуть. Он не заметил, кто и когда в них бросил факел, а может, то была зажжённая стрела, но, так или иначе, просмолённая парусина занялась, а ветер бешеной скачки в несколько минут раздул огонь.

– Дракон! – закричала Нора. – Тил, держи дракона!

Рик, возбуждённый близостью огня, метался в тесноте повозки, верещал и хлопал крыльями. Телли повис у него на шее, но ничего не мог поделать: фургон швыряло на ухабах, словно щепку, утварь, корзины и шкуры смешались в кучу, похоронив под собою бродячих артистов. То и дело слышались посвист и удары стрел – повозка, раньше мирно катившая позади, стремительно их нагоняла. Арнольд оглянулся и переменился в лице.

– Сумка! – внезапно заорал он. – Ищите мою сумку!

Но всё было без толку. Олле зашвырнуло в угол; он ругался и грозил преследователям зонтиком, изредка отбрыкиваясь от драконьего хвоста. Вильям изо всех сил пытался уберечь свою лютню. Нору охватила истерика.

– Огонь! – кричала девушка, то хохоча, то плача. – Фургон горит! Арни, ну фургон же!..

В руке она держала дротики. Ладонь её была в крови.

Когда из переулка выскочили трое и Арнольд в очередной раз попытался свернуть, ось с громким треском лопнула, фургон осел на передок и стал заваливаться набок. Рик с визгом разодрал когтями парусину полога и тут же в ней запутался. С треском, грохотом охваченная пламенем повозка рухнула на мостовую и замерла. Арнольд, не вставая, выстрелил в одного из бегущих, вскочил и рванулся навстречу другому. Тот попытался увернуться, поскользнулся, упал и через мгновенье был обезоружен. Одним движением покончив с ним, Арнольд замахнулся на третьего отобранным мечом, но тот подхватил арбалет, который не успел перезарядить, и опрометью понёсся прочь, припадая на ушибленную ногу. Силач не стал его преследовать и вместо этого бросился к фургону.

Все четверо уже выбрались из-под разломанной повозки и теперь совместными усилиями выпутывали Рика. Лошадь лежала неподвижно, с нелепо вывернутой шеей. Олле, вооружившись топором, сдирал горящий полог. Рик фыркал и метался, кожа его заскорузла от ожогов, в мясистой части хвоста засели две стрелы.

– Так вот чего он дёргался! – Тил наклонился и с усилием выдернул обе. По счастью, стрелы были с гладким наконечником и вышли без разрывов.

– Я думал, у драконов шкура прочнее, – задумчиво проговорил Вильям, осматривая ранки.

– Он только что перелинял.

– А…

– Прочь! Прочь! – закричал, подбегая, Арнольд. – Бегите! В стороны! Живо!

Все шарахнулись кто куда, один лишь Олле обернулся: «Что?» Силач, как пёс – котёнка, отшвырнул канатоходца в сторону и, прикрывшись рукавом, нырнул в нутро пылающей повозки. Выхватил оттуда большую кожаную туго набитую сумку и откатился назад, рукой сбивая с неё пламя.

– Уф… – он встал и с облегченьем перевёл дух. – Успел.

– Ты чего? – опешил Вильям.

– Хватит трепаться, – сказал, вставая, Арнольд. – Держи, – он снял с ремня и протянул ему арбалет, забросил сумку за спину и повернулся к Тилу: – Где мы?

Телли огляделся, и сердце у него упало, когда невдалеке проглянул тёмный и широкий силуэт старого донжона.

– Это тупик, – сказал он, – отсюда нет выхода. Мы у Толстой Берты.

Несмотря на все усилия, повозка разгоралась всё сильнее. Спасти из их имущества больше не удалось ничего, лишь Вильям вытащил лютню да Тил – мешок с доской. Олле ухитрился выхватить из огня пару шкур, припасы, топор и зонтики. В огне, нелепо корчась и потрескивая, догорало чучело дракона.

– Они скоро будут здесь, – задумчиво сказал Арнольд. – Может, нам удастся укрыться в башне… Ты уверен, что там никого нет?

– Оставьте нас, – угрюмо сказал Телли. – Договоритесь с ними и уходите.

– Поздно, – усмехнулся силач. – Мы теперь тоже у них на счету.

– Это не стража, это эти… из Пятёрки, – Телли потупился. – Это я вас втянул в это. Они за мной охотятся. За мной и Риком, не за вами.

– Теперь уже ничего не исправишь, – жёстко сказала Нора. – Идём.

Башня была совсем близко, но и преследователей не пришлось долго ждать: когда беглецы поднимались по каменной лестнице, в дальнем конце переулка замелькали факелы. Арнольд задержался внизу и долго возился там, так долго, что Вильям забеспокоился и выглянул наружу.

– Арни! Где ты?

– Отходите внутрь, – махнул рукою тот. – Бегом! Я сейчас!

Тил увидел, как Арнольд высек огонь и метнулся вверх по ступеням.

– Я сказал: внутрь! – снова крикнул он, увидев мальчишку, схватил его за шиворот, развернул и толкнул в темноту коридора. – Быстрее!

И в этот миг грохнуло! Осколки кирпича и камня взлетели к небу, казалось, сама башня зашаталась. Арнольда, Телли и Вильяма пошвыряло друг на друга. Наконец всё стихло. Арнольд медленно встал и вытряс из волос песок. Сплюнул.

– Всё, – хрипло объявил он своим оглушённым спутникам. – Лестницы больше нет. Пока они до нас не доберутся. А после…

– Что?

– Там видно будет.

* * *

Их было восемнадцать – туго набитых маленьких мешочков чёрной кожи, смахивавших на кошельки. Каждый содержал примерно фунт сухого, шуршащего чёрного порошка. Плотно застёгнутая сумка была забита ими почти до краёв.

– Двух нет, – сказал Арнольд в ответ на вопросительный взгляд мальчишки. – Надеюсь, этого нам хватит.

– Хватит… для чего? – Вильям поднял взгляд.

– Чтобы стену проломить.

В осаде башни выдалась очередная передышка. После того, как Арнольд гремучим порошком разрушил лестницу у входа, люди Хольца попытались вскарабкаться по её обломкам, но объединёнными усилиями акробатов, Телли и дракона были сброшены назад. Особенно кстати оказалась неожиданная помощь Рика – едва рассвирепевший ящер показался на пороге, от одного его вида нападавшие с воплями обратились в бегство и затаились за углом, откуда теперь стреляли изредка из арбалета, и стреляли, как мог убедиться Тил, довольно метко.

Олле отыскал в мешках свечной огарок и собрался вместе с Норой осмотреть подвал. Арнольд рассудил, что хуже от этого не будет, а Вильяму и Телли выдал по мешочку с порохом, наказав набрать острых камешков и начинить этой смесью другие мешочки, поменьше.

– Только осторожнее там, вы! – прикрикнул он, заметивши, как Вилли наклоняется над сумкой со свечой в руке. – Одна искра – и все взлетим на воздух! – Арнольд подумал и добавил: – Вместе с башней.

– Это и есть греческий огонь? – заинтересованно спросил Телли, пересыпая порошок в ладонях.

– Не знаю. Я называю его просто – порошок.

– Откуда он у тебя?

– Брат выдумал, – Арнольд разложил на полу оставшиеся стрелы и теперь подгонял их под трофейный арбалет. – Случайно изготовил разок, перепугался до икоты, а после видит – вещь полезная. Подвизался при мануфактуре и делает теперь по чуть-чуть на продажу. Я упросил, чтоб он мне сделал дюжину-другую. Хорошо ещё, что там, в повозке не рвануло…

– Брат?

– Ага. Бертольд. Мы с ним близнецы, только он монах. Ну, что, готово?

– Вот, – Тил протянул ему четыре мешочка.

– У меня тоже всё, – сказал Вилли, ставя рядом три своих.

– Семь. Отлично, – Арни достал из сумки моток пеньковой верёвки и разрезал на короткие куски. – Воткните в горловины.

– Для чего?

– Пропитаны селитрой. Хорошо горят. Когда опять полезут, поджигайте и бросайте вниз. Это их задержит. Может быть, они вообще от нас отстанут до утра.

– А ты?

– Я заложу заряд, – он вскинул сумку на плечо. – Где здесь самая тонкая стена?

– Наверху, – мрачно пошутил Вильям.

– Очень смешно! – буркнул Арнольд. – Напомни, чтоб я потом посмеялся… Ладно. Тил, возьми меч, – он протянул ему узкий выщербленный клинок, – арбалет тебе всё равно не взвести. Я вернусь.

С этими словами Арнольд подхватил сумку и растворился в темноте. Вильям и Тил остались одни, если не считать Рика. Снаружи было тихо, лишь догорали деревянные опоры лестницы.

– Как думаешь, до утра продержимся? – спросил Телли, осторожно выглядывая наружу. Рик тоже сунулся посмотреть, и Тил поспешно отпихнул его назад.

– Да нам до утра и не надо, – грустным голосом ответил поэт, уселся у стены и распустил завязки куртки. – Если стену прошибём, так сразу смоемся. А если нет, так и завалит тоже сразу.

Он переложил лютню на колени, с сожалением коснулся лопнувших струн и вздохнул. Заглянул в футляр со стрелами, перевернул и высыпал их на песок перед собой. Красноречиво посмотрел на Телли – из всего запаса, заготовленного Арни, уцелело три штуки, остальные потерялись во время погони или сгорели вместе с повозкой. Две стрелы Вилли вырвал из драконьего хвоста, одной чуть не убили Телли. Итого шесть.

– Негусто, – признал поэт, уложил их обратно и взвёл арбалет.

Становилось прохладно. Тил попытался запахнуть разодранный кафтан и встрепенулся, поражённый внезапной мыслью.

– А вдруг они и с той стороны нас тоже ждут?!

– Не знаю… Вряд ли. Ты бы стал ждать на их месте?

– Я – нет, но они…

– Так и так, если камни посыплются, им не поздоровится. Там никого не видно?

– Тихо всё… Эй, кто там?!

Из коридора донёсся скрип башмаков. Вильям и Тил вскочили с оружием на изготовку, но через миг в круг света вышел Олле, и оба с облегчением перевели дух.

– Вы чего тут расселись? – спросил тот и огляделся. – Где Арнольд?

– Ушёл дыру в стене ломать. Погаси свечу – они на огонёк стреляют… Вы что-нибудь нашли?

– Нет, – Олле плюнул на пальцы и сжал фитиль. Наступила темнота. – Только комнату с лестницей, а больше ничего. Пустая башня. И людей нет. Это что у вас? – он пихнул ногой мешочки.

– Да это, – оживился Тил, – такая штука с громом. Бросишь на голову им, как бахнет – мало не покажется. Арнольд придумал сделать.

Олле с осторожным уважением подбросил мешочек на ладони и положил обратно. Вздохнул и опустился на пол.

– Где Нора? – спросил его Вильям.

– Там, – Олле показал на потолок. – Осталась на площадке.

– Неплохо бы сходить за ней, а то не ровен час Арнольд забудет…

– Не забудет, – усмехнулся канатоходец, – он без Норы никуда.

В тревожном молчании потянулись минуты ожидания. Снаружи совсем стемнело, в полуовале входа замерцали звёзды. С реки приполз туман, щербатый камень стен покрыла тонкая влажная плёнка. Тил сидел, привалившись к стене, бездумно гладя пальцем лезвие меча. Доска с фигурками упиралась в бок, но двигаться не хотелось. Телли думал на неё взглянуть, как там дела, но потом решил, что так и так хорошего не жди, и не стал её доставать. Дракон сперва подлез ему под бок, но вскоре, чувствуя, что хозяин не в настроении играть, отполз к стене и задремал.

Тупое лезвие меча не больно, даже отчасти приятно царапало палец. Тил закрыл глаза и вскоре целиком сосредоточился на этом ощущении. Усталость, холод и тревога постепенно отступили, не исчезли совсем, но как бы отошли на второй план, поблёкли и слились с холодным камнем стен, сырым песком и полумраком башенных подвалов.

«Я совсем запутался, – подумал Тил. – Совсем, совсем…»

С тех пор, как исчез Жуга, Телли чувствовал себя очень странно. События последних дней смешались в непонятную пустую кутерьму. Казалось, вокруг него всё время что-то происходит, но это не ведёт ни к чему, как бег по кругу. Разгром аптечной лавки, акробаты, воровская шайка на Канаве, заговор, дракон, Арнольд и прочие артисты, бегство… Между этим не было, как ни смотри, совершенно никакой связи, но в глубине души Тил был уверен – что-то происходит, именно сейчас, что-то очень важное и столь же недоступное для его понимания. Временами Телли казалось, будто он пытается открыть замок, даже ключ в руках держит, только скважину никак не найти.

За этими мыслями Тил не заметил, как задремал, и проснулся лишь когда услышал вопли Олле:

– Тил, проснись! Эти гады снова лезут!

Телли вскинулся и ошалело завертел головой, пытаясь в темноте сообразить, что происходит. Рука сама нащупала и сжала рукоять меча, сердце бешено забилось – Телли никогда ещё не доводилось убивать. Слабые вспышки при ближайшем рассмотрении оказались искорками от кресала – Вилли силился поджечь свечу. Олле с топором стоял у входа и махал рукой.

– Иди сюда!

– Что стряслось? Тебя ранили?

Щека у канатоходца была расцарапана, кровь стекала тонкой струйкой, чёрная в свете луны.

– Да вот, подкрались незаметно, влезли по стене. Я врезал обухом кому-то, думаю, промазал, а он возьми да упади…

– А те, что сзади лезли?

– Чёрт их знает… – Олле вытер лицо ладонью, полосками размазывая кровь и копоть. – Я им бросил вслед один мешочек, так они врассыпную – шарах! Сильная вещь.

Телли нахмурился:

– Что-то я не слышал, чтобы грохотало.

– Ну, – невозмутимо кивнул Олле. – Я тоже удивился. Вы говорили, что грохнуть должно, а он…

– Ты что… просто так его кинул?

– А чего?

– Верёвку надо поджигать сперва!

– Да? – хмыкнул акробат. – Что ж ты сразу не сказал?

– Ну, ладно, – Вильям наконец запалил свечу, прикрепил её на выступ камня и присоединился к остальным двоим. – Где…

– Берегись!

Посыпались камни. В проёме входа вдруг нарисовалась долговязая фигура; серебристой полоской сверкнул меч. Олле с криком бросился вперёд с топором наперевес, и в этот миг Вильям вскинул арбалет. Послышалось короткое «чанг!», и нападавший рухнул вниз со стрелой в груди.

– Олле! – побагровев, рявкнул Вильям, с натугой перезаряжая арбалет. – Не стой под стрелой, сколько раз повторять! Отойди назад!

– Так я…

– Заткнись! Тил! Приготовься бросать мешки – сейчас они полезут…

Из коридора, громко топая, выбежал Арнольд, бросил взгляд на вход, оглядел всех троих и переменился в лице.

– Где Нора?

– Наверху…

– А этот?

Тил захлопал глазами, не понимая, кого силач имеет в виду, затем вдруг понял и почувствовал, как холодеет всё внутри. Он огляделся.

Дракона не было.

– Только что был тут, – растерянно пролепетал Олле. – Вот толь- ко что.

– Вы что, с ума сошли?! – вскричал Арнольд. – Я же сказал, чтобы все держались вместе!

– Я могу поискать… – заикнулся было Телли, но Арни перебил его на полуслове:

– Нет времени! У нас осталось несколько минут, фитиль уже горит. Быстро за Норой! Встретишь по пути дракона, тащи его вниз.

Тил хотел возразить, но осознал, что в драке от него и правда толку мало, отдал Арнольду меч и молча двинулся наверх. Однако не успел он сделать и десяти шагов, как запыхавшаяся девушка сама выскочила ему навстречу.

– Арнольд, они идут! Их много! Пробираются вдоль стен…

– Пригнись!!! – завизжал Вильям, вскидывая арбалет.

Стрела исчезла в темноте. Снаружи закричали, что-то рухнуло и мягко покатилось по камням, а в следующий миг в широкий коридор ворвались сразу трое. Арнольд и Олле, не раздумывая, бросились вперёд. Вильям без слов толкнул мальчишку на свечу, прикрыл его собой и скорчился над арбалетом, заряжая новую стрелу. Обернулся на него в оскале стиснутых зубов: «Бросай! Бросай!» Трясущимися пальцами Тил поджёг торчащий из мешочка фитиль, мгновение смотрел, как огонёк, шипя, стекает к горловине, затем размахнулся и бросил бомбу вниз, на головы врагов.

Громыхнувший взрыв ударил по ушам, мелкие камешки забарабанили по стенам. Коридор заволокло вонючим белёсым дымом, один из нападавших с иссечённой спиной замертво рухнул на камни, два других, изрядно оглушённые, едва могли сопротивляться, и Арнольд прикончил обоих. Тил поджёг ещё один мешочек, швырнул его вслед за первым и схватился за третий.

– Стой, – спокойным голосом сказал Арнольд, перехватывая его руку. – Хватит.

Прогремел второй взрыв, и наступила тишина.

– Сколько ждать? – спросил Вильям.

– Рванёт с минуты на минуту, – хмуро отозвался силач. – Советую сесть.

– Может, лучше подняться наверх? – неуверенно предложил Олле.

Арнольд покачал головой.

– Выше лезть – больнее падать, – сказал он. – Здесь безопаснее всего. Доверься мне.

– Тихо! – Вилли вскинул руку и прислушался. – Что это?

Через мгновение и все остальные услышали странный звук, услышали и недоумённо посмотрели друг на друга, затем на Арнольда. Это было что угодно, но не грохот. Звук шёл из глубины подвала и напоминал скорее жуткий, очень громкий скрежет, от которого у Тила заныли зубы и по спине забегали мурашки.

– Смотрите! Смотрите! – закричал Олле, указывая в глубь прохода.

Стена у поворота в конце коридора рывками поднималась вверх и в сторону, оставляя на полу высокий длинный холм скопившегося мусора. Тил вместе с акробатами изумлённо наблюдал, как огромные блоки серого камня медленно исчезают в скрытом проёме, открывая взору непроглядную темень уводящего вниз коридора.

– Подземный ход… – ошарашенно пробормотал Вильям, по-прежнему держа перед собой взведённый арбалет.

Темнота в глубине туннеля зашевелилась, обретая очертания, и на пороге появился дракон. Он оглядел по очереди всех четверых артистов и задержал свой взгляд на Телли.

– Там! – объявил дракон.

И в этот миг раздался взрыв.

Такого грохота Телли не мог себе представить даже в дурном сне. Казалось, сама земля сейчас куда-нибудь провалится. Старая башня вздрогнула и зашаталась, посыпались камни. Свеча погасла. Припав к земле, зарывшись пальцами в песок, Телли всем телом ощущал, как внизу с глухим рокотом рушатся подвальные перегородки. Наконец пол под ногами перестал качаться, Тил рискнул приподняться, затем сел и ошалело затряс головой. Поднял взгляд и увидел перед собой Арнольда. Силач был уже на ногах. Губы его шевелились.

– Тил!

– А?

– Ты меня слышишь?

– А?

В ушах звенело, перед глазами плавали круги. Тил попытался встать и обнаружил, что если держаться за стену, то стоит он очень даже ровно, а вот башня, похоже, шатается.

С пола медленно и осторожно поднимались остальные акробаты.

– Ох, ох, – пробормотал Вильям, потирая отбитые конечности. – Не знаю, как у башни, а у меня точно все бока разворотило. – Он подобрал свой арбалет. – Где выход, Арни?

– Пошли, – скомандовал Арнольд и первым двинулся вниз по лестнице.

Однако надеждам их не суждено было сбыться: в подвале только рухнули несколько перегородок да кое-где просели перекрытия, сама же стена устояла. В каменных блоках зиял неровный провал, словно гигантские челюсти выгрызли их, как кусок пирога, да пол повсюду был усыпан щебнем, вот и всё.

– Жалко, – пробормотал Арнольд.

– У нас ещё есть подземный ход, – напомнил Вильям.

– Ещё неизвестно, куда он ведёт, – справедливо заметил Олле.

– Я не о том, – отмахнулся силач. – Порошка жалко.

– А где дракон?

Все заоглядывались: дракон опять исчез. Кляня себя последними словами, что оставил Рика одного, Тил побежал наверх. Обернулся на ступеньках: «Я сейчас», и понял, как нелепо это прозвучало – возвращаться вниз не было смысла, единственной надеждой на спасение стал подземный ход. Остальные четверо без слов переглянулись и полезли следом.

Вход в туннель был ещё открыт, Рика поблизости не наблюдалось. Похоже было, что дракон, напуганный грохотом, удрал и скрылся в темноте подземных коридоров – на полу в туннеле, в толстом слое пыли отпечатались следы драконьих лап; одна цепочка их вела к двери, вторая – вперёд и вниз. Оставалось надеяться, что за все прошедшие века ход не засыпало и не затопило. Беглецы переглянулись.

– Ну, – неловко сказала Нора, – пошли, что ли?

Арнольд высек огонь, зажёг свечу и беглым взглядом осмотрел плиты перекрытий. Потрогал ушедшую в камень потайную дверь и хмыкнул: дверь сидела в каменных пазах как влитая. Непонятно было, как дракон вообще её нашёл и чем открыл.

– Нам не закрыть её, – сказал Арнольд и посмотрел на Телли: – Будет погоня. Надо сломать. У тебя остался порошок?

Тил порылся в сумке и протянул Арнольду четыре мешочка.

– Вот всё, что осталось. Но тогда у нас не будет…

Договорить он не успел.

Все пятеро забыли, что враги по-прежнему здесь. А те, похоже, рассудили, что беглецы случайно подорвали весь гремучий порошок. Тишина окончательно убедила их, что все в башне убиты. Кто знает, какие мысли были у того парня с мечом, что вызвался идти на разведку, может, он просто выслуживался, а может, хотел отомстить за убитого друга. Уже потом Тил вспоминал, как внезапно исказилось лицо канатоходца, как Олле вскинул свой топор и бросился вперёд.

– Нора!!!

Телли никогда не воспринимал всерьёз угловатого канатоходца, считая его чуть ли не своим ровесником. Весёлый, дурашливый, казавшийся мальчишкой, Олле родился в Локерене, вырос в драках уличной шпаны, а повзрослел в палатке циркачей. Он выжил в последней войне и сейчас тоже не собирался сдаваться. Но в этот миг Тилу открылось ещё кое-что.

Олле был влюблён в эту девушку. И когда он рванулся навстречу врагу, то сделал это не раздумывая.

– Олле, назад!

В дыму и темноте было трудно различить, кто враг, кто друг. Руки у Арнольда были заняты, Тил видел, как гигант отбросил мешочки и потянулся за мечом, как Вилли вскинул арбалет, как Олле выбил меч из рук противника, ударил топором и отскочил…

…а потом заметил, что ударил мимо, и прыгнул снова.

Арбалет в руках Вильяма громко щёлкнул, и стрела вонзилась Олле под лопатку, оборвав прыжок на полпути. Отрывисто и гулко хлопнул воздух, заполняя пустоту, и тело циркача исчезло. Его противник отшатнулся, упал, затем вскочил и с воплями помчался прочь.

Воцарилась тишина. Четверо стояли в пустом коридоре.

– Куда он подевался? – спросил, оглядываясь, Вилли.

– Где Олле? – дрожащим голосом спросила Нора, повернувшись к силачу. Тот не ответил. – Олле где?!

Вильям присел на корточки и шарил по полу, пропуская между пальцев сырой песок. Нашёл и поднял древко от стрелы и посмотрел на остальных – наконечника не было.

– Они вернутся, Нора, – медленно проговорил Арнольд. – Не знаю, что произошло, но Олле больше нет. Нам надо уходить.

– Нам надо уходить… – бездушно, словно эхо повторила та и вздрог-нула. – Да, да, – она заторопилась и первой ступила под тёмные своды. – Пойдём.

– Возьми свечу.

Арнольд задержался, заложил мешочки в желоба под дверь, приладил и поджёг фитиль, затем достал из сумки новую свечу и отправился догонять остальных.

В туннеле было сухо, пахло пылью и землёй. Следы уводили вниз. Тил шёл и почему-то вспоминал фигурку человечка, над которым он и Олле посмеялись, сочиняя странную историю, как человек с верёвкой и мешком ушёл из дома и исчез. «Но если где-то повстречать его случится вам, – пробормотал негромко он, – тогда скорей, тогда скорей, скорей скажите нам…»

– Что ты сказал? – обернулся Вилли.

– Да так, – ответил тот и, помолчав, добавил: – Ничего.

* * *

Путь занял несколько часов. Работа древних землекопов превзошла все ожидания. Подземный ход вывел беглецов не в центр города, как опасался Вильям, и даже не к реке, а к трём источникам, точнее – к ближнему из них, известному в народе как Драконов ключ (скала при взгляде с севера и впрямь смахивала на дракона, присевшего на задние лапы). Родник бил у основания скалы, образуя маленькое озерцо. Из трёх источников он замерзал последним. Едва добравшись до воды, Тил с наслажденьем смыл с волос осточертевшую краску, Нора тоже вымылась, а Вильям и Арнольд ограничились тем, что выпили воды – всех мучила жажда. После этого расположились в рощице неподалёку, развели костёр и попытались уснуть. Единственное одеяло отдали девушке, остальные ограничились одеждой, что была на них.

А вот Рик пропал. Его следы прекрасно различались на полу в пыльном туннеле, но снаружи были только камни и пожухлая трава. Земля промёрзла, снег лёг не везде, и куда направился дракончик, оставалось лишь гадать. Телли утешал себя мыслями, что Рик цел и невредим, и может, даже улетел, но всё равно уснуть не смог. Вильям тоже просидел всю ночь без сна, казня себя за неудачный выстрел. Никто его не упрекал, прекрасно понимая, что произошла нелепая случайность. Другое дело, что никто не мог понять, что именно произошло после выстрела. Арнольд забрал у барда арбалет и стрелы и теперь рассматривал их, особенно ту, что обнаружилась в пыли, когда исчез канатоходец.

– Моя стрела, – уверенно сказал Арнольд, поднося древко ближе к огню, – Рудольфов наконечник.

Потом подумал и добавил:

– Был.

Он протянул стрелу Вильяму, но тот не взял, только вздохнул и молча отвёл взгляд. Бард уже который час сидел на куче хвороста, не проронив ни слова, и бездумно гладил пузатое донышко лютни. Запасных струн у него не было.

Оставшиеся стрелы Арнольд завернул и спрятал в мешок.

Ночь подходила к концу, небо постепенно светлело. На севере проступили очертания трёх башен Лиссбурга и шпиль соборной колокольни. Было холодно, над рекой клубился пар. В рассеянной белёсой дымке можно было различить самый ближний, северный причал.

– Покажи доску, – неожиданно попросил Арнольд.

Телли поднял голову:

– Что?

– Ту, круглую, – Арнольд прищёлкнул пальцами. – Она ведь у тебя?

– А, да… да… – парнишка зашарил в мешке. – Вот. А зачем она тебе?

– Рудольф отдал её тебе. Он же принёс мне эти стрелы.

– Думаешь, если ей по голове кого-то треснуть, он тоже исчезнет? – горько усмехнулся Телли.

– Всё может быть, – ответил силач и склонился над доской.

Нарисованные старьёвщиком круги давно стёрлись, но в том, что фигурки передвинулись, у Телли не было сомнений. Более того, он был уверен, что двигались они много раз. Меловые линии исчертили всю доску. Дракон переместился из угла на центр, фигурки воина и мальчика теперь стояли вместе у другого края, и только лис остался там, где был. Впрочем, нет, – поправил себя Телли, – ещё ладья на прежнем месте.

– Для чего она нужна?

Тил пожал плечами:

– Я не знаю. Я уже давно хочу понять, что это за штука.

– Рудольф сказал тогда, будто они передвинулись. Это правда?

– Да. Они и сейчас не там, где были.

– Кто их двигает?

– Не я.

Арнольд помедлил, затем ухватился за фигурку воина. Напрягся – вены вздулись на руке – но оторвать её не смог и передвинуть тоже. Фигурка воина осталась, где была, и от объятий силача нисколечко не пострадала.

– Не надо, – медленно сказал Телли. – Олле тоже так вот с ней шутил, шутил… и дошутился.

– Что ты сказал? – Арнольд поднял взгляд.

– Он выставил туда свою фигурку. Наверное, ты видел у него – деревянный такой человечек с мешком.

– А. Да. Видел. И что?

– Ну, проскакал ею по всей доске, подбросил… Она взяла да исчезла.

– Исчезла? Как исчезла?

– Ну, пропала. Потерялась. Мы её так и не смогли найти.

Арнольд с прищуром посмотрел на Телли и задумчиво побарабанил пальцами по доске.

– Почему ты раньше этого не говорил?

– Да разве ж я думал, что будет так!

От всех этих объяснений у Телли запершило в горле. Дым, сажа, пыль, казалось, высушили его изнутри. Он с отвращением сплюнул и встал.

– Куда ты? – не отрываясь от доски, спросил Арнольд.

– Пить хочу.

До озерца Драконова Ключа идти было недалеко. Изгиб оврага вскоре скрыл костёр. Рассветный лес был холоден и тих, на воде желтели росчерки ивовых листьев. Тил медленно спустился, склонился над водой и долго пил, жадно глотая своё отраженье, когда зеркало воды под ним вдруг разлетелось брызгами, и на поверхность с шумом вынырнула золотистая драконья голова. Телли вскрикнул от неожиданности и повалился на спину, оторопело хлопая глазами. Затем расхохотался:

– Рик!

Голова закивала и двинулась навстречу.

– Фу, чёрт! Как ты меня напугал… Иди сюда, разбойник.

Рик шёл спокойно, поводя хвостом и фыркая от удовольствия, волны расходились от него, как от кораблика, плеская в берега, и постепенно Телли начали одолевать сомнения.

Что-то здесь было не так. Озерцо было не то чтобы маленькое, оно было очень маленькое. Даже в середине, там, где бил родник, оно едва достигало трёх локтей в глубину – Тил видел дно. Происходящее казалось бредом и нелепостью, как если бы спелый арбуз целиком запихнули в бутылку и после достали обратно.

Откуда же вынырнул Рик?

Отряхивая лапы, словно кошка, дракончик тем временем выбрался на берег, повёл плечами, оправляя крылья, однако от объятий уклонился. Вместо этого помотал головой, выгнул шею и выплюнул что-то мальчишке под ноги.

– Вот! – пискнул он и умолк.

В первое мгновенье Телли показалось, что от драконьей шкуры отлетела чешуйка, потом он пригляделся и ахнул: перед ним лежала монетка.

Золотая.

На семь углов.

Мгновенно всплыли в памяти все странности последних дней: собаки, деньги, остальное прочее. Тил вспомнил тупичок у булочной, откуда выскочила псина с кошельком, её горящие глаза, мокрую шерсть на боках…

Мокрую.

Тил поднял взгляд. Рик уже вошёл в воду и теперь, вывернув шею, выжидательно смотрел на хозяина. Тил гулко сглотнул и сжал монетку в кулаке. Тёмная поверхность озера вдруг показалась ему пугающим провалом в никуда, зрачком гигантского слепого глаза.

Дракончик ждал.

– Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

Дракончик ждал.

– Я не умею плавать.

Дракончик ждал.

– Ты уверен, что… что знаешь дорогу?

Дракончик ждал.

Тил заколебался – снимать или не снимать башмаки, и решил не снимать. Медленно шагнул вперёд. Холодная вода свела ступни, мурашки побежали вверх, к спине. Осторожно нащупывая дно, Тил подошёл к дракону и ухватился за чешуйчатую шею. Помедлил, затем забрался на Рика верхом и покрепче вцепился в шипы на его спине. В этот момент он не думал ни об акробатах, ни о Рудольфе, ни об оставленной на попечение Арнольда доске. Сердце его бешено колотилось.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… – пробормотал он, несколько раз прерывисто и глубоко вздохнул и что было сил наддал дракону пятками в бока.

– Вперёд!

Тёмная вода плеснула и сомкнулась за его спиной.

Вспомнить всё

«Совершая добро, избегай славы,

совершая зло, избегай наказания».

Дао

Очнулся Тил от ослепительного света, бьющего в глаза. Свет был везде, даже сквозь опущенные веки просвечивало красным. Кожа на лице обгорела и немилосердно саднила. Тил пошевелился и попробовал открыть глаза, но вскрикнул и зажмурился от боли – показалось, что под веки насыпали песку. Он попытался ещё раз и обнаружил, что так оно и есть. Телли плюнул на ладонь, поморщился (слюна была тягучей, как смола) и принялся их протирать. Наконец, после долгих усилий настал момент, когда он смог глядеть на мир без мучительной рези в глазах.

Первое, что он увидел, было маленькое озерцо с мутной водой, в котором отражалось слепящее незнакомое небо. Сразу за ним трава и кустарник сходили на нет, а дальше бесконечными жёлтыми увалами до самого горизонта тянулись пески. Путаясь в рукавах, Телли содрал кафтан и принялся развязывать башмаки. Пока он лежал без сознания, солнце раскалило дублёную кожу, превратив башмаки в парную баню. Любое прикосновение к ногам причиняло боль. Морщась, Тил стянул башмаки, пошевелил распухшими морщинистыми пальцами и на четвереньках пополз к воде.

Вода оказалась солёной. Он с отвращением сплюнул, ополоснул ступни и вытер их полой кафтана, после чего поставил башмаки сушиться и огляделся.

Оказалось, пустыня раскинулась только с одной стороны. При взгляде назад открывалась совершенно другая картина, но и она производила странное впечатление, если не сказать большего. Широкие проплешины песков чередовались с плоскими участками, поросшими травой, кустарником и редкими деревьями, а дальше в синеватой дымке белели снежные вершины гор. Кусты выглядели густыми и непролазными, зато деревья росли в гордом одиночестве, белея тут и там изгибами корявых стволов. Тил посмотрел наверх и с удивлением обнаружил над собой одно такое дерево – его узкие листья совершенно не давали тени. Зверей поблизости не было. Тил разглядел далеко на равнине слабое движение, да ещё в небе кружили чёрные точки птиц, но и всё. Дракон опять исчез.

Телли поразмыслил и решил пока не выяснять, куда его забросило: сейчас важнее было другое – выжить в этом мире. Он вновь попробовал глотнуть из озера, надеясь, что первое впечатление было обманчивым, и снова выплюнул воду. Пить её было решительно невозможно, как бы ни мучила жажда. Телли пошарил по карманам, надеясь найти еду или оружие, но не нашёл ничего. Не было даже огнива, чтобы развести костёр. Впрочем, Тил с трудом представлял себе, чем на такой жаре мог помочь огонь. Разве что выпарить соль из воды… Он с тоской взглянул на озерцо, вздохнул и отбросил ненужные мысли – посуды всё равно не было. Он уселся под деревом с той стороны, куда падала тень от ствола, расположился поудобнее и погрузился в размышления.

Езда на драконьей спине оказалась делом несложным, хотя и рискованным – нырок в глубину, затем вспышка, потом подкатило удушье. Тил не помнил, как он здесь очутился и как выбрался из озера (а судя по соляным разводам на башмаках и кафтане, он там побывал). Он чувствовал себя усталым и разбитым, голова гудела от жары. Окружающий пейзаж дрожал и колыхался в нагретом воздухе. Хотелось пить. Так ничего и не придумав, мальчишка постепенно начал клевать носом и вскоре забылся в тяжёлой дрёме.

Разбудил его холод. Была ночь, и Телли грешным делом заподозрил, что его перебросило в другое место (не могло же, в самом деле, так похолодать после дневной жары!). Трясясь и лязгая зубами, он нашарил на песке кафтан и башмаки и вдруг замер, почуяв неладное.

Он был не один. Совсем близко по траве прошелестели тихие шаги, в серебристом мерцанье ущербной луны задвигались тени, заблестели глаза. Тил с бьющимся сердцем прижался к дереву, сглотнул пересохшим горлом и огляделся, кляня себя за то, что не выломал днём хотя бы палку. Проспи он чуть подольше, они застали бы его врасплох. Он крикнул, надеясь отпугнуть непрошеных гостей, и отшатнулся, когда темнота взорвалась лаем и хохотом. Одна из тварей бросилась вперёд. Тил отпрыгнул, упал, почувствовал, как острые зубы полоснули его по ноге, и завизжал, суматошно брыкаясь. Прежде чем атака повторилась, Тил вскочил и не раздумывая побежал к озеру.

Вода оказалась неожиданно тёплой. Свежая рана заныла от соли. Хромая и едва не плача от боли, Тил забрёл как можно дальше от берега и там остановился – озерцо было неглубоким. Оглянулся. Звери, осмелев, подошли совсем близко. В лунном свете, отражённом от воды, их можно было разглядеть получше. Их было пять или шесть, каждый размером с собаку; пятнистые, уродливо-горбатые, с нелепой седоватой гривой на спине, они бесшумно выходили к озеру, постепенно сужая круги. «Химеры!» – мелькнула дурацкая мысль. Звери окружали озеро, но в воду входить не спешили. С одной такой собакой он бы справился. Быть может, справился бы и с двумя. Но с пятью… Можно было попытаться залезть на дерево и ждать помощи там, но кто мог поручиться, что помощь придёт?

Тил лихорадочно обдумывал пути спасения, когда вдруг тишину нарушил шум и треск и сквозь кусты, сияя золотом боков, проломился Рик. Тил закричал от радости, но в следующий миг испугался: ночные твари, отпрянувшие при появлении дракона, вернулись, и теперь, ощерив зубы и рыча, стали приближаться. Рик выгнул шею и зашипел, изготовившись к атаке.

– А ну, назад! – послышался вдруг громкий голос. Посреди стаи шлёпнулся камень. – Назад! Пошли вон, я сказал! Убирайтесь!

Кусты затрещали опять. Ещё один камень упал и зарылся в песок, другой настиг одну из тварей – та с визгом бросилась бежать. Остальные отпрянули, с заметной неохотой разошлись и скрылись за кустами. Всё это они проделали настолько спокойно и привычно, словно предвидели подобный исход. Дракончик, успокоившись, заплюхал до мальчишки по воде, но развернулся и направился к кустам. Телли вылезать не спешил и молча наблюдал, как из-за кустов вышел человек и уверенным шагом направился к озеру. Луна светила ему в спину, а Тилу – в глаза, Тил видел только силуэт…

Видел и боялся поверить.

– Тил, ты, что ли?

Жуга подошёл ближе и остановился на берегу. Заложил ладони за ремень, прищурился, разглядывая обоих – худой, с волосами, связанными в узел на затылке. Из-за спины его торчала рукоять меча.

– Ты цел? – спросил он.

– А?

– Гиены тебя не тронули?

Телли хотел ответить, но к горлу подкатил ком, и он лишь торопливо закивал, радуясь, что сейчас ночь и слёз его не видно. Потом вспомнил, что травник прекрасно видит в темноте, и покраснел.

– Да это… Нет. То есть да! То есть что я говорю…

– Идти можешь?

– Конечно, могу!

Жуга с облегченьем перевёл дух.

– Тогда вылезай, – скомандовал он. – Нечего торчать в этой луже – тут, знаешь, какой только дряни не водится, а нам ещё долго идти.

– Куда? – опешил Тил.

Жуга потрепал дракона по холке и усмехнулся. Поднял взгляд.

– Ко мне.

* * *

В ложбине между двух холмов, примерно в двух часах ходьбы от соляного озерца Жуга соорудил себе жилище – маленькую хижину из бычьих шкур, натянутых на жерди. Жерди были старые и закопчённые, шкуры выбелило солнце, и вообще вся постройка выглядела так, словно простояла здесь лет пять. Вместо дверей висела такая же шкура. В потолке над очагом зияла чёрная дыра, в которую заглядывали звёзды. Везде сушились травы и коренья, вызывая в памяти картины недавнего прошлого – Жуга и здесь остался верен себе.

Рик, к немалому удивлению мальчишки, предпочёл остаться ночевать снаружи, а перед сном ещё и решил подкрепиться. Сквозь тонкие стены было слышно, как он топочет и шуршит в траве, давя грызунов. Угомонился он нескоро. Сам Тил, едва вошёл, со стоном повалился на застеленное мехом ложе и непослушными пальцами принялся развязывать задубевшие от соли башмаки.

– Не разувайся! – предупредил Жуга, заметив его движение.

– Почему? – удивился тот. – Думаешь, легко угнаться за тобой в промокших башмаках? У меня все ноги сбиты. Во.

Держа в одной руке башмак, он приподнял другой кровоточащую ступню и повернул её к Жуге.

– Эти, как их… Укусили.

– И всё же, надень его обратно, если не хочешь, чтоб тебя укусили ещё раз, – посоветовал травник. Телли пожал плечами, но подчинился. Ему вдруг сделалось не по себе. Жуга тем временем отбросил шкуру с очага и раздул огонь. Затеплил выдолбленный из тыквы светильник, пядь за пядью осмотрел земляной пол, перетряхнул шкуры и только после этого успокоился. Помедлил, потянул к себе висящий на верёвке мех с водой и засучил рукава.

– Давай, показывай свою ногу. Посмотрим, что там у тебя.

– А это… – Тил сглотнул. – Что ты там искал?

– Скорпионов. Они любят воду, пот. Любую влагу.

Через час, отмытый, с перевязанной ногой, прихлёбывая терпкий солоноватый травяной отвар, Телли уже рассказывал Жуге обо всём, что произошло после его исчезновения. Травник слушал молча, то кивая, то хмурясь, и лишь один раз вскинул голову, когда речь зашла о бродячих артистах.

– Нора? – переспросил он. – Ты сказал – Нора?

– Да.

– И она мечет дротики?

– Да…

– Интересно, – пробормотал он. Взъерошил волосы рукой. – Очень интересно… Продолжай.

Тил продолжил рассказ, украдкой разглядывая травника.

Жуга изменился. Он сильно загорел, скулы его заострились, волосы отросли, на лице пробилась рыжая курчавая бородка, и лишь глаза были прежние – ярко-голубые, со знакомым хитроватым пристальным прищуром. Тил поймал себя на мысли, что при свете он узнал бы травника не сразу. Ночь оказалась в этом смысле правдивее дня. Дрова горели в очаге почти без дыма, ровным сильным жаром, хижина быстро согрелась. Снаружи поднимался ветер, Телли слышал, как над головой, по туго натянутым бычьим шкурам шелестит песок. Мальчишку постепенно потянуло ко сну. Жуга это заметил и сделал ему знак остановиться.

– Но я ещё не всё рассказал… – запротестовал тот.

– Завтра дорасскажешь.

Одеяло из мягкой рыжеватой шерсти было тонким, но грело отменно, а набросанные друг на дружку шкуры оказались гораздо удобнее колючего соломенного тюфяка. Блох не было. Тил послушно попытался уснуть, но любопытство оказалось сильнее усталости.

– Жуга, – позвал он, развернувшись лицом к очагу, – а, Жуга…

– Что?

– Что это за место, где мы оказались?

Травник помолчал. Подбросил дров в огонь, посмотрел на стену. Там, где снаружи привалился Рик, натянутые шкуры вдавились на добрый локоть и теперь мерно вздымались и опадали в такт дыханию дракончика.

Жуга перевёл взгляд на мальчика.

– Сначала я хотел бы знать, как ты здесь очутился, – сказал он, – но думаю, об этом ты расскажешь завтра.

– Меня Рик привёз. На спине.

– На спине? – Жуга поднял бровь. – Постой, постой… Это как?

– Ну, я залез, и мы нырнули в озеро, а после… Вот.

– В какое озеро?

– Ну в этот… в Ключ. В Драконов Ключ за городом. Я не дорассказал – мы в башне ход нашли, он нас туда вывел. А Рик… Ой, слушай! – Телли сел, не на шутку встревоженный. – Ведь если так, то можно и обратно! Там Нора и Арнольд, они нас ждать не будут, надо спешить!

Он вскочил и принялся натягивать рубашку.

Жуга, не вставая, положил ладонь ему на плечо и мягко толкнул назад на шкуры. Тил повалился на спину и непонимающе воззрился на него, моргая из-под скомканной рубахи.

– Ты чего?

Травник не ответил. Потёр ладонью шрам на виске, встал и подошёл к одной из угловых распорок.

– Послушай, Тил, – глухо сказал он, откашлялся и после паузы продолжил: – Ты ранен и устал. Кто знает, чем может кончиться эта езда на драконе? Тебе надо отдохнуть, а мне… – Жуга поколебался и закончил: – Мне надо всё обдумать.

– Но время же идёт!

– Время, – пальцы травника погладили длинный ряд зарубок на столбе. – Время – это совсем не то, что ты о нём думаешь. Да… Там, в городе, всё ещё осень?

– Да уж зима почти… А почему ты спрашиваешь?

Жуга всё медлил с ответом, затем вдруг стукнул по подпорке кулаком, заставив всё сооруженье вздрогнуть, и обернулся.

– Ты говоришь, что ждал целый месяц, – медленно, словно прислушиваясь к собственным словам, проговорил он. – Так вот, Тил… Я ждал полгода, даже больше. Это слишком долго – ждать полгода. Полторы сотни закатов и восходов, и каждый день такой же длинный, как там, у нас. Не знаю, почему. Я ждал, надеялся, что когда-нибудь вернусь, и теперь не хочу сломя голову кидаться в эту лужу, что бы ты ни говорил. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Телли в замешательстве таращился на травника. Всё сказанное не укладывалось в голове.

– Но Рик знает путь! Он ведь привёз меня сюда…

– Рик – такой же мальчишка, как и ты. Он больше забавляется, играет, чем на деле знает, он ещё только учится быть настоящим драконом. Нам нужно всё обдумать и вспомнить, иначе мы можем вынырнуть где угодно или вовсе не вынырнуть. Время здесь как будто спит, а там мчится вскачь. Нам некуда спешить.

– Я всё равно не усну, – Тил помотал головой и приподнялся на локте, – я и так продрых весь день… Лучше расскажи, что было с тобой.

– Завтра. И так полночи прошагали.

– Я не устал.

– А я устал, – усмехнулся Жуга. – Так что спи.

* * *

Змея ползла, свивая кольца в три петли, одна внутри другой, чешуйки громко тёрлись друг о друга. По песку за ней тянулся след, как будто здесь прокатилось толстое большое колесо. Наткнулась на палку. Остановилась. Подняла голову и посмотрела на мальчишку.

– На твоём месте я не стал бы этого делать.

Телли вздрогнул и обернулся. Позади стоял Жуга.

– Она… ядовитая?

– Не то слово, – травник поправил на плече мех с водой. – Если укусит, я ничем не смогу помочь. Местные жители её боятся как огня и называют «Молчаливая смерть».

– Молчаливая? – тупо переспросил Телли, потихоньку отступая назад и пряча палку за спину.

– Ну, да. У неё и голоса нет, одни чешуйки шелестят… Пойдём отсюда. Скоро жарко станет, да и Рик заждался.

И оба направились прочь. Змея несколько мгновений смотрела им вслед, затем поползла своей дорогой.

– Почему ты живёшь так далеко от воды? – спросил Телли, нагоняя травника.

– Здесь опасно, – неохотно пояснил Жуга. – Ночью на водопой приходят звери. Гиены, львы…

– А в пустыне их нет?

– Нет.

Жуга прибавил шагу. Некоторое время Тил старался идти вровень с ним, потом просто не отставать, и ему стало не до разговоров.

Цепочка островков зелёной растительности растянулась по пустыне с севера на юг. Всего их было пять или шесть – Тил не запомнил, сколько именно. В одном из них было то самое солёное озерцо, в другом нашёл себе приют Жуга, а в третьем он брал пресную воду – оттуда вытекал ручей, который после терялся в песках. Телли отполоскал от соли рубашку и штаны, но купаться остерёгся, хотя ему очень хотелось; он слишком хорошо помнил, как, выбравшись из озера, отдирал пиявок. Ранки потом долго кровоточили.

Красно-жёлтые увалы дюн, слегка подсвеченные солнцем, тянулись на восток до самого горизонта. Воздух постепенно согревался. Мех с водой негромко булькал в такт шагам. Травник шёл быстро, словно скользил по плотному песку, Тил же то и дело спотыкался, зарываясь едва не по щиколотку. Рана на ноге тихонько ныла. Тил задумался. Гиены… Ему вспомнились ночные твари, похожие на собак, и он невольно содрогнулся.

– Жуга, а почему – гиены?

– Я не знаю, – рассеянно ответил травник. – Это я их так для себя обозвал. Из-за этого… Шнеллера. Хохочут уж больно похоже.

– А-а… А львы настоящие?

– Настоящее не бывает.

– Те, про которых в книжках пишут?

– Да. Но смотреть не советую, особенно ночью. Устал?

– Немного. Нога болит.

– Сейчас придём.

Рика в хижине не оказалось. Не было его и возле, лишь на камнях, где ему полюбилось сидеть, желтели пятна высохшего драконьего помёта. Телли с беспокойством огляделся, но следов не обнаружил. На здешней жаре дракончик сделался необычайно деятельным.

– Опять удрал, паршивец, – вслух посетовал Тил. – Этак занесёт его куда-нибудь, вообще потом не выберемся… или задрыхнет дня на три.

– Охотится, – пожал плечами травник, отбрасывая шкуру от входа. – Радуйся, что хоть кормить его не надо. Он ведь теперь, поди, много жрёт?

– Порядочно, – признал Телли. – Как ты узнал, что это Рик?

– Скорей уж он узнал, что я – это я, – усмехнулся Жуга. Раздул огонь, налил воды в котелок и только после этого продолжил: – Он явился позавчера, пошатался в окрестностях и исчез. Драконы здесь не водятся, и я сразу подумал про Рика, тем более что морда знакомая. Но Рик ведь так – мелочь, ящерица, а этот… А вчера он прибежал под вечер, под руку лезет, хвостом крутит. Чуть весь дом не снёс. И за рубашку меня так и тянет. Я собрался и за ним.

– Он полинял, – сказал Тил. – Недели с две тому назад, и сразу стал такой. Перепугал всех до одури. Бликса, тот вообще умом тронулся… Ой, совсем забыл! – он встрепенулся. – Его же к нам те пятеро послали, чтобы он за тобой следил…

– Бликса? – хмыкнул травник. – Занятно… А какие пятеро? А впрочем, ладно, дело прошлое. Скажи лучше, Томас поправился?

– Кабатчик? Вроде жив-здоров. Деньги недавно принёс.

Закипела вода. Жуга занялся котелком, и разговор угас сам собой. Тил побоялся лезть под руку и вновь принялся разглядывать жилище травника.

– Чьи это шкуры? – спросил он.

– Мои, – рассеянно ответил тот, помешивая варево.

– Откуда столько?

Жуга не ответил, вместо этого уселся, подобрал ноги под себя и некоторое время молчал, глядя в никуда. Телли сделалось слегка не по себе от этой его молчаливости – травник и раньше был немногословен, а теперь каждое слово из него приходилось чуть ли не вытаскивать клещами. Хотелось расспросить его о том о сём, но все вопросы вязли на зубах и застревали в горле. Мальчишка поразмыслил и решил не торопить события, тем более что от котелка потянуло аппетитным парком, и Тил только теперь почувствовал, как проголодался.

– Миска у меня одна, – сказал Жуга, – я не ждал гостей. Ешь. Я потом.

Обжигаясь, Телли торопливо опустошил и вылизал миску. Посмотрел на травника. Тот понял без слов:

– Ещё?

– Угу, – кивнул мальчишка. Поколебавшись, протянул руку к горке сморщенных коричневых ягод и покосился на травника: – Можно?

– Ешь, ешь, – подбодрил тот. – Это финики.

Ягоды оказались сухими и такими сладкими, что у Тила запершило в горле. Он глотнул воды и поморщился – вода была тёплой, солоноватой и отдавала мертвечиной. Жуга перехватил его взгляд и сочувственно кивнул:

– Воняет? Это от бурдюка. Дубов здесь нет, а на солнце шкуры сохнут плохо. Я тоже поначалу не мог привыкнуть, – он добавил каши в подставленную миску и откинулся на шкуры. – Я хотел кувшин слепить, да глины не нашёл. Местные жители тыквы сушат или корзинки плетут для воды.

– Корзинки?! – Телли не поверил своим ушам. – Для воды?

– Да. Из травы. Они у них не протекают, – Жуга взял из горки финик и рассеянно повертел его в пальцах. Поднял взгляд.

– Почему ты решил, что Рик привезёт тебя ко мне? – спросил вдруг он.

– Да это… – Телли прожевался, с трудом проглотил то, что было во рту, и продолжил: – Он монетку приволок. Такую, как тогда, только золотую. Ну, я и подумал… – Он порылся в кармане, нашарил кусочек нагретого металла и протянул его Жуге: – Вот.

Травник взял её, подбросил на ладони. Присмотрелся. Сжал кулак. На скулах его заходили желваки.

– Про монеты тебе Рудольф сказал?

– Нет. Понимаешь, я не сказал тебе вчера, но я всё видел тогда, в корчме. Я на крыше был. И как ты монеты у менялы выкупал, я тоже видел. Когда Рик её принёс, я сразу вспомнил про собак…

Он осёкся и умолк, поражённый новой мыслью. Посмотрел на травника. Тот не ответил, подобрал пустую миску и положил себе каши. Съел её молча, запил водой, встал и снял с крючка свой меч.

– Пойдём.

– Куда? – не понял Телли. – К собакам? Они… здесь?

– Это лучше увидеть, чем слушать рассказ.

* * *

На сей раз путь их длился долго, Тил успел по-настоящему устать. Дорога шла то по песку, то по траве, а иногда вдруг под ногой угадывался выщербленный камень мостовой. Откуда она могла здесь взяться, Тил решительно не представлял, и лишь когда из зарослей странного вида деревьев проглянули остатки циклопических сооружений, понял, что они стоят посреди развалин города.

Когда-то здесь был замок или храм. Сложенные из массивных каменных блоков стены давно рухнули, в щелях между ними проросла трава. Растрескавшийся желтоватый камень ещё хранил остатки резного орнамента. Неподалёку, окружённый невысоким бортиком, находился пруд или бассейн с водой, почти скрывшийся под плотным зелёным занавесом. То, что Телли издалека принял за кустарник, на поверку оказалось настоящим лесом, влажным, полным шорохов и птичьих криков. Как среди пустыни и засушливых равнин могли сохраниться такие дебри, оставалось загадкой. Тил поразмыслил и решил, что без магии тут не обошлось.

Жуга прошёл под остатками арки, свернул вдоль стены раз, другой и наконец поднялся по узкой спиральной лестнице. Помедлив, жестом подозвал Телли и указал вниз. Под ногами зияла дыра. Солнце стояло высоко, и было видно, как в глубине полуразрушенного здания мерцает плотный золотой ковёр рассыпанных монет, чеканные кувшины с длинным горлом, украшенные драгоценными камнями чаши, ножи, кинжалы и мечи, клинки которых время превратило в пыль, и только ножны и рукояти по-прежнему отблёскивали золотом. Вдоль стен и в углах громоздились сундуки, сквозь прогнившие стенки которых и струился этот застывший золотой поток.

Сделав Телли знак молчать, Жуга достал монетку, которую принёс дракон, повертел её в пальцах и бросил вниз. С коротким приглушённым звоном та упала и затерялась среди других таких же.

Тил ошарашенно посмотрел на Жугу.

– Зачем?

– Тихо. Смотри внимательно.

Тил послушался и всмотрелся в темноту.

Вначале ничего не происходило, затем полумрак внизу зашевелился. Четвероногая тень шагнула в световой круг и замерла, будто принюхиваясь. С замирающим сердцем Телли понял, что перед ним одна из трёх собак, тех, что приходили в город. Тварь подняла голову и глухо зарычала, солнце отразилось в её огромных зеленоватых глазах. Казалось, яркий свет причиняет собаке боль. Наконец, никого не найдя, псина развернулась и растворилась в темноте.

– Я долго не мог понять, – проговорил Жуга, когда они спускались вниз, – почему они приходят в город только ночью. Потом я увидел сокровищницу и понял, что они просто не выносят дневного света.

– Ты не боишься, что они к тебе ночью придут?

– Зачем? – пожал плечами тот. – Они преследуют только грабителей. Я ничего у них не брал, наоборот, вернул украденное. Хорошо, что ты отдал мне эту монетку. Интересно, как Рик вообще сумел её достать…

– Чьи это сокровища?

– Никто не знает, – Жуга остановился у бассейна. Мутноватая зелёная вода отразила две физиономии. По нагретому камню парапета полз скорпион. – Раньше здесь, наверное, был город, но потом вода ушла. Пустыня стала наступать.

– А здешние жители?

– Здешние жители… – Жуга помрачнел. – Здешние жители одеваются в траву и шкуры и даже не умеют обрабатывать железо. Кожа и волосы у них чёрные, как уголь. Когда я впервые их встретил, они приняли меня за демона и попытались убить. Пришлось сражаться, я убил троих и нескольких ранил. Потом самому же пришлось их лечить. Тогда они решили мне поклоняться, построили для меня ту хижину и привели десяток женщин… – он помедлил. – Женщин я отвёл обратно, и тогда эти ублюдки начали их убивать. Прямо у меня на глазах.

Телли ошарашенно стоял и слушал, глядя на своё отражение и не решаясь поднять глаза на травника.

– Не помню, что было дальше, – говорил Жуга, – на меня будто нашло. Я попытался их остановить. Меча со мной не было, я вырвал у кого-то копьё… В общем, не помню. Очнулся – стою посреди деревни, копьё сломано, руки в крови… И никого вокруг.

– И ты что… всех?..

– Чёрт их знает. Нет, наверное. Тел я не нашёл, разве что они их с собой унесли. Они потом собрали пожитки и откочевали на юг. Больше я их не видел – после этого они оставили меня в покое.

– Немудрено… – пробормотал Тил.

– Там, – травник указал в сторону песков, – живёт другой народ. У них нет поселений, они постоянно кочуют по пустыне. У них там такие лошади мохнатые, на спине с двумя горбами, на них они поклажу возят. Я их и видел всего несколько раз. А тех, кто жил в этом городе, уже никто не помнит, даже легенд не осталось. Вот разве только собаки.

– А что – собаки? Ну живут здесь, ну сторожат…

– Они не пьют и не едят, их только три и всегда было три. Местные жители зовут их «проклятыми» и считают, что они вышли из песка. Может, это души владельцев золота вернулись после смерти, чтобы сторожить своё сокровище, а может, неудачники-грабители. – Травник повернулся к мальчишке: – Теперь понятно, почему я ничего об этом золоте не хочу знать?

– Понятно.

– Ну, что ж… Тогда пошли отсюда.

Телли не двинулся с места.

– Жуга, – позвал он.

– Что? – остановился тот.

– Почему ты не хочешь возвращаться?

Травник замер. Медленно обернулся. Налетавший ветерок трепал его отросшие, связанные в конский хвост волосы.

– Я прав? Ведь ты не хочешь?

Жуга несколько мгновений стоял молча… и вдруг взорвался криком.

– К чёрту! – рявкнул он так неожиданно и громко, что Тил отшатнулся и с размаху сел на камень, прямо где стоял. – Чего ты привязался ко мне со своими расспросами?! Думаешь, мне легко было, когда я попал сюда?!

Он выхватил меч и, прежде чем Тил успел испугаться, вогнал его по рукоятку в камень парапета и бессильно опустился рядом, обхватив голову руками.

– Вытащи! – коротко потребовал он, глядя в упор на мальчишку.

– Что? – оторопело переспросил тот.

– Ну вытащи, вытащи! – повторил травник с кривой невесёлой усмешкой. Ладони его взмокли от пота и нервно подрагивали. – Вот просто встань и вытащи!

– Зачем?

– Вытащишь – пойду с тобой.

– А если нет, то что?

Жуга не ответил, а Тил побоялся повторить вопрос, и некоторое время оба играли в молчанку.

– Послушай, Тил, – сказал наконец Жуга. – Всё это слишком запутанно и гораздо серьёзней, чем ты думаешь. Пойми, я уже чувствовал такое… однажды. Будто я кукла и кто-то дёргает за ниточки. Если бы ты только знал, до чего мне это надоело! Первые месяцы здесь я думал, что схожу с ума. Потом мне казалось, что я уже сошёл. Потом – что я нормальный, а с ума сошли все остальные. И тогда я решил не копаться в себе, а просто жить. Я перестал думать и тревожиться, просто смотрел, как день сменяет ночь, – продолжал он уже спокойнее. – Следил, чтоб в хижину не заползали скорпионы и змеи, ходил за водой, охотился. Случалось, правда, что и на меня охотились. Изучал местные травы… на себе, между прочим. Выменивал на них у пустынников финики, крупу и кофе. Я оставлял свой меч и отправлялся ночью безоружным бродить по пескам. Волк, живущий под скалой, пригласил меня отведать своей прохладной воды. Не купаться и плескаться, а покинуть свет солнца и познать мёртвую ночь пустыни и холодных людей, играющих там… И постепенно боль ушла, остался только мир вокруг – и я. И никого между нами.

– Ты боишься, – мягко сказал Тил.

– Боюсь, – признался Жуга. Встал и обошёл вокруг бассейна. Пользуясь тем, что травник отвернулся, Тил украдкой придвинулся к мечу и подёргал за рукоять – тот даже не шелохнулся, и мальчишка поспешил сесть обратно.

– Боюсь, – послышалось из-за бассейна, а через мгновенье показался и сам Жуга, – что если я вернусь, снова придётся плясать под чужую дудку. Полгода – ничего, и вдруг твой дракон. А потом и ты сам. Я жил своей жизнью, понимаешь, своей, а не той, которую мне уготовили другие! А теперь приходишь ты и говоришь, что я опять кому-то должен.

– Я ничего не говорил. Я просто хотел, чтобы ты вернулся.

– Какая разница! – отмахнулся травник и вдруг осёкся, глядя на камни. Телли проследил за его взглядом и похолодел, увидев подле себя раздавленного скорпиона.

– А ну, встань! – ледяным голосом потребовал Жуга.

Тил повиновался.

– Повернись! – он схватил мальчишку за плечо и резко развернул. – О чёрт… Ты сел на него! Снимай штаны!

– Да не укусил он меня, я б заметил… – запротестовал тот.

– Снимай, кому сказал!

Теперь Тил и сам увидел бурое пятно у себя на штанине. К горлу его подкатил ком. Непослушными пальцами развязав узел, он спустил штаны и ошарашенно уставился на крошечную ранку на бедре.

– Ой-ёй…

– Как ты? – с беспокойством спросил Жуга. – Тебе больно?

– Н-не знаю… Они ядовитые?

– Голова не кружится? В глазах не темнеет?

– Я…

– Дышать можешь?

Телли набрал полную грудь воздуха и прислушался к своим ощущениям. Сердце бешено колотилось, ранка на бедре слегка зудела, но в остальном всё было в порядке – ни темноты в глазах, ни боли, ни удушья. Голова тоже была на месте, и постепенно происходящее начало его злить.

– Ну тебя! – огрызнулся он и принялся натягивать штаны. – Напугал, дурак. Подумаешь, укусили.

Жуга отстранился и с сомнением поскрёб в бороде.

– Послушай, Тил, – сказал он. – Это фиолетовый скорпион. Я видел троих людей, которые отправились на тот свет меньше чем через десять минут после его укуса.

– Ну и что теперь, сидеть и ждать, пока я не загнусь?! – вскинулся Телли. – Может, он старый был, этот твой фиолетовый, может, у него яд кончился!

– Не ори ты так!

– Сам не ори!

– Нет, всё-таки с тобой и в самом деле всё в порядке?

– Лучше не бывает, – мрачно буркнул Тил. – Сейчас вот прямо лягу и помру… Слушай, зачем ты эту дурацкую бороду отрастил?

– Воду жалко на такую ерунду переводить. Здесь даже чашки песком мыть приходится, – он неожиданно нахмурился. – Вот что, Тил… Напомни, что ты говорил, когда дракончик у тебя огнём плевался?

– Что? Не помню. Белиберду какую-то.

– И всё-таки.

– Ну… – он задумался, припоминая. – Что-то вроде: «Айвэтур энг Ихэл Айвэнгилэ».

– Что-что?

– Айло айвэтур энг Ихэл Айвэнгилэ… И что-то там ещё. Надо же, помню! – удивился он. – А чего ты спрашиваешь?

Жуга сидел, непривычно задумчивый, шевеля губами, затем встряхнулся.

– Нет, – сказал он. – Нет в них магии, хоть тресни… Откуда ты их взял?

– А я знаю? Выдумал, наверно, чтоб звучало пострашней.

– Да не похоже на выдумку, раз не забылось.

– Так ты вернёшься или нет? И вообще, долго мы будем тут сидеть?

Жуга помолчал. Поднял взгляд.

– Скажи мне ещё одну вещь, – он запнулся, затем огляделся вокруг и отломил ветку с куста. Распустил волосы и заново собрал их в узел на затылке. – Та девушка… Ну, акробатка…

– Нора?

– Да, Нора… Она случайно не носит волосы… вот так? – он воткнул палочку себе в волосы и повернулся в профиль.

– Носит. Только у неё дротик вместо палки.

– Дротик… – пробормотал Жуга. – Понятно.

Он встал, со звоном выдернул из камня меч и сунул его в ножны. Усмехнулся.

– Ладно. Раз уж умирать ты не собираешься, пошли искать твоего дракона.

– Ещё чего! – хмыкнул Тил, потирая укушенный зад. – Носись за ним по солнцепёку… Сам найдётся.

– Где он, как ты думаешь?

– Да бог знает… Спит, наверное, где-нибудь.

Кусты перед ними зашевелились. Жуга вскинул меч, но сразу опустил, когда навстречу с топотом и треском вывалился Рик. Дракончик радостно присвистнул, подскочил к мальчишке и вдруг толкнул его носом с такой силой, что Телли не устоял на ногах и повалился в бассейн.

– Ты что, с ума сошёл?! – Тил забарахтался и встал, отплёвываясь и отряхиваясь. Вода едва доходила ему до пояса. – Перегрелся на жаре?

– Ну, вот и нашёлся, – удовлетворённо сказал Жуга. Покосился на солнце и повернулся к мальчишке: – Идём за вещами.

* * *

Шурша сухими листьями, Арнольд вышел на поляну, сбросил с плеч вязанку хвороста и вытер руки о штаны.

– Нет смысла больше ждать, – сказал он, садясь и протягивая ладони к огню. – Я обыскал всё вокруг. Его нигде нет.

Нора ничего не ответила.

День близился к вечеру. Костёр почти погас, остывающий дым белёсым покрывалом колыхался меж голых ветвей. Было тихо и безветренно. Арнольд поворошил горящие головни, подбросил в огонь пару сучьев и перевернул над угольями надетые на палочки грибы. Покосился на девушку, на лежащего рядом Вильяма. Лютнист, закинув руки за голову, глядел в темнеющее небо.

– Нам надо уходить, – он тронул Нору за рукав. – Ты слышишь?

– Слышу, – ответила та, бездумно глядя на огонь. Поправила на плечах одеяло. – Не кричи.

– Нам нельзя здесь оставаться, нас могут найти в любой момент.

– Мне всё равно, – безразлично сказал Вильям.

– Брось, Вилли! – рявкнул силач, закипая. – Не хочешь же ты, в самом деле…

– Ничего я не хочу, – бард повернулся на живот, запустил в костёр сухой шишкой. – Я с тобой дальше не пойду. С меня довольно Олле.

Арнольд нахмурился.

– Вот, значит, как… Ну и что ты намерен делать?

– Не знаю, – Вильям пожал плечами. – Пойду на север, в Остенде или Цурбааген. Наймусь на судно до Британии, а там… Там видно будет.

– Арнольд… – Нора подняла голову. Помедлила. – Скажи, зачем ты начал… это всё?

– Что «всё»? – не понял тот.

– Ну, этот парень и дракон. Зачем они тебе понадобились?

Силач слегка растерялся.

– Ты же сама намекала, что мальчишка нам бы пригодился, – сказал он, – хотела его обучить. Да и дракон – штука полезная.

– Но не настолько, чтобы ради этого пожертвовать повозкой, лошадью и даже Олле!

– Олле я не трогал, ты сама прекрасно знаешь.

Девушка потупилась. Кивнула:

– Я знаю, да. Но сейчас мне кажется, что наши желания тут не важны. Мы все потеряли голову, не думали ни о чём, кроме как вытащить его… то есть их, – поправилась она, – мальчишку и дракона.

– Нора, перестань, – Арнольд поморщился.

– Что на тебя нашло? Ты дрался за него, как за брата. Чего ради? – она вздрогнула и потрясла головой, будто отгоняя наваждение. – Теперь они удрали, и мы больше не нужны. Может, Вилли и прав – нам нет нужды держаться вместе.

Взгляд её упал на доску с фигурками.

– Зачем тебе эта игрушка?

– Что? – вскинулся Арнольд. – А, эта… Тил оставил, прежде чем уйти. Возьмём с собой, быть может, удастся выручить за неё пару талеров.

– Она мне не нравится. Брось её в огонь.

– Зачем?

Нора замешкалась, не зная, что ответить, потом покраснела и отвернулась.

– Она мне не нравится, – повторила она. – Сожги её.

Силач пожал плечами, но решил ей не перечить, поднял доску и шагнул к костру.

И в этот миг фигурка лиса двинулась вперёд.

Арнольд замер. Гулко сглотнул и торопливо опустил доску на траву. Жестом подозвал свою спутницу и указал на фигурку:

– Нора, взгляни!

– Что случилось? Что такое?

– Она передвинулась. Сама. Клянусь, я к ней не прикасался!

– Брось, – поморщилась та, – что тут особенного? Тряхнул, наверно, вот и всё.

– Шутишь? Их с места не сдвинешь. – Он потрогал застывшую фигурку лисы и нервно огляделся. – Что бы это значило?

Постепенно его напряжение передалось и другим. Силач заставил Нору встать, свернул одеяло, убрал с огня грибы и быстро затоптал костёр. Теперь он был готов ко всему, и когда в кустах за маленьким оврагом зазвучали голоса, Арнольд спокойно и без лишней суеты сделал Вилли знак пригнуться, одним движеньем зарядил арбалет и спрятался за дерево. Девушка и бард переглянулись и послушно отступили за бугор, где затаились.

Зашуршали листья, треснул сучок, кто-то выругался, оступившись, и на поляну вышли двое – Тил и с ним незнакомый рыжий парень лет двадцати, одетый в драные штаны и рубаху странного покроя. Оба были мокрые до нитки, с волос капала вода. В руках у парня был увесистый и тоже мокрый тюк с вещами.

– Вот незадача, – выругался Тил, трясясь и ёжась от холода. – Я и забыл, что здесь уже зима, – он подошёл к костру и огляделся. – Арнольд! Вилли! Эй!

– Не шуми, услышит кто-нибудь, – спокойно сказал его спутник. Присел у костра, поворошил золу. – Гм, ещё дымится…

– Должно быть, ушли совсем недавно, – Тил оглушительно чихнул и утёр нос рукавом. – Чего ты расселся? Если двинемся сейчас, успеем их нагнать.

– Так и так догоним, не суетись. Сейчас надо обогреться.

– Переодеться бы.

– Не стоит. Лучше дров подбрось, – он развязал ремешок на затылке, рыжие волосы тяжело упали на плечи. Перехватив зубами ремешок, приятель Телли в меру сил отжал их, собрал привычными движениями и завязал обратно в конский хвост. Всё это он проделал быстро, ловко и совсем не по-женски, как сперва подумалось Арнольду. Сразу после этого он взял свой тюк и принялся с усердием копаться в нём. На свет появились котелок, мешочки и рыжее одеяло.

– Тил! – не оборачиваясь, окликнул он. – Принеси воды. Дракона заодно тащи сюда, нечего ему там шляться, не ровён час увидит кто.

– Сам придёт, – буркнул тот, однако котелок взял и скрылся за кустами.

Арнольд выждал несколько секунд и решил, что пора действовать.

– Эй, ты! – окликнул он негромко. Парень у костра замер и медленно обернулся. – У меня здесь арбалет и три стрелы, так что не дёргайся.

– Ну, не дёргаюсь, – хмыкнул тот. – Что дальше?

– Ты кто такой?

Тот помедлил.

– Люди зовут меня Лис, – сказал он наконец. – А ты, наверное, Арнольд? Тил говорил мне про тебя.

– Здесь спрашиваю я! – рявкнул Арнольд, помедлил, выглянул из-за сосны, но выходить остерёгся. – Откуда ты взялся? Ты следил за нами? Где дракон? Почему не отвечаешь?

– На какой вопрос? – усмехнулся пришелец. Посмотрел на небо. – Если я не ошибаюсь, скоро стемнеет. Так и будем стоять? Костёр погаснет.

Арнольд поколебался и, не опуская арбалета, шагнул на поляну.

– Ладно, так и быть, – сказал он, – подбрось дров. Только без глупостей! А то…

– Да помню, помню – три стрелы и всё такое, – рыжий подтолкнул в огонь наполовину прогоревшую валежину. – Хорошо, что вы не ушли – догонять не придётся… Да убери ты арбалет!

– Нет, – Арнольд нахмурился, припоминая, что рассказывал мальчишка. – Так это ты тот самый Лис, который жил у Рудольфа?

– Ну, я.

– Так это ты устроил резню в «Красном Петухе»?

– Всё-то ты знаешь, – усмехнулся тот, потом вдруг помрачнел. – Телли разболтал?

– Телли.

– Хм, тогда ладно…

Как раз в этот момент к костру вышел Тил. Он посмотрел на рыжего парня, потом на силача, и лицо его озарилось улыбкой.

– Так ты здесь! – воскликнул он. – Мы думали, что вы ушли.

Вслед за мальчишкой на поляну выбрался дракон.

– Ладно, – Арнольд опустил арбалет. – Похоже, ты и впрямь тот, за кого себя выдаёшь. Нора, Вилли! Выходите.

Две тени поднялись из-за холма. Костёр потрескивал и рассыпал искры. В сгущающихся сумерках трудно было различить выражение лица пришельца, но на краткий миг Арнольду показалось, что оно исказилось, как от боли. На смуглом загорелом лице поблёскивали глаза.

– Меня зовут Вильям, – сказал бард, протягивая руку.

– Меня – Нора, – поколебавшись, сказала девушка. Лис пристально всмотрелся ей в глаза и чуть заметно усмехнулся, когда та не выдержала и отвела взгляд.

– Хорошее имя, – сказал он глухо и, помедлив, добавил: – Зовите меня Лис.

* * *

С появлением травника и Телли положение беглецов мало изменилось. Без повозки, без припасов, с драконом и с погоней за плечами нечего было и думать идти по дорогам днём – их непременно бы заметили. Вилли ратовал за то, чтобы ночами пробираться в Цурбааген. Норе было всё равно куда идти, Цурбааген её вполне устраивал. Остальные поддержали их, тем более что в Лисс возврата не было. Арнольд предпочёл не спорить, хотя на этот счёт у него имелись свои соображения.

– Не думаю, что ночью будет лучше, – сказал он. – Хоть война и кончилась, посты на дорогах никто не отменял. Порядочные люди ночью спят. Вряд ли у воров есть соглядатаи за городом. Здесь есть короткий путь – по западному тракту, а потом по старой гати, через торфяное болото.

– Нет! – травник возразил так резко, что все вздрогнули и посмотрели на него. – Ни в коем случае. Через болото идти нельзя.

– В чём дело? – Арнольд нахмурился. – Ты был там?

– Нет, но это не важно. Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот.

Арнольд не собирался просто так сдаваться, но совершенно неожиданно травника поддержала Нора.

– Я думаю, он прав, – сказала девушка. – Есть много других путей, а один день ничего не меняет. Пойдём по дороге. Что скажешь, Вилли?

– Мне всё равно, – бесцветным голосом ответил тот.

– Дракон, Нора, – напомнил силач. – Без повозки нам его не спрятать.

– Его не надо прятать, – ответил Телли. – Он и так всё время прячется, чуть что услышит. Он умный, не смотри что ящерица.

Арнольд помедлил, встал и двинулся к кустам. Проходя мимо травника, тронул его за плечо.

– Отойдём, – сказал он негромко. – Поговорить надо.

В тридцати шагах от лагеря Арнольд остановился.

– Ну, вот что, Лис, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Не знаю, где ты прятался и что вы задумали с мальчишкой, но в моей труппе всё решаю я, ты понял? Никогда мне не указывай, что делать, если не можешь объяснить. Я вытащил из города мальчишку и дракона, хотя ума не приложу, зачем. Олле погиб, я потерял всё. С меня хватит! Мне надоели эти загадки, как надоела твоя дурацкая доска!

– Доска? – доселе слушавший спокойно, травник вскинул голову. – Доска с фигурками? – переспросил он, уточняя. – Она цела?

– Тьфу, дьявол… – Арнольд в сердцах плюнул и растёр сапогом, затем схватил травника за рубаху и рывком притянул к себе. – Ты хоть что-то услышал из того, что я сказал, ты, лис засратый?! – прорычал он ему в лицо. – Ты заварил эту кашу, ты и расхлёбывай, а меня в свои дела не впутывай, ты понял?! Я пойду через болота, а ты можешь убираться ко всем чертям!

Тот покачал головой.

– Тогда, – сказал он, – Нора с тобой не пойдёт.

Кровь бросилась Арнольду в лицо, и прежде чем Лис успел ещё что-нибудь сказать, кулак Арнольда сжался и рука сама ударила травника в челюсть.

Травника отбросило назад; он рухнул на траву, затем медленно сел и поднял взгляд на силача.

– Доска, – тихо повторил он, словно и не было удара. – Где она?

По бороде его сбежала струйка крови. Арнольду стало не по себе. Он ожидал чего угодно – что травник будет возражать, заискивать, оправдываться, уговаривать или вообще полезет в драку, но чтобы так… Было в случившемся что-то нереальное. Этот холодный свет луны, неясный отблеск недалёкого костра и плеск воды никак не подходили под тревожный, даже зловещий тон вопроса. Гнев испарился. Арнольд стоял над травником, соображая, что ответить, когда валежник захрустел под быстрыми шагами и из темноты возникла Нора.

Девушке понадобился лишь один взгляд, чтобы понять, что здесь произошло.

– А ну, перестаньте! – она вклинилась между Арнольдом и травником. – С ума сошли? Что вы не поделили?

Не ответив, травник встал и отряхнул рукав. Потрогал челюсть и растёр на пальцах кровь. Посмотрел на Арнольда и почему-то усмехнулся.

– Можешь ещё раз ударить, – сказал он, – только всё равно через болота нельзя.

– Ладно, – сдался тот, – чёрт с тобой, пусть будет по-твоему – пойдём по длинной дороге. Но не думай, что я всё время буду уступать! В Цурбаагене мы расстанемся.

Травник кивнул, повернулся и без слов направился к костру.

– Не надо спорить, Арни, – сдавленно сказала Нора, глядя ему вслед. – Если он советует не идти через болота, значит, у него на это есть причина.

Арнольд с подозреньем покосился на девушку:

– Ты знаешь его?

– Да. По-настоящему его зовут Жуга. Мы были знакомы год назад… Я не хочу об этом вспоминать.

– Проклятый горец, – каменное в своей неподвижности лицо силача исказила гримаса. – На твоём месте я не стал бы ему доверять… – проговорил он и осёкся под взглядом девушки.

– Однажды, – медленно, выделяя каждое слово, проговорила та, – он спас мне жизнь. И знаешь… я бы не советовала с ним драться.

– Вот только не надо меня учить! – вспыхнул Арнольд. – Мне только твоих советов не хватало, кого бить, кого не бить!

– Как знаешь, – Нора холодно пожала плечами. – Я тебя предупредила.

* * *

У травника в поклаже, кроме котелка и одеяла, оказались крупы, кофе и немного слипшихся финиковых ягод. В осеннем лесу отыскались грибы и кое-какие травы. В поставленный силок попался заяц. Покончив с ужином, они дождались темноты и вышли в путь.

– Опасно оставаться здесь, – сказал Жуга, когда его спросили о причинах такой спешки. – Под утро могут заявиться водовозы. Хорошо, если Марк, и то не надо бы… В общем, лучше уйдём от греха подальше.

Вторая ночь застала компанию на полдороге между городами. Здесь, в деревушке был вполне приличный постоялый двор со странноватым названием «Дым без трубы», но остановиться там они не рискнули. У травника отыскалось несколько серебряных монет. Вильям, как наименее из них приметный, закупил еды и сговорился с судомойкой насчёт объедков для дракона. Вернулся он, однако, такой же хмурый и до вечера не произнёс ни слова, несмотря на все попытки его разговорить. На ночлег остановились возле затопленного карьера, где до войны добывали глину. Арнольд ворчал, что расположились они слишком близко от деревни, но место было пустынное и безлюдное, лишь поодаль темнели покосившиеся хибары старого кирпичного завода, заброшенного после войны.

– Никто сюда не сунется, – сказал Жуга, располагаясь ко сну, – да и костёр из ямы не видать. Кто первым хочет караулить?

Вилли поднял голову:

– Можно я?

Арнольд нахмурился, но не стал возражать.

Вильям всё больше уходил в себя. Ничего не помогало, даже кружка пива, выпитая им в трактире, не принесла успокоения. Вот и сейчас он вызвался дежурить у костра лишь затем, чтобы дневная усталость заглушила гнетущее чувство вины. Спутники давно уснули, а он всё лежал, глядя на огонь и в сотый раз перебирая в памяти всё, что случилось в Башне Толстой Берты. Он проклинал глупую затею Арнольда с Телли и драконом, уличные банды, возомнившие себя правителями города, сам город и себя в придачу. Он вновь и вновь гадал, что сделала с канатоходцем отравленная колдовством стрела Рудольфа, снова чувствовал колкий холодок в затылке и своё, такое малое и такое неотвратимое, движенье пальца на курке. Даже свои глаза, так точно взявшие прицел, он сейчас почти ненавидел, равно как и Олле, сдуру прыгнувшего под стрелу. Вильяма не покидала мысль, что, может быть, сейчас его друг лежит, придавленный камнями, ещё живой, но истекающий кровью, или (что не лучше) находится в плену. От этих мыслей становилось только хуже, в отчаяньи Вильям стонал и рвал зубами воротник плаща, пока наконец не забылся тревожным сном.

Очнулся он, почувствовав, как его трясут за плечо, открыл глаза и не сразу понял, что происходит. В глазах рябило. Костёр почти погас, в неясном отблеске углей перед Вильямом кружилось что-то тёмное, в корявых разводах. Бард не на шутку испугался и уже хотел закричать, когда вдруг пёстрый круг сложился сам в себя, а за ним обнаружилась ухмыляющаяся физиономия.

– Олле! – выдохнул он, не веря собственным глазам. – Это ты?!

– Лишь отчасти, – ответил костлявый паренёк, сидящий на бревне у костра, и снова ухмыльнулся. Вильям протёр глаза, но виденье не исчезло – это действительно был Олле собственной персоной или кто-то, очень на него похожий. Круг оказался зонтиком, одним из двух, всегда сопровождавших его в выступленьях на канате. Сейчас он был сложен и покоился у ног канатоходца вместе со вторым, чёрным.

– Так ты жив! – Вильям вскочил и потянулся пощупать, нет ли подвоха. Олле ловко отстранился, поднёс палец к губам и покосился на спящих.

– Тс-с! Тише, – сказал он. – Ещё не время обниматься.

По спине у Вильяма забегали мурашки. Этого не могло быть. Пускай канатоходец сидел сейчас перед ним, но Вильям сам, своими глазами видел, как его поразила стрела. Этого не могло быть, потому что этого не может быть.

– Ты не Олле, – выдавил он шёпотом. Провёл ладонью по глазам. – Олле мёртв. Должно быть, я уснул и совесть мучает меня ужасным сном…

– Ну, так уж и ужасным! – виденье снова усмехнулось и забросило ногу на ногу. – А впрочем, тебе ли бояться видений, поэт?

– Так ты мне снишься или ты настоящий?

– Я настоящий, но я снюсь. Ты же сам прозвал меня Смотрителем Снов. Или уже забыл? Тогда тебе придётся вспомнить всё, дружище. То, как мы держали оборону и как ты выстрелил в меня из арбалета.

– Я не хотел!

– Я знаю, – Олле погрустнел. – И не держу на тебя зла.

– Что… – Вильям облизал пересохшие губы, – что она сделала с тобой?

– Стрела? Не знаю, – акробат уклончиво пожал плечами. – Я плохо помню тот момент. Только с тех пор я являюсь, если очень захотеть, во сне. Сказать вернее, перед сном. В другое время я… э-ээ… в другом месте.

– Так я не сплю? – опешил бард.

– Хочешь потрогать?

Олле протянул Вильяму руку. Поколебавшись, тот коснулся её и убедился, что приятель вполне материален, по крайней мере, сейчас. Олле, однако, быстро отстранился.

– Ты, наверное, есть хочешь, – неловко сказал Вильям и принялся развязывать мешок. – Я сейчас.

– Спасибо, – вежливо, но твёрдо отказался тот. – Я не ем теперь. Один раз я попробовал выпить вина, но это оказалось так противно, что больше мне не хочется.

– Зачем ты пришёл?

– Не знаю. Просто захотелось. Ты всё время укорял себя, и я подумал: вдруг тебе от моего прихода станет легче? Тебе ведь стало легче?

Вильям кивнул, но не очень уверенно. Покосился на спящих.

– Разбудить Нору?

– Не надо, – канатоходец помотал головой. – Я не хочу. Мне многое хотелось ей сказать, когда я был живым, а сейчас я просто – маленький Олле, Смотритель Снов. Я позаботился, чтобы её не мучили кошмары.

– Как странно, – произнёс Вильям. – Вот я сижу и разговариваю с призраком, который как бы и не призрак. Ты знаешь, Олле, я всегда хотел узнать… на что она похожа, смерть? Что там, за дверью?

– О, – Олле усмехнулся. – Смерть… Смерть приходит к человеку в образе самого желанного, самого красивого существа в мире, ибо как иначе объяснить, что люди следуют за ней, когда она приходит, а некоторые и вовсе ждут её? Младенцу она является как мать, подростку – словно лучший друг, супруги, жившие вместе долго и счастливо, часто приходят один за другим. Не потому ли самые прекрасные видения приходят к нам во сне, ведь что такое сон, как не младший брат смерти? – он посмотрел на Рика, свернувшегося между травником и Телли, и после паузы закончил: – И кто знает, может, весь этот мир – всего лишь сон какого-нибудь старого усталого дракона?

– Что ты имел в виду?

Ответа не последовало.

– Олле? – Вильям поднял голову и торопливо огляделся. – Олле!

Олле исчез, на бревне никого не было. Головни догорели до седого пепла, кострище запеклось, как глиняная миска. Было холодно и тихо. С неба сыпалась снежная крупа.

Жуга приподнял голову.

– Чего шумишь? – осведомился он. – Случилось что?

Ещё вчера Жуга прорезал в своём одеяле дыру и теперь, просунув в неё голову, надел его как плащ и подошёл к костру. Подбросил сушняка, раздул огонь и опустился рядом с бардом.

– Кто приходил? – спросил он.

Вилли вздрогнул и поёжился.

– Никто.

– Будет лучше, если ты расскажешь. Я слышал, как ты с кем-то разговаривал. Кто это был?

– Я ж говорю: никто. Мне сон приснил…

Вильям опустил глаза и осёкся: снег возле бревна был истоптан знакомыми следами мягких башмаков на рубчатой подошве – именно такие предпочитал канатоходец.

Травник тоже их заметил.

– Олле? – спросил он.

– Олле, – обречённо кивнул Вильям.

Жуга уселся поудобнее и запахнул одеяло.

– Ну, что ж… Рассказывай.

* * *

Холодная вода заколыхалась, тронутая тонким лезвием, сомкнулась без следа; белый островок мыльной пены закачался на маленьких волнах, растаял и исчез. Поверхность старого пруда вновь сделалась чистой и неподвижной. Несколько мгновений Жуга критически рассматривал своё отражение, затем вздохнул и принялся соскабливать с лица щетину. Бритва шла туго, с противным хрустом – как он ни пытался, наточить её как следует не получилось. Кривясь и надувая щёки, травник кое-как выбрил пол-лица и верхнюю губу, когда за его спиной послышались шаги и тень возникла над обрывом. Отразилась в зеркале пруда. Жуга не обернулся: в этом не было нужды – эти шаги он узнал бы из тысячи.

– Зачем ты бреешь бороду? – спросила Нора.

Травник задержал движение руки, затем и вовсе опустил её. Повернул голову. Ничего не сказал.

– Телли, наверное, сказал, что тебя ищут? – Поколебавшись, Нора спрыгнула к воде. – Ведь не может быть, чтоб не сказал.

Жуга молча сполоснул бритву; та плеснула, как водяное животное. Мыльные разводы поплыли по воде.

– Мне осточертела эта метёлка, – проговорил он наконец.

– Тебя узнают.

– Наплевать.

Повисла пауза. Нора села рядом, провела ладонью по воде, коснулась илистого дна. Муть заклубилась бурым облачком. Мыльная пена на щеке у травника медленно засыхала.

– Ты мало изменился.

– Да? – хмыкнул травник. – Приятно слышать.

Лицо его было лишено всяческого выражения.

– Где твой меч? Ты им уже не бреешься?

– Нет.

– Ты не спал сегодня ночью, – произнесла негромко девушка и пояснила свою мысль: – У тебя круги под глазами.

– Обычное дело, – пожал плечами тот. – Мне всегда не спится, если что-то наперекосяк, ты же знаешь.

– Знаю.

– Послушай, Линора, – травник отодвинулся от воды и со щелчком сложил бритву, – чего ты хочешь? Ты не захотела идти со мной, когда это мне было нужно, так зачем этот разговор?

– Я не уходила! Это ты ушёл! – Нора поджала губы. – Что мне было делать? Что?

– Я же объяснял тебе…

– Я слышала твои объяснения! – фыркнула та. – Чушь и чепуха! Мог бы придумать причину получше! Он, видите ли, ушёл «искать себя»!.. А обо мне ты подумал? Сначала я и вправду ждала, а потом подумала: чего ради? Он шляется бог знает где и с кем, а я сиди, как дура?! Тебе не понять, как это больно и обидно – всё время гадать: вернётся – не вернётся? Я научилась без тебя, нашла новых друзей, и вот, когда я уже почти забыла всё, снова появляешься ты и всё начинается сначала! Из-за этого мальчишки, из-за этого дракона… из-за тебя я потеряла всё…

– Всё?! – вскинулся травник. В голосе его было столько удивления, что Нора поперхнулась и умолкла. – Что ты потеряла? Фургон, полудохлая кляча и ворох блохастых шкур – это и есть твоё «всё»?

Девушка молчала.

– Я тоже много потерял, – продолжил Жуга после паузы, – дом в городе, работу и полгода жизни, не говоря уже о тебе, но я и не думаю винить в этом тебя или мальчишку. Так что давай не будем хвастаться друг перед другом своими… потерями. Дракон – это совсем не то, что ты думаешь. Да и Телли, пожалуй, тоже.

– Вы все безумны, – медленно сказала Нора, – ты и твой Телли с его драконом. А теперь и Арнольд с Вильямом сдвинулись. Из-за вас Олле погиб, а вам всё равно, будто не человека убили, а куклу в балагане!

– Олле? – травник нахмурился. – Олле – не кукла. Помяни моё слово, он ещё доставит нам хлопот.

Линора с подозреньем покосилась на Жугу.

– Олле… доставит… Что ты имеешь в виду?

– Потом объясню, – уклончиво ответил травник.

И умолк.

Волосы его выбились из-под ремешка, на худом загорелом лице лихорадочно блестели глаза. Сейчас, с вихрами недобритых бакенбард, он ещё больше походил на рассерженного лиса. Не хватало только пары острых ушек.

– Я вернулся за тобой, – проговорил он. – Я искал тебя и не нашёл. Потом мне сказали, что ты нашла другого. Знаешь, я уже привык, что меня всё время предают. Мне только хотелось спросить тебя, почему ты так поступила со мной, а потом один умный человек сказал мне: «Не спрашивай у женщин, почему».

– Узнаю Золтана, – хмыкнула та.

– Четыре месяца – не столь большой срок, – проигнорировав реплику Норы, продолжал Жуга, – но тебе хватило, чтоб меня забыть. А я всё равно искал тебя. Я впал в какое-то исступленье. Знаешь, наверное, тебе повезло, что я тогда тебя не встретил. Я хотел понять, что произошло, но я, должно быть, потерял разум. Я хотел превратить твою жизнь в кошмар, стать твоим… твоим личным чудовищем, которое преследовало бы тебя и только тебя, всегда и везде.

– Почему? – тихо спросила она.

– Потому что любовь – не только право, но и обязанность, потому что должна быть на этом свете хоть какая-то справедливость. Потому что нельзя вымогать то, что даётся даром! – рявкнул травник и почувствовал, что в горячке хватил через край – девушка сжалась, как от удара, лицо её помрачнело. – И даже если ты заставила себя забыть, – закончил он, – тебе придётся рано или поздно вспомнить всё.

Травник поморщился, посмотрел на зажатую в кулаке бритву, вздохнул, смочил водой засохшую коросту на щеках и снова принялся за бритьё. Линоре казалось, что щека под бородой, там, где была щетина, будет белая, но когда Жуга закончил, она поняла, что ошиблась – загар лёг задолго до того, как отросла борода.

– Где ты успел так загореть?

Травник ответил не сразу, а когда ответил, голос его звучал спокойно и почти безразлично.

– Там, где я был, время текло медленно. Там только солнце, горячий ветер и песок… песок… – он потряс головой. – Целое море песка. Временами мне казалось, будто я попал в огромные песочные часы. Я сходил с ума по ночам в ожидании завтра, а когда оно наступало, становилось ещё тяжелее. Но постепенно всё ушло.

– Я видел, как пески стирают города и скалы, – продолжал он, – и внутри у меня тоже что-то стиралось. Говоришь, тебе было больно? Мне тоже было больно, но со временем я понял, что есть вещи поважнее, чем боль. А после и боль тоже стёрлась. И не осталось ничего. И вот тогда будто спала пелена – я обнаружил, что происходит нечто странное. Это всё не случайно, здесь чувствуется умысел. И сейчас я пытаюсь понять, чей.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что надо действовать, а как – не знаю. Но ничего не делать тоже нельзя. Мы никуда не идём, нас захватило и несёт.

– Кого?

– Ну, Телли, Вильяма, меня… Арнольда.

– И меня тоже?

Жуга помедлил.

– Тебя – не знаю. Но за всем этим что-то стоит. Или кто-то. И я не остановлюсь, пока не загляну ему в глаза.

– Может быть, я смогу помочь?

– Может быть. – Травник повернулся к ней: – Расскажи мне о Телли.

– О Телли? – Глаза девушки удивлённо расширились. – Но я ничего о нём не знаю! Это мне надо бы спросить, откуда он и кто.

– Откуда он взялся, – перебил её Жуга, – он и сам не может вспомнить. Это не то, что мне нужно. Скажи мне, что ты о нём думаешь. Какой он?

– Ну… – Линора наморщила лоб. – Телли, он… он… – она перевела взгляд на травника, запнулась и вдруг совершенно неожиданно закончила: – Весёлый.

– Весёлый? – Брови травника полезли вверх. – Не сказал бы. Ты уверена?

– Ну, да. Нахальный такой, что ли…

– Проказник?

– Нет, не проказник, – Нора покачала головой. – Он был проказником, пока…

– Пока – что?

– Пока не забыл.

Оба посмотрели друг на друга и отвели взгляды.

– Хм. Значит, весёлый… Интересно, – пробормотал Жуга. – Он говорит, ты хотела научить его бросать дротики. Это правда?

– Он перебил нить у яблока, – Нора нерешительно покусала губу, потом тряхнула головой, прогоняя сомнения, и продолжила: – Я уверена, что это не случайно. Он знал, куда бросает. Это то… то самое. Ну, ты знаешь. Потом так у него уже не получалось, но тогда… Он словно перенял моё умение. Такому нельзя научиться. Я чувствовала это. Знаешь, у меня просто сердце замерло.

– Я понял, что ты хочешь сказать. Может, ты ещё что-нибудь заметила?

– Нет. Пожалуй, нет… Хотя постой. Он двигается странно. Будто вывернутый.

– Как-как? – опешил травник.

– Ну, вывернутый. Так говорят, если кому-то «ставят» ноги-руки, разрабатывают сухожилия, суставы. Ну, там, танцорам, акробатам. У нас один такой работал… то есть с нами… – здесь Линора на мгновенье помрачнела, затем тряхнула головой и уже спокойно закончила: – Олле звался. Прирождённый был акробат, от бога.

– Занятно, – пробормотал Жуга, почёсывая щёку тупой стороной бритвы. – Занятно…

– Я помогла тебе?

– Да. Наверное, помогла. Я и вправду не обращал на это внимания.

– А этот дракон, – Линора наморщила лоб. – Рик…

– Он не Рик, – оборвал её травник. – Это Телли зовёт его – Рик.

– Телли зовёт? – переспросила та. – Ты хочешь сказать, что не можешь угадать его имени?

– Разумеется, могу, – с непонятным раздражением ответил Жуга, – но оно такое, что я забываю начало, прежде чем угадываю до конца! Кстати, – он обернулся к ней, – всё хотел спросить, зачем ты поменяла имя? «Нора»! Надо же…

– Так, – пожала плечами она. – Не хотела вспоминать о прошлом.

– А твой браслет…

– Я продала его. И ожерелье тоже.

– Понятно.

Жуга ополоснул лицо и встал. Спрятал бритву, подхватил одеяло, завязал мешок. Нахмурился – смутная мысль вертелась в голове, вызывая чувство незавершённости, но он, так и не вспомнив, махнул на это рукой.

– Пошли к костру. Скоро остальные проснутся.

– Жуга…

– Что? – обернулся тот.

– Я хотела сказать… Я не хотела забывать тебя. Просто… просто я не могла иначе.

– Ну, что ж… – он помедлил. – Спасибо и на том.

* * *

В путь вышли рано. Снег сменился моросящим дождиком, подмёрзшая дорога раскисла в холодную грязь. Шли медленно. Дракончик шастал по кустам, то отставая, то забегая вперёд, но на дорогу, как и предсказывал Телли, не выходил. Лишь однажды он выскочил и у всех на глазах задавил и слопал кролика, вызвав этим у Вильяма приступ тошноты.

Дорога вилась вдоль леса узкой лентой. От зарослей тянуло сыростью и стылой прелью, изредка попадались кусты ежевики и жимолости с опавшими ягодами. Впереди на дальних всхолмьях темнели полосы и квадраты сжатых полей, маячили силуэты мельниц. Крылья были неподвижны – урожай давно был смолот и уложен в закрома, а те, которые откачивали воду из болотистых низин (их было большинство), остановились до весны: земля уже замёрзла.

– Будь проклята эта слякоть! – пробормотала Нора, с трудом выдёргивая увязший в грязи башмак, сердито запахнула стёганую куртку и поёжилась. – Скорей бы Цурбааген. Полжизни отдала бы за горячую ванну. Как думаешь, Арни, долго ещё?

– Через пару дней придём, если чего не случится, – он с неприязнью покосился на Жугу и сплюнул. – По болотам было бы быстрее.

Травник пропустил его заявление мимо ушей, даже не оглянулся. А вскоре дорога сделала поворот, и разговор умолк сам собой – у перекрёстка, на ветвях раскидистого дерева висели, качаясь, три почерневших, наполовину сгнивших тела, для сохранности обмазанных смолой. Когда путники поравнялись с ними, одно порывом ветра развернуло, и стали видны расклёванное воронами лицо и выпавший язык. Одной руки у трупа не хватало.

Теперь уже Линоре стало дурно. Арнольд же, наоборот, заинтересовался и подошёл поближе. Табличка обнаружилась под деревом – просмолённая верёвочка, на которой она висела, давно оборвалась.

– Эй, Вилли, – позвал Арнольд. – Прочти, что тут накорябано.

Вильям неохотно подошёл поближе. Прищурился, разбирая надпись.

– «Ро… Розенкранц, Гульденштерн и Йорик Однорукий. За разбой и воровство», – прочёл он и брезгливо сморщил нос. – Дались тебе эти висельники. Пойдём отсюда.

– Хм, надо же, – пробормотал силач, вертя в руках дощечку. – То-то я гляжу, рожа вроде знакомая. Бедный Йорик… – он повернулся к барду: – Между нами, я знал его, Вильям. Мы вместе стояли на мосту у Шельды, там он руку туркам и оставил. Я слышал, он промышлял в этих краях. Вот ведь как встретиться довелось… Ну, ладно. Пошли, в самом деле, пока сами не провоняли.

– Холодно, – поёжился Вильям. – Может, устроим привал, погреемся?

– Но не здесь же.

Остальных эта идея тоже не вдохновила, и продрогшая компания в угрюмом молчании двинулась дальше по дороге. Теперь уже никто не пенял травнику за то, что он отсоветовал идти через болото. А мили через две вдруг потянуло дымом, и вскоре взорам путников предстала небольшая круглая поляна с фургоном у обочины. Горел костёр, паслась стреноженная лошадь.

– Вот подходящее местечко, – заметил Вильям. – Жалко, правда, уже занято. Но, может, мы не очень их стесним, если устроимся рядом? Спросим?

– Я бы не советовал, – покачал головой Жуга. – Люди и так после войны озлобленные, ещё разбойники эти…

– Предоставьте это мне. – Вильям заломил берет, поправил плащ, подошёл и стукнул в борт фургона.

– Эй, люди добрые! У вас тут можно обогреться? – он сунул голову под полог. – Есть кто живой?

Послышался глухой удар, и бард мешком осел на землю.

– Я те обогрею, я вот те с’час обогрею! – донеслось оттуда. – Проваливай отседа, пока башку не снесла, висельник поганый!

Из фургона выбралась бабища в драной безрукавке, переступила через лежащего Вильяма и двинулась к остальным, потрясая сломанной оглоблей.

– Ну, кто ещё погреться хотит? А?! – подбоченясь, гневно спросила она, остановилась и упёрла оглоблю в землю. – Ишь, чего удумали, знаю я вас. А ну, пошли отседова! Пошли, пошли, кому сказала! А то сейчас муж придёт, он с вами разговоры разговаривать не будет!

– Э! Э! – Арнольд попятился, сдерживая смех. – Потише, мамаша, что ж вы так орёте? Мы всего-то…

Договорить он не успел – в кустах завопили, и на поляну вывалился тощий мужичонка, грязный и изодранный от бега через лес. Споткнулся, бухнулся на четвереньки и проворно пополз к костру. Все замерли, кто где стоял, а ещё через мгновенье кусты разлетелись, и за ним, вертя хвостом, вприпрыжку выломился Рик.

Тётка выронила дубину.

– Господи Исусе…

Крестьянин, сжавшись, спрятал голову в руках и тихо подвывал. Дракон помедлил, подошёл и игриво толкнул его носом.

– Не мучай меня, о чудовище! – запричитал тот, не открывая глаз. – Сгинь, пропади, нечистая сила!

– Сам ты чудовище! – фыркнул Тил и хлопнул себя по бедру: – Рик! А ну, иди сюда, безобразник. Иди, кому сказал!

Дракончик потупился и послушно затрусил к фургону.

Толстуха, подобрав юбки, полезла в повозку.

– Эй, уважаемый, – Арнольд потряс лежащего за плечо. – Очнись. Никто тебя мучить не собирается.

– А? Что? – Испуганный глаз осторожно выглянул наружу. – Вы кто? – Крестьянин сел и огляделся. – Что это было? – перевёл взгляд на Арнольда. – Что вам надо?

Жуга и Нора тем временем пытались привести в себя Вильяма. Бард приходить в чувство не желал, лишь неразборчиво мычал. Берет с него свалился, на лбу набухала здоровенная шишка.

– Боевая тётка! – с уважением признал Жуга. – Это же надо, как приложила… Подай сюда мой мешок, Ли.

– Так, значит… – крестьянин медленно переводил взгляд с одного на другого. – Это ваш дракон?

– Наш, наш, – сказал Арнольд. – Почти ручной. Так мы тут посидим у вас?

– А… э…

– Вот и хорошо, – он обернулся: – Нора, эй! Тащите рифмача к костру, пока не околел.

* * *

Семейство фермера, как выяснилось вскоре, было родом из-под Тилта. Фермера звали Иоганн, жену его – Эрна. Хозяйка, несмотря на грозный вид и внушительные размеры, оказалась женщиной приличной, даже доброй и заботливой, хоть и держала мужа в ежовых рукавицах. Муж, впрочем, особо не возражал. Продав урожай, семейство возвращалось с ярмарки в Лисс. Из леса вскоре выбрался их сын, как выяснилось, тоже собиравший хворост, но Рика, по счастью, не встретивший. Мальчишке было лет десять, удался он явно в мать – был толстый, розовощёкий, с голубыми умными глазами, и на отца почти не походил. Сперва он тоже чуть не задал стрекача при виде незнакомцев и дракона, но вмешался Телли, и вскоре оба вместе с Риком отправились за хворостом. Вернулись они, оживлённо болтая, а следом, пятясь, выполз дракончик, таща в зубах огромную сухую валежину. Если до этого отец семейства поглядывал на гостей с опаской, то теперь совсем оттаял.

Арнольд засучил рукава, занялся дровами, и вскоре костёр запылал. Эрна, призвав на помощь Нору, взялась напечь на всех лепёшек, фермер поглядел на жену, поскрёб в затылке и полез в мешки. К общему столу добавились копчёные свиные рёбрышки и слегка надрезанный внушительный круг сыра. Напоследок Иоганн выкатил бочонок, в котором ещё что-то плескалось.

– О, знатная штука! – Арнольд подбросил на ладони сырный круг и отломил кусочек. Понюхал с видом знатока, положил на язык и расплылся в улыбке. – Почём брал?

– Вообще-то, ни почём, – зарделся дядька. – У меня сыроварня, я сам торгую. Так, правда, по малости. Больше для души.

Арнольд поперхнулся.

– Да ты в своём уме? Это ж золотое дно!

– Думаешь?

– Конечно!

И они углубились в тонкости сырных дел. Откупорили бочонок. Как выяснилось, оба оказались знатоками и любителями сыров, и Телли забеспокоился: Арнольд был парень будь здоров, но доходяга тоже оказался не дурак пожрать. Под разговор и пиво сыр исчезал с пугающей скоростью. Тил поспешил утащить себе кусок, пока не съели всё, и расположился у костра.

– Тьфу, окаянный, опять за своё! – с досадой вымолвила Эрна. – Весь дом своим сыром провонял.

– А что, вы сыр не любите? – спросил Вильям.

– Да надоел уже. Добро бы покупать по малости, но у себя варить… И дочка, вон, от этой сырности всё время кашляет.

Вильям угрюмо сидел у костра, прижимая ко лбу медную кастрюлю, любезно одолженную Эрной. Берет рифмача превратился в грязный блин, носить его было решительно невозможно, и Вилли по совету Норы спрятал его в мешок.

– Вы уж простите, господин певун, что я вас етово-тово… оглоблей по кумполу, – продолжала Эрна. – Сами понимаете – места глухие, люди разные встречаются. Вы, между прочим, тоже хороши – припёрлись и давай орать. Дочурку мою напужали.

Жуга поднял голову:

– А что с дочкой?

– Да кашляет она и бледная с лица, а к осени совсем слегла, не знаю, что и думать. Наторговали денег, едем в Лиссбург. Там, говорят, лекарь есть, говорят, большой умелец и берёт недорого. Мне свекровь говорила. Прозывается он, помнится ещё, как-то не по-людски – что-то насчёт соломы.

Жуга помрачнел.

– Знаю его, – сказал он. – Только нет его там.

– Как нет? – насторожилась та. – А куды он делся?

– Уехал, говорят.

– Как так уехал? Врёшь, поди… Что делать-то теперь?

Жуга вздохнул, уселся и потянул к себе мешок.

– Вот что. Позволь я на неё взгляну. Может, что и присоветую.

– Ещё чего задумал – девку щупать! Да ты умеешь ли?

Вильям прыснул, но прикрылся кастрюлей и очень удачно притворился, что закашлялся. Травник тоже не сдержал улыбки.

– Умею, – сказал он.

– Умеет, умеет! – гулко прокудахтал Вильям из глубины посудины. – Ещё как умеет!

– Ну, ладно, коли так… – с сомнением проговорила Эрна. – А дорого возьмёшь?

– Там видно будет.

Через час все четверо опять сидели у костра. Арнольд и Иоганн уже давно прикончили и сыр, и пиво и заснули рядом. Нора с позволенья Эрны ушла спать в фургон. Дракон свернулся под повозкой. Вильям, придвинувшись к огню, царапал пергамент, записывая под диктовку травника состав снадобья.

– …Трава зверобоя, – перечислял Жуга, – аир болотный, корень, девясил, тоже корень, ива белая – запиши, Вилли: у ивы кору собирать весной, с молодых веток, пока листьев нет. Записал?

– «С моло-дых ве-ток»… Записал. – Бард размял пальцы. – Много там ещё?

– Пиши, пиши. Так. Птичья гречиха, шалфея листья, гледича-трёхколючка, чистотел, пастушья сумка, пижма, подорожник, орех греческий тоже… Сколько там?

– Сейчас подсчитаю: раз, два, три, пять… Четырнадцать!

– Вроде всё, – задумчиво сказал Жуга. – Теперь пиши: взять поровну всего, сушить и измельчить. Три с половиной унции на кружку, настаивать пять дней и после кипятить полчаса. Чуть-чуть водки добавить тоже хорошо. Пусть пьёт весной и осенью по тридцать капель на стакан, с чаем.

– Мне это ни в жисть всё не вспомнить! – замахала руками Эрна. – Да и где мы столько трав найдём?

– Травы я дам на первое время. А что забудешь, так на то и пишем. Покажешь аптекарю в городе, если не дурак, поймёт. Да, вот ещё что! Воду лучше брать проточную. Я горную брал, а здесь не знаю, что и присоветовать… В ключах у Лиссбурга, разве что.

– Да так и этак больно мудрено. Надо ли всё это? Бог даст, и так поправится.

– Как знаете, – пожал плечами тот. – Слабая она в груди.

– А сыр? – засуетилась Эрна. – Как с сыром быть?

– Да сыр тут ни при чём, – отмахнулся травник. – Наоборот, пусть ест. И молоко пусть пьёт, оно полезное.

Эрна с некоторой опаской взяла протянутый пергамент и повертела его в руках, не зная, куда деть. Подняла взгляд.

– А как с платой быть?

Жуга и Вильям переглянулись.

– Подвезите нас до Цурбаагена – и будем в расчёте.

– Прямо и не знаю… – усомнилась Эрна. – Поди, вам неудобно будет?

– Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, – усмехнулся Вильям.

– Дракон пешком пойдёт, – поспешно добавил Жуга, заметив замешательство крестьянки.

– Ну, ладно, коли так. Всё равно обратно ехать…

– А мне? – внезапно вынырнул из темноты патлатый фермерский мальчишка. – Мне тоже нужно будет эту гадость пить?

– Господи, Биттнер! – Эрна подскочила и схватилась за сердце. – Тебя только не хватало! Марш спать! Быстро!

* * *

– …Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять…

Вильям проснулся сразу, без перехода, будто вынырнул из воды, но, повинуясь неясному тревожному предчувствию, остался неподвижен, только приоткрыл глаза. Ночь была тиха и холодна. Все спали. Бард повернул голову и вздрогнул: тонкий серпик умирающего месяца высветил сидящий у погасшего костра силуэт человека с зонтиком. Послышался тихий звенящий смех, и Вильям с замирающим сердцем узнал Олле. Не обратив внимания на Вилли, канатоходец покачнулся, с лёгким хлопком закрыл зонтик, снова захихикал и вдруг рассыпался считалкой:

Скачет заяц по дороге,

От лисы уносит ноги.

От лисы не убежать:

Как догонит, сразу – хвать! [30]

– Ну так уж и хвать, – вслух усомнился кто-то, и Вильям разглядел у костра ещё один неясный силуэт. Травник выступил из темноты и подошёл к костру. – Так, значит, ты и есть тот самый Олле?

– Конечно, это я. Или есть ещё один Олле?

– Вильям рассказывал о тебе, но мне этого мало. Кто ты такой? – спросил, помедлив, Лис. – Кем ты был раньше?

– Кем я был? – переспросил тот. – Гордецом и ветреником. Что ни слово, давал клятвы. Нарушал их средь бела дня. Засыпал с мыслями об удовольствиях и просыпался, чтобы их себе доставить. Пил и играл в кости. Сердцем был лжив, лёгок на слово, жесток на руку, хитёр, как лисица, ненасытен, как волк, бешен, как пёс, жаден, как медведь. А ты? Кто ты такой? Вертлявый глупый хлопотун! Встал на голову, чтоб увидеть ноги, ха! Дурак!

Приходит дуракам капут,

Не спрос на них сегодня.

Разумные себя ведут

Безумных сумасбродней [31].

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, – осклабился циркач, – что всем вам придётся поиграть.

– Поиграть? – насторожился травник. – Во что?

– В весёлую игру. Угадайка называется. Один из вас – не тот, что говорит. Другой – не тот, что думает. Ещё один – не тот, что должен быть.

– Не понимаю.

– И не поймёшь, пока не вспомнишь всё.

Лис по лесу убегает,

А собаки догоняют.

Слышен лай со всех сторон,

Кто догонит – вышел вон! [32]

Канатоходец смолк, но вскоре опять захихикал:

– Брось псам свои никчёмные лекарства. Я позабочусь, чтобы этой бедной девочке в фургоне приснилось что-нибудь хорошее. А сейчас, извини, но мне пора идти.

Вильям не успел моргнуть, как Олле подхватил свой зонтик и исчез.

Жуга некоторое время сидел перед костром, бездумно вороша прутиком холодный пепел.

– Он и вправду безумен, но в его безумии есть метода, – пробормотал он, с хрустом разломил сухую ветку и бросил половинки в костёр. – Угадайка, значит… Ну что же, поиграем.

Кровь Земли

«Мститель не станет ломать мечей Мо и Гань.

Подозрительный не станет гневаться

на обронённую ветром черепицу».

Дао

Морозным утром следующего дня повозка двинулась в дальнейший путь. Сидеть в фургоне было холодно, Нора, фермерский мальчишка и Вильям то и дело соскакивали размять ноги и согреться. Иоганн после выпитого пива страдал расстройством головы и лежал в углу повозки, отзываясь похмельным стоном на каждый её подскок. Арнольд был тоже хмур и молчалив, но, в отличие от крестьянина, всю дорогу шёл своим ходом, надеясь, что морозный воздух выветрит хмельные пары. Одна лишь Эрна не теряла бодрости и правила, сидя на козлах. Смирная гнедая лошадь по кличке Лола шла неторопливым шагом, колёса с лёгким хрустом крошили застывшую грязь. Вдоль дороги, за фургоном, вертя хвостом и стрекоча, непрошеной попутчицей неотрывно следовала сорока.

Вильям завернулся в плащ и сидел, прижавшись к бортику повозки. Был он задумчив и неразговорчив, временами разворачивал на коленях лист пергамента и водил пером, кривясь, когда чернила расплёскивались от тряски. После ночи на холодной земле бард чувствовал себя неважно, вдобавок от переживаний у него жутко разболелась голова. Он мог бы посчитать события прошедшей ночи сном, но два обстоятельства заставляли верить в реальность случившегося – во‑первых, поутру он опять обнаружил следы у бревна, а во‑вторых, всё это и впрямь походило на проделки Олле. Вот только вёл себя канатоходец странно и говорил загадками.

Похоже, те же мысли донимали травника – завернувшись в одеяло, он сидел на передке фургона и тоже молчал, изредка перебрасываясь с Эрной парой фраз, скорее из вежливости, чем от желания поговорить. Вильяму иногда хотелось подойти к нему и намекнуть невзначай, мол, он тоже в курсе дела и всё видел, но что-то его останавливало. Вильям прекрасно понимал, что травник не считает его союзником и вряд ли станет делиться своими соображениями. Размышляя таким образом, бард снова развернул пергамент, где среди стихов, обрывков фраз и черновых набросков записал слова ночного гостя: «Один – не тот, что говорит. Другой – не тот, что думает. Третий – не тот, что должен быть».

О чём говорил канатоходец?

Их пятеро (наверняка крестьянское семейство акробат не брал в расчёт). Вильям не лгал насчёт себя и потому определённо знал, что первым из троих он быть никак не может. Насчёт второго и третьего у него были сомнения. Думать о себе он мог что угодно, но слова циркача дали барду новый повод усомниться в собственном таланте: в мешке, сгоревшем в фургоне, помимо дюжины сонетов был набросок стихотворной драмы, который он так и не закончил. Вильям знал его на память, хотя по большому счёту всё это не стоило восстанавливать. Жаль было другого: в мешке лежала купленная им по случаю книжица за авторством некоего Маттео Банделло. Итальянского Вильям не знал, но даже краткий пересказ истории незадачливых влюблённых из Вероны так впечатлил барда, что он решил сделать из него драму или даже трагедию. Теперь все надежды рассыпались прахом вместе с книгой и корявыми набросками перевода. В актёрском ремесле он тоже не достиг высот, и причин для того, чтобы принять слова циркача на свой счёт, было предостаточно. По поводу своего местопребывания у барда тоже имелись некоторые соображения. Что толку болтаться среди акробатов в надежде отточить мастерство сочинителя? Кроме треньканья на потеху толпе, от него ничего не требовалось. Так и эдак получалось, что Олле мог иметь в виду именно его.

Вот только чего ради Олле решил, что травнику необходимо это знать?

Так и не найдя ответа, Вильям начал перебирать остальных своих спутников, но запутался и решил плюнуть на это дело и вздремнуть, пока есть такая возможность. Он поплотнее завернулся в плащ, надвинул на глаза капюшон и вскоре уснул.

* * *

Несмотря на ощутимый холод, Телли не решился выйти из повозки – утром он с досадой обнаружил, что у него отвалилась подмётка и теперь башмак при каждом шаге черпает снег. Нахохлившийся, словно белая ворона, Тил сидел, вертя в руках разодранный башмак, и с завистью поглядывал на остальных. Поймал взгляд травника – тот отвернулся и тихо сказал что-то сидящей рядом фермерше.

– Что, малец, башмак прохудился? – посочувствовала Эрна. – Пошарь в мешке, вон, у Иоганна в изголовье – там дратва и крючок. Сумеешь сам?

– Попробую, – буркнул тот.

– Давай покажу, – дёрнулся Биттнер.

– Я сам.

Вызвав новый поток стенания и оханья, Тил вытащил из-под крестьянина мешок и разыскал сапожный инструмент. Счистил грязь с башмака, уселся поудобнее и занялся починкой, чертя ладони смоляными перетяжками. Работа продвигалась медленно, шов шёл кривой, но старые отверстия ещё виднелись в изношенной коже, и Тил постепенно воспрял духом. Он шил, украдкой поглядывая то на спящего Вильяма, то на девушку, то на травника. Как будто почуяв, что за ним наблюдают, Жуга оглянулся, задержал свой взгляд на мальчишке и отвернулся.

«А ведь подрос паренёк-то, – неожиданно для себя вдруг подумал травник. – Или мне это только кажется? В самом деле, – осадил он себя, – это ведь у меня там прошло полгода, а здесь – лишь пара месяцев…»

Он снова вспомнил их первую встречу у городских ворот, стражников и Рика, рыбаков в таверне у старого Томаса. «Весёлый» – всплыли в памяти слова Линоры. «Был проказник, пока не забыл». Он снова посмотрел на мальчика и нашёл, что Линора, пожалуй, права. Только теперь эта всегдашняя весёлость, не покидавшая мальчишку даже в самые трудные минуты, исчезла. Именно серьёзность делала его лицо взрослым. Изредка из-под завесы белой чёлки возникал знакомый лукавый прищур, и тогда казалось: ещё чуть-чуть – и по лицу мальчишки опять скользнёт белозубая усмешка, но всё терялось, пряталось в сосредоточии нахмуренного лба, в закушенной губе, в рывках неопытных пальцев. Правое ухо всё ещё торчало вверх и в сторону.

Стежок за стежком ложился на потёртую подмётку башмака, и в голове у Телли под мерный скрип колёс вертелись очень похожие мысли. Он тоже думал о том, что травник стал другим с тех пор, как вернулся, но что за перемена в нём произошла, понять не мог. Ещё он думал о том, что с Норой и Арнольдом в последние дни тоже творится неладное. Он подозревал, что в прошлом травника и Нору что-то связывало, но Жуга хранил на этот счёт молчание, а к девушке Тил подойти не решился. Он видел, как сцепились травник и Арнольд, но не понял суть их спора, лишь недоумевал, почему Жуга не дал сдачи. Хотя, если подумать, связываться с силачом себе дороже, а пускать в дело меч…

Тил вздрогнул, укололся. Сунул палец в рот. Мысли незаметно поменяли направление. Он вспоминал, как Жуга у сокровищницы вогнал меч в камень, словно в масло, и кричал, чтобы Телли вытащил его. Этот меч и сейчас был с ним, но травник ни разу не достал его из ножен с той поры, как нырнул в озерцо за драконом. Он тогда согнул его на поясе, словно это была не сталь, а ивовый пруток; меч и сейчас был там – под складками рубахи, когда ветер задирал на травнике одеяло, угадывались очертанья неширокого кольца. Меч иногда казался Телли чуть ли не живым, как спящая змея, всегда готовая ужалить. Он в который раз вспоминал, как травник разделал компанию под «Красным Петухом», и его опять пробирал бегучий холодок.

Наконец Тил закончил работу. Поднял голову – травник снова смотрел на него – и отвёл взгляд. Силача в фургоне не было, он предпочитал идти пешком.

– Почему ты тогда не стал драться с Арнольдом? – спросил Телли, сматывая дратву. Надел башмак, притопнул ногой.

– С Арнольдом? – травник посмотрел удивлённо. – А откуда… Хм… – он нахмурился. – Подглядывал, значит?

Тил кивнул.

– Арнольд хочет понять, что творится, и считает меня виновником всех бед. Быть может, он прав, но я не хочу наживать новых врагов. А объяснять слишком долго, да он и не поверит. Сейчас важнее другое – добраться до города.

– А зачем ты едешь в Цурбааген?

Травник ответил не сразу.

– Мне надо повидать там одного человека, – сказал он наконец.

– Кого?

– Ты его не знаешь.

– А зачем он тебе?

– Понимаешь, Тил, сдаётся, мы вляпались в какую-то нелепую игру, я никак не соображу, что происходит. А тот человек… На него работают очень много людей, он очень много знает. Если кто и может нам помочь, то он.

– Он что, волшебник? Или… – Тил помедлил, – или такой же, как Рудольф?

– Нет, не такой, – Жуга взъерошил волосы рукой и усмехнулся, глядя в сторону. – И не волшебник. Скорее, наоборот – охотник за волшебниками.

– Это всё из-за доски с фигурками?

Травник не ответил, только посмотрел на Телли, и взгляд его был серьёзен. В ворохе рыжих спутанных волос застряли и не таяли снежинки. С замирающим сердцем Тил вдруг понял, что Жуга боится – не Арнольда, не меча и даже не доски, а чего-то большего, о чём ещё не знает сам. По-прежнему не говоря ни слова, Жуга потянул к себе мешок и вытащил оттуда злополучную дощечку. Установил её на перевёрнутой корзине, оглядел со всех сторон. Насколько Телли мог припомнить, все фигурки находились там же, где и в прошлый раз.

– Они сдвигаются, – сказал травник так внезапно, что Телли вздрогнул, – и каждый раз с нами что-то происходит – с тобой, со мной, с драконом… Любой дурак поймёт, что это неспроста. Я дорого бы дал, чтобы узнать, кто их передвигает.

– Они же двигаются сами…

– Я тоже так думал, но так не бывает. Если фигурки двигаются, значит, это кому-нибудь нужно. Ведь так?

Тил кивнул и без особого успеха подёргал одну из фигурок.

– Но если так… То как он их передвигает?

– Обычно этого никто не видит, но я знаю много способов… О, чёрт…

Оба смотрели на доску, и в этот миг, опровергая домыслы, фигурка лиса плавно и неторопливо сдвинулась на три поля и замерла на новом месте.

– О, нет, – пробормотал Жуга, бледнея под загаром, – только не сейчас…

Он выглянул наружу, сбросил одеяло с плеч, нагнулся и потуже завязал узлы на башмаках. Полез ладонью под рубаху, но перехватил насторожённый взгляд мальчишки и как будто опомнился. Загнанное выражение, так испугавшее Телли, медленно сошло с его лица, тревожные огоньки в глазах погасли.

– К чёрту, – неловко буркнул он и потянулся за одеялом. – Не буду. Надоело. Сколько можно? Глядишь, так совсем собой быть перестанешь.

– О чём ты? Что с того, что сдвинулась лиса?

– Не знаю, – травник помотал кудлатой головой, волосы упали на плечо, – а только мне кажется, что это моя фигурка. Вот назло сяду и не двинусь с места…

Кто-то крикнул, с треском рухнула лесина, и со всех сторон послышались голоса и бряцанье. С гиканьем и свистом налетели верховые.

– А ну, стой! Тпр-ру! Стой, кому говорю!

Топот копыт нагнал повозку, Лола остановилась, схваченная под уздцы, и замерла как вкопанная, прядая ушами.

– Эй, вы! Вылезайте!

Донеслась рассерженная брань. Телли привстал и глянул через травниково плечо. Это были не стражники, и поначалу Телли даже испытал облегчение, но вскоре понял, что хорошего ждать не приходится. Вильям и Нора, спавшие в фургоне, проснулись и с недоумением завертели головами.

– Что там такое? – окликнула девушка травника.

– Не дёргайся, но будь настороже, – не оборачиваясь, проговорил Жуга.

Разбойников было пятеро. Главарь, высокий здоровяк с роскошными усами цвета спелой пшеницы, соскочил с коня и широким шагом направился к фургончику. Ещё один держал их лошадь, оставшиеся трое гарцевали около. Арнольд, оружие которого лежало в глубине повозки, стоял у бортика, сложивши руки на груди, и глядел исподлобья.

– Эй, вы, там! – гаркнул предводитель. – Плохо слышали, что ли? Вылазьте, а то всех перестреляем к чёртовой бабушке!

«Генрих, посмотри, что там», – проговорил негромко кто-то. Полог фургона зашевелился, и внутрь проникла длинная черноволосая голова с маслеными глазками, быстренько оглядела всё и расплылась в щербатой ухмылке. Скрылась.

– Девка, Хайнц! Два пацана ещё, мужик и этот, рыжий.

Лежащую под одеялами фермерскую дочку разбойник не заметил. Иоганн зашевелился, приходя в себя, приподнял голову, моргая слипшимися веками. Эрна сидела на козлах в оцепенении. Руки её нервно теребили вожжи.

– Не дам… – прошептала она еле слышно. Взгляд её беспомощно скользил по лицам сидящих в фургоне. – Не допусти, господи…

– Девка – это хорошо, – одобрительно крякнули снаружи.

– А с этим что делать? Здоровый бугай…

– Руки свяжи, там разберёмся. Вытаскивай их, Ярнефельд!

Травник обвёл взглядом разбойников.

– Кто у вас за главаря? – спросил он.

На миг все пятеро замерли. Переглянулись. Кто-то потянулся к сабле.

– Ну я, – усатый выступил вперёд. – Чего тебе?

– Отпусти детей и женщин.

– Да? – с насмешкой фыркнул тот. – Может, ещё чего попросишь?

– Отпусти, я денег дам.

– Денег?

Травник медленно полез за пазуху и бросил разбойнику кошель. Усатый ловко поймал его и поднял бровь, подивившись тяжести мешочка. Вопросительно взглянул на травника.

– Здесь пятьдесят золотых, – сказал тот. – У этих людей ничего нет.

Краем глаза Телли уловил, как Вильям шарит под мешками, силясь незаметно вытащить арбалет. По выражению его лица было ясно, что вряд ли это удастся.

– А ты забавный малый, – усмехнулся предводитель. – Только зря ты это всё, ведь деньги мы и так возьмём. И эти, и другие, все, какие есть. А вот девка нам и сама по себе сгодится.

– Мне! – осклабился чернявый. – Девку мне! Уговор дороже денег!

– Да забирай, чёрт с тобой, – отмахнулся усатый. Повернулся к фургону: – Слезай, рыжий. И чтоб без глупостей! А то у меня с такими разговор короткий. Меня Жуга зовут. Слыхал, небось?

Травник, уже ступивший одной ногой на землю, замер, словно от удара. Медленно, очень медленно повернул голову к главарю и смерил его взглядом с ног до головы, будто увидел в первый раз.

– Слыхал, – проговорил он. На лице его под загорелой кожей заходили желваки.

– То-то же! – усмехнулся усач.

Телли с замирающим сердцем наблюдал через дырочку в пологе, как длиннорылый, хихикая и потирая руки, полез в фургон. Ещё один разбойник направился с верёвкой до Арнольда. Четвёртый, с арбалетом, так и не слез с коня.

– Убери руки! – прошипела Нора.

– Ишь ты, строптивая! – хохотнул тот, подпрыгнул и перебросил ногу через бортик. – Ну, мы строптивых любим. Иди сюда, красавица…

Линора коротко и грязно выругалась. Последовал короткий взмах руки, и разбойник мешком свалился вниз, царапая пробитую дротиком глазницу. Упал и засучил ногами.

– Сука-а! Глаз! А-а!!!

Арнольд вскрикнул, послышались звуки борьбы. Всадник чуть привстал в седле. Отрывисто и резко хлопнул арбалет.

Крестьянка, опомнившись, вскинулась и рванула вожжи: «Ну, милая, пошла! Ну, Лола, выручай!» Гнедая рванула в галоп. Повозка, дребезжа и колыхаясь, затряслась по разбитой дороге. Иоганн неистово крестился:

– Господи Исусе, господи Исусе…

Вильям наконец вытащил арбалет.

– Стой! – закричал он Эрне. – Поворачивай! Поворачивай!

Сквозь рваный полог Тил не видел, что случилось с силачом, взгляд его был прикован к другому: едва лишь Нора бросила свой дротик, травник пошёл в атаку.

Рубаха лопнула. Меч распрямился, как пружина, с гулом рассекая воздух, разбойник даже не успел вскинуть саблю. Время словно замедлилось. Тил видел, как летит, сверкая бусинками крови, отсечённая разбойничья башка с раззявленным ртом, как падает обезглавленное тело. Движенья травника были размазаны, почти неуловимы. Верховой, наседая на него конём, остервенело замахал саблей. Травник увернулся, заплясал, одним движеньем подрубил коню передние ноги, с разворота полоснул по шее – гнедой взвился и рухнул, подминая всадника, запутавшегося в стременах. Меч опустился раз, другой, травник огляделся, приметил убегавшего во все лопатки предводителя и бросился в погоню. Всадник остался лежать без движения, конь бился в агонии. Чуть в стороне боролись за тесак пятый разбойник и Арнольд. Чернявый Генрих всё катался, выл и загребал мёрзлую грязь.

Наконец фургон замедлил ход. Лошадь перешла на шаг и вскоре остановилась, тяжело раздувая бока. В ноздрях её пузырилась пена. Вильям, не дожидаясь остановки, выпрыгнул наружу и с арбалетом в руках помчался назад, к месту схватки. Он видел на бегу, как Арнольд завладел-таки ножом и прикончил своего противника. А затем Лис догнал главаря. Меч блеснул серым высверком, колени бегущего подломились, и наступила тишина. Травник помедлил, склонился над упавшим и принялся обшаривать карманы.

Оставшиеся кони сбились в кучу. Повсюду валялись тела. Кровь замерзала в простуженных лужах, и её было столько, что казалось, будто ранена сама земля.

«Нет, ну надо же – Жуга…» – донеслись до Вильяма презрительно брошенные травником слова. Бард остановился, тяжело дыша и направляя на Генриха уже ненужный арбалет – за несколько мгновений до того Арнольд перерезал ему глотку. Хромая, травник подошёл и вытер губы рукавом. Сплюнул. Бросил на Арнольда быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей, задрал на животе рубаху и не глядя вложил меч в ножны, обвитые вокруг пояса, как серое свинцовое кольцо. Ничего не сказал, повернулся и направился к фургону.

– Надо же, – задумчиво проговорил силач, глядя ему вслед. Вильям вздрогнул. – А я его по морде бил… Эй, Лис, погоди!

Тот не обернулся. Арнольд и Вильям, чертыхаясь, принялись ловить коней, поймали только трёх и повели их к фургону. Одна лошадь не далась и ускакала.

Навстречу им бежал запыхавшийся Телли.

– Арнольд! Там это… Нора… это…

Арнольд побледнел, бросил Вильяму поводья и опрометью помчался к повозке.

Линора лежала на потемневшей от крови волчьей шкуре, неподвижная, с закрытыми глазами. Её тёмные волосы, лишившиеся дротика-заколки, рассыпались по плечам. Из правого плеча, пониже ключицы, торчала стрела. Силач перевёл взгляд на травника, который вместе с Эрной склонился над ней и осторожно ощупывал рану.

– Жива? – спросил он.

Травник кивнул, с треском разодрал на девушке рубашку и потянул к себе мешок. Засучил рукава и приказал, не поднимая глаз:

– Неси воды.

Арнольд подчинился.

* * *

Движенье в темноте почти не ощущалось, Линора чувствовала только, как кружится голова. Мрак постепенно становился сумраком, багровые полоски света пробивались через темноту и сразу гасли. Темнота обнимала, баюкала мягко, неслышно, почти невесомо. Память словно принакрыли крышкой – в глубине кипела и пульсировала боль, но что-то не давало ей пробиться и стать реальной, ощутимой. Это «что-то» было тонкое, кружащееся, пошитое из разноцветных лоскутков, похожее… похожее на…

Зонтик, поняла вдруг она. Это зонтик Олле.

Мгновение спустя, будто отозвавшись на эту мысль, из темноты возникло лицо канатоходца.

«Олле, это ты? – Конечно, я. – Должно быть, я сплю и вижу сон. – Конечно, видишь сон, но только ты не спишь. – Олле, Олле, я так скучала по тебе, так, значит, ты не умер тогда, в башне? – Ну, как тебе сказать… Я умер и не умер, всё сложнее. – Я помню, меня тоже ранили стрелой, я умру? – Не сейчас. – Что со мной происходит? – Ничего особенного, просто твоя кровь уходит в землю; земле, как и тебе, порою нужна чья-то кровь, но только не пытайся её вернуть. – Откуда ты знаешь про это? – Ты сама мне сказала в своих снах. – Ты всё время говоришь о снах. – Ты разве забыла, что я Смотритель снов? – Мне страшно, Олле, я боюсь, что мне теперь делать, Олле, что? – Не думай ни о чём, тебе помогут, а я сделаю всё, чтобы тебе не было больно».

И пёстрый зонтик снова закружился.

«Спи, Линора. Спи».

* * *

– Дерьмовая стрела, – ругнулся травник. Вытер пот рукавом. – Почти навылет прошла, зар-раза… Арнольд, ну-ка помоги.

– Хочешь выдернуть? – спросил Вильям.

– Наконечник не даст. Попробуем по-другому. Приподнимите её. Да, да, вот так.

Он ухватился за торчащую из плеча девушки стрелу и надавил.

– Эй, ты что делаешь! – закричал Арнольд. – Ты её убьёшь!

– Не мешай! – рявкнул травник, продолжая давить. Стрела всё больше погружалась в развороченную плоть. Телли передёрнуло, когда кожа на спине у девушки вспухла, лопнула, и показался медленно ползущий наконечник. Потекла кровь. Эрна не выдержала и отвернулась.

Приоткрытые губы Линоры шевельнулись.

– Она сказала что-то! – вскинулся Арнольд.

– Да держите же её!..

И прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, травник вытащил меч, надрезал древко и одним движением отломил наконечник. Потянул стрелу за оперенье.

– Всё, – сказал он, отбрасывая окровавленную деревяшку и зажимая пальцами рану. – Давайте воду, быстро! Эрна! Полотенце, тряпки! Все, которые есть!

В напряжённом молчании все следили, как плечо Линоры постепенно скрывается под тугой перевязкой.

– И всё-таки, с кем она говорила? – задумчиво пробормотал Арнольд.

– Ни с кем, – сказал устало бард, стирая кровь с ладоней. – Это бред.

Жуга вдруг прислушался и покачал головой.

– Нет, – сказал он, – это не бред.

Вильям перевёл взгляд на девушку, и по спине его пробежал холодок.

Линора улыбалась.

* * *

– Телли…

Тил приподнял голову. Огляделся.

Было темно. В безлунном небе серебрились точки звёзд. Опушка леса, где они остановились на ночлег, была укрыта тонким снежным покрывалом – к вечеру опять похолодало. Оставив женщин в фургоне, путники разобрали оставшиеся одеяла и шкуры и улеглись снаружи. Мальчишки улеглись у самого костра; сейчас он догорал. Тил поёжился, чуя, как колючие пальцы холода потихоньку проникают под рубашку.

– Это ты, Вилли? – позвал он негромко.

Ответа не последовало.

Караулить огонь с вечера остался бард, но, похоже, Вильям пренебрёг своими обязанностями и уснул, не разбудивши сменщика. Опознать его сейчас среди прочих спящих было невозможно. Телли выпростал из-под одеяла руку, нашарил пару-тройку деревяшек и сунул их в горячую золу. Подул. Сырые дрова не хотели разгораться, но лезть в котомку за огнивом не хотелось. Тил предпочёл подождать, пока они сами не займутся, завернулся поплотнее в шкуры и придвинулся к костру. Задумался.

Прошедший день принёс сплошные неприятности. Одна была отрада, что дорога подошла к концу – этим вечером Жуга сообщил, что до города остался один дневной переход. Рик, весь день прошатавшийся незнамо где, под вечер вылез на поляну, где и уснул, укрытый одеялом, как попоной; мальчишки воспользовались его хвостом вместо подушки.

– Телли…

Телли вскинулся:

– Кто здесь?

Из темноты выскользнул неясный силуэт. Человек помедлил, опустился рядом с ним на корточки; рука легла на одеяло. Телли присмотрелся и с замирающим сердцем узнал акробатку.

– Ты? – пролепетал он, приподнявшись на локте. – Ты что здесь делаешь? Тебе нельзя вставать.

Линора не ответила. Лицо её, обычно смуглое, сейчас казалось бледным, как обсыпанное мелом. Уверенным движением откинув одеяло, девушка придвинулась ближе и потянулась к завязкам его рубашки. Тил оттолкнул её руку, не думая в этот миг, что может причинить ей боль, но та, казалось, этого не заметила.

– Не надо, – прошептали её губы. – Ты мне нужен… Не бойся, это не больно…

Телли хотел закричать, но замер, охваченный неким сладостным оцепенением, в котором смешались недоверие, страх и проблески желания. Ему вдруг сделалось невыносимо жарко. Воздуха не хватало, сердце глухо бухало в груди, лицо горело, как в огне. Боясь пошевелиться, Телли ощутил, как тонкие холодные пальцы скользнули по его груди и спустились ниже, расцарапав кожу. Боль была невыносимо приятна, Телли застонал и медленно повалился на шкуры, вверяя себя её рукам.

И в этот момент тлеющие деревяшки вспыхнули.

Тил, оказавшийся с девушкой лицом к лицу, вдруг увидал её неподвижные, широко раскрытые глаза и отшатнулся.

Нора спала.

Он вскрикнул и забился, словно пойманный заяц.

Линора прыгнула, подмяв мальчишку, одной рукой зажала ему рот, другой разодрала рубаху. Тил дёрнулся, замолотил руками, а через мгновение почувствовал, как острые зубы вонзаются ему в шею и коже становится горячо. Он замычал, завертел головой и наконец сумел стряхнуть с лица её ладонь.

– Не надо! Нет! – отплёвываясь закричал он. – Помогите!

А Нора вдруг откинулась и тоже закричала, и если в голосе мальчишки бился ужас, в яростном крике Линоры слышалась боль. Они орали оба, разрывая полог тишины, пока со всех сторон не зазвучали тревожные голоса – поляна быстро просыпалась. Ночь наполнилась шумом и топотом. Фермерский мальчишка, которому Тил в суматохе заехал кулаком по роже, вскочил и заметался, запутавшись в одеялах. Дракон галопом бросился бежать, сметая всё на своём пути, и с треском исчез в кустах. В огонь подбросили веток, Жуга, Арнольд и Вильям с оружием в руках подбежали к костру и замерли при виде открывшейся картины.

Средь разбросанных одеял, держась руками за шею, сидел Телли, а у ног его, хрипя и содрогаясь, билось в судорогах тело акробатки. Лицо Линоры, бледное до синевы, было выпачкано кровью, на губах пузырилась пена. Повязка сдвинулась и набухала красным. На глазах у изумлённых спутников девушка выгнулась в последней судороге и замерла с закрытыми глазами.

Первым опомнился Арнольд.

– Ты что с ней сделал, гадёныш?! – завопил он, подскочил к мальчишке и засветил ему пощёчину. – Отвечай!

Тил дёрнулся и закрылся руками. По шее его заструилась кровь. Жуга перехватил уже занесённую для нового удара руку Арнольда и оттолкнул его.

– Ты с ума сошёл! Не видишь – он весь в крови! – он повернулся к Тилу: – Что стряслось? Говорить можешь?

Тил не отвечал, лишь тупо смотрел на травника. Жуга присел, перехватил под мышку меч и положил ладонь на шею Телли, зажимая рану. Оторвал от рубахи лоскут и вложил его в руку мальчишке. Нагнулся, осмотрел укус.

– Ничего страшного, – сказал он. – Держи вот так. Я сейчас.

И направился к Линоре.

Вильям и Арнольд уже успели уложить девушку у костра и закутать в одеяла. Жуга встревоженно склонился над ней, поправил и затянул повязку, пощупал пульс и заглянул под веко. Нахмурился. Нора была без сознания, лоб её был горяч, как печка, дыханье с хрипом прорывалось меж стиснутых зубов.

– Что с ней?

– Ума не приложу, – сказал Жуга, помедлив. – Я бы сказал, что она отравилась, но…

Арнольд недоумевающе переводил взгляд с Телли на Линору и обратно.

– Отрави… Что тут было? Ты хоть что-то понимаешь?

Травник сделал знак молчать, встал и поманил Арнольда в сторону.

– Она пила кровь.

– Кровь? – тупо переспросил силач. – Зачем?

– Поверь, такое бывает, – Жуга обернулся к костру: – Тил, как это случилось?

Телли поднял голову.

– Она пришла… – он сглотнул. – Она сказала: «Ты мне нужен». Я… я думал… Я подумал…

Он покраснел и умолк.

– Понятно, – медленно проговорил Жуга. – Вот что: лезь под одеяло и постарайся согреться. На, моё тоже возьми. А вы, – он повернулся к Эрне и Вильяму, – тащите котелок и грейте воду. Я схожу за рвотным камнем.

Он огляделся.

– Где дракон?

– Сбежал, – угрюмо буркнул Телли, старательно прижимая к шее окровавленную тряпку. – Как закричали, он и убежал.

Жуга остановился, потом тряхнул головой и полез за мешком. Когда он вернулся, в руках его, кроме тряпичного свёртка, была дощечка с фигурками. Травы он бросил в котёл, сам подсел поближе к костру и склонился над доской.

Тил с недоумением покосился на неё, затем поднял взгляд на травника.

– Она… опять?

Жуга покачал головой, встал и направился к костру. Арнольд, сидевший у Линоры в изголовье, проводил его взглядом, плюнул и отвернулся.

– Будь проклята эта дорога, – пробормотал он. – Будь проклято всё.

* * *

«Пляшущий Лис» – небольшая корчма в Цурбаагене – по всем статьям был заведением средним. Он находился на отшибе, вдобавок пользовался нехорошей славой, а от расположенных неподалёку кожевенных складов тянуло гнилью. Зато здесь подавали неплохое пиво и вполне приличную еду за умеренную плату, посуда была чистой, и клопов не водилось. Последним по праву могла бы гордиться любая хозяйка. Богатеи, впрочем, брезговали сюда заходить, а голытьба побаивалась, хотя бывали изредка и те, и эти. Здесь не будили, если кто-то засыпал за кружкой, но среди заядлых выпивох «Лис» был непопулярен – здесь не скупали краденое, не наливали в долг, а драки угасали как по волшебству, едва успев начаться. Не было здесь и девок, готовых отдаться за миску похлёбки. В общем, средняя была корчма.

Заправляла в «Лисе» пожилая женщина по имени Агата, но мало кто знал, что корчма принадлежит не ей. Ещё меньше людей знали, кто её хозяин, и лишь некоторые могли похвастаться тем, что знали его в лицо. Могли, но не хвастались. Иные из соображений безопасности, иные по долгу службы.

А кое-кто уже и не мог.

Жуга знал его ещё с войны. Золтан Хагг тогда работал на тайную службу, а корчму содержал на стороне частично из любви к хорошей кухне, но в основном как место встречи с людьми, которых на него работало немало. Впоследствии, оставив службу, Золтан окончательно перебрался в Цурбааген – на юге его знали слишком хорошо. Помимо прочего, корчма была для Золтана стабильным источником дохода, чего нельзя было сказать о государственной казне, подорванной войной и склоками бояр.

– Чего прикажете подать?

Травник поднял взгляд. Стоящий перед ним парнишка из прислуги, очевидно, был новенький. Во всяком случае Жуга его раньше не видел.

– Бобовой каши с мясом. И пива. И две комнаты.

– Мяса нет пока, только вечером жарить будем. Есть суп, тархоня [33], лапша с творогом, гребешки петушьи в пиве… Принести?

– Супа не надо, неси гребешки.

– Понятно. Сделаем. Надолго хочете остановиться?

– Дня на два, а там видно будет.

Паренёк кивнул и умчался на кухню. Через минуту он вернулся, принёс пиво и вновь исчез – разузнать насчёт обеда. Жуга взял кружку и задумался.

Его и Золтана никогда не связывала дружба, но жизнь дважды сводила их вместе, и оба раза справиться с бедой им удавалось только вдвоём. Возможно, это научило их относиться друг к другу с уважением. Так или иначе, Золтан был одним из тех немногих людей, которым травник доверял.

Фургон добрался до городских ворот вскоре после полудня. Иоганн и Эрна собирались ехать дальше, но Жуга уговорил их задержаться в городе до вечера, пока он не разыщет Золтана. Линора была совсем плоха. Она пришла в себя, но лежала пластом и отказывалась есть. Вдобавок она не могла говорить. Эрна пристроила повозку неподалёку от базарной площади, подле городской стены. Дракон, сбежавший ночью, так и не объявился. Тил порывался сбегать поискать, но травник строго наказал ему не отлучаться.

– Здесь тебе не Лиссбург, это порт. Прихлопнут пьяные матросы, уволокут на корабль, потом не найдёшь. Сиди лучше тут.

Сказавши так, он прихватил свой мешок и направился в «Пляшущего Лиса».

Кружка опустела. Жуга подумал, не заказать ли ещё, и решил не заказывать. Как раз в это время кухонная занавеска колыхнулась и показалась хозяйка, несущая дымящееся блюдо. Жуга привстал.

– Агата…

– Сиди, сиди, – кивнула та. Поставила тарелку. – Держи свои гребенщиковые бобы. Как доешь, иди в комнату наверху. Ну, помнишь, ту, что на углу. За Золтаном я уже послала.

– Золтан… Как ты догадалась, что я пришёл к нему?

– Да ладно, брось, – усмехнулась Агата. – Чего от тебя ещё ждать, кроме неприятностей?

– Он здоров?

– Не жалуется. Пойду похлопочу насчёт кроватей. Народу с тобой много?

– Четверо. Два взрослых, мальчишка и Линора.

– Линора с тобой?!

– Её стрелой ранили.

– О господи! Час от часу не легче. Ещё и это! Где она?

– В фургоне, возле рынка. Нас один фермер подвёз.

– Я скажу, чтоб приготовили телегу, заодно пойду присмотрю ей что-нибудь переодеться. Эх, молодёжь, молодёжь…

Она повернулась и направилась на кухню.

Жуга поковырялся ложкой в блюде, рассеянно сжевал остывшие бобы и направился наверх. Ждать пришлось недолго – не прошло и десяти минут, как травник услышал в коридоре знакомые шаги, а вскоре появился Золтан.

– Смотри-ка, в самом деле ты! – с порога усмехнулся он. – Здорово, рыжий.

– Здравствуй. Быстро ты.

– Работа такая, – Хагг прищурился. – А ты, однако, изменился. Загореть успел. А солнышко-то нездешнее. Где тебя носило?

Золтан изменился мало, лишь снова отпустил длинные волосы и отрастил усы, скрывая шрамы на губе. Движенья Хагга обрели былую гибкость, повязки на глазу он больше не носил, да и вообще сейчас напоминал прежнего Золтана, с которым Жуга ходил по горам.

– Как глаз? – спросил травник.

– Нормально. Видит, – Золтан придвинул к себе табурет. – Наслышан о твоих делах, наслышан. О лавке, о собаках, драке в «Петухе»… Силён, ничего не скажешь. Я знаю только двух человек, которые попали в чёрный список воровской братии сразу двух городов. Можешь гордиться – один из них ты.

– Вот как? – хмыкнул Жуга. – Интересно, кто второй.

– Я, – буркнул Золтан. – И не вижу в этом ничего интересного. Ладно, выкладывай, зачем пришёл.

– С чего ты взял, что я по делу?

– Шутишь? Полгода ты где-то пропадал, потом примчался, будто в заднице стрела или все десять… Что у тебя стряслось?

Травник молча развязал мешок и выложил на стол дощечку с фигурками.

Воцарилась тишина.

– Чтоб мне лопнуть… – наконец выдохнул Золтан. – АэнАрда!

* * *

– АэнАрда! – Золтан взволнованно зашагал по комнате, остановился у стола и вновь склонился над доской, сжимая и разжимая кулаки. – Аллах милосердный, АэнАрда! Я думал, их уже не осталось.

Травник с удивлением следил за ним – он никогда не видел Золтана таким растерянным и взвинченным одновременно.

– Где ты это взял?!

– Послушай, Золтан, – Жуга нахмурился. – Быть может, я потом расскажу? У меня четыре человека сидят на холоду в повозке, из них один пацан, другой – раненая женщина.

– А? – Золтан вскинул голову, но через мгновенье взгляд его опять вернулся к доске. – А, да-да… Линора ранена, я знаю, Агата мне сказала. Не беспокойся, Эггерт уже поехал за ними. Ты хоть знаешь, что это такое?

– Доска? Понятия не имею. Я нашёл её в лавке старьёвщика. Рудольф из Лиссбурга – наверное, ты его знаешь.

– Да, я его знаю, – нетерпеливо перебил его Хагг. – А у него она откуда?

– Он и сам уже не помнит. А что такое эта Ан… Анарда?

– АэнАрда, – поправил его Золтан, – здесь два ударения. Смотрю я на тебя, Жуга, и поражаюсь. Везёт же дуракам! Второй раз на моей памяти в твои руки попадает волшебная вещь, а ты ни сном ни духом. Думаю, попади к тебе Мьёльнир, ты ничего бы не придумал, кроме как гвозди им забивать.

– Третий. Ты забыл про меч.

– А, верно. Кстати, как он? Ты его не потерял?

– Нет. Хотя…

– Ну, вот что, – Золтан выдвинул из-под стола вторую табуретку. – Садись, рассказывай. Я распорядился, чтобы нам пива принесли. Не нужно говорить, что было в городе, я в курсе. Рассказывай то, что знаешь только ты.

– Хорошо, – кивнул Жуга. – Про акробатов тоже говорить не надо?

– Про акробатов? – Брови Золтана полезли вверх. – Надо. Я об этом ничего не знаю. Ещё, будь другом, поясни, что произошло в корчме – мне рассказывали об этом пять человек, и каждый говорил другое.

– Интересно было бы послушать, – усмехнулся травник. – Ладно. Всё началось, когда я встретил в городе мальчишку и дракона…

Золтан слушал, не перебивая, только иногда вставал и начинал расхаживать по комнате, хмыкая и нервно теребя себя за ус.

– История… – сказал он наконец, когда Жуга окончил свой рассказ. – Я и не знал, что твой дракон остался жив.

– Дракон не мой, он Тила. А вообще, это Арнольд придумал чучело набить. Теперь ты мне расскажи, что это за доска.

– Доска… – Золтан нацедил себе пива. – Тебе посчастливилось, а может быть, наоборот, не посчастливилось найти игру, которая у эльфов называлась «АэнАрда», а у гномов – «Квэндум».

– Игру? – нахмурился Жуга. – Так это – игра? Как карты или кости?

– О нет, пожалуй, посложнее. Видишь ли, АэнАрда – это нечто большее, чем игра. В неё нельзя играть просто так, от скуки или от нечего делать. Доска магически повязана едва ли не со всей Землёй. Название, между прочим, так и переводится – «Кровь Земли». Здесь от исхода партии зависит жизнь играющих. Да ладно бы только играющих! Тебя, вон, говоришь, в пустыню зашвырнуло. Представляешь, какие силы вы разбудили?

– Но если она так опасна, – Жуга покосился на доску, – какого чёрта эльфы в неё играют… то есть играли?

– А мне откуда знать? – развёл руками Золтан. – Их народ покинул наш мир сотни лет назад. Даже гномы не упомнят, когда это было. Возможно, это ритуал, а может, поединок. Борьба за власть, наконец. Одно могу сказать точно: если можешь в неё не играть – не играй. Себе дороже.

– А нельзя ли как-нибудь её остановить?

Золтан покачал головой:

– Боюсь, что нет: как только фигурки расставлены, игра начинается. Их даже с доски нельзя убрать, ход может сделать только сам игрок. К тому же он должен быть или эльфом, или очень сильным магом. Ты случаем не эльф?

– Сильным магом ты меня, как видно, не считаешь?

– Ладно, ладно. Я шучу.

– Нашёл время для шуток! – огрызнулся травник, встал и тоже заходил по комнате. – Я ничего не начинал, а стало быть, не могу их сдвинуть. И вообще, я подозреваю, что эта фигурка, которая лис, как-то связана со мной. Всё время, знаешь ли, неприятности на мою шею валятся, чуть только она шевельнётся.

– Шея?

– Лиса!

– Возможно, – согласился Золтан. – Возможно, что и сам играющий имеет на доске свою фигурку. Гм… Наверное, даже частица Старшей крови может дать начало партии. Знаешь, пожалуй, я покажу её Орге: сам я слишком мало знаю об эльфах и вообще ничего – о правилах игры.

При упоминании имени маленького гнома Жуга насторожился:

– А что, были правила?

– Может быть, нет, но скорее всего, да. – Золтан задержался у окна и выглянул наружу. – О, кажется, твои приехали, – сообщил он. – Вон, выгружаются. Дракона, правда, не видать.

– Дракон потерялся, – сообщил угрюмо травник. – Сбежал вчерашней ночью.

– Жаль. Хотелось посмотреть.

– Ещё увидишь. Мало не покажется.

Хлопнула входная дверь, снизу донеслись голоса, а ещё через минуту показались Вильям и Арнольд, тащившие Линору на руках. Золтан кивнул им и указал на кровать.

– Кладите сюда. Потом идите вниз, там вам обед приготовили. Не беспокойтесь, Агата за девчонкой присмотрит.

Он пристально рассматривал обоих, пока те укладывали девушку, подождал, пока дверь за ними не закрылась, и повернулся к травнику:

– Этот, здоровый, и есть твой Арнольд?

– Да. Он жонглёр.

– Можешь поздравить себя ещё раз, – усмехнулся Золтан. – Он не тот, за кого себя выдаёт.

– Что? – вскинулся Жуга. – Что ты сказал?

– Что слышал. Ну, дела…

Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась вихрастая голова Телли.

– Жуга, ты здесь?

Тот обернулся.

– А, это ты, Тил… Что случилось?

– Да это… Там еду принесли. Идём, а то эти двое всё слопают.

– Пускай, – отмахнулся травник, – я уже обедал. Иди сам, а то и тебе не достанется.

Парнишка замялся на пороге.

– Жуга, а Жуга… Может, всё-таки сходим Рика поищем, а?

– Пока не до него. Потом. Авось не пропадёт: он у тебя привык один по лесу шастать.

Дверь за мальчишкой закрылась. Жуга вздохнул, повернулся к Золтану и опешил: Хагг сидел бледный, с отвисшей челюстью, и ошарашенно хлопал глазами.

– Что с тобой?

– Со мной?! – вскинулся тот, вскочил и забегал по комнате. – Нет, это мне надо спрашивать, что с тобой! Аллах милосердный, ну и денёк! Сперва приходит этот и приносит это, а потом ещё приводит этого!.. Да его… его вообще здесь быть не должно!

– Кого? – травник совсем растерялся. – Чего ты орёшь? Кого быть не должно? Арнольда, что ли?

– Да при чём тут Арнольд! – слова, казалось, застревали у Золтана в горле. – Т-телли твоего! Ты посмотри на эти волосы, на эти его глазищи! А уши? Ты видел его уши?

– Видел. Оттопыренные. Стражники порвали… одно. Левое вроде. Или правое, – добавил он, подумав. Потряс головой. – Не помню.

– Идиот! – Золтан сгрёб травника за рубаху, притянул к себе и перешёл на хриплый шёпот: – Это же эльф!

– Кто?! Эльф?

– Какая разница, зови как хочешь! – рявкнул Золтан. – Ситха, квэнни, фэйри! Сид белоголовый! О, теперь мне понятно, кто втянул тебя в игру!

– Да ты с ума сошёл! – Жуга оттолкнул Золтана. Расправил рубаху. – Откуда ему взяться, если они уже лет триста как ушли? Ты сам говорил. Да и потом, он совсем мальчишка.

– Мальчишка? Ха! Ему лет сорок, если не пятьдесят! Ручаюсь, он постарше нас с тобой.

Они остановились у кровати и умолкли. Линора, бледная, лежала без движения, глаза её были закрыты.

– У тебя с нею как? – спросил Золтан.

– Да никак, – отмахнулся Жуга.

– Понятно… – тот склонился над кроватью. – Кто её?

– Разбойники на западной дороге. Да, совсем забыл. Представь себе, их главарь мне как Жуга представился. Напугать хотел, что ли…

– Ты что, их тоже… того? – Хагг провёл рукой по горлу. Жуга пожал плечами:

– Сами полезли.

Вошла Агата. Следом девчонка из прислуги несла кувшин с водой и полотенце.

– Ну, что уставились? – хозяйка сердито зыркнула на обоих. – Ишь, до чего девку довели… А ну, марш отсюда. Марш, марш! Нечего тут под ногами путаться.

– Слушай, вот что, – обернулся Золтан к травнику. – Ты иди к ним. Иди, иди. А я пока тут посижу, подумаю. И присмотри там за ними, как бы чего не случилось. Я к вам спущусь.

Он сел на стол и потянулся было за кружкой, махнул рукой и начал пить прямо из кувшина.

* * *

Скрипучая крутая лестница привела травника обратно в трапезную. Обед уже прошёл, а до ужина было ещё далеко, и народу в корчме было мало, лишь за стойкой трое заляпанных извёсткой маляров вяло угощались пивком. Арнольд, Вильям и Тил расположились у камина и расправлялись с обедом. Есть травник не хотел, но после разговоров и споров в горле у него пересохло; он с благодарностью взял протянутую кружку и подсел к столу.

Арнольд ел неторопливо, основательно, со вкусом запивая еду холодным пивом. Бард, судя по всему, уже наелся и теперь выбирал из блюда кусочки повкуснее. Телли быстро орудовал ложкой, наклонившись над тарелкой и не забывая поглядывать по сторонам. Теперь, после разговора с Золтаном, Жуга и вправду находил в его лице всё меньше человеческого.

Вовсе даже не одно, как помнилось Жуге, а оба уха Телли были неправдоподобно вздёрнутыми, с чуть заострившимися кончиками. Отросшие белые волосы не могли скрыть от внимательного взгляда ни этих ушей, ни глаз – раскосых, чёрных, широко расставленных. Зубы у мальчишки были мелкие, очень острые и без клыков – одни резцы и коренные. Жуга вдруг понял, что выбитый недавно зуб уже сменился новым. Впору было удивляться, как он не заметил этого раньше. Вспомнились другие странности и несуразности, которые случались там, где появлялся Тил. Ему всегда удавалось подобраться незаметно: раньше, чем он сам хотел, его никто не мог увидеть. Он не пьянел от пива и вина, но не переносил табачный дым. Яд скорпиона на него не подействовал, царапины и раны заживали слишком быстро – след от вчерашнего укуса девушки почти исчез. Зубы опять же. Он мёрз, но не болел от холода – вон, чуть ли не до снега проходил босиком. И дротики – за эльфами всегда ходила слава непревзойдённых стрелков.

Жуга заёрзал и потянулся за кувшином. Задумался.

Когда случились неприятности с Рудольфом, Рик дохнул огнём на разъярённых горожан. Если те слова мальчишки не были заклятием, то чем они были? Ответ напрашивался сам собой: разумеется, приказом ручному зверю. Командой на каком-то языке. Но всё равно, как ни крути, что-то было не так. Не верилось, что Тил злоумышляет против них и двигает их всех, как фишки на доске. Он, как и другие, казалось, подчинялся воле игрока. Да и фигурки сдвинуть мальчишка не мог. «Бр-р… – травника передёрнуло. – Со стороны посмотришь: пацан пацаном. Неужто ему вправду за сорок?»

Может, Телли в самом деле потерял память? Но как? Когда?

Как он вообще оказался в этом мире? Не прожил же он здесь в самом деле триста лет!

В этот момент Тил покосился на Жугу, и тот поспешно отвернулся, сделав вид, что рассматривает развешанную по стенам кухонную утварь. Предметы там и впрямь были довольно странные. Для чего, например, могла сгодиться эта вот посудина, похожая на ковшик, но с дырявым дном?..

За размышленьями Жуга не заметил, как подошёл Золтан, и вздрогнул, когда тот тронул его за плечо. Уселся рядом на скамью. Арнольд и бард насторожились. Тил, сосредоточенно стукая ложкой, выскребал со дна горшка остатки каши.

– Ну, что, – без предисловий начал Золтан, глядя на Арнольда, – вот мы и встретились, Арнольд. Давно мечтал тебя увидеть.

– Это что-то новенькое, – силач поднял бровь. – Ты на что намекаешь? Ты кто вообще такой?

– Моё имя Хагг. Золтан Хагг, – уточнил тот. – Слыхал, наверное?

– А, – Арнольд напрягся и отодвинул пустую миску. – Ищейка Господаря… Знаю, как же. Водка с пивом – потрясти, но не размешивать. Любого валит. Скольких ты таким манером подловил… Только зря ты на меня собаку вешаешь – за мной всё чисто, я завязал. А если в Лиссе что и было, я оборонялся. Не веришь, вон, его спроси, – он кивнул на Телли.

– О чём вы? – Жуга непонимающе переводил взгляд с одного на другого.

– О нём, – кивнул на Арнольда Золтан. – Знакомься, Жуга: Арнольд Шварц.

– Шварц? – Жуга нахмурил лоб.

– Да. Брат Бертольда Шварца. Родной, между прочим. Он же Якоб Сляйтер, он же Иоганн Данко, он же Конрад Разрушитель. Взрывает всё, что не ломается. За ним тянется такая слава, что нам с тобой и не снилась. Чего стоит одно только ограбление банка в Локерене. Это тебе не мелочь по карманам тырить. Удивлён? Это ещё что! У них ещё дядя был, Арчибальд по кличке Грыжа. Тот ещё пройдоха, особняки громил, как косточки из компота. В Вене промышлял. У меня эта семейка давно на примете.

– Ах, ты… – Арнольд вскочил, выхватывая меч. – Крыса!

– Ну, ну, – Золтан укоризненно покачал головой. – Только познакомились – и сразу и за меч. Невежливо. Во-первых, сядь. Во-вторых, я ограблениями не занимаюсь. А в‑третьих – тут ты прав – ведь ты и в самом деле завязал.

– Тогда какого чёрта поминаешь старые грехи?

– Да просто хочется, чтобы твои приятели знали, с кем имеют дело. В конце концов, вам какое-то время ещё придётся побыть вместе.

Арнольд, поколебавшись, спрятал меч и сел.

– И не надейся, – буркнул он. – Я здесь не останусь даже на ночь. Я вообще не понимаю, как меня угораздило влипнуть в это дело. Нору я забираю с собой. Вилли, – он обернулся, – ты как?

– Не торопись, – ответил Золтан, прежде чем бард успел сказать хоть слово. – У нас есть о чём поговорить помимо твоих прошлых подвигов. И ты, рифмач, не спеши. Сегодня вы заночуете здесь – всё равно искать другое место уже поздно. А завтра вечером я объясню, что происходит. После ты можешь выбрать – уходить или остаться.

– Почему не сегодня?

– Потому что сегодня я знаю не всё.

Арнольд, казалось, колебался.

– Ладно, – наконец сказал он. – Я согласен. До завтра я, пожалуй, подожду. Только не думай, что я тебя испугался.

– У вас две комнаты, делите, как хотите. Девчонка будет спать отдельно, хозяйка за ней присмотрит.

Арнольд и травник покосились друг на дружку.

– Хорошо, – сказал Арнольд, вставая. – Пусть будет так. Вильям поселится со мной, а эти двое, – он кивнул на Телли и Жугу, – пускай спят в другой комнате. – Он поскрёб небритый подбородок и поморщился. – Тут баня есть поблизости?

– Там, за красильней. Спросишь, тебе покажут.

– Вильям, ты пойдёшь?

– А? Да, да… – поэт, которому за весь вечер не дали рта раскрыть, суетливо засобирался. – Жуга, я лютню здесь оставлю, можно?

Силач перед уходом обернулся на пороге.

– Я вернусь, – сказал он.

Дверь за ним закрылась.

– Ну, а ты чего? – Золтан повернулся к Телли. – Беги давай тоже. На вот, – он полез в кошель и бросил ему пару мелких монет. – Этого хватит.

– Но я… – он посмотрел на травника. Тот кивнул:

– Беги, беги. Я тоже подойду.

Золтан и травник остались вдвоём.

– Ну, – помолчав, сказал Жуга, – говори, чего хотел.

– Смотри-ка, быстро догадался! – усмехнулся Хагг, но тут же посерьёзнел. – Ты что с девчонкой сделал? Только про разбойников не заливай: стрела стрелой, но у неё вся глотка сожжена и связки сорваны, будто она уксусу глотнула.

– Не уксусу, – Жуга помрачнел. – Она мальчишку покусала.

– Телли? – Золтан помрачнел. – Час от часу не легче! Значит, Старшей крови напилась… Ты же говорил, что запер это дело в ней. Или нет?

– Запереть-то запер, но её ранили, она потеряла много крови. И потом, там было не только волшебство, там же… я ещё, ну, сам понимаешь. Вот…

– Понятно. Не надо было всё-таки тебе оставлять её одну. Ты хоть рассказал бы, что ли, где ходил, зачем.

– Потом. Сколько я тебе должен?

– Нисколько. Мы тебе и без того обязаны: всех клопов тогда повывел.

– А, это… Было дело, – травник улыбнулся, потом посерьёзнел: – Позвать обратно?

– Тьфу на тебя! – Золтан передёрнулся и замахал руками. – Сам дурак, и шутки у тебя дурацкие… Кстати, может, тебе что нужно?

– Да, – кивнул Жуга, – мне нужен плащ. Не могу же я всё время ходить в этом.

– Почему? Хорошее одеяло. Тёплое, небось.

– Тёплое, – согласился травник, – только больно уж приметное.

– Нечего на одеяло пенять. Ты и без него рыжий.

– Сам ты дурак, – досадливо поморщился Жуга. – Дождёшься от тебя подмоги, как же.

– Иди в баню!

* * *

Арнольд не спал. Распаренный и мокрый, он лежал под грудой одеял с обнажённым мечом в изголовье и нервно вслушивался в ночь. Камин давно погас, в холодной комнате было темно. За окном бесновался ветер – к ночи разыгралась непогода, повалил снег. Дверь запиралась изнутри, засов был прочный, но Арнольд, не доверяя Золтану, дотошно обшарил перед сном комнату и коридор. Кровать здесь была одна, и, несмотря на её ширину, двоим в ней было тесновато. К тому же не было простора для манёвра в случае чего. Размыслив, Арни с показным великодушием отдал кровать в распоряженье барда, а сам расположился на полу, затребовав ещё один тюфяк. Хозяйка перечить не стала и тюфяк принесла, на чём удобства и закончились – доски под тюфяком были жёсткими, над полом весело гуляли сквозняки. Вильям давно заснул, угревшись на кровати, и теперь раздражающе сопел. Арнольд лежал, таращась в темноту и размышляя над событиями сегодняшнего дня.

Жуга и Золтан явно что-то замышляли – это было видно сразу. Возможно, ждали удобного момента, чтобы с ним расправиться. Хотя, если вдуматься, зачем? И так всё складывалось не в его пользу. Пока Линора здесь, Арнольд не мог уйти. Теперь, когда в стекло лупили снежные заряды, Арнольд был даже рад тому, что принял предложение Золтана и не ушёл искать иного пристанища. Смущало силача другое. У Хагга было много способов расправиться с ним без шума – отрава в кружке, стрела из-за угла… А Золтан вместо этого играет с ним в открытую, предоставляет стол и кров и чуть ли не просит остаться. Вербует? Для чего? При этом у обоих такие рожи, будто за спиной у них дракон сидит.

Арнольд хмыкнул и перевернулся на другой бок. Дракон…

Рядом вежливо и тихо кашлянули. Силач встрепенулся и быстрым движением выхватил меч.

– Кто здесь? – он очертил клинком широкий полукруг. – Убью!

– Тише, тише! – зашипели на него. – Не шуми. Свои.

Заскрипел стул. Приглядевшись, Арнольд с удивлением различил в темноте размытый абрис человеческой фигуры, устроившейся у окна с ногами на столе. Свет молодой луны падал ему на спину, лицо оставалось в тени. Ни шороха шагов, ни лязганья засова – ничего этого не было. Как человек сумел проникнуть в комнату, Арнольд решительно не представлял, но шагнул к столу и угрожающе поднял меч.

– Ну, ты! Руки на стол. Быстро!

– Да не шуми ты так, – с досадой произнёс незваный гость. – Вильяма разбудишь.

– Ты кто такой? Чего тебе надо?

– Пришёл проведать старого приятеля. Не узнаёшь? – сидящий повернулся в профиль, и Арнольд оторопело опустил клинок.

– О… Олле?

– Он самый, – ухмыльнулся тот.

– Но ты же… ты… Тебя…

– Да знаю, знаю, – отмахнулся тот, как от чего-то, надоевшего до чёртиков. – Стрела и всё такое прочее.

– Стало быть, ты спасся, – медленно проговорил Арнольд. – Что ж, хорошо. Как ты нас отыскал?

– О, это долгая история! – Олле закинул ногу на ногу. – Но не об этом речь. Я тут услышал краем уха, что с тобой поговорить хотят. Ну, Золтан и другие. Так вот…

– Ах, Зо-олтан… – понимающе кивнул Арнольд. – Так вот в чём дело, вот откуда эта крыса знает про мои похождения! Даже про банк в Локерене! Ты тоже на него работаешь? – он огляделся. – Как ты сюда пробрался?

– Я не пробирался. Я…

– Ищейка подлая, стукач! – Арнольд шагнул вперёд, занося клинок над головой канатоходца. – Собачье племя! И как я раньше тебя не разглядел?

– Арни, Арни, погоди, постой, – Олле попытался заслониться зонтиком. – Я же предупредить… Ты ничего не изменишь, если уйдёшь, всё станет только хуже! Ну хотя бы ради Норы…

Арнольда имя Норы разозлило окончательно. Всё рухнувшие планы, все потерянные вещи и предавшие друзья не стоили тех взглядов, которые бросала девушка на Олле, пока канатоходец был с ними. Не помня себя от злости, Арнольд замахнулся и ударил.

– Да погоди же… Ах, чёрт!

Воздух гулко хлопнул, меч сверкнул в сиянии луны и с треском врубился в спинку стула. Арнольд, не удержавшись, повалился вперёд и растянулся на полу.

Разбуженный грохотом, Вильям вскочил с кровати.

– Что? Что стряслось?!

Арнольд нашарил на столе свечу и торопливо застучал кресалом.

– Арни, ты чего?

– Да помолчи ты! – огрызнулся тот, раздувая трут.

Трепещущий язычок пламени выхватил из темноты бледную физиономию Вильяма – бард сидел, закутавшись в одеяло, с арбалетом в руках. Арбалет был не заряжен. Больше в комнате никого не было.

– Ты чего шумишь? – спросил Вильям, косясь на разрубленный стул.

– Чего, чего… – буркнул Арнольд. – Ты никого сейчас тут не видел?

– Дверь заперта, кого тут видеть? – опешил бард.

– Неужели приснилось? – задумчиво пробормотал силач. Поворошил ногой обломки стула, подошёл к двери и подёргал засов.

– Пить надо меньше, – проворчал Вильям. – С пьяных глаз всю мебель порубал. Ты, Арни, спрятал бы меч от греха подальше, что ли.

Не слушая его, Арнольд ещё раз осмотрел окно и дверь, озадаченно покачал головой и молча залез под одеяло. Дунул на свечу. Наступила темнота.

Уже почти заснув, Вильям вдруг встрепенулся, растревоженный внезапной мыслью, и сел, намереваясь разбудить Арнольда, но покосился на торчащую из-под одеяла рукоять меча и передумал.

«Ну его, – подумал он. – Ещё накинется спросонья, поди докажи, что ты ему не снишься».

– Это точно… – сочувственно вздохнули у него над ухом, и не успел Вильям удивиться, как сон сморил его окончательно.

* * *

– Опять не спишь?

Дверь хлопнула, впуская Золтана и облако снежинок. Хагг потоптался на пороге, стряхивая снег, снял шапку и прошёл к столу. Корчма была пуста, все посетители давно разошлись, и лишь Жуга, взъерошенный и мрачный, сидел возле камина и пил. Когда вошёл Золтан, он как раз тянулся за кувшином. Поднял взгляд и снова уткнулся в кружку.

– Ты слишком много пьёшь, – Золтан наклонился над кувшином и с неодобрением покачал головой.

– Он попросил второй кувшин, – сказала Агата, неслышно выходя из-за занавески. – Я принесла, как ты велел.

Хагг нахмурился. Уселся на скамью напротив травника.

– Пытаешься забыться?

Жуга неопределённо мотнул головой.

– Один приятель, – начал он, – говорил, что кружка пива на ночь – лучшее снотворное, – он провёл ладонью по лицу и усмехнулся. – Врал, наверное. А впрочем, чёрт его знает, может, и не врал. Только на меня почему-то не действует. Издёргался. Не спится. Мысли в голове.

– Это из-за неё? – Агата кивнула на дверь комнаты, в которой уложили раненую девушку. Жуга проследил за её взглядом и снова отвернулся.

– Не знаю. Может быть. Не знаю. Видишь ли, Агата… – травник запнулся посередине фразы и нахмурился, будто вспоминая. Вгляделся ей в лицо. – Марта?.. – вдруг произнёс он, не совсем уверенный, что угадал. Кабатчица вздрогнула и переменилась в лице. Посмотрела на Золтана.

– Я никому не говорил, – поспешно сказал тот. – Он сам узнал. С ним так бывает, не бойся. Он не скажет никому.

– Ты знаешь, Золтан, – травник нервно повертел в ладонях кружку, – это всё так неожиданно. Ну, в смысле, Арнольд и Тил. Я тебе не верил про него… про Телли. Только после поверил, когда ты мне про кровь сказал. Я всё не мог взять в толк, что с Ли стряслось.

– Не кори себя напрасно, выкарабкается твоя девка. Хорошо, что ты ей вовремя кишки промыл. Я только одного не понимаю, – Хагг нахмурился. – Ты ведь умеешь раны заживлять. Зачем со стрелой возился и вообще?

– Да забоялся я, – устало отмахнулся тот. – Запутано там всё – и старые заклятия, и мои, и новых где-то нахваталась. Одно потянешь, два других лопнут.

– Говоришь как о блохах.

– Если бы!

– У тебя рубаха порвалась, – некстати вдруг сказала Агата. – Давай зашью.

Травник поднял руку, безразлично покосился на длинный разрез на боку и молча потянул рубашку через голову.

– Задели? – Золтан с интересом подался вперёд.

– Сам, – Жуга поёжился от холода. – Меч доставал, не рассчитал маленько.

– Когда-нибудь ты брюхо себе распорешь, – Золтан подтолкнул к Жуге свой свёрток. – На вот, набрось пока.

Свёрток оказался плащом. После недолгих уговоров Жуга пошёл на компромисс – портной, не мудрствуя лукаво, укоротил его одеяло, а из отрезанного куска состряпал капюшон и оторочил мехом. Из неказистого куска войлока получилась вполне приличная зимняя накидка, по-прежнему рыжевато-бурая, зато тёплая.

– Ну, спасибо…

– Не стоит благодарности, – усмехнулся Золтан. – Слышал бы ты, как старый Исаак выспрашивал, чья это шерсть! Я сказал, что верблюжья. Это ведь верблюжий войлок?

– Не знаю, – пожал плечами травник. – Может быть. Высокая такая кляча с двумя горбами. На них там эти ездили… В песках которые.

– Верблюд, – утвердительно кивнул Золтан.

Сверху, из комнаты, где поселились бард с Арнольдом, вдруг послышался неясный шум и возгласы, затем удар и треск расколотой доски. Агата вздрогнула.

– Ох, господи, – пробормотала она, – никак ещё один стул разрубили… – она опустила шитьё и с укоризной взглянула на травника. – И что ты за гостей всё время приводишь, право слово? Мебели на них не напасёшься. В прошлый раз варяг мне стол разворотил, теперь этот… Что они не поделили?

– Я сейчас взгляну, – сказал Жуга и неуклюже попытался вылезти из-за стола. Золтан ухватил его за руку и усадил обратно.

– Сиди. Как-нибудь сами разберутся. И не пей сегодня больше.

Жуга послушно сел, некоторое время таращился в пустую кружку, затем вдруг рассмеялся.

– Ты чего?

– Да так… – тот помотал головой. – Думается мне, я знаю, что случилось. С ними был ещё один паренёк, канатоходец. Помнишь, я рассказывал? Так вот. Вильям ему случайно в спину стрелу всадил, а потом…

* * *

На следующий день «Пляшущий Лис» был полон народу – в такую холодину многим приходила мысль зайти пропустить кружечку-другую. С кухни доносились запахи жареного мяса, лука и сладкого перца, в камине у стены гудело пламя, наполняя шумный зал уютом и теплом. Жуга и вся компания Арнольда безвылазно сидели наверху – во избежание ненужных встреч Хагг посоветовал всем четверым не выходить сегодня в зал. Естественно, такая просьба никого в восторг не привела.

– Какого чёрта я должен сидеть в этой дыре? – возмущался Вильям, расхаживая туда-сюда по комнате. – В кои-то веки удалось заехать в Цурбааген, а мне нельзя даже на рынок выбраться, не говоря уже о лавках!

Он сел, постучал раздражённо пальцами по столу, потом вздохнул и потянул к себе блюдо с жареной ветчиной – по просьбе Золтана обед им подали прямо в комнаты.

– А мне Рика надо отыскать, – поддакнул ему Телли и посмотрел на травника, надеясь заручиться его поддержкой. – Слышь, Жуга, договорились же вчера. Ну, в городе нельзя, а в лесу-то чего?..

Травник лишь скривился в ответ – как раз в этот момент он запустил руку в горшок с соленьями, стоявший на столе, и шарил там, перебирая содержимое. Наконец он вытащил оттуда огурец, с хрустом его разгрыз и вновь задумался, подперев голову рукой. Вид у него был неважнецкий – подбородок топорщился рыжей щетиной, скулы заострились, под глазами набрякли круги. Во взгляде травника странным образом перемешались лихорадочный блеск и похмельная дымка. Золтан поглядывал на него с неодобрением, но травнику, казалось, было всё равно. Тил в очередной раз осознал бесплодность своих просьб и замолчал.

Арнольд сидел на подоконнике, водя точильным камнем по мечу, и в спор не вмешивался. С утра он был угрюм, молчалив и тоже выглядел невыспавшимся. Время от времени силач искоса посматривал на сваленные в угол обломки стула, хмурился и снова принимался орудовать точилом.

– Опасно, – наконец сказал Жуга, облизывая с пальцев капельки рассола. – Очень уж вы приметные все трое. А в Лиссе вы такого натворили… Да и я был хорош. Подождём, послушаем, что люди говорят.

– Пару дней придётся обождать, – кивнул Золтан. Поморщился, глядя, как Жуга лезет за новым огурцом, и повернулся к Вильяму: – Нечего пока вам тут светиться. И потом, что тебе на рынке?

– Мало ли что! – мгновенно оживился тот. – Вот, струны, например, для лютни надо. Книжки хочется, опять же, посмотреть…

– Скажи, какие, я спрошу.

Вильям слегка растерялся: такой возможности он не предусмотрел.

– Маттео Банделло, – выпалил он первое, что пришло на ум.

Брови Золтана полезли вверх.

– Это же на итальянском…

– А мне и надо, чтоб на итальянском! – рявкнул бард, всё больше раздражаясь.

– Ну, хорошо, – пожал плечами Золтан, – я посмотрю. У Леопольда Пружечки полно книг в лавке, может, и эта отыщется. Ещё что-нибудь?

– Ну, надоело же сидеть, – почувствовав возможность вырваться, затянул своё мальчишка. – Ну хоть бы выйти, хоть размяться… Золтан, а? Пустил бы погулять…

– Ну, ладно, ладно. Под вечер Агата с Эггертом за пивом поедут, поможешь им.

Тил закивал, впрочем, как заметил травник, без особой радости. Остальные не обратили на разговор особого внимания.

Жуга украдкой поманил к себе Золтана и спросил, понизив голос:

– Зачем мальчишку отсылаешь?

– Я? Отсылаю? – пожал плечами тот. – Он сам захотел. И вообще, так будет лучше. После сам решишь, что говорить ему, что нет.

Огурцы закончились. Травник вытер руки о штаны, подхватил горшок и мелкими глотками, прямо через край, затеял пить рассол.

– Башку ещё туда засунь, – мрачно посоветовал Золтан.

Жуга ничего не ответил.

* * *

Гномы прибыли под вечер. Едва Агата с Телли и двумя помощниками отправилась за пивом, Золтан пригласил Арнольда, травника и барда в одну из комнат наверху. Похоже, что у Золтана с дварагами была не только своя система сообщения, но и тайный путь в корчму. Во всяком случае, когда все четверо ввалились в комнату, их гости были уже там, притом Жуга не видел, как они вошли.

Дварагов было трое. До появления людей они сидели за столом и как ни в чём не бывало угощались пивом, но едва Жуга переступил порог, ладони гномов вскинулись в приветствии и сжались в кулаки.

– Аой, Жуга! – воскликнул Орге и осклабился в улыбке. Помахал рукой. Два других промолчали – их травник не знал.

– Браги. Эльдон, – представил своих спутников маленький гном. Те с неторопливой важностью кивнули, сперва один, потом другой. Жуга кивнул в ответ, прекрасно понимая, что настоящих своих имён при посторонних гномы всё равно не назовут. Окинул дварагов быстрым взглядом. Все трое так разнились меж собой, что впору было их принять за представителей трёх разных народов. Браги был выше своих спутников, костлявый, остроносый, с широкой чёрной бородой, с кустистыми бровями, однако совершенно лысый. Его ладонь, плоская как лопата, была такой длины, что кружку с пивом он охватывал целиком и ручка на ней выглядела лишней. Эльдон же, наоборот, был для своего роста очень толст, но рукава его короткого кафтана бугрились такими бицепсами, которых не устыдился бы и Арнольд. Его пегая грива спутанных волос спадала на засаленный зелёный капюшон, откинутый назад; на левом запястье серебрился широкий браслет. У всех троих за поясом торчало по ножу, вдобавок Эльдон с Браги принесли топоры, которые как бы невзначай поставили подле себя.

Арнольд и Вильям переглянулись. Выглядели они совершенно ошарашенными, даже испуганными. Жуга, сам того не ожидая, почувствовал какое-то удовлетворение от этого.

– Откуда… Кто… – пролепетал, запнувшись, бард, но Золтан подтолкнул его, и тот умолк.

– Тебе представились, – сказал он, наклонившись к самому его уху. – Представься сам. И не задавай лишних вопросов. Тебе всё объяснят.

– Э… меня зовут Вильям, – сказал Вильям.

– Арнольд, – кивнул Арнольд, решив не спорить.

Два гнома с достоинством кивнули, и друзья расположились напротив них. Золтан Хагг, усевшись во главе стола, разлил по кружкам пиво и встал.

– Итак, Жуга, – начал он, – я сдержал своё обещание. Я пригласил этих трёх уважаемых тангаров помочь разобраться с твоей проблемой.

– Не знаю, как у вас с Жугой, – угрюмо пробурчал Арнольд, – а моим проблемам эти коротышки вряд ли помогут. Не считая той, что я тут сижу…

Арнольд привстал, но вдруг почувствовал, как чья-то сильная рука схватила его за полу и потянула обратно.

– Я думаю, – раздался хриплый, непривычно высокий голос Эльдона, – что стоит для начала дать сказать тем, кто знает, не так ли?

Арнольд уже хотел вспылить, но наткнулся на спокойный взгляд гнома и не нашёлся, что ему ответить. Эльдон удовлетворённо кивнул, вытер руки и повернулся к Золтану:

– Продолжай, Хагг. Мы слушаем.

– Мне, в общем, нечего сказать, – ответил тот и кивнул на травника. – Говорить будет он.

Травник встал, держа перед собой мешок. Оглядел всех собравшихся.

– Рассказ мой будет долог, – сказал он. – Но для начала, может, вы посмотрите на одну вещь?

Сказавши это, он достал из мешка и водрузил на стол доску с фигурками.

Эффект от её появления превзошёл все ожидания – напускное спокойствие разом слетело с гномов, все трое повскакали с мест и подались вперёд, опрокинув скамейку и чуть не своротив стол. Кружки, ложки, тарелки посыпались на пол, последним упал топор Браги, и воцарилась тишина.

– Квэндум! – хрипло выдохнул Орге, наклонившись над доской так, что борода почти касалась фигурок. Поднял взгляд на Жугу. – Клянусь Имиром, я думал, их уже не осталось. Где ты её откопал?

– Сейчас расскажу, – пообещал Жуга.

Двараги слушали, не прерывая, но, судя по взглядам, которые они то и дело бросали на стол, их волновала не столько история, сколько сама дощечка. Едва Жуга умолк, как все заговорили одновременно, тыкая пальцами в доску и наперебой обсуждая расположение фигурок.

– Ладья, дракон, воин, лис и пешка, – костлявый Браги поднял голову. – Где остальные?

Жуга развёл руками:

– Я не знаю. Там было только пять.

– И ты начал игру с пятью фигурами?! – В голосе дварага смешались недоумение и восхищение.

– Я ничего не начинал, – в который раз сказал Жуга. – Признаться честно, я надеялся, что вы поможете мне остановить игру.

– Остановить игру? – фыркнул Орге. – Не мели чепухи, Лис. Квэндум просто так не остановишь.

– Тогда хоть правила мне объясните!

– О, это просто, – Браги закивал, погладил бороду и наклонился над доской. – Фигурки ходят каждая по-своему. Вот эта, – он коснулся воина, – ходит во все стороны и наискосок на любое количество клеток. Вот эта маленькая – только вперёд на одну клетку. Ладья двигается по прямой в любую из шести сторон.

– А лис? – спросил Жуга. – Он тоже – по прямой?

– Хм, лис… – усмехнулся задумчиво Орге. – Лис прямо не ходит.

– У лисы особая манера, – Браги посмотрел на травника со странным выражением в глазах. – Вперёд и вбок, – он показал пальцем.

– Это похоже на шатрандж, – задумчиво сказал Золтан. – У нас её называют – шахматы. Только играют на квадратной доске.

– Ты прав. Почти все ваши людские игры, те, что посложнее, ведут происхождение от АэнАрды, – заявил Эльдон. – Кое-где даже название похожее.

– Вы тоже в неё играете? – спросил Вильям.

Три гнома покачали головами.

– Для нас это слишком сложно и неинтересно, – произнёс Эльдон. – К тому же от работы отвлекает. Но у нас есть тоже игры. «Гномы и дракон», к примеру.

– «Гномы и дракон»? – удивлённо переспросил Жуга.

– Да. Браги, покажи.

Чернобородый гном кивнул, полез в карман и выложил на стол изящную дощечку. Теперь уже Жуга и Золтан заинтересованно подались вперёд.

В пластинку тонкого чёрного мрамора были врезаны белые шестиугольнички; располагались они в семь рядов с чередованием: три – по пять, четыре – по четыре. В специальном углублении лежали фишки, каждая размером с фалангу пальца – пять искусно вырезанных гномов и один дракон. Гномы были чёрными, дракон – зелёным. Золтан и Жуга переглянулись.

– Она тоже с магией? – спросил Жуга, не торопясь к ним прикасаться.

– Да нет, обыкновенная игра, – пожал плечами Орге. Пальцы гнома проворно расставили фигурки. – Играют вдвоём, один за гномов, другой за дракона. Цель гномов – запереть дракона.

– А у дракона?

– Не дать себя запереть! – фыркнул маленький гном. – Какая же ещё?

– Похоже на «Волки и овцы», – усмехнулся Арнольд. – Мы в армии, когда война была, резались в неё на деньги. – Он взглянул на гнома. – Может, сыгранём?

– Отчего нет? – удивился Орге. – Садись.

Под заинтересованными взглядами остальных Арнольд и Орге разыграли партию, благо правила оказались проще некуда. Закончилось всё поражением Арнольда. Из озорства сыграли ещё несколько раз. Орге неизменно выигрывал, независимо от того, играл он за гномов или за дракона.

– Ну, хватит, хватит, – наконец остановил их Золтан. – Мы здесь не для этого собрались. Объясни лучше вот что: как выяснить, кто и зачем ведёт игру. – Он обернулся к травнику: – Верно?

– Конечно, это было бы неплохо, – согласился Жуга, – но по правде говоря, меня сейчас больше интересует другое.

– Что?

– Кто находится на другом конце доски.

* * *

После слов Жуги спор вспыхнул с новой силой. Три гнома долго обсуждали что-то, вспоминая даты, имена и старые легенды, то и дело переходя на своё гортанное неблагозвучное наречие. Травник ничего не понимал. За окном уже темнело, а конца беседе не предвиделось. Золтан попросил Агату принести им пива и свечей, а чуть попозже и ужин. Комнату наполнил сытный дух паприки и чеснока. Гномы, несмотря на малые размеры, оказались на удивленье поместительными насчёт еды.

– Эльфийский Квэндум делался не просто так, – рассказывал Орге. – Здесь много тонкостей. Вот, например, поля, – он повернулся к доске, используя в качестве указки обглоданную кость. – Белые ячейки сделаны из кости, чёрные – из диабаза, красные – из тисового дерева. Здесь как бы единение живого, неживого и того, что между ними. И всё завязано на магии.

– Отчего тогда фигурки костяные? – спросил Жуга, не отрывая взгляда от доски.

– В другом наборе они могут быть из камня или дерева. Играть ведь могут и два, и три игрока. Опять же, и число такое – шесть. Удобное число: на два и на три делится. Светлые очень осторожно относились к числам. У нас в игрушке, например, всё по-другому: гномов – пять, дракон – один, рядов – семь, а клеток – тридцать одна.

– Что верно, то верно, – хмыкнул Хагг и пояснил, повернувшись к Жуге: – Двараги почему-то не любят числа, которые делятся пополам.

– А мы вообще делить не любим! – угрюмо заявил на это Орге. – Ни на два, ни на три, ни на сколько-нибудь ещё.

Жуга прикинул так и этак и был вынужден признать, что, кроме как сами на себя, все упомянутые числа никак больше не делятся.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Но где они тогда, прочие фигурки? И сколько этих других игроков? Один? Два? – Двараг развёл руками. – Чертовщина какая-то, – Жуга сгрёб волосы в горсть. – Ладно. Пускай даже играю я. Но как мне делать ход, когда я не вижу фигур противника и даже свои не могу сдвинуть с места?

– А ты пробовал?

– Конечно! Вот, смотри, – он попытался сдвинуть что-нибудь на доске, но все фигуры, включая лиса, остались стоять, где стояли. – Видите?

– А если магией? – предположил Эльдон. – Без рук. Издалека.

– Да тоже пробовал, – устало отмахнулся травник.

Он поднял правую ладонь, поднёс к лицу и некоторое время смотрел на неё, будто видел впервые. Золтан почувствовал беспокойство. Рука вдруг начала светиться, меж растопыренных пальцев заметались искорки. Травник медленно перевернул её ладонью вверх и тонким голосом запел, не разжимая губ. Холодное желтоватое свеченье собралось в прозрачный шар с разводами, как в мыльном пузыре. Все замерли, кто где сидел, заворожённо глядя то на шар, то на доску. Жуга всё тянул и тянул эту единственную ноту, и постепенно звук заполнил всю корчму. Задребезжали стёкла в окнах, внизу зазвенели сковородки на стене, сам дом, казалось, загудел как колокол. Шар отделился от ладони травника и двинулся вперёд. Завис над доской, помедлил, затем подплыл по воздуху к камину… и вылетел в трубу.

Все облегчённо перевели дух, зашумели и задвигались, но тут с улицы донёсся грозовой раскат. В трубе загрохотало, посыпалась сажа, а ещё через мгновенье кто-то с визгом выпал из камина и растянулся на полу.

– Ловушка! – вскрикнул Браги, вскакивая и хватая топор. Эль- дон и Орге последовали его примеру. – У тебя шпион в трубе! Я знал, что тебе нельзя доверять, Хагг, – мы здесь треплемся, а нас подслушивают!

– Я ничего не знал, – сказал угрюмо Золтан. – Хотя мог бы догадаться.

Меж тем незваный гость уже успел подняться, и травник с изумлением признал в нём Телли. Мальчишка виновато отряхнулся и наконец повернулся к ним лицом.

Гномы прянули в стороны, шипя, как разъярённые коты.

– Ситха! – выдохнул Эльдон. – Бей его, ребята!

Два топора взметнулись, но прежде, чем они успели опуститься, Телли отшатнулся и упал в пустой камин. Лицо его перекосилось.

– Аитас! – вдруг крикнул он. – Вайлун’ Айвэнгилэ!

Все замерли. Здание корчмы содрогнулось, с потолка посыпалась побелка, а через миг стропила лопнули, и в комнату, похоронив дварагов под лавиной штукатурки, пыли и битой черепицы, обрушился дракон. Пружинисто упал на все четыре лапы, развернулся и по очереди оглядел барахтающихся в мусоре гномов. Глаза его светились жёлтым. Ошарашенные Браги с Эльдоном смотрели на него, как кролик на удава, забыв и про Телли, и про топоры.

– Кто? – пискнул Рик высоким, чуть дрожащим голосом.

Орге наконец отплевался, протёр глаза, увидел, кто перед ним, охнул и прянул к стене.

– Доигрались… – только и смог сказать он.

И упал в обморок.

* * *

Жуга вошёл и аккуратно притворил за собою дверь, стараясь, чтоб она ненароком не хлопнула. Прислонился к стене. Здесь было холодно, его дыханье замерзало в пар, но травник, казалось, этого не замечал. Погружённый в свои мысли, он стоял и смотрел, и постепенно боль и беспокойство притупились, как всегда, когда он оставался наедине с собой.

В пустой комнате шёл снег. Зрелище было дикое и вместе с тем исполненное странного, нелепого очарования. Чуть приглушённый облаками свет луны как будто вырезал из темноты углы и грани узкой комнаты – камин и стол, торчащие из кучи мусора обломанные ножки табуреток, рухнувшие балки и стропила. Травник поднял взгляд. В пролом над головой заглядывали звёзды.

Всего минуту длилось противостояние, минуту, но и сейчас, когда он вспоминал об этом, травник чувствовал себя стоящим на краю обрыва. И словно при падении в пропасть, душа сжималась в ледяной комок от осознания своей беспомощности, невозможности что-либо сделать. Он вспоминал, как гномы замерли перед драконом и мальчишкой, как медленно стал подниматься Золтан и как Арнольд вынул меч. Он вспомнил, как его рука залезла под рубаху, нащупывая рукоять меча. Он замер, представляя, как дракон сейчас дохнёт огнём, как запылает старая корчма, и гномы с топорами ринутся в атаку, потому что нечего терять, и сам он, и другие смешаются в кровавой схватке. Казалось, драки не избежать. И теперь травник в сотый раз задавался вопросом, почему она не произошла.

Нелепость, случайность – Агата вдруг вошла с намерением устроить им разнос, увидела дракона и упала в обморок. Золтан бросился её поднимать, Вильям поспешил ему на помощь, а Рик всё медлил с нападением. И в этот миг Тил… разревелся. Он всхлипывал, размазывая слёзы по щекам, чумазый, перепачканный. Дракошка развернулся к нему, и гномы вдруг остались наедине с собственной яростью. Жуга буквально чувствовал, как напряжение покидает их. Браги коротко что-то сказал на своём языке, Эльдон огрызнулся, но уже не так сердито. По бороде его струилась кровь. Браги посмотрел на него как-то странно, сунул за пояс топор, затем нагнулся и приподнял маленького гнома – Орге всё ещё валялся без сознания.

– Жуга! – позвал негромко Тил из глубины камина. – Чего они?.. Я же… Я ж…

– Оставьте их, – сказал Жуга и встал из-за стола. Меч травника остался в ножнах. – Эльдон! Браги! Да уберите вы топоры! Эти двое ничего вам не сделают.

– Убрать топоры? – возмутился чернобородый гном. – Ещё чего! Позвали в гости, а у самих то эльфы в камине, то драконы с крыши падают. Как вам верить после этого? А если у вас вампир за стенкой прячется?

– Я не хотел обид, – сказал Золтан. – Мальчишка и дракон вам не враги.

– Клянущь Имиром, я порежалща о швой топор! – сопя и брызгая кровью, проворчал Эльдон. – А у тебя шорвало крышу! – Он провёл рукой по бороде и нахмурился. – К тому же мне выбило жуб. И вшё иж-жа этого шитхи! А пошле ты говоришь, што они не враги!

– Но он ничего вам не сделал!

– Так што ж нам, ждать, пока он што-то жделает?!

– Эльдон, Эльдон, погоди, – осадил его Браги. Повернулся к Золтану: – Не надо споров, Хагг. Эльдон из колена Чёрных гномов – у них со Светлыми давнишняя вражда.

– Но это не значит, что нужно бросаться с топором на первого встречного мальчишку! – возмущённо сказал Жуга.

– Он просто не сдержался.

Эльдон фыркнул, но промолчал.

– Я думаю, что мы уладим это недоразумение, – Хагг встал и отряхнулся. Агата уже пришла в себя и, широко раскрыв глаза, смотрела на происходящее. – Мы перейдём в другую комнату и там поговорим. Верно?

– Я согласен, – быстро кивнул Браги и выразительно взглянул на Эльдона. Тот некоторое время колебался, потом махнул рукой.

– Хорошо, – сказал он. – Только пушть там шначала раштопят камин.

Вспоминать дальнейшее смысла не было. Мальчишку вытащили из камина и отправили с Агатой вниз отмыться, после чего все перешли в другую комнату. Дракона Жуга взял на себя, да Рик и не особенно возражал; как только развели огонь, он привычно улёгся у камина и задремал, потеряв всякий интерес к происходящему, лишь раз приподнял голову, когда вернулся Тил. Агата отдала распоряжение, и в комнате накрыли стол, после чего все долго пили для успокоения нервов. Эльдон под предлогом выбитого зуба выпил больше всех и несколько смягчился, признав в конце концов, что Телли, в общем, неплохой парень, хоть и эльф.

– Клянущь Имиром, – говорил он, задумчиво наполняя кружку, – ешли бы мне шкажали, што я буду шидеть и пить вмеште ш шитхи, я бы умер от шмеха! Надо же – в трубу жалежть… трубочишт нещашный…

Вначале гном посматривал на Рика с опаской, потом, вдохновлённый примером Вильяма, подошёл и даже решился дотронуться. Вильям вытащил лютню (днём Золтан принёс ему струны) и принялся слагать новую песню. В итоге оба прихватили со стола бутылку, уселись у камина и с подачи барда хрипло затянули:

У дракошки четыре ноги,

Позади у него длинный хвост,

Но трогать его не моги, не моги

За его малый рост, малый рост…

Лютня монотонно тренькала. Оба пели по принципу «что вижу, о том и пою», для верности сверяясь с лежащим перед ними оригиналом. Рик благосклонно внимал и сонно жмурился на огонь.

– За что, за что не трогать? – заинтересованно спросил Телли, уже перебравшийся к этому времени за стол.

– Э-э… – замялся Вильям, густо покраснев, – я тебе потом объясню.

Эльдон утробно захохотал, после чего они с бардом добавили ещё и затянули полюбившийся куплет по второму разу. Орге с кружкой в обнимку сидел на краешке стола и косился на них с неодобрением.

– О какой вражде говорил Браги? – спросил его Жуга.

– Вражда? – вскинулся маленький гном. – Какая вражда?

Травник вспомнил, что в тот момент Орге валялся без чувств, и взялся объяснять, но гном прервал его:

– А, понял, понял. Эльдон из северных тангаров. Его предок Монсогнир и предводитель Светлых когда-то не смогли сторговаться о плате за работу. Обычная история, но в тот раз дело кончилось крупной сварой. Это долго рассказывать, но часть гномов попала в рабство к эльфам, часть пошла на них войной… – Орге поёжился, хлебнул из кружки и после паузы продолжил: – Большинство предпочли пойти на мировую, и тогда Монсогнир с отрядом преданных тангаров ушёл и закопался в северных увалах. Они называли себя «Кархазад» – «Чёрные гномы», у них даже доспехи были воронёной стали. Их подкопы и набеги наводили ужас на эльфов. Они взорвали и разорили три эльфийских замка, затопили горную цитадель в Аэглинберге… О деяниях Монсогнира сложено немало песен, как Чёрными гномами, так и другими.

– Да уж, есть чем гордиться, – хмыкнул Жуга.

Браги поднял голову. В глазах его была печаль.

– Ты не понимаешь, Лис, – сказал он. – Ситхи – очень коварный народ, они причинили нам немало горя. Они охотились на нас, как на собак, сгоняли с насиженных земель… Не все, конечно, – поспешил добавить он, поймав взгляд Телли, – только несколько племён. Беда Монсогнира в том, что, поглощённые войной со Светлыми, тангары проморгали новую опасность – людей. Эльфы были хоть и сильны, но малочисленны, а люди размножались как… – двараг замешкался, подыскивая сравнение, – как…

– А кто начал свару?

– Да разве теперь вспомнишь…

– Напрасно ты обвиняешь во всём эльфов, – неожиданно сказал молчавший доселе Арнольд.

– Что ты хочешь сказать? – повернулся к нему Браги.

– У каждой битвы есть другая сторона. Историю пишут победители.

– А если победителей нет?

– Тогда – уцелевшие.

Устав от разговоров, с гудящей от выпитого головой, травник встал и вышел в коридор. Идти вниз не хотелось и тогда Жуга вспомнил про разрушенную драконом комнату. Здесь было холодно, но здесь был свежий воздух, темнота, тишина и думалось гораздо лучше.

…Дверь скрипнула, прерывая его размышления, и на пороге показался Тил.

– Жуга, ты здесь? – окликнул он.

– Здесь. Заходи и дверь прикрой, а то корчму выстудишь.

– Я это… – Тил поёжился. – Я поговорить. Можно?

Он смахнул снег со скамейки, передвинул её к стене и сел, подобрав ноги под себя. Помолчал, собираясь с мыслями.

– Они все говорят, что я… не человек, – сказал он. Травник видел, с каким трудом дались мальчишке эти слова, и не стал его перебивать, лишь кивнул, чтобы он продолжал. – Они сказали, что у них со мной вражда… Но почему… Я хочу сказать: ведь я же ничего такого не хотел!

– Какого чёрта ты залез в трубу?

– Да это… Вы всё равно бы ничего мне не сказали, вот я и решил… Я уже так делал. А здесь и ступеньки есть в трубе. Я ж не думал, что будет так! Я… – он беспомощно развёл руками. Поднял взгляд. – Жуга, я в самом деле ничего не знаю. Я правда из этих?.. Как это могло случиться?

В наступившей тишине неслышно падали снежинки. Тил молча ждал ответа. Жуга только теперь увидел, под каким нелепым углом согнуты колени у мальчишки – человек не просидел бы так и двух минут.

– Я не знаю, что тебе сказать, Тил, – проговорил он наконец. – Я тоже малость обалдел, когда узнал об этом. Может, после поговорим? Не подумай плохого, но Золтан прав – надо искать того, кто знает. Как доску ни верти, а разгребать всё придётся нам, хоть ты и расставлял фигурки.

– Но я их не двигал! Честно, нет! Ты же видел – они сами…

– Видел, – Жуга вздохнул и положил ладонь мальчишке на плечо. – Не бери в голову, я верю тебе, но все эти вопросы без ответов. Хотя теперь мне ясно, кто врал, а кого здесь не должно быть.

– О чём ты?

– Да так, о своём. Скажи лучше вот что: как Рик попал на крышу? Он всё-таки научился летать?

– Не, летать он не может. Я не знаю, как. Однажды я затащил его на крышу, и он, наверное, запомнил.

– А в город как пролез? Ты где его нашёл?

– Да говорю же, я его не находил!

Жуга взъерошил волосы рукой.

– Ты позвал его, и Рик пришёл тебя спасти. Наверное, Золтан прав, раз гномы тоже это говорят – ты ситха, Тил. Только ничего не помнишь. Твоя память просыпается, только когда становится совсем невмоготу. Вот в этой голове, – он ткнул мальчишку пальцем в лоб, – хранятся все ответы. Только их оттуда не достать. Ты должен заставить себя вспомнить. Я ничем помочь не могу. Пойдём в комнату.

– Я не замёрз, – запротестовал Телли, – а там накурено.

– И всё-таки лучше вернуться. Там Рик… и остальные.

– Ты не заходил к Норе?

– Нет. За ней присматривает Агата, а на неё и так сегодня свалилось слишком много. Яд и пламя, что за кошмарная ночь!

У двери в комнату Жуга остановился.

– Проклятое пиво… – он потёр ладонью лоб. – Знаешь, Телли, у меня такое чувство, будто я что-то упустил из виду. Что-то очень важное, какую-то мысль… – травник встряхнулся. – Ладно, пойдём. Может, завтра вспомню.

Никто не заметил их отсутствия. Бард и его новый приятель уже угомонились и уснули, привалившись к драконьему боку. Рядом на полу между ними валялась опустошённая бутыль. Орге что-то негромко объяснял Арнольду. Жуга прислушался к их разговору.

– …конечно, так бывает, – говорил маленький гном, – золото притягивает радугу так же, как железо притягивает молнию. Там, где её начало, там и клад.

– Да разве разберёшь, где у неё начало, где конец?

– А что разбирать? Где золото, там и начало.

Жуга почувствовал, как его тянут за рубаху, обернулся и увидел Браги. В руках у дварага было две кружки с пивом, а в усах и бороде желтели пятнышки горчицы.

– Лис, – с пьяной торжественностью объявил чернобородый гном, – я бы хотел с тобой выпить.

– Браги, я не могу! – запротестовал тот. – Мне и так завтра будет плохо.

– Правильно, – согласно кивнул гном. – Тебе завтра будет плохо. И мне завтра будет плохо. И этим, – Браги указал на остальных, – тоже будет плохо. Так давай выпьем за то, что всем нам завтра будет плохо.

Жуга подумал и не нашёл, что возразить.

– Пожалуй, ты прав, – вздохнул он, принимая кружку. Гном скорчил серьёзную мину и хлопнул травника по плечу, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

– Ты настоящий друг, – объявил он и медленным зигзагом направился к кровати.

И в этот миг раздался голос Телли.

– Жуга! Арнольд! – кричал мальчишка. – Идите скорей сюда!

Все повскакали. Эльдон, спросонья не разобравшись что к чему, зашарил по полу, ища топор.

Закутавшийся в одеяло Тил стоял у стола и указывал на доску, про которую все уже успели забыть.

– Что там?

Тил оглядел подгулявшую компанию и объявил упавшим голосом:

– Ладья поехала.

* * *

Жуга проснулся в полдень. Часы на башне пробили двенадцать, и каждый удар похоронным звоном отзывался в голове. Некоторое время он лежал, размышляя, вставать или не вставать, и в итоге рассудил, что проснулся слишком рано, и повернулся на другой бок. Учитывая то, что спать они легли с рассветом, эта мысль не показалась ему нелепой. Воздух в комнате был душный и спёртый. Пахло дымом, потными телами, пролитым пивом и ещё чем-то непонятным. Травник решил, что так пахнет дракон.

– Жуга! – кто-то тряс его за плечо. – Проснись, уже день давно!

Травник выглянул из-под одеяла. Постепенно в глазах перестало двоиться, и он распознал в склонившейся над ним фигуре Золтана.

– Как ты себя чувствуешь?

Жуга со стоном сел на кровати и ощупал голову.

– Ну вас к чёрту, – сказал он. – Чтоб я ещё когда-нибудь стал пить с гномами…

– Что, так плохо? – сочувственно осведомился Золтан.

– Издеваешься? Я чуть не умер, – Жуга с беспокойством почувствовал, что срочно должен выйти. – Э-э… Где тут нужник?

– Внизу. Тебе помочь спуститься?

– Не надо! – травник встал и решительно отвёл протянутую руку. – Думаешь, я не смогу сом… – его качнуло, – сос… состоятельно справиться со своим самостоянием? Я сейчас.

– Возвращайся скорее! – пряча улыбку, крикнул Золтан ему вслед. – Тебя ожидает большой сюрприз!

Пошатываясь, травник добрался до заветной двери и вскоре с чувством облегчения поднялся обратно. Раскрыл дверь и замер на пороге.

– Яльмар?! – выдохнул он.

– Ха! – вскричал, поднимаясь ему навстречу, светловолосый плечистый бородач. Обернулся к Золтану: – Хотел его от меня спрятать, старый пройдоха? Меня так просто не обманешь. Я так и знал, что он здесь!

– Как ты… – пробормотал Жуга и охнул, когда викинг сгрёб его в объятия. – То есть я хотел спросить, когда…

– Жуга, Жуга! Какая встреча! – гудел варяг. – Эй, Золтан! Прикажи, чтобы нам принесли чего-нибудь закусить. И пива. Пива непременно! Выпьем за встречу, как старые друзья. Я угощаю. И учти, – он с показной серьёзностью покачал пальцем перед травниковым носом, – никаких отговорок я не приму. Агата! Пива! Бочку!

Жуга привалился к стене. Голова его шла кругом.

– Ну почему я не умер вчера?.. – простонал он.

Герта

«Речь с помощью молчания – также речь,

знание с помощью незнания – также знание».

Ленцзы

Весь следующий час варяг пил, ел и рассказывал. Опытная в подобных делах хозяйка сумела найти компромисс между желаниями и возможностями и приказала выкатить не бочку, но бочонок, что вполне устроило всех. Постепенно проснулись и гномы, которые вчера улеглись спать прямо на полу; Эльдон и Браги сперва недоумённо косились на пришельца, но когда Орге, едва продрав глаза, с радостным воплем полез к Яльмару обниматься, успокоились и тоже подобрались к столу. А спустя ещё пару минут заявился и Вильям, ночевавший с силачом в соседней комнате.

– А где Арнольд? – полюбопытствовал Жуга.

– Да ну его, – бард отмахнулся. – Спит как убитый после вчерашнего.

– Так разбудил бы.

– Сам проснётся. Его будить – себе дороже…

Новостей у Яльмара была куча. Он пригнал в Цурбааген свой кнорр «по последней воде» и теперь, сбыв товар, строил планы на новое плавание.

– Обратно через проливы не пойду, – говорил варяг, облизывая жирные пальцы. – Неладно что-то в датском королевстве. Разборки дворцовые… Ну их. К тому же из Норвегии идут войска, прямо через Данию – наш принц на Польшу походом двинулся. Туда сейчас соваться не с руки. А перевозить солдат и без меня найдётся кому.

– Откуда ты всё это знаешь? – Золтан обратился в слух.

– Да не поверите, такая приключилась история! Шли мы недавно к Британским островам пограб… гм!.. поторговать. Так вот. Идём мы, значит, и вдруг нагоняем корабль. Ну, кораблик так себе, шнява [34] голландская, три локтя поперёк… но под датским флагом! Разобрало меня: дай, думаю, взгляну, в чём дело. Ну, пока мы с ними э-ээ… разговаривали, какой-то парень – прыг мне на палубу! Тут мы и отвалили. А он и говорит: я принц датского королевства. И срочно нужно ему обратно в Данию. Ну, говорю ему, может, там у себя в Дании ты и принц, а здесь на корабле командую я, а мне надо совсем в другую сторону. А он денег посулил, печатку показал… Смотрю, вроде не врёт.

Теперь уже и Вильям заинтересовался и подсел поближе.

– Разговорились мы, – продолжал варяг. – Нормальный оказался парень, только малость не в себе. Ну, он мне и нарассказывал! Папаша у него недавно помер, думали, что сам загнулся. Так вот, принцу якобы видение было, будто отравили короля. Папаша заявился и сказал, мол, влили мне в ухо белену, пока я спал в саду. И влил не кто-нибудь, а брат родной папашин. Женился на его вдове и сел на трон. Ну, принц в бутылку и полез.

– Не знаю, что за видение ему явилось, – задумчиво пробормотал Жуга, – а только вряд ли это правда. Если в ухо соку белены влить, ничего хорошего, конечно, не выйдет, но и помереть от этого навряд ли кто помрёт.

– Ну, может, я чего напутал, – снисходительно кивнул варяг, – может, принцу влили, он и взбеленился. Сам знаешь, каково бывает духам верить. Он и решил узнать, кто прав, кто виноват, и вообще как дело было. Только перемудрил малость и замочил одного. Родственнички шум подняли, дядя его в Англию и отослал – испугался, наверное, что и его до кучи пришибут.

Здесь Яльмар прервал свою историю и потянулся наполнить кружку, чем и поспешил воспользоваться Вильям, нетерпеливо ёрзавший на протяжении всего рассказа.

– Ну и плыл бы он себе в Англию! – с горячностью воскликнул бард. – Что же он к тебе прыгнул?

– Так это суть моего, к чему я веду, – терпеливо разъяснил варяг. – Он там стащил письмо. С ним двое ехали с письмом от короля, а в том письме датский король просит английского, чтоб его племянничка по прибытии на острова – того. На виселицу, значит. Чтоб не шумел и государство не позорил. А принц письмо возьми и подмени. А тут и я подвернулся.

– А дальше?

– А дальше – всё. Пришлось крюка давать на Данию. Больше я туда ни ногой, пока там смута не утихнет. Мало ли чего… Пускай сперва разберутся, кто, кого, зачем.

– Уже разобрались, – сказал угрюмо Золтан. – Неделю тому назад Торфин Храбрый вошёл в Данию, и в тот же день твой приятель принц зарезал короля и сам загнулся на дуэли. И королева умерла. Знатнейшие собрались на собрание… Там теперь новая династия.

– Вот как? – хмыкнул Яльмар. – Забавно… Хотя и жаль. Я ждал от принца большего – крепкий был парнишка. А кто теперь там?

– Торфин.

– Ишь ты, где пристроился… Он тоже со своим папашей не в ладах был, потому на Польшу и полез… Ну, хоть что-то прояснилось. А вы, я вижу, тоже не скучали без меня? Дракона, вон, заимели.

Дракон с самого начала привёл варяга в совершеннейшее восхищение.

– Один и Фрея! – говорил он, подливая себе пива и косясь на лежащего у камина Рика. – Вот это морда, зашиби меня Мьёльнир! Надо будет заказать такую же мне на нос… В смысле, на нос корабля. Деревянную. Где ты его достал, такого золотого, а, Жуга?

– Дракон мальчишкин, – рассеянно ответил травник. – Слушай, Яльмар, а тебя-то сюда каким ветром занесло?

– Веришь ли, сам не пойму! – развёл руками тот. – Я ведь отчего и принцу датскому поверил, что мне и самому видение было. Ложусь я спать, и тут вдруг, представляешь, появляется тип с двумя зонтами. Я хвать топор, а он хихикает и говорит мне так: ты, Яльмар, чем за топоры хвататься, лучше, говорит, зайди на обратном пути в Цурбааген, всё равно мимо поплывёшь. А заодно загадку разгадаешь. Какую, говорю, загадку, крапивное семя? А вот какую, говорит: «В корчме у Лиса Лис из Лисса» – что такое? И пропал! У меня такого никогда в команде не было, чтобы так шутить. Думаю: может, ещё кто запрыгнул? Обыскали весь корабль сверху донизу – нету! Я всю ночь потом заснуть не мог, думал.

– Ну и что надумал?

– Ничего. Пришлось плыть. Зато теперь не жалею. Ведь недаром сказано:

Крюк большой

к неверному другу,

хотя под боком живёт.

А к доброму другу

Дорога легка,

хотя до него далече.

– Олле? – Золтан вопросительно взглянул на травника. Тот кивнул. – Вот тебе и ладья. Всё сходится.

– Что сходится? – с подозрением переспросил варяг.

– Стойте, стойте, – Вильям непонимающе переводил взгляд с одного на другого. – Олле-то при чём? Он что, и к нему… тоже?

Золтан хотел ответить, но в этот миг дверь распахнулась и в комнату буквально ворвалась Агата. Жуга впервые видел хозяйку корчмы в таком смятении.

– Золтан! – выпалила та с порога. – Там, в комнате, Линора…

– Что? – травник вскочил.

– Я проверить пошла, как она. Бульону ей принесла…

– Да что с ней, наконец?!

– Нет её!

Золтан переменился в лице, затем, поражённый внезапной догадкой, сорвался с места и выскочил в коридор. Через секунду хлопнула дверь комнаты, в которой спал Арнольд. Травник опрометью кинулся за ним, Яльмар с гномами – за травником. В итоге все застали Хагга стоящим в комнате над грудой свёрнутых вещей, с которой он сдёрнул одеяло.

Арнольд исчез.

– Так вот отчего он так долго не вставал… – пробормотал Вильям.

Золтан разразился проклятиями.

– Нет, каково? – он отшвырнул одеяло и принялся нервно ходить из угла в угол. – Удрал! И девчонку с собой уволок. Ладно, – он сорвал с гвоздя свой плащ и обернулся на пороге. – Ждите здесь, я скоро вернусь. Быть может, мы их ещё найдём.

Яльмар нахмурился.

– Может мне кто-нибудь объяснить, что тут происходит? А, Жуга?

Травник потёр лоб с такой силой, что на коже осталось красное пятно. Взгляд, брошенный им на викинга, был усталым и беспомощным.

– Не сейчас, – сказал он. – Чуть позже. Чёрт, как голова болит… Мне срочно нужно протрезветь.

Викинг хмыкнул.

– Будь мы в море, я бы посоветовал тебе сесть погрести.

– Я знаю способ не хуже.

* * *

– Резче, Тил, резче! Замах короче, ладонь… Я те понагибаю голову, я те понагибаю! На меня смотри! Ладонь свободней, пальцы крепче. Серединой палки отбивайся, концом… бей… вот… так.

– Ай!

– Что, не нравится? Уж если вертишься, так спину прикрывай. Так. Хорошо! Хоро… Гм!

Ладонь мальчишки вывернулась, посох звонко загремел по мёрзлой земле.

– У, ч-чёрт… не успел. Посох дальше не двигается…

– А он и не двинется. Тил, не должно быть остановок. Ты бьёшь, потом уходишь в сторону, делаешь отскок, а посох убираешь за плечо. Приходится вертеть его обратно, ты теряешь время. Смотри сюда: шаг правой, разворот и дальше – на перехват, только не через плечо, а через голову… Следи за ногами! А дальше или хватом снизу, или сбоку, или с разворота, если нужно трахнуть посильней.

Тил шмыгнул носом. Потёр ушибленный локоть.

– А если левая?

– Что – левая?

– Нога. Если я с левой ноги начну?

– Всё так же, но в другую сторону, а то занесёт. И двигайся спокойней, ты теряешь равновесие.

– Да это… Палка в сторону ведёт.

– Тил, не мели чепухи! Сто раз тебе говорил: бьёт не дубинка, а рука, посох лишь её продолжение. Держи за середину – концы уравновесят друг дружку. Удар получится слабее, зато быстрее и короче.

В морозной тишине раннего утра слышался отрывистый стук – кружась, подскакивая и скользя в застывших лужах, травник и мальчишка разминались в узком промежутке заднего двора. По мнению Жуги, лучшего средства от похмелья не существовало, вдобавок Телли не мешало вспомнить кое-что из пройденного. На заиндевелых верёвках, натянутых с забора до стены, парусами задубели простыни и наволочки. Тил подозревал, что травник нарочно выбрал для тренировки это место, ибо Агата пригрозила всеми карами, буде они запачкают бельё, а грязная палка, которую мальчишка уронил уже раз пять, то и дело норовила засветить в висящее полотнище.

– Легко тебе говорить, – буркнул Тил, лизнул разбитые костяшки пальцев и перехватил палку поудобнее. – Сам так мечом рубишься…

– Умеешь палкой, сумеешь и мечом, – сказал Жуга. – А впрочем, ты прав… Но меч это всегда вызов, а враг не должен заранее знать, на что ты способен. У нас в горах говорят: «Умеешь считать до десяти – остановись на восьми». Клинок для тебя пришлось бы делать на заказ, а подходящую палку найдёшь где угодно. К тому же меч – не игрушка.

– Им убивают, – сказал Золтан, подойдя так тихо, что оба вздрогнули от неожиданности. – Кончайте прыгать, и идёмте со мной.

– Дай хоть обсохнуть. Ты нашёл Арнольда?

– Нет, но это подождёт. Сейчас есть дело поважнее.

– Тилу тоже надо идти?

– Ему тем более.

Ходить по городу с драконом было слишком опрометчиво. Поразмыслив, Рика оставили в «Пляшущем Лисе» под присмотром Орге и его приятелей и вскоре уже шагали вверх по узким улочкам, направляясь к окраине. Телли нервничал, но Золтан заверил его, что всё будет в порядке. Яльмар идти не захотел, сославшись на неотложные дела.

– Напрасно ты затеял поселиться в Лиссе, – рассуждал вслух Золтан. – «Городской воздух делает свободным» – это только поговорка. Ты не еврей, чтобы тебе позволили жить в еврейской общине, не купец и не имеешь земельного надела. На что ты вообще надеялся?

– Я купил там дом, – напомнил ему Жуга. – А по закону жителем города считается тот, кто владеет хотя бы восьмой частью городского дома.

Золтан покачал головой:

– Это всего лишь закон, он ничего не меняет. Нормального бюргера из тебя всё равно бы не вышло: в гильдию мастеров тебя не приняли, пошлину ты тоже не платил… Напрасно улыбаешься, Жуга, цех – большая сила. Они повязаны с патрициатом [35] и монастырями, устанавливают цены, арендуют склады, причалы, дома. Нецеховой ремесленник не сможет выжить в городе, а чтобы постороннему вступить в цех, одних денег недостаточно – нужна ещё хорошая родословная. Даже если бы тебе это удалось, ты всё равно считался бы подёнщиком без права заводить собственный очаг, «вечным» подмастерьем… В общем, дурацкая была затея.

– Знаю, – отмахнулся травник. – Мне Рудольф об этом говорил. Хм, – он с интересом огляделся. – Здесь я не бывал. Куда мы идём?

– К одной гадалке. У неё здесь дом.

– К гадалке? – переспросил Вильям, который, прослышав о походе в город, увязался за ними. – Зачем нам к гадалке?

– Это только так зовётся, – рассеянно ответил Золтан. – На самом деле она занимается всем помаленьку – волшебством, гаданьем, собирает редкости, морские раковины, книги… Её зовут Герта, её здесь многие знают. У меня с ней давнее знакомство.

– Она нам сможет помочь?

– Надеюсь, что сможет. Она очень много знает.

С этими словами Золтан остановился возле кирпичной ограды, проход в которой закрывала маленькая дверца, и разговор прервался. Золтан ухватил массивное железное кольцо, с усилием потянул его, и дверь со скрипом отворилась. Травник с удивленьем поднял бровь:

– Она не запирает дверь?

– Нас ждут.

Дома на северной окраине Цурбаагена стояли не так плотно, как в центре или около порта. Улицы здесь были шире, попадались деревья. Кабаки и постоялые дворы остались далеко внизу. Здешние жители предпочитали уединение – каждый дом был окружён забором или каменной стеной, кое-где были даже небольшие сады. У Герты тоже был не особняк, но маленький, вполне приличный двухэтажный дом с разбитым подле цветником с дорожками и небольшой беседкой из камней, похожей издали на грот. Взгляд травника с любопытством скользнул по беспорядочной мозаике квадратных плиток под ногами и задержался на крашенной под бронзу каменной скамейке. Рядом возвышалась мраморная тумба солнечных часов с торчащим треугольником гномона. Увядший и присыпанный снегом цветник выглядел однообразно и уныло, но летом, наверное, был весьма уютен. Телли больше всего заинтересовали часы. Вильям тоже был не прочь их рассмотреть, но Золтан уже стучался в дверь, да и небо было слишком серое, чтоб время узнавать.

Послышались шаги, звякнула щеколда. Жуга ожидал чего-то необычного, что дверь откроется сама или ещё что в этом роде, но открыла им хозяйка. Это была высокая – почти с Золтана ростом, темноволосая женщина лет тридцати, совершенно не походившая на привычных рыночных гадалок. Одета она была небрежно, можно даже сказать, неряшливо – накидка с широченными рукавами и тёплый платок поверх ночной рубашки. На шее в три петли свивалась нить речного жемчуга. Травник принял бы её за служанку, не заговори с ней Золтан.

– Здравствуй, Герта. Впустишь нас?

Мигая от дневного света, гадалка поёжилась от холода и поплотнее закуталась в шаль.

– А, это ты… – хрипло сказала она. Оглядела остальных. – Что ж вас так много-то?

– Я же сказал, что приду не один. Так нам войти или как?

– Ну, заходите, раз пришли. Ноги только вытирайте. И на лестнице не упадите – у меня темно.

Сказавши так, она повернулась и скрылась в доме. Остальные направились за ней.

– Неважное начало, – шепнул травнику на ухо Вильям. Жуга пожал плечами и ничего не ответил – он давно привык не судить о людях с ходу.

Ступеньки скрипели. Дом был тёмен и тих, в застоявшемся воздухе витал сладковатый запах жжёных благовоний. Вдоль лестницы, на стенах, отражая свет, блестела дюжина тарелок красной меди; на них была чеканка, но рисунки пропадали в мешанине символов и букв. Травнику уже доводилось видеть такое. То был звериный круг – небесный календарь, любимая игрушка колдунов и звездочётов. Он обернулся указать на них Вильяму, но вовремя сообразил, что тот их не увидит – слишком здесь было темно.

Тил вошёл последним и теперь неловко топтался на пороге, стряхивая с башмаков налипший снег. Потянулся закрыть дверь. Жуга услышал, как за его спиной зашуршала юбками и тихо вскрикнула Герта, как замедлил шаг, затем остановился Золтан, а после замерли все остальные. Травник обернулся.

Гадалка стояла, ухватившись за перила, глядя вниз, за спину травника. На её бледном лице с широко раскрытыми глазами медленно проступала улыбка – появлялась и вновь пропадала, как недоверчивый зверёк. Рука бездумно теребила ожерелье, будто ей стало трудно дышать.

– Светлый… – тихо выдохнула Герта.

Нить лопнула, и белый дождь жемчужных зёрен, сухо щёлкая, запрыгал по ступенькам.

* * *

– Elen sila lumenn omentilmo, mellon.

Слова срывались с губ гадалки торопливо, но при этом всё равно звучали плавно, даже когда она сбивалась. Это был язык певучий, лёгкий, с придыханием на гласных, смутно бередящий память своей похожестью на все другие языки. Золтан с интересом наблюдал за происходящим, не пытаясь вмешаться. Наконец Герта умолкла, и Тил, всё это время неловко переминавшийся у основания лестницы, угрюмо покосился на Жугу.

– Я что, должен ответить? – спросил он. Травник пожал плечами.

Гадалка растерянно переводила взгляд с Золтана на Телли и обратно.

– Не понимаю… – она нахмурилась. – Не может быть, чтоб я ошиблась… У меня плохое произношение, Золтан? Или он всё-таки не ситха? Кто он? Просто альб?

– Да нет, не альб, – ответил тот. – И произношенье у тебя, наверное, хорошее. Он просто тебя не понимает.

Герта удивлённо заморгала:

– Совсем-совсем не понимает?

– То есть абсолютно. Тил потерял память. И я попросил тебя помочь.

– Ах, так… Тогда пройдёмте.

В комнате наверху был круглый стол, накрытый малиновой бархатной скатертью, четыре стула и камин, в котором теплился огонь. С окна свисали легкомысленного бежевого цвета занавески, отделанные по краям голландским кружевом и кисточками, у стены примостился погребец с застеклёнными дверцами. Больше здесь не было ничего, даже традиционного хрустального шара. Всё это совершенно не походило на обычное жилище гадателей, и Жуга слегка растерялся. Гадалка меж тем подошла к буфету, без лишних предисловий нацедила в бокал вина и, осушив его одним глотком, кивнула на стулья:

– Садитесь. – Потёрла виски, подняла взгляд на мальчика. – Как твоё имя?

– Тил.

– О, нет, не Тил, а…

– Телли, – поправился тот. – Меня зовут Телли.

– Ты один?

– У него живёт дракон, – вмешался Золтан. – Крылатый, золотой, шести шагов в длину. Зовётся Рик.

– Крылатый?! – обернулась Герта. – Ты сказал: «крылатый»?

– Да.

– Шести шагов… – задумалась она. – Маленький, летать ещё не может. Странно. Он с вами? – Все четверо дружно помотали головами. – Жаль, жаль. Ну, хорошо, взгляну на него в другой раз.

Она вновь наполнила бокал. Золтан нахмурился.

– Не пей вина, Гертруда, – с неудовольствием сказал он. – Нам нужно точное предсказание. Если мы не вовремя, то…

– Замолкни, Хагг! – резко бросила та, не дав ему договорить. – Что ты понимаешь в предсказаниях? Мне впервые в жизни повстречался настоящий эльф, а память вернуть и людям не всегда удаётся… Ладно, – она поставила бокал и обернулась: – Телли? Садись сюда, поближе к огню.

– Мне не холодно, – запротестовал тот.

– Всё равно садись. Мне нужен свет.

Она зажгла и укрепила в поставце тонкую, облепленную крошками лучинку. Заструился дым. Тил сжался в ожидании табачной вони, но принюхался и успокоился. Травник же, наоборот, недовольно нахмурил брови, но ничего не сказал. Гертруда между тем взяла с каминной полки медальон – каплю полированного серебра на цепочке и присела перед Телли на колени. Покачала медальоном у него перед лицом.

– Расслабься. Успокойся. Не закрывай глаза, следи, как движется вот это. И считай.

– Раз, два, три… – послушно начал Телли. Закончил дюжину и сбился: «Дальше не умею».

– Не страшно. Начинай сначала каждый раз.

– Хорошо… Раз, два…

– Про себя.

Она возилась с ним минут пятнадцать, после чего встала и потёрла пальцами глаза. Встряхнула головой. Нахмурилась.

– Не получается. Мешает что-то. Ну-ка, выйдите. Да-да, все трое. Вон в ту комнату. Золтан! Покажи им… ну, ты знаешь.

В соседней комнате был стол и полки, сплошь уставленные книгами, пергаментными свитками, поделками из серебра и янтаря и морскими диковинами – кораллами, черепашьими панцирями, морскими звёздами, раковинами, мёртвыми рыбами и осьминогами в залитых воском банках голубоватого стекла. На подоконнике и полках, в глиняных горшках росли домашние цветы. Везде всё было чисто и по-женски аккуратно.

Вильям при виде такого изобилия книг враз позабыл, зачем они сюда пришли, и осмелел настолько, что решился спросить:

– А можно я пока книги посмотрю?

Герта вопросительно скосила глаз на Золтана:

– Кто он такой, Хагг?

– Вильям. Он миннезингер [36].

– Ладно, пусть смотрит. Только проследи, чтобы он ничего не разбил.

И Герта задёрнула занавески.

Стул здесь был только один, и по молчаливому согласию никто не стал садиться. Золтан остановился у окна. Вильям двинулся вдоль полок, касаясь пальцем книжных корешков. Из-за тяжёлой драпировки еле слышно доносились голоса.

– Интересно она тут живёт, – заметил Жуга, обращаясь к Золтану. – Давно ты с ней знаком?

– Порядочно, – рассеянно ответил тот.

– Она сможет вернуть Телли память?

Взгляд, брошенный Золтаном на травника, показался Жуге укоризненным.

– Она пытается, – мягко сказал он. – И лучше, если мы не будем ей мешать.

– О, смотри! – Вилли подхватил за корешок и вытащил толстый том. – Амирдовлат Амасиаци, «Ненужное для неучей»… Жуга! Не хочешь почитать? Тебе должно быть интересно.

– А что это?

– Трактат по медицине.

Жуга смутился.

– Да не умею я. Вот разве что ты вслух прочтёшь.

– Вслух? Гм! Так… – Вильям раскрыл книгу наугад и начал читать: – «Базилик мелколистный. Лучший вид тот, что похож на чабрец. Природа его горяча и суха во второй степени. А некоторые говорят, что суха и холодна. Он помогает при излишках влаги в мозгу. А с холодной водой обладает вяжущими и смягчающими свойствами. Он открывает закупорку в мозгу и выводит пар. Закрепляет кишечник. Укрепляет грудь и лёгкие и очищает лёгкие от густой слизи. Помогает при лисьей болезни, если смазать соком. А если дать съесть с холодной водой или понюхать, то нагонит сон. И говорят, что его вредное действие устраняет кувшинка. Масргуз говорит, что он помогает при ожоге огнём. Но вызывает головную боль и заставляет много спать».

– Занятно… Только почему всё в кучу? А ну, зачитай ещё.

– «Жир слона. Если человек смажет им тело, то звери не приблизятся к нему».

– Не знаю, проверять не доводилось.

– «Ох горе, свербит, полезти мыться…» А, нет, это переписчик, на полях… А, вот ещё интересно: «Жир крокодила. Гегианос говорит, что если его салом смазать место его же укуса, тотчас же успокоит боль и исцелит».

– Чьим салом? Гегианоса?

– Да нет, крокодила.

Травнику припомнилось чучело огромной ящерицы, виденное им в доме мага Бривеллиуса. Он хмыкнул и с сомнением покачал головой:

– Может, оно и так, а только вряд ли это поможет, если цапнет крокодил: сдаётся мне, там мазать будет уже нечего.

– «Лисий жир. Успокаивает ушную боль. Если растопить с маслом лилии и кусочек жира положить в ухо, то успокоит также и зубную боль. А если смазать им кусочек дерева или щепку и положить в каком-нибудь углу дома, то все блохи соберутся там. Испытано».

– Однако… – травник выглядел ошарашенным. – Знаешь, Вилли, ты там этого… того. Пожалуй, хватит. Как-нибудь в другой раз почитаем.

– В другой раз так в другой раз, – согласился бард, захлопнул книгу и продолжил своё путешествие вдоль полок.

Из-за драпировки вдруг донёсся топот ног, негромкий смех и быстрая скороговорка. В разговор двоих как будто вмешался третий. Жуга встревоженно приблизился к двери, потихоньку сдвинул занавеску и замер, где стоял. Замахал рукою:

– Золтан, посмотри.

Хагг приблизился бесшумным шагом, заглянул в приоткрывшуюся щель и с удивлённым лицом повернулся к травнику:

– Ты уверен, что это он?

– Он самый.

– Если бы сам не видел, ни за что бы не поверил! Откуда он взялся?

От книжных полок донёсся радостный возглас Вильяма:

– Эй, посмотрите, что я нашёл!

Жуга и Золтан зашикали на него и вновь приникли к дырке в занавеске.

* * *

– Телли… Телли, ты меня слышишь?

– Да, я слышу.

– Год назад… Ты вспоминаешь, что случилось год назад? Ты можешь рассказать, как ты сюда попал?

– Вода… Её там очень много. Дверь… В прошлый раз она была непроходима, я думал…

– Что ты думал? Телли, что ты думал?

– Не должно… было… быть… Второй бросок через грань… Аи… аи рив’ен таил, таэсс ам’ен эллома… Эсс’аэдрин ам’ен…

– Ох, Господи, опять… Кьен… кьен… Чёрт, как это по-ихнему? Кьен аэдрив ам’ен? Тьен Рик?

– Эсс’а, тьен Рик.

– Рик – энно деа мэллон эс?

– Таисс’а неа мэллон… Рик – хиа лор ам’ен эллома. Ювин.

Герта откинулась на спинку стула перевести дух. Они говорили уже десять минут, то и дело переходя на эльфийский. Порою она не понимала, о чём речь, но главное сделалось ясно. В горле у Гертруды пересохло. Она потянулась за бокалом и испуганно вздрогнула, обнаружив, что в комнате, кроме них, есть кто-то ещё. Это был гибкий паренёк, затянутый от шеи до пят в цветастое трико; рядом с ним примостились два сложенных зонтика – чёрный и пёстрый. Он сидел на столе, качал ногой и с интересом наблюдал за происходящим, а когда обнаружил, что его заметили, захихикал и спрыгнул на пол.

– Ты откуда здесь взялся? – Герта еле нашла в себе силы, чтоб задать вопрос. – Кто ты такой?

– Я Олле, – с готовностью раскланялся тот. – Я прихожу, когда спят. Но сейчас спишь не ты, и я пришёл не к тебе. Эй, Тил! Ты слышишь меня?

– Слышу, – отозвался тот, не открывая глаз.

– Я Олле, ты помнишь меня? Настала твоя очередь. Я пришёл, чтоб сказать, что отныне ты больше не будешь забывать свои сны. Эй, ты меня понял?

– Да. Я понял.

– Ну, вот и отлично. А теперь – вспоминай.

И он хлопнул в ладоши.

А затем пропал.

* * *

– Он всё ещё не проснулся, Герта?

– Не знаю. Я не думаю, что он проснётся сразу – было очень непросто погрузить его в транс. Задал ты мне задачку, Золтан. Но я тебе благодарна. Нечасто узнаёшь зараз столько нового.

– У него глаза закрыты. Тил! Тил, очнись! Ты меня слышишь?

– Помолчи, Жуга.

– Этот парень с зонтиками… Олле… Такое впечатление, что он тут взялся из ниоткуда: я не видела, как он вошёл. Вы его знаете?

– Я потом тебе расскажу. Тебе что-нибудь удалось узнать?

– Очень немного. Его память, как дуршлаг, он многого не помнит, но дыры постепенно затягиваются фантомными воспоминаниями. Он думает, что потерял память после войны и тогда же нашёл яйцо дракона. На самом деле он – младший навигатор из клана зелёных эльфов. Очень интересная амнезия: без заикания и без потери речи. Глубинные пласты побиты здорово, поверхностные почти не затронуты. Так бывает очень редко.

– А почему он всё забыл?

– Была сильная травма при переходе. Я не поняла, какая – много незнакомых слов.

– Герта, брось прибедняться! Если кто и знает в этом городе язык Светлых, так это ты, иначе я обратился бы к кому-нибудь другому. Давай рассказывай.

– Ладно. Если вкратце, суть такова: они с Риком отрабатывали обряд перехода, но Врата почему-то оказались активными. Этого не должно было быть: их запечатали, очень давно. Произошёл пробой. Телли не был к этому готов, они натолкнулись на что-то – тут я опять не поняла, и теперь не могут найти обратный путь: Телли повредился в памяти, а Рик слишком молод – всего четыре линьки.

– Ясно, – нахмурился Жуга. – Одного я только не пойму: зачем ему нужен Рик?

– Драконы – великие мастера путей, – Гертруда перевела взор на травника. – Тил говорит, что переход возможен только в некоторых зонах, их называют Вратами. Чаще всего они находятся в воде и в воздухе: наземные Врата использовать опасно – неоднородная среда, несовпадение высот… Только Высокие эльфы могут своей волей открывать Врата и проводить сквозь них корабли, остальные нет. А драконы открывают их где угодно и когда захотят. Зелёные эльфы в дружбе с драконами и путешествуют на них. Но Рик нелетучий, так что это были водные Врата. Отсюда бредни про источник и яйцо.

– И что?

– В общем, всё. Да, чуть не забыла: дракон заляжет в спячку, если станет холодно. Он уже сейчас подыскивает подходящее убежище. Телли говорит, что Рик недавно полинял. Первое время после линьки шкура мягкая, и дракон растёт очень быстро. Если он не опробует крылья до зимнего сна, складки ссохнутся и затвердеют. Тогда он никогда не сможет летать.

– Никогда? – переспросил Жуга.

– Во всяком случае – до следующей линьки.

– Это сколько ждать примерно?

– Трудно сказать. Я думаю, лет сто или двести.

– Сколько?! – невольно вырвалось у Вильяма.

– Я не спрашивала, но, насколько мне известно, промежутки между линьками у дракона раз от разу возрастают. От вылупления до первой проходят дни, от первой до второй – недели, от второй до третьей – месяцы, потом в ход идут годы, а после – десятки лет. Молодой дракончик вылупляется фиолетовым, потом цвета сменяются обратной радугой: синий – голубой – зелёный… Ну и так далее. Вам понятно?

– Не совсем, – признался травник. – Все эти слова…

– Сейчас он жёлтый. В этом возрасте драконы учатся летать. Потом он подыщет себе подругу и снова сменит окрас.

– Я слыхал, что старые драконы чёрные как ночь, – вмешался Золтан.

Герта покачала головой:

– Чёрного дракона никто никогда не видел, – сказала она. – Но спорить с тобой я не стану. Кто знает, сколько лет живут такие существа?

– О, – вдруг раздался насмешливый голос из-за стола, – драконы живут долго. Вам и не снилось, как долго они могут жить!

Все обернулись и с изумлением уставились на Олле, который снова восседал на краешке стола, вертя в руках раскрытый зонт.

– Снова ты, – нахмурился Жуга. – Что на этот раз?

– Хотел уйти, но вы так интересно говорили… А Тил всё ещё спит.

– Что ты с ним сделал?

– Я? Да, в общем, ничего. Я просто забыл сказать вам об одной вещи: он не проснётся, если не позвать его по имени.

– Но мы же звали…

– Ой, – Гертруда сморщила лоб и потёрла виски. – Верно. Я забыла сказать: его зовут не Телли, просто это имя «всплыло» в первый момент и закрепилось в новой памяти. Тельри – так называется большой род Светлого народа.

– А его какое имя?

– Он не говорит. Не хочет говорить.

– Вообще, – вмешался Олле, – я бы мог вам помочь.

– Ты знаешь его имя? Откуда?

– Из снов, – просто ответил Олле. – Из его собственных снов.

– Олле, кончай загадывать загадки! – рявкнул Жуга, багровея лицом. – Не до того сейчас. Что весело во сне, то скучно наяву.

– А, верно, верно! – Олле закивал, прищурил глаз и погрозил травнику пальцем. – Но я-то вам снюсь. А может, и вы все кому-нибудь снитесь. Ладно, Лис, я позову его. А тебе, чтоб не скучал, загадаю ещё. Слушай:

Часы покажут нос и глаз

в холодном ноябре,

Лекарство при тебе сейчас

как муха в янтаре,

Попутчика себе найдёшь,

где скисло молоко,

Чужой корабль поведёшь

на запад далеко,

Когда засветится в воде

осенний солнца луч,

Конец игры настанет, где

кипит Драконов Ключ.

– А теперь прощайте. Оп!

Он захлопнул свой зонтик и, прежде чем Жуга успел сказать хоть слово, пропал без следа.

– О какой игре он говорил? – нахмурилась Гертруда.

– Я после расскажу, – угрюмо сказал травник и спросил, не оборачиваясь: – Кто-нибудь запомнил эту галиматью?

– Я записал, – несмело сказал Вильям. – Вот.

Он протянул раскрытый том, который прихватил в соседней комнате. На титульном листе свинцовой палочкой карандаша коряво были выведены строки.

– Идиот! – Герта выхватила книгу у него из рук. – Кретин! Нашёл где рисовать свои каракули… Золтан, кого ты притащил?

– Прости, Гертруда, – нахмурился Хагг, – но эти «каракули» сейчас важней любой книги. Если хочешь, я заплачу за чистку.

– А, ладно, – гадалка устало махнула рукой. – Свинец всё равно не стирается. Кстати, зачем ты её взял?

– Я хотел попросить почитать. Это Артур Брук. Я думал…

И в это мгновение Тил открыл глаза. Все сразу умолкли.

– Телли! – травник склонился к нему. – Как ты?

– Рик… – хрипло сказал тот. Сглотнул и посмотрел на травника. – Где Рик?

– Наверное, в корчме. Ты что-нибудь помнишь?

– Не знаю… – Телли медленно встал. – Нет… Не помню. Но у меня такое чувство, что я срочно должен найти Рика. Это очень важно. Я не знаю, почему.

– Я знаю, – сказал Жуга. – Пойдём. Я объясню по дороге.

* * *

– Всё, хватит! Яд и пламя, я сейчас с ума сойду.

Жуга вскочил из-за стола и нервно зашагал по комнате. Попавшаяся ему под ноги табуретка с грохотом улетела в угол. Золтан осторожно поставил на стол свою кружку. Нахмурился.

– Эй, возьми себя в руки! Я не хочу второй раз тратиться на ремонт.

– Чушь какая, – травник остановился и сжал кулаки. – Чтоб он провалился, этот Олле, с его шутками!

– Скажи спасибо, что он сказал хотя бы это.

– А что толку, Золтан, что толку? «Часы покажут нос и глаз» – как это понимать? Как часы могут это показать? Ну, нос ещё туда-сюда: быть может, это значит, что часы меня обманут, но – глаз… Странно. Необычно. Зачем?

– Не придавай этому значения. Такие предсказания всегда звучат туманно и становятся понятны, лишь когда сбываются.

– Тогда какой прок от них?

– Да никакого, если будешь бегать и орать!

Жуга покосился на Золтана, опустил глаза. Прошёлся пятернёй по волосам.

– Извини. Я просто устал. Ты прав, нет смысла беситься. Я подумаю об этом позже. Ты узнал, где Арнольд?

– Ещё нет. Из города он вряд ли уехал – слишком заметен. Он где-то очень хорошо залёг, должно быть, у своих друзей, иначе мои люди давно бы его сыскали.

– Н-да… Вилли, может, ты чего надумал?

Вильям, сидевший на другом конце стола, покачал головой:

– Не знаю… «Чужой корабль» – это может быть корабль Яльмара, если только ты уговоришь его куда-то плыть. «Попутчик», «Молоко»… Не знаю.

– «Драконов Ключ»… – Золтан сцепил пальцы. – Может, это тот источник возле Лиссбурга?

Сидевший у камина Телли поднял голову:

– Это значит, мы должны вернуться?

– Чушь, – нахмурился Жуга. – Он не кипит, это просто спокойный родник. Тут что-то другое.

– А «лекарство»? Может, снадобье из твоих запасов?

– Да я сто лекарств с собой таскаю! – взорвался травник.

– Жуга-а, – Золтан предостерегающе поднял палец. – Мы договорились.

– А? Да, да, извини, – он снова сел за стол. – Как Рик, Телли?

Тил отвёл свой взгляд. В глазах его блестели слёзы.

– Он засыпает, Жуга. Он засыпает.

Как бы подтверждая его слова, дракончик широко зевнул и завозился, поудобнее устраивая голову, как кошка, на передних лапах. Лежал он в странной позе – задние ноги были вытянуты параллельно длинному хвосту. Сложенные крылья покоились на спине.

– Видишь?

Жуга промолчал.

Они очень спешили, возвращаясь от гадалки, но спешка оказалась ни к чему – дракошка мирно спал под временным присмотром Орге и Агаты и вовсе не собирался исчезать. Тил ничего не помнил из того, что говорил Гертруде. Собственные слова оказались для него полнейшим откровением. Он молчал почти всю дорогу и лишь когда увидел Рика на прежнем месте, вздохнул с облегчением.

Дварагов тоже впечатлила история Телли.

– Так, значит, лаиквэнни, – хмыкнул Орге, скребя в затылке. – Вот видишь, Эльдон, зря ты бушевал – с зелёными вы никогда не воевали.

– Это уж точно, – согласился тот. – А вшё равно не по шебе.

Браги задумчиво глотнул из кружки.

– Значит, говоришь, если Рик не полетит до холодов, он вообще не сможет полететь?

– А может, так оно и лучше? – встрял в разговор Эльдон. – Летучий дракон – одно шплошное бешпокойштво.

– Думай, что говоришь! – рявкнул Орге. – Без него мальчишке не вернуться!

– Што верно, то верно… А может, ему прошто надо шкомандовать: «Лети»? А, Тил?

Телли помотал головой:

– Он не обучен такой команде, он ещё маленький… Да я её и не помню.

– Плохо дело, – Золтан побарабанил пальцами по столу. – Может, всё-таки вы трое вспомните, как научить летать дракона?

– Иждеваещща?

– И в мыслях не было… Н-да… – он повернулся к травнику: – Придётся тебе опять сходить к Гертруде. Вам есть о чём поговорить. И прихвати доску, может, она и насчёт неё чего посоветует.

– А ты, что, не пойдёшь?

– У меня дела, – он встал. – Возьми с собой, вон, Вильяма. Заодно и книгу отдадите. Ты ведь уже прочитал её?

– Да, – бард кивнул. – А стихи Олле даже переписал.

– Чёрт с ними! – Жуга треснул кулаком по столу. – Я их и так уже навек запомнил.

– Жуга-а…

– Всё, всё. Молчу.

– И правильно. Идите лучше разомнитесь, пока не стемнело.

Сказавши так, он встал и вышел. Тил и травник, переглянувшись, без слов взяли палки и последовали за ним на двор, оставив за спиной камин и душную корчму. Дул сильный западный ветер, луна вышла из-за туч. Небо над городом медленно темнело. Воздух был чист и прозрачен.

– Холодно, – поёжился мальчишка.

– Сейчас согреемся. Давай. Ты первый.

Два посоха скрестились раз, другой. Тил принял удар, повернулся, ударил – и посох травника, крутясь, взлетел в темнеющее небо. Упал и застучал по стынущей земле. Тил замер. Отступил назад.

Воцарилась тишина. Некоторое время они стояли неподвижно, затем травник медленно поднял голову:

– Как ты это сделал?!

* * *

– Ноябрь кончается, – Вильям плотней закутался в свой плащ. – До декабря остались считаные дни. Если что и случится с часами, то скоро. Ты слышишь? А, Жуга?

– Да.

Сыпал снег. Сырой промозглый ветер продувал насквозь. На улицах было тихо и безлюдно. Вильям и травник шли через канал. Камни старого моста обледенели и скользили под ногами. Жуга остановился и поправил капюшон. Вильям остановился тоже, облокотился на замшелый камень парапета, плюнул вниз и задумчиво проследил, как плевок снесло под мост: шёл прилив. Рябило. Вода в холодных пятнах масла качала на волнах объедки, мусор и пустую винную бутылку. Отражённые силуэты домов сливались в неровную зубчатую стену. На барже, ошвартованной у берега канала, дымила труба, горьковатый угольный дымок стелился над водой. Вильям в очередной раз подивился хитрости местных жителей: многие здесь жили на воде – в Цурбаагене было четыре больших канала и с десяток маленьких, а с обитателей барж налог на землю не взимался.

Со стороны порта, несомая приливом, выгребала лодка.

Травник молчал. Ему было не по себе от пустоты под рубахой – свой меч он теперь оставлял в корчме. «По городу с мечом не ходят, это раз, – сказал ему Золтан. – Ты не рыцарь и не дворянин, это два. Задержит стража – не отбрешешься. И потом, Герта не любит, когда к ней ходят с оружием, это три. Так что не стоит лишний раз гусей дразнить».

Жуга предпочёл не спорить.

К мосту подбежала девушка. Помедлила, завидев прохожих, и поспешила перейти, держась другого парапета. Летящим шагом скрылась в снежной пелене. Вильям посмотрел ей вслед и вздохнул. Повертел в руках свёрток с книгой. Взгляд его серых глаз был непривычно задумчив и рассеян.

– Как думаешь, она нас ждёт?

– Кто ждёт? Гертруда?

– Да.

– Не знаю. А что?

– Да неудобно как-то. Грязные, немытые. Смотреть противно.

Травник усмехнулся, представив их со стороны: Вильям в полукафтанье с покушеньями на моду и какой-то хмурый рыжий тип, до глаз закутавшийся в плащ. И руки торчат из куцых рукавов едва ли не по локоть. Ни дать ни взять – заказчик и убийца обговаривают цену.

Вильяма, похоже, одолевали те же мысли.

– Приодеться толком даже не смогли, – проворчал он сквозь холод и ветер, – а ещё в гости к даме собрались… Ты, вот, к примеру, что на себя нацепил? – он дёрнул травника за полу рыжего плаща.

– Отстань.

– Ну, что это по-твоему? А?

– Шуба. Лисья.

– Всё б тебе хихикать…

– Не бойся, в обморок не упадёт. Сама вообще в халате гостей привечает.

– Побрился бы хоть!

– Завтра.

– Дремучий ты человек, Жуга, – вздохнул Вильям. – Ни такту в тебе, ни обхождения. Женщина – существо тонкое, деликатное, к ней особый подход нужен. Образованную женщину по нынешним временам нечасто встретишь, – он призадумался. – Обычно женщины глупы и безрассудны, но иногда способны на поступки благородства удивительного, вот как Гертруда с этой книгой. А такого книжного собранья, как у неё, я давненько не видал.

– Что-то мне про книги верится с трудом, – хмыкнул травник. – Ты не влюбился часом, а?

– Да ну тебя! – отмахнулся бард. – У всех вас одно на уме. Ладно бы ты чего смыслил в любви, так нет, а туда же.

– Любовь – очень сильная штука, – задумчиво сказал Жуга, глядя вдаль. – Она поглощает тебя всего, без остатка, заставляет делать всякие глупости, отравляет, как яд… Я ненавижу это чувство.

– Дурак ты.

– Я знаю. Ладно. Я замёрз, пойдём.

Они прошли вдоль берега квартала два, свернули несколько раз и после недолгих поисков остановились у знакомой калитки.

На сей раз им открыли сразу. Сегодня Герта, не в пример себе вчерашней, выглядела лучше – красное с зелёным платье, волосы уложены в подобие причёски, на губах кармин. Разорванную нитку жемчуга сменила тонкая цепочка с медальоном.

– А, это вы…

– День добрый, – поздоровался Жуга. Вильям стащил с головы берет и не без галантности раскланялся. Гадалка кивнула в ответ.

– Сегодня нас только двое. Тил… Видишь ли, Гертруда…

– Я знаю. Золтан мне сказал, что Телли не придёт. Входите.

На лестнице Вильям обернулся.

– Видал? – он кивнул Герте вслед. – Это, по-твоему, халат? Эх, ты, деревня…

– Всё равно, – пожал плечами травник. – Серое ей не идёт.

В приёмной было натоплено, но в меру. Прислуги Герта не держала и всю работу, даже самую тяжёлую, по дому делала сама. Стол был завален книгами, пергаментными свитками и стружками от перьев, похожими на срезанные ногти. На краешке стола, к удивлению травника, примостился хрустальный шар. Был он маленький – с кулак, зеленоватого оттенка, непохожий на другие.

– Я думал, ты не пользуешься шаром.

– Я спрятала его вчера. Золтан предупредил, что у тебя с ними проблемы.

– Не то чтобы у меня, скорее, у них со мной. Хрупкие они, – он поднял взгляд. – А что ж сегодня-то?

– Проверить надо кое-что, одну теорию. Садитесь.

Она подвинула к себе стул, перебрала бумаги и вытащила один листок.

– Я посмотрела свои записи и книги, – начала она. – Это касается вашего друга с зонтиками.

– Олле? – вскинулся Вильям. – Что с ним?

– Это трудно объяснить. Что-то выбросило его из нашей реальности, но удар был недостаточно силён, чтобы он ушёл навсегда. Он слишком привязан к этому миру и постоянно возвращается. Но плоскость колебаний так растянута во времени, а инерция так велика, что Олле пробивает ткань нашего мира и снова уходит. И так раз за разом.

Жуга и бард переглянулись.

– Я ничего не понял, – сказал травник.

– Я тоже, – поддакнул ему Вильям. – Попроще можно?

– Можно. Представьте иголку и холст. Холст – это как бы мир, а иголка – Олле. Игла проходит через ткань, выходит с другой стороны, потом обратно… Теперь понятно?

– Вполне, – кивнул Жуга. – А нитка за иголкой тянется?

– Я не думаю, что он что-то «сшивает»: он, скорее, не игла, а шило – только дырки делает. Сны людей для него как маяк. А может, сны и есть уже дырки в ткани реальности.

– Его можно вернуть?

– Не знаю. Слишком мало данных. Возможно, эти колебания затухают. Но вообще, судя по вашим рассказам, он там вполне освоился. Похожий случай был лет сто, сто пятьдесят тому назад – парнишку звали Рип ван Винкль. Он ушёл в лес и пропал. А после кто-то похожий на него стал являться детям перед сном. С мешком влезал через трубу по верёвке и сыпал им в глаза песок, чтобы заснули. Потом он объявился, спустя почти сто лет, ничуть не постарев, и всё прекратилось. Хотя песочного человечка поминают до сих пор.

– Странно, – проговорил задумчиво Вильям. – Мне Олле рассказывал стишок про человека с верёвкой и мешком, который исчез в лесу. А у меня на родине поют колыбельную про Вилли Винки: «Крошка Вилли Винки ходит и глядит, кто не снял ботинки, кто ещё не спит…»

– Наверное, это тоже был он, – Гертруда заглянула в пергамент. – Ещё упоминается человек, который капал в глаза спящих сладким молоком, но это было так давно, что даже нет ссылки на время. Вообще, такие случаи редки. Во-первых, нужен очень мощный первоначальный импульс, чтоб покинуть этот мир мгновенно и живым, а во‑вторых, сны – притягательная штука, но не каждый человек способен в них существовать. Для этого нужен особый склад ума, такое, знаете ли, чувство равновесия…

– Он канатоходец.

– А, тогда понятно. Жаль, я не знаю, что случилось.

– Может, это поможет? – Вильям полез в кошель и достал наконечник стрелы. – Я… гм… Олле исчез, когда в него попала стрела. У неё был точно такой наконечник.

Гертруда осторожно попробовала пальцем остриё. Нахмурилась.

– Откуда это у вас?

– Мне дал Рудольф из Лиссбурга. Принёс штук десять.

– У него их целый бочонок, – подтвердил Жуга. – Я не знаю, что это, но если он не врёт, их сделал маг по имени Эйнар.

– Эйнар? – переспросила Герта. – Эйнар Орчиз? Который высвистывал ветер?

– Не знаю. Рудольф говорил, что этот Эйнар хотел стать дельфином и однажды исчез.

– Тогда это он. Очень интересно! Могу я это взять на пару дней?

– Разумеется, – кивнул Вильям.

– Я вот ещё что хотел, – Жуга достал мешок и выложил на стол дощечку. – Что ты скажешь вот об этом?

– АэнАрда! – воскликнула Герта. – Я думала, их уже не осталось.

– По-моему, я это уже слышал, – пробурчал Жуга. – Это всё?

– Золтан намекал, что у тебя есть для меня какой-то сюрприз, но такого я не ожидала. Превосходный экземпляр! – Глаза Гертруды светились восхищением. – К тому же в фазе активации… Уже конец игры?

Травник вздрогнул.

– С чего ты взяла?

– Всего пять фигур осталось.

– Их и было пять. С самого начала.

– Не понимаю, – нахмурилась та. – Должно быть восемнадцать. Сколько сделано ходов?

– Я не считал. Десяток или два.

– И все – с пятью фигурами? Невероятно! – Герта вскочила и направилась к камину. Оглянулась запоздало. – Ты позволишь мне взглянуть на фигуры противника?

У травника отвисла челюсть.

– Это можно сделать?!

– Да, конечно… – Гертруда осеклась на полуслове и нахмурилась. – Постойте, постойте. Так вы не знали? Как вы тогда играете?

Жуга вздохнул.

– Никак.

* * *

– Ну и ну… Как вам это удалось?

Курился дым. Ароматическая палочка светилась красным огоньком. Над доской, на тонкой и высокой проволочной треноге покоился хрустальный шар. Свет шести свечей, установленных в углах доски, отражался в глубине хрусталя и зеленоватым, чуть мерцающим сиянием струился вниз. Повсюду за пределами стола царила темнота – Гертруда занавесила окно, а огонь в камине догорел. Дым от курительной свечи стелился над столом, и в его тяжёлых стынущих клубах проступали очертания невидимых фигур. Жуга и Вильям боялись шевельнуться и дышали в сторону, чтобы не разрушить призрачную картину.

– Одиннадцать фигур, – сказала Герта, – и на удивление хорошая позиция!

– У кого хорошая позиция? – невольно вырвалось у травника.

– У белых. Взгляни сам: пешка на проходе и прикрыта ладьёй, белый воин запер чёрного и готовится атаковать левый фланг, лис взял на вилку воина и дневного охотника, а дракону ничего не угрожает.

– Ты действительно так думаешь? – Жуга с сомнением потёр небритый подбородок. – Одиннадцать к пяти – не тот расклад, с которым можно выиграть.

– У чёрных численный перевес, но позиционное преимущество на вашей стороне. Пусть ходит пешка или лис, потом – размен ферзей…

– Размен… чего?

– Ферзей.

– Ты говоришь про воинов?

– Какая разница? У вас пешка на проходе.

– Ну и что?

– Да ничего! – фыркнула Герта. – Пешка на последней линии становится кем хочет. Как можно этого не знать?

– А кто играет, в смысле – двигает фигуры?

– В АэнАрде все играют.

– Нет, но кто начал игру?

– Как кто? – Герта с недоумением взглянула на Жугу. – Дракон, конечно!

– Наш?! – Вильям выпучил глаза. – Или…

Он не договорил. Воцарилась тишина. Взоры всех троих остановились на другом краю доски, где в клубах седого дыма вырисовывалась фигура чёрного дракона.

– Не может быть… – пробормотал Жуга. Обхватил голову руками. – Яд и пламя, не может быть…

– Пожалуй, хватит, – Герта притушила свечи и помахала ладонью, разгоняя дым. – Душно. Вы запомнили, где что стоит? Откройте кто-нибудь окно.

Вильям кивнул, шагнул к окну, рывком раздвинул шторы. Поморгал, привыкая к свету, и вдруг насторожился.

– Жуга, – позвал он, – Герта! Кто-то лезет через стену.

– Где? – вскочил Жуга. – Яд и пламя… Должно быть, это те, что шли за нами.

– Шли за нами? – Вильям поднял бровь. – Где? Когда? Я никого не видел.

– Я видел. Герта, ждёшь кого-нибудь?

– В гости через стену не лазают, – та прищурилась. – Хотя постойте. Сдаётся, одного я знаю: Герман-Селёдка. Мерзавец, каких мало. Интересно, что ему здесь нужно?

Травник машинально сунул руку под рубаху и выругался.

– Чёрт… Я не взял меча. Герта, у тебя есть что-нибудь… – Взгляд его упал на хрустальный шар. Он протянул руку:

– Можно?

Герта не успела ответить. Внизу загрохотали сапоги, а через миг три человека уже ворвались в комнату.

– Ага! – довольным голосом объявил, входя, четвёртый, видимо, Герман, о котором говорила гадалка. – Он в самом деле тут. Эй, ты, рыжий! Слышь, чё. Собирайся. С нами, значит, пойдёшь. И чтоб без глупостей!

В руках у него был арбалет. Заряженный и взведённый.

Травник подбросил в ладони хрустальный шар и поднял взгляд.

– С чего ты взял, что я с вами пойду? – холодно осведомился он.

– Сказал, пойдёшь, значит, пойдёшь. С тобой говорить хотят.

Подельники Селёдки заухмылялись.

– Ты слишком много себе позволяешь, Герман, – сухо сказала Гертруда. – Или забыл, что с тобой случилось в прошлый раз?

Казалось, тот заколебался, даже немного побледнел, но уходить, похоже, не был намерен.

– Ты, Герта, молчи лучше, – сказал он. – Мне с тобой враждовать неохота. Ты не знаешь, кто это такой.

– А мне плевать, кто он такой. Он у меня в гостях.

Герман вытянул руку.

– Энтот парень года полтора назад навёл здесь такого шороху, что у нашей братии до сих пор руки чешутся. Потом собрал себе кодлу и промышлял на дорогах…

– Это был не я, – сказал Жуга. – Тот парень украл моё имя. Я убил его.

– Во-во, – кивнул Селёдка, – от подельников избавился! А после в Лиссе вырезал в корчме двенадцать человек.

– Сколько-сколько? – брови травника полезли вверх. – Уже двенадцать?

Приятель Германа – коротконогий парень в кожаной куртке, стоявший у окна, сердито сплюнул. Лицо у него было круглое, с редкой бородёнкой неприятного тёмно-рыжего оттенка. Он вынул нож – широкий крис с истёртой рукоятью и махнул им в сторону двери.

– Скажи спасибо, что ты здесь, – сказал он. – Кабы не Гертрудин дом был, прямо тут порезали бы… А ну, кончай болтать. Пошли!

– А этого? – указал другой на Вильяма.

– А про него ничё не говорили.

– Лови! – вскричал Жуга и ничком рухнул на пол.

Шар взвился в воздух. Гертруда мигом укрылась за столом, рванула Вильяма за руку. Тот упал. Герман вытянул руку, поймал хрусталь и недоумённо на него воззрился. Поверхность шарика играла радужными бликами, искрилась, вихрилась яркими снежинками. Селёдка полюбовался шариком и сунул его в карман.

– А ничё игрушка. – Поднял взгляд на травника. – И чё? Сыграем в мячик?

– В ящик он сыграет, – снова сплюнул тот, что стоял у окна.

Остальные загоготали. Только Герман остался серьёзен.

Жуга поднялся, несколько обескураженный. Помедлил и шагнул к двери.

– Постой, – Гертруда ухватила его за рукав.

– Не надо, – бросил тот, высвобождая руку. – Лучше, если это будет… не здесь.

Трое расступились, пропуская травника, и двинулись за ним. Селёдка обернулся на пороге. Повёл арбалетом.

– А вы сидите тихо. Слышь, Гертруда, чё я говорю? Не лезь, куда не просят. Поняли? Покедова.

Едва закрылась дверь, Вильям и Герта бросились к окну.

– Ах, сучий выкормыш! – Гертруда топнула ногой. Схватилась за оконную защёлку, ударила кулаком. – Ах ты, селёдка вонючая! Чтоб тебе жопу разодрало… Вильям! Помоги открыть окно!

Вильям, не ожидавший от неё подобных выражений, покраснел, но бросился на помощь. Вдвоём они расковыряли шпингалет и распахнули створки. Травник и остальные в этот момент проходили мимо беседки.

– Жуга! – истошно выкрикнула Герта. – Хрусталь! Не надо разбивать! Там…

Двое идущих обернулись на крик, и травник рванулся вперёд.

Первым повалился тот, что шёл слева. Второй взмахнул тесаком. Жуга мгновенно уклонился, нож пробил толстый верблюжий плащ и застрял. Жуга перехватил под руку нападавшего, вывернул, ударил локтем, закружил и короткой подсечкой бросил его на землю. Хрустнула кость, упавший вскрикнул коротко и страшно и обмяк. Меж тем упавший первым выхватил из-за голенища клинок и бросился в атаку. Блеснула сталь. Жуга ударил, крутанулся вправо, влево, путаясь в плаще. Второй, размахивая крисом, прыгнул на травника со спины. Ударил. Промахнулся. Ударил снова и попал. Плащ травника окрасился кровавым, он упал, и все трое смешались в свалке.

– В стороны, сукины дети, в стороны! – вопил Селёдка, брызжа слюной и прыгая вокруг дерущихся. Арбалет в его руках дёргался, выцеливая травника.

– Щас я его, падлу!..

Жуга рывком поднялся на колено, вывернул руку с зажатым в ней ножом и коротко, два раза пнул лежащего в лицо. Перекатился на спину, лицом к другому нападавшему, согнул проворно ноги и опять ударил – теперь уже в грудь. Подброшенный, бородач упал спиной на тумбу солнечных часов и замер, проколотый, как бабочка булавкой. Мгновение удивлённо пялился на штырь, торчащий из груди, попытался сказать, но тут у него горлом хлынула кровь, и он умолк. Крис выпал из его руки и воткнулся в снег.

Жуга приподнялся на локтях и перевёл взгляд на Германа. Вытер губы рукавом, выплюнул кровь.

Стрела смотрела ему в лицо.

– Ну, рыжий, – оскалился Селёдка, – повезло тебе. Но теперь мой черёд ходить.

– Нет, – глухо сказал Жуга. – Мой.

Вильям так и не понял, что произошло. Раздалось глухое «Бум!», живот у Германа лопнул красным месивом, кровавые ошмётки разлетелись во все стороны, а то, что от него осталось, рухнуло на снег. Когда Гертруда с Вильямом выбежали во двор, Селёдка был мертвее мёртвого. Жуга сидел возле мраморной тумбы часов, поддерживая одной рукой другую. По виску и плащу его стекала кровь.

– Куда тебя ранили? – Герта опустилась перед ним на колено.

– Жить буду, – травник поморщился. Повернул голову. – Как там эти?

– Один жив, остальные дохлые, – Вильям приподнял одного, другого, шагнул к часам и замер как вкопанный.

– Жуга… – выдохнул он. – Посмотри!

Травник обернулся.

Снегопад прекратился. Солнце вышло из-за туч, и длинная тень от гномона наискосок пересекла лицо распятого убийцы.

Сердце травника замерло.

Часы показывали нос и глаз.

* * *

Ран было три, из них лишь одна, на руке, внушала опасения. Крис, «пламенеющий клинок», оружие далёкой Азии, попавшее к османам, а затем в Нидерланды не иначе как по южному пути контрабандистов, несмотря на малую величину, в умелых руках рубил не хуже сабли. Остальная кровь принадлежала Герману или его подельникам.

– Ты страшный боец, Жуга, – задумчиво сказал Вильям, помогая Гертруде перевязывать раны. – Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так дрался.

Травник поднял голову.

– А ты хотел, чтобы я дал себя убить?

Вильям не ответил. Гертруда накладывала бинт плотно и тщательно. Кровь постепенно останавливалась.

– Как ты догадался про шар? – спросила она. – Постой, не говори, я сама. Сперва ты хотел его взорвать, но ничего не вышло, так? Потом, на улице, ты сообразил, что в прошлые разы шары взрывались, только если ты пытался выдать малый импульс…

– Герта… Ох! – Жуга уселся поудобнее и с укоризной покосился на гадалку из-под повязки. – Оставь свои учёные словечки, я их всё равно не понимаю. Я и в первый раз хотел, чтоб грохнуло, а он вдруг взял и заиграл. Ну, в смысле – засветился. Мне и подумалось: ну как это и есть проверка на магический талант? Вот я его и тронул чуток… Ох, яд и пламя, третий шар в этом городе!

– Я так и думала, – Герта удовлетворённо кивнула. – Ты плохо различаешь цвета?

– Откуда ты знаешь?

– Иначе ты не обозвал бы моё платье серым. Похоже, что в магии с тобой творится то же самое. Ошибка в восприятии. Ударное заклятие в твоём исполнении не больше чем забава, и наоборот. Ты раньше за собой подобного не замечал?

Жуга покраснел.

– Всякое бывало, – неловко буркнул он. Пошевелил рукой, поморщился. – Угораздило же. Не повезло.

– Наоборот, повезло – легко отделался.

– Тоже верно.

– Что с трупами делать будем? – хмуро спросил Вильям. – Три человека как-никак.

– Я скажу Золтану, за ними придут. И с этим тоже разберутся, – Герта кивнула в угол, где всё ещё лежал без чувств второй оставшийся в живых участник драки. – Ведь нарывались уже, а всё не впрок.

– Нарывались? – поднял голову Вильям. – А… И что ты сделала в прошлый раз?

– Когда? Ах, это… Эхолайла. Я сделала так, что Герман стал повторять все звуки, которые слышал. Простейшее заклятие, не стоит разговора. Потом он умолк и год молчал как рыба. За это его, кстати говоря, селёдкой и прозвали. – Она повернулась к травнику: – Как ты себя чувствуешь?

– Хреново, – тот поморщился. – Но это ерунда. Мне бы только до трав своих добраться. А магией себе всё равно не поможешь, ослабеешь только.

– Нет, так нельзя, – нахмурилась Гертруда. Встала и расправила платье. – Сядь поудобней, я сейчас тобой займусь. Вильям! Разматывай бинты. Только осторожно. Я сейчас.

Она ушла и вскоре вернулась, неся горшочек и флакон прозрачного стекла. Промыла травнику порезы на ноге и голове, смазала ладони конопляным маслом и сосредоточилась. Пальцами прошлась вдоль краёв раны, одним движеньем их сомкнула и накрыла ладонью.

– Больно?

– Нет.

– Хорошо, – кивнула она и зашептала.

Жуга почувствовал, как теплеет кожа под её пальцами. Появилось давление, затем возникло ощущение Силы. Тонкое, почти неуловимое. Шли минуты. Жуга недоумевал, как с помощью такой ничтожной малости можно что-то сотворить. Он слушал сбивчивые лёгкие слова целительных заклятий и, к своему стыду, не мог понять их действия. Меж тем боль из виска ушла, а вскоре Герта отняла ладони, оставив затянувшуюся рану, и занялась следующей. Когда она кончила возиться с ногой и стёрла высохшую кровь, травник был вынужден признать, что никогда не видел такой мастерской работы.

Гертруда выглядела уставшей. Дыханье её участилось, лоб усеивали бисеринки пота. Когда она добралась до раны на руке, то ограничилась тем, что приостановила кровь и сомкнула края.

– Всё. Хватит. Слишком глубоко, – она встряхнула руками. – Сразу заживить не получится. Могу ещё немного успокоить боль, но и только.

– Не надо, – травник покачал головой.

– Тогда придёшь ещё раз. Завтра или послезавтра.

– А так и так прийти придётся, – он неуклюже подобрал свой плащ. – Ты ещё про наконечник не рассказала. Вилли, помоги перевязать.

– Что ж, ладно. Доску свою можете забрать. А, кстати… Хм…

Гадалка вдруг умолкла. Наклонилась над дощечкой. Подняла взгляд на травника. Тот всё понял без слов. В горле у него пересохло.

– Лис? – одними губами спросил он. – Это лис?

Гертруда и Вильям переглянулись.

– Он угрожал двоим… Что там стояло?

– Охотник, – сказала Герта. – Это был охотник.

* * *

– Чёрт побери, Жуга, с тобой одни проблемы! Стоит оставить тебя одного и вот, пожалте – три трупа среди бела дня. Будто у меня без этого хлопот мало! Как тебя угораздило влипнуть?

Был поздний час. Посетители ушли, корчма закрылась, и только травник с Золтаном сидели в пустом зале. Жуга и Вильям пришли уже давно, а вот Золтан заявился лишь под вечер и никак не мог успокоиться. Гертруда, как и обещала, известила его о происшествии, и весь остаток дня Хагг пытался замять дело. Естественно, настроение его от этого не улучшилось.

– Перестань кипятиться, Золтан, – поморщился Жуга. – Во-первых, я был не один, там были Вилли и Гертруда. А во‑вторых, не я начал драку.

– Всё равно. Только сумасшедший с голыми руками кинется на четверых головорезов.

Травник пожал плечами:

– А что мне оставалось делать? Разбираться полюбовно? Сам же настоял, чтоб я оставил меч. И потом, – он усмехнулся, – может, ты не поверишь, но я знал, что останусь жив.

– Не мели чепухи! – сердито оборвал его Хагг. – Как можно знать такие вещи?

– Нет, правда. Помнишь, что напророчил Олле? А ведь ничего пока не сбылось. Правда, часы, но это было после.

Золтан поднял бровь:

– Олле? И ты кинулся в драку только из-за бредней этого придурка?

– Всё равно выбора не было. Драться в доме у Герты я не захотел – о ней в стишках ничего не говорилось. Насчёт себя я был уверен, что останусь жив, а вот их с Вильямом запросто могли убить. Я отошёл подальше, ну и… вот.

– А если бы тебя изувечили? Отрубили руку? Выкололи глаз? Твоему дурацкому «пророчеству» это нисколько бы не помешало сбыться.

– Да, приятного мало, – согласился травник. – Так ведь не отрубили же!

– Да пойми ты, – Золтан перестал ходить и оседлал табурет, – такие дела не решаются на месте. У воров свои законы. Я наверняка сумел бы вытащить тебя, а у этого Селёдки куча дружков, и все они теперь мечтают порвать тебя на части. Этого ты хочешь? Этого, да?

– Ну, извини, – Жуга развёл руками, – в другой раз предупреждай пораньше. А то я человек дремучий, городскому обхождению не обучен. Я ж не знал, что ножиком у вас здесь только так махают, для важности, а так-то мухи не обидят…

– Тьфу, язви тебя холера! – Золтан плюнул и охватил голову руками. – Я ему слово, он мне десять!

Жуга приподнял кувшин. Вопросительно взглянул на Золтана:

– Пить будешь?

– Чёрт с тобой, наливай…

Воспользовавшись затишьем, Агата поспешила принести ужин – омлет и суп со шкварками, в котором плавали белые квадратики леббенча [37]. Разговор прервался, и оба принялись за еду. Было слышно, как шумит ветер за окном.

– Странно она живёт, эта Гертруда, – задумчиво проговорил Жуга, поглаживая раненую руку. – Ни прислуги, ни кота. Обычно ведуньи любят кошек. Сколько ей лет?

– Не много, – уклончиво ответил тот. – Нет и тридцати. Сильно порезали?

– Гертруда зарастила. Я никогда не видел, чтоб так ловко управлялись с магией. Ты знаешь, я почти не верил, что такое бывает. Она же сил почти не тратит, а заклинание работает. И хорошо работает! Лучше, чем у меня.

– Известно, – Золтан усмехнулся. – У неё всегда так. Это ты, дурак, кувалдой лупишь комаров – сила есть, ума не надо. А у неё всё тонко, по-научному.

– Она училась у кого-нибудь?

– Сам спросишь, – буркнул Хагг. – Захочет, расскажет. Смотри только не пожалей потом.

– И имя, – травник вдруг нахмурился. – Да, ты знаешь… Это у неё не имя. Ему хочется, чтоб её звали Гертой, а на самом деле…

– Кому? – Золтан перестал жевать.

– Ну-у… – Жуга неопределённо покрутил завязанной рукой. Поймал взгляд Золтана, смутился и пожал плечами: – Имени, наверное. А в самом деле, странно. Вот чувствую, а объяснить не могу!

– Ну и не мели чепухи! – сердито оборвал его Хагг. – Лучше скажи, где Тил?

– На крыше.

– Опять с драконом?!

– Нет, один. На звёзды смотрит. Просил не мешать.

– Да-а… – Золтан побарабанил пальцами по столу и вздохнул. – Дивный народ эти эльфы…

* * *

Примерно около полудня Телли понял, что разбудить дракона не удастся. Неугомонный Орге предлагал кучу способов. Они раскрывали окно, надеясь, что разбудят Рика холодом, потом, наоборот, подбрасывали дров в камин, надеясь сделать то же самое при помощи тепла, поливали его водой, шумели так, что сотрясалась корчма, дёргали Рика за крылья и хвост и даже пытались напоить его пивом, разжав драконьи челюсти каминными щипцами. Всё было тщетно – чаще всего дракончик лениво приоткрывал один глаз, укладывался поуютнее и снова засыпал. Дошло до того, что Орге предложил опять устроить нападение на Тила, чтобы дракон пришёл на помощь, и уже подговорил Эльдона и Браги спрятаться в коридоре. Дело испортила Агата: завидев дварагов, сидящих в засаде с топорами наголо, она смекнула, что затевается очередное разрушение, и долго гоняла их мокрым полотенцем. К полудню все четверо окончательно выбились из сил и оставили эти попытки, тем более что Рик, скорее, дремал, чем спал по-настоящему. А часом позже вернулись от гадалки Вильям и Жуга, и всем стало не до дракона. Пока угрюмый травник занимался раной на руке, а Вильям в очередной раз пересказывал, что произошло, Тил почувствовал, что больше не может, и ушёл проветриться на крышу. Его исчезновение заметили не сразу, и когда Жуга нашёл его, уже темнело.

– А, вот ты где.

На заметённой снегом крыше было холодно и тихо. Тил сидел на самом гребне, обхватив колени и прислонившись к тёплой трубе. Бросил взгляд на травника и отвернулся.

– Не замёрз? – Жуга подошёл и опустился рядом. Проследил за взглядом паренька. Смотрел Тил в сторону гавани, где на холодном рейде темнели силуэты трёх последних кораблей.

– Как твоя рука? – спросил тот вместо ответа.

– Рука нормально. Заживёт. Ты что там увидал?

– Да это… – Тил поплотнее запахнул овчину кожуха и помолчал. – Грустно отчего-то.

– А что весёлого на крыше? – усмехнулся травник.

– Я не об этом. Лето кончилось, и вообще… Не знаю, что мне дальше делать. Устал я от всего этого. Домой хочу.

– Куда домой?

– Куда-нибудь. Где можно жить спокойно. Ходить по улицам без опаски. И чтобы Рик летать умел, – Тил с грустью посмотрел на травника. – Ты знаешь, Жуга, наверное, он уже никогда не полетит. Мне так кажется.

Жуга помедлил.

– Я не стал говорить при остальных, – сказал он, – но тебе про это надо знать. Это про доску.

– Отстань ты со своей доской!

– Нет, ты послушай. Гертруда показала мне… нам с Вильямом чёрные фигуры. Те, которые против нас. Там тоже есть дракон. Это они играют, он – и Рик.

– Что ты плетёшь! Рик вообще к доске не прикасался. Он спит.

– Наверно, в этом и дело, – проговорил задумчиво Жуга. – Мы трогаем фигурки, но сдвинуть их не можем. А Рик… Кто знает, что он делает в своих драконьих снах! Мы для него только фигурки на доске, но от нас зависит, выиграет он или проиграет.

– А я? – Тил поднял взгляд. – Я тоже для него только фигурка?

– Да он и сам – фигурка на доске. Забыл?

Тил помолчал. Холодный ветер развевал его белые волосы.

– А что будет, когда он проиграет? Или выиграет?

– Это знают только двое: Рик и тот, другой. – Жуга встал. – Пойдём-ка вниз. Чайку попьём, согреемся. Агата пряники печёт медовые, страх какие сладкие. Пошли.

– Ты иди, а я не буду. – Телли отвернулся. – Ну их. У этих гномов только и разговоров, где какие камни встречаются да как лучше сталь гравировать, а как напьются, сразу хвать за топоры и ну спорить, чей лучше. Стол разрубили, скамью разрубили… Скоро корчму пополам разрубят. Они что, все под землёй такие двинутые?

– Не все, – пряча улыбку, отозвался Жуга. – Другие ещё хуже.

– То-то и оно. А здесь свежо, просторно, дышится легко. Звёзды светят…

Травник поднял голову. Звёзд сегодня и впрямь было много. Темнеющее небо словно обсыпали светящейся пылью. Луна, вчера ещё растущая, сегодня округлилась окончательно. Во взгляде Тила была непривычная задумчивость, казалось, он уже забыл о травнике. Жуга почувствовал в груди немое беспокойство – эхо той странной влекущей тоски, что отражалась в зрачках Телли холодной россыпью звёзд; он потоптался неловко, чувствуя себя лишним, и стал спускаться.

Внизу-то его и поджидал вернувшийся от Герты Золтан.

– Чёрт побери, Жуга, с тобой одни проблемы! – без предисловий начал он. – Стоит оставить тебя одного…

Жуга вздохнул и потянулся за кувшином.

* * *

Всю ночь Жуга не мог заснуть, да и на следующий день его одолевало беспокойство. Он вспоминал вчерашние события и всё яснее чувствовал, будто что-то упустил, догадку или наблюдение, которым не придал значения, а теперь забыл. Наконец он решил, что корень всех бед – считалка Олле. После того, как сбылось предсказание насчёт часов, дурацкие стишки вертелись в голове и не давали покоя. «Молоко, – раздумывал Жуга, бродя по двору. – Что значит «где скисло молоко»? Мало ли, где оно может скиснуть… У любой кухарки. Да хотя бы здесь. Опять же лекарство…»

Все иносказания Жуга отбросил сразу – после часов стало понятно, что канатоходец говорит о чём-то конкретном. Где-то действительно сейчас скисало самое обычное молоко, скорей всего – чертовски много молока, раз Олле так на это напирал. А у Жуги и вправду было при себе некое лекарство, способное кого-то исцелить. Кого? И от чего? Жуга не знал. И если с кораблём и прочим можно было обождать, то эти две вещи ждать не могли: история с часами убедила травника, что лучше подготовиться к ним заранее.

К обеду вдруг пожаловал Яльмар, как всегда, весёлый, шумный и голодный. Затащил за стол Жугу и Вильяма, швырнул парнишке из прислуги пару талеров и потребовал всего самого лучшего и побольше, после чего увидел перевязанную руку травника и помрачнел:

– Это чего?

– Так, – отмахнулся Жуга, – вчера кое с кем поцапались в городе.

Варяг заинтересованно подался вперёд:

– А ну, рассказывай.

– Вон, пусть Вильям расскажет. У него складней получится.

Вильям с готовностью взялся за дело. После пяти вчерашних пересказов история обросла новыми подробностями, а в изложении барда стал проглядывать высокий штиль. Он делал страшные глаза, то повышал голос, то понижал его до заговорщицкого шёпота, выдерживал многозначительные паузы, махал руками и пару раз порывался даже вскочить на скамейку. Яльмар цокал языком, прихохатывал и восторженно хлопал себя по ляжкам, между делом уминая горячее мясо.

– Здорово, зашиби меня Мьёльнир! Жаль, меня с вами не было. А кстати, что ты там про эльфов?..

Жуга по мере сил поведал Яльмару про Телли и про то, что с ним произошло. История дракона и мальчишки-эльфа впечатлила викинга гораздо меньше, но всё равно заставила задуматься.

– Зелёные человечки, говоришь? – хмыкнул он. – Как же, помню. Я как-то с другом на спор пить затеял. До середины бочки добрались, тут они отовсюду как полезут! Сначала он мне: «Яльмар, видишь?» Я ему: «Нет», а пару ковшиков добавил – тоже увидал…

– Да я не про этих, – поморщился травник и вновь пустился в объяснения.

– А, понятно, – наконец кивнул викинг. – Что ж ты сразу не сказал? Это надо обмозговать. Эй, парень, – он поманил пробегавшего мимо слугу и сунул ему менку. – Принеси-ка нам ещё кувшинчик. И мяса на решётке, и мозгов с горошком. Ну и чего-нибудь ещё.

– Э, Яльмар, – усмехнулся травник. – Да ты никак разбогател?

– Тс-с! – Викинг скорчил серьёзную мину, поднял со скамейки и водрузил на стол свой мешок. Дёрнул завязки. Жуга заглянул внутрь…

…И отшатнулся при виде пяти витых стержней из кости.

– Единорожьи рога, – ухмыльнулся Яльмар. – Э, да что это с тобой? Позеленел весь. На вот, глотни.

Непослушными пальцами Жуга нащупал кружку. Сжал её и поднял взгляд. Видимо, в глазах у него отразилось что-то такое, что заставило Яльмара тревожно заёрзать.

– Э, э, ты чего? – он завязал мешок. – Да перестань ты дёргаться: не настоящие рога-то. От морских единорогов. Мы их на севере с две дюжины поймали, мясо съели, а рога я приберёг. Как чувствовал, что пригодятся. Вот, сбываю понемногу, чтобы спрос не подорвать. От яда, правда, не помогают, но пока никто не жаловался.

– Ещё бы! – усмехнулся Вильям. – Те, кому не повезло, молчат.

Травник медленно приходил в себя. Глотнул из кружки. Руки всё ещё дрожали.

– Дурак ты, Яльмар, – выдохнул он. – Предупреждать надо!

– А чего?

Подошёл и подсел к столу Золтан.

– Здорово, Яльмар. Тебя, говорят, поздравить можно. Об чём шумим?

– Да вот, Вильям про вчерашнее рассказывал.

– Нашли чем хвастать. Сами чудом уцелели, и мне опять заботы.

– Брось, Золтан, – отмахнулся мореход. – Подумаешь, прирезали паршивцев. Один! Да с ними только так и можно. Если делать дело, без этого никак: молока не сквасишь – сыра не получишь.

Жуга поперхнулся пивом.

– Что?! – вскричал он. – Что ты сказал?

Воцарилась тишина. Травник оглядел встревоженные лица друзей и встал.

– Вот что, Золтан, – проговорил он медленно. – Ты можешь разузнать, где в городе делают сыр?

– Какой сыр?

– Самый лучший.

* * *

– Ну вот, похоже, всё в порядке, – Герта потрясла руками, будто стряхивала невидимую воду, отступила и полюбовалась своей работой. – Думаю, повязка больше не нужна.

Жуга вывернул руку и скосил глаза на шрам. Разрез под красной корочкой стянулся окончательно. Боль ушла.

– На удивление хорошо заживает, – задумчиво продолжала Герта, вычищая кровь из-под ногтей. Пальцы у неё были длинные, сильные, с короткими и гладкими ногтями, ладонь была скорее квадратная, нежели удлинённая. – Не поднимай тяжёлого и не дерись, а то разойдётся.

– Я знаю, – травник опустил рукав рубашки.

– Было бы неплохо посмотреть твою ауру. Золтан говорил, что ты иногда занимаешься магией. Когда подобное…

– Не сейчас, – уклончиво ответил Жуга, не желая признаваться, что не понял, о чём идёт речь. – Раздеваться неохота. Расскажи мне лучше о стреле.

К удивлению травника, Гертруда громко рассмеялась.

– Раздеваться совершенно не обязательно, – сказала она наконец. – Но если ты не хочешь, я не буду. А вот стрела, которую вы мне принесли, действительно оказалась предметом удивительным. Подожди здесь, я сейчас вернусь.

Гадалка вышла, и Жуга остался в одиночестве.

Сегодня он пришёл сюда один. Гертруда спустилась открыть ему, с руками, выпачканными в земле, в холщовом фартуке поверх поношенного платья, на сей раз действительно серого. От неожиданности Жуга даже забыл поздороваться. Гадалка поймала его недоумённый взгляд и улыбнулась.

– Проходи, – она отступила, пропуская травника вперёд. – Я цветы пересаживаю. Подождёшь в гостиной или пойдёшь со мной?

– А далеко идти?

– Нет, что ты! – рассмеялась та. – В оранжерею. Вон туда.

За кабинетом оказалась ещё одна комната – длинное помещение с камином и широким створчатым окном на потолке, через которое внутрь проникал дневной свет. Комнату заполняло бесчисленное множество горшков и ящичков с цветами, травами и даже с маленькими кустиками роз. Отдельно стояли кадки с лекарственными растениями. Жуга с порога разглядел шалфей, ромашку, розмарин и базилик, оранжевые лепестки календулы и ещё добрую дюжину трав, совершенно ему неизвестных. Воздух здесь был тёплый и влажный, напитанный цветочным ароматом, который раньше травник принимал за запах курительных палочек.

– Да у тебя тут целый огород, – с оттенком уважения сказал Жуга. – Вот уж не думал, что всё это можно разводить под крышей, да ещё зимой!

– Мне по лесам слоняться некогда, – Гертруда выкопала целый куст вместе с корешками и землёй и мотнула головой. – Если ты передашь мне во‑он тот горшок, дело пойдёт быстрее. А потом займёмся твоей рукой.

Выкапывать растения Жуге было не впервой, а вот сажать не доводилось. Он с любопытством пронаблюдал, как гадалка насыпала на дно горшка золы, расправив корни, аккуратно разместила куст, добавила земли и примяла пальцами.

– Пожалуй, всё, – она заглянула в опустевшую кадку. – Вовремя мы: ещё неделю-две – и кадку бы разворотило. Взгляни, как стенки раскрошились.

– А поливать разве не надо?

– Растения сразу после пересадки не поливают – слишком много ранок на корнях, могут загнить. Пойдём.

Она ополоснула руки, без слов вручила травнику кувшин с водой и удалилась. Вернулась она, уже переодевшись в небесно-голубое, отороченное белым мехом платье и сразу принялась за дело.

Теперь, рассматривая рану на руке, Жуга не удивлялся, но всё равно не мог понять, как это было проделано.

Наконец послышались шаги, Герта вошла и положила наконечник перед травником.

– Вот. Возьми, – она расправила юбки и опустилась на стул. – Отдашь Вильяму. И знаешь что, – она потеребила подбородок, – скажи ему, чтоб подыскал для своих стрел что-нибудь другое, а это спрятал подальше.

Жуга насторожённо покосился на треугольный кусочек металла. На тёмном бархате сталь отливала синевой, но выглядела совершенно обыденно. Он взял наконечник и вновь не ощутил ничего особенного. Перевёл взгляд на гадалку.

– Я ничего не чувствую. Никакого волшебства. Он отравлен?

– Нет, яда нет. А вот волшебство как раз есть. Заклятие латентно, то есть сейчас оно в спящем состоянии. Его нетрудно обнаружить, если постараться. Попробуй, например, нагреть его. Возьми щипцы.

Жуга подчинился. С минуту он держал кусочек стали над чадящим фитильком, затем достал и осторожно потрогал.

– Холодный.

– Так часто бывает с предметами, заряженными магией. Смотри ещё.

Она подвинула шкатулку с притираниями, вынула щепотку пудры и рассыпала её по столу. Вокруг наконечника образовалось белое неровное кольцо, но на само железо не попало ни пылинки.

– И подобных тестов много, – Герта отряхнула руки. – Наверное, ты и сам когда-нибудь ими пользовался.

– Мне не приходило в голову, – признался Жуга. – Ну, хорошо, это мне понятно. А в чём суть самого заклятия?

– Трудно сказать, – Гертруда пожала плечами. – Чары очень сложные, многоступенчатые и, как я уже сказала, спящие. Я не смогла в них разобраться. Невозможно понять, какая нитка в середине клубка, пока не размотаешь его. А активировать такое заклятие может только очень мощный выплеск энергии.

Слова Гертруды всё больше настораживали травника. За напускным спокойствием проглядывало нечто иное – волнение, тревога, даже страх. Он не мог понять, лишь чувствовал: он снова что-то упускает. Перед глазами маячили руки гадалки, выкопанный куст… Жугу не покидала мысль, что он уже испытывал подобное, при очень странных обстоятельствах. Ему вдруг стало душно. Травник распустил завязки ворота.

– В твоём рассказе, – продолжала Герта, – есть одна зацепка: история Эйнара. В большинстве случаев магия затевается во исполнение желания. Волшебник тратит на это очень много сил, всякий раз подобные действия связаны со смертельным риском. Чародеи издавна бьются над поиском источника магической подпитки, но чаще расходуют собственную силу.

– Хватит ходить вокруг да около, Герта, – хрипло сказал Жуга. – Откуда берут такую силу? Что может её дать?

– Жизнь. Ты мог бы догадаться сам: оружие всегда забирает жизнь. Я кое-что слыхала про Эйнара. Маг такого уровня вполне мог создать артефакт, способный выполнить единственное, самое заветное желание, забирая взамен всю энергию жизни. Ему было всё равно, что потом. Ты говорил, будто у него была мечта стать дельфином? Я думаю, он им стал.

Травник был потрясён. Он не мог не признать, что Эйнар нашёл поразительное и страшное в своей простоте решение проблемы. Желания уравнивались в цене, ты вставал перед выбором: либо жить, смирившись с тем, что твоя мечта никогда не сбудется, либо получить то, что хотел, но потерять себя. Но дело было даже не в этом. Человек мог мечтать стать правителем мира, а на деле всего лишь хотеть, чтоб загнулся поганец сосед. Если Олле в глубине души хотел дурачиться и веселиться безнаказанно, остаться навсегда ребёнком, скользить по грани между сном и явью, он получил такую возможность.

– Яд и пламя, – пробормотал Жуга. – Их же там полбочонка… Куда ему столько?

Гертруда пожала плечами:

– Возможно, Эйнар сделал несколько пробных партий. Думаю, на дне лежат первые, ещё неудачные экземпляры. Но меня в этой истории взволновало другое.

– Что?

– Подумай сам. Ведь это наконечник для стрелы, а стрела – дистантное оружие. Убивает на расстоянии. Эйнар не мог стрелять в себя.

– Так значит…

– Да. Его убили.

Оба умолкли и уставились на лежащий на столе наконечник.

– Вот потому я и советую вам спрятать его подальше. Никто не вправе решать чужую судьбу. И никто не знает своих желаний.

Прошло немало времени, прежде чем травник решился нарушить молчание. Он сунул наконечник в кошель, завязал его и положил в карман.

– Послушай, – он провёл рукой по волосам. – Эта самая аура… Как ты собиралась её смотреть? Что для этого надо?

– Да ничего не надо, просто посиди спокойно. Вот. Смотри сюда.

Она выставила на стол небольшое квадратное зеркальце, и на травника с той стороны стекла уставилось его отражение. Жуга помедлил и отвёл глаза. Вновь затеплились свечи, гадалка занавесила окно и зашептала. Травнику подумалось, что Гертруде без помощи свечей редко удавалось колдовство. Жуга нахмурился – что-то было не так. Огонь…

Он перевёл взгляд на зеркало и еле сдержал крик. В первый миг ему показалось, что волосы у него на голове встали дыбом. Но тут же стало ясно, что волосы ни при чём – мерцал сам воздух. Свечение было матовым, неярким и неоднородным, в нём были полосы разных цветов, отростки, щупальца, всё это двигалось, лениво извивалось, колыхалось, словно водная трава. Одни были длинными, другие короче, концы иных и вовсе уходили в темноту. В зеркале Жуга казался чудищем, Горгоной в мужском обличье.

– Что это?

– Засорённая аура, – вздохнула Герта. – Хвосты, обрывки заклинаний. Проще говоря, следы занятий магией. Всё, как я предполагала.

– Но как… откуда… Почему?

– Неосторожность. Неопытность. Магия щедра на неожиданности. Ты похож на паука, к которому пристают кусочки каждой его новой паутины. Плетёшь сеть за сетью, а следы заклятий тянутся за тобой, и ты теряешь силу. Будь у тебя её чуть меньше, ты бы уже давно умер. Тебя в последнее время не одолевает усталость? Чувство безнадёжности? Тоска? Упадок сил?

Жуга оторопело кивнул и в этот миг увидел в руке у Гертруды нож с широким, потемневшим от времени лезвием. Гадалка перехватила тревожный взгляд травника и успокаивающе положила ладонь ему на плечо.

– Не бойся, – мягко сказала она, – это пентакль, он из серебра. Он ничего не отрезает, только рвёт магические связи. Ты позволишь?

Нож запорхал в её руках. Жуга угрюмо наблюдал, как «прядь» за «прядью» опадают и растворяются в темноте трепещущие линии волшебного огня. Он не чувствовал в себе никаких изменений, но само зрелище захватывало дух и заставляло сердце учащать свой бег. Всё напоминало игру, но что-то говорило травнику, что это не игра. Герта не лгала. Шуршал шёлк платья. Движения гадалки были лёгкими, уверенными, чуть напряжёнными. Он всмотрелся в отражение её лица в зеркале перед собой – неброские, крупноватые черты, сосредоточенный взгляд серых глаз и руки, уверенной хваткой держащие нож…

Руки, без усилий удержавшие горшок с землёй, который весил фунтов десять…

Он вдруг понял, что казалось ему странным в имени гадалки.

Принадлежность рода.

– Герта, – медленно проговорил он, с каждым словом холодея от своей догадки. – Ответь мне на один вопрос.

– Спрашивай.

– Ты… мужчина?

Рука с зажатым в ней серебряным ножом замерла над его затылком и медленно опустилась. В зеркале отразилось бледное и грустное лицо.

– Да.

* * *

Сны.

В последнее время Тил успел забыть, сколь много значит для него неуловимая ткань сновидений, успел забыть то чувство, когда широкий парус сна вдруг схлопывается в чёрный лепесток, мгновенно уносимый вихрем пробуждения. Сны раньше не тревожили его – бесцветные пустые ночи проходили мимо тихо и спокойно, исчезая навсегда. И лишь теперь, когда в глубинах памяти стало оживать прошлое, в его душу заползла неясная тревога, порождённая невозможностью вспомнить сны.

А в том, что они были, Тил не сомневался. И причиной для уверенности оказались даже не слова Олле, а что-то другое. Это «что-то» поселилось в глубине его души, такое отстранённое и в то же время близкое, что становилось не по себе от такой раздвоенности. Раньше, если щемило сердце или накатывала грусть, Тил привычно отсылал причину беспокойства к жизни до войны, предпочитая об этом не думать и даже не пытаясь вспоминать. Дверь в прошлое была закрыта даже в снах, и это было благом для него. Он был здесь своим, и этот мир принадлежал ему, а он был частью этого мира. Был – и всё.

Но сны учили думать по-другому.

Во сне ты долго и упорно вышивал рисунок, а поутру, проснувшись, выяснял, что вышивал невидимый узор невидимой иглой, и только пальцы помнят работу. Но узор-то от этого не исчезает.

Во сне события воспринимаешь не так, как наяву. Бывает, например, приснится человек с пятью головами, а ты и думаешь: «Ну, пять голов. Так и надо, так и должно быть». А поутру ломаешь голову, почему вся эта чушь и несуразица казалась во сне такой естественной. И подползает пугающая в своей простоте мысль: а я ли видел этот сон?

Кто в глубине души на самом деле видит сны?

Нас двое или я один?

И кто из нас «я»?

Ветер с гавани, холодный и сырой, гулял над крышами, ерошил волосы мальчишки, выдувал тепло из-под овчины кожуха. Ставшим уже привычным усилием Тил подавил озноб и вновь задумался – откуда у него это умение? Не спать, когда надо не спать, спокойно сносить холод и ветер, думать о нескольких вещах сразу… И звёзды. Телли поднял голову. Узор созвездий был теперь как музыка, звучал неуловимо высоко прозрачной стынущей мелодией. А где-то в глубине души, как эхо, отзывалась тонкая струна. Иногда она звучала чисто, иногда – нелепым диссонансом, а порой и вовсе дребезжала как жестянка. Смех и колокольчики, капель и грохот водопадов, посвист ветра в звёздных лучах… Мелодии сплетались, расходились и сходились вновь. «Так и надо, так и должно быть», – думал он.

А потом опускал глаза и в сотый раз спрашивал себя, почему вся эта чушь и несуразица кажется ему теперь такой естественной.

Но до этого не было дела никому. Даже Жуга, и тот его не понял. В последние дни Тил ловил себя на мысли, что все людские заботы стали казаться ему мелкими и нелепыми. Он изменялся. Память тела оживала быстрее, чем память ума. Но и та память не была мертва: она спала. И видела сны. Он чувствовал присутствие своего дракона там, внизу – немое спокойствие уснувшей мощи, и ему было тревожно-хорошо. Маски опадали, как увядшие листья. Тил с гибельным восторгом ощущал, как растворяется во времени мальчишечье сознание, и ему на смену через сны приходят ум, расчёт и память навигатора. Он и хотел, и боялся этого.

– Я возвращаюсь, – сказал негромко он.

Налетевший порыв ветра сорвал с губ его слова и унёс во тьму.

Весь мир и новые коньки

То, что мы с тобою Двое на свете знаем,

Разве узнает лекарь? Разве узнает колдун?

Ян Чжу

Вильям отложил перо и потянулся. Размял уставшие пальцы и удовлетворённо покосился на лежащие перед ним на столе исписанные бумажные листы. Перевёл взгляд на викинга.

– Ну, как? Что скажешь, Яльмар?

Викинг взял один листок, некоторое время смотрел в него, явно не понимая ни строчки, затем со вздохом положил обратно и потянулся за кувшином.

– В толк не возьму, почему эта история тебя так зацепила, – сказал он, подливая себе пива. – Подумаешь, одни порезали других. Обычное дело.

– Ну, не скажи. По-моему, это ужасно интересно. Такая интрига, такая, знаешь ли, раздвоенность души! Вдумайся хотя бы, как должен чувствовать себя принц, зная, что на престоле сидит убийца его отца. А мать с ним заодно! Потом, он ведь не знал, какой ему явился дух, добрый или злой…

– Да брось, Вильям, – Яльмар отмахнулся, сморщившись, будто съел что-то кислое. – Какая разница? Твой принц совсем не так умён, как ты расписал, чтобы всё так подстроить.

– Но он же был прямой наследник! Сам посуди: он должен был воссесть на трон, а так ему пришлось снова ждать…

– Нет, ты не понял. Отец его был старший брат из двух, а по закону младший мог наследовать трон, только если у старшего нет детей.

– Но сын-то у него был!

– Но он тогда был несовершеннолетним! К тому же дядя и не отрекался от него – принц по-прежнему наследовал престол. А впрочем, как сказать…

– Вот-вот! Пока трава растёт, лошадка с голоду помрёт.

Яльмар нахмурился, умолк и, окончательно запутавшись, махнул рукой:

– Да ну их с этими делами! Папаша у него и сам был тот ещё козёл. И помер не как все. Небось, утрахался в саду и там задрых. А что? Бывает. Я вот тоже, помнится, однажды…

– Отчего в саду-то? – опешил Вильям.

– Чтоб жена не засекла.

– Слу-ушай, Яльмар! – бард внезапно оживился. – А она случайно не того?.. Не на сносях была?

Несколько мгновений варяг тупо смотрел на Вильяма.

– Кто? – наконец спросил он.

– Королева.

Варяг захохотал.

– Ну, ты даёшь! От кого?

– От брата королевского. А иначе что ж они так резво поженились?

Яльмар пожал плечами:

– Мне почём знать? Я над ними свечку не держал.

– Так. Ладно, – бард нахмурился и что-то вычеркнул в своих записках. – Ребёнка убираем… А принц о смерти короля как узнал?

– Опомнись! Вся страна об этом знала, а ему сказать забыли, что ли?

– А может, – задумчиво сказал Вильям, – его в Дании не было?

– Как это не было?

– Ну, как… Не знаю, как! Уехал он куда-нибудь, короля в его отсутствие и отравили. И когда послали за ним, он думал, что править едет, а приехал – там уже без него разобрались.

– Ну что ты плетёшь?! – фыркнул Яльмар. – Что ты плетёшь? Напридумывал невесть чего. Такого и не бывает вовсе. Он если и жалел о чём, так, наверное, что сам папашу первым не прихлопнул. Ещё неизвестно, какой из него самого получился бы король…

Крышка чердачного люка негромко хлопнула. Оба обернулись.

Тил быстро спустился по лестнице, остановился, коротко взглянул на одного, на другого, лёгким шагом подошёл к столу и с ногами влез на лавку.

– А вот и наш белоголовый приятель! – добродушно ухмыльнулся Яльмар, разворачиваясь к мальчишке лицом. – Ну и как там дела на крыше?

Повисла тишина.

– Снег идёт, – сказал наконец Тил тихо, но так неожиданно, что бард невольно вздрогнул. Голос мальчишки прозвучал холодно и отстранённо. Вильям вдруг почувствовал себя неловко.

Яльмар, казалось, ничего не заметил.

– А вот слыхал я, будто эльфы колдовать большие мастера, – задумчиво продолжал он. – Как у людей получается, я видел, а вот у вас – не доводилось. Может, ты нам чего покажешь?

– Яльмар, – Вильям тронул его за руку. – Не трогал бы ты его…

– А чего? – обернулся тот. – Я ж просто так, чтоб время скоротать.

Тил не ответил. Вместо этого встал и в три шага оказался у стола. Взял лютню Вильяма (бард машинально отметил непривычную, нечеловеческую пластику его движений) и протянул её Яльмару.

– Сыграй, – сказал он.

– Что? – не понял тот.

– Я говорю: сыграй на этой лютне.

Варяг недоумённо принял в руки инструмент. Повертел его, коснулся струн. Лютня тренькнула.

– Я не умею.

– Но я прошу тебя.

– Да не умею я! – Яльмар растерянно взглянул на Вильяма. – Я и держать-то её не знаю как.

– Это просто, – чёрные маслины детских глаз смотрели прямо, без подвоха. – Одной рукой нужно дёргать струны, другой – перебирать лады, и вот отсюда польётся прекрасная музыка.

– Я не могу, – варяг вздохнул и вернул лютню Вильяму.

Тил вздохнул и покачал головой.

– Вот видишь, какое чучело ты из меня делаешь? На мне ты готов играть, ты думаешь, что мои лады ты знаешь. А в этой штуке три ореховые доски и восемь струн… и голос, над которым ты не властен! – Тил помедлил и закончил, неожиданно повысив тон: – Чёрт возьми, ты думаешь, на мне легче играть, чем на этой лютне?

Сказавши так, он развернулся и ушёл. Яльмар проводил его взглядом и повернулся к Вильяму. Бард сосредоточенно скрипел пером. Приметил движение Яльмара и поднял голову. Глаза его вдохновенно поблёскивали.

– А может, он не спятил, – вдруг сказал он, – а только притворился сумасшедшим?

– Кто?!

– Принц датский.

– Тьфу на тебя с твоим принцем! – Яльмар сплюнул и так резко наклонил кувшин над кружкой, что пиво хлынуло через край. С раздражением потряс рукой: «Чума на оба ваши дома…» и слизал с пальцев липкие капли.

Дверь корчмы распахнулась. Вошёл Жуга, взъерошенный и мокрый. Отбросил капюшон. Выглядел он несколько пришибленно. Вильям помахал ему рукой, Жуга рассеянно кивнул в ответ и заскользил взглядом дальше, ища, как вскоре выяснилось, Золтана.

– Хагг! – позвал он. – Хагг, где ты?

– Что случилось? – Золтан появился на лестнице. – А, это ты…

– Мне надо кое-что тебе сказать.

– Так говори.

Жуга покосился на Яльмара и Вилли и покачал головой:

– Не здесь. Идём со мной, расскажу по пути.

Золтан нерешительно подёргал себя за ус.

– Может, завтра?

– Нет.

Жуга помедлил, шагнул к стене, снял с гвоздя свой меч и привычным движением перебросил его за спину. Протянул через плечо ремень, застегнул пряжку. На Золтана он больше не смотрел.

– Пойдём сейчас.

* * *

– Чёрт возьми, Золтан, ты мог меня хотя бы предупредить!

Жуга и Золтан быстрым шагом шли по улице. Хагг скосил глаза на травника и отвёл взгляд.

– И что бы это изменило? – спросил он.

Тот не ответил, и некоторое время они шли молча, сжатые ущельем узкой улочки. Ветер разыгрался не на шутку. Чтоб разговаривать, порой приходилось кричать. Дребезжали ставни. Шаги редких прохожих глухо стучали по мостовой. Толстая серая крыса перебежала дорогу и нырнула в подворотню, травник задумчиво проводил её взглядом.

– Не знаю, – наконец сказал он. Откинул капюшон и сгрёб мокрые волосы в горсть. – Не знаю, но что-то изменило бы. Яд и пламя! – он ударил кулаком в ладонь. – Слыхал я про парней, которые рубашке и штанам предпочитают юбку и корсет, но обычно это видно сразу! Да и потом, ведь известно, где их можно встретить. А тут… Походка! Жесты! Манера говорить! А ноги? Не у каждой женщины такие! Да и на вид она разве что в талии широковата, а так… Ты не поверишь, Золтан, но я в неё чуть не втрескался.

– Почему не поверю? – пожал плечами Хагг. По лицу его скользнула тень улыбки. – Очень даже поверю. Не пойму лишь, как ты догадался.

Жуга нахмурился.

– Это трудно объяснить… – пальцы его сплелись в замок. – Я чувствовал: что-то не так. Меня насторожило то, что она живёт одна, без мужа и без слуг. И это в городе, где замуж выдают в двенадцать лет!

– Ну и что такого? Бывает так, если нет приданого.

– Не мели чепухи! – фыркнул травник. – Бесприданница, которая живёт в отдельном доме, носит шёлк и горностая? Ты с ума сошёл, так не бывает. Потом, она ужасно много знает. Женщина не может столько знать.

– Она волшебница, – напомнил Хагг.

– Пусть даже так, всё равно. Вы в городах ужасно строго содержите жён. «Три К – Kirchen, Küchen, Kinder» – так ведь у вас говорят? Где им получить такие знания? Они тут ходят, не поднимая глаз, на улице им нельзя ни посмеяться, ни поболтать с подружками. А Герта… Разве она такая? Повстречай я такую женщину где-нибудь в деревне, я бы мало удивился, но здесь…

Он помолчал, раздумывая на ходу. Потряс головой и продолжил:

– Но догадался я только сегодня. Мне руки подсказали.

– Руки? – Золтан поднял бровь. – Э-ээ… В каком смысле? Ты её…

– Руки, – сердито взглянув на него, повторил Жуга, – значит руки. Её руки. Она пересаживала розы – ну, из одних горшков в другие – и я вдруг подумал: а не слишком ли она сильна для девушки? Но это так, ерунда, я бы позабыл об этом, если б не огонь. Видишь ли, Золтан, огонь – не женская стихия.

– Много ты знаешь! – хмыкнул тот. – Хороший волшебник может работать с чем угодно.

– Так-то так, – согласился Жуга, – но каждый выбирает то, с чем ему легче работать. А Герта пользуется огнём почти всегда.

– Да-а… – Золтан остановился, сложил руки на груди и прислонился к каменному парапету. Потеребил усы. – Уделал ты меня, Жуга. По-честному сказать, я не думал, что об этом так несложно догадаться. Ну, хорошо. Допустим, ты бы знал всё это. Выслушал бы ты её с таким вниманием? Внял бы ты её советам? А? А может быть, послал её подальше?

Травник не ответил. Вместо этого замедлил шаг и огляделся.

Они остановились на мосту. Было холодно. Смеркалось. С запада шёл шторм, в порту шумел прибой, и даже здесь, в канале, волны пенились барашками. Брызги долетали до прохожих. Плащ травника плескал и хлопал на ветру. Баржи качало. Плетённые из пеньки кранцы вдоль бортов пружинили в береговой гранит, гася удары. На краткий миг Жуга ощутил себя таким же канатным валиком, оказавшимся меж двух кораблей, которые давно бы разнесли друг друга в щепки, если бы не он.

– Кто он такой… она такая?

– Его зовут Кай Хансен. Не хочу тебе рассказывать всю его историю, скажу лишь, что ещё мальчишкой он попал к местной волшебнице; она его украла прямо с улицы, когда он с друзьями катался на санках. Хедвига де ла Тур, белая ведьма. Она была сумасшедшей. Держала его взаперти, била, заставляла носить женскую одежду… Немудрено, что он не решался сунуть нос на улицу в таком виде. Бог знает, чего она хотела, Герта мне об этом никогда не говорила. Но у парня были все задатки, чтобы стать чародеем. Она обучила его всему, что знала, до многого он сам дошёл – когда сидишь один среди книг, то делать нечего, кроме как читать. Когда она умерла, дом отошёл Герте.

– Они… Она с ним… – травник замешкался. – То есть, я хочу сказать, они с ним спали – эта Хедвига или кто-нибудь ещё?

– Нет, – Хагг повернулся к травнику. – Ни с кем и никогда. Девственность ценится в магии. Тем более, – он усмехнулся, – что если девственницу в наше время ещё можно отыскать, то девственника – вряд ли.

– Что было потом?

Золтан пожал плечами:

– Не знаю. Я не знаю. Должно быть, у парня что-то сдвинулось в голове. Шутка ли – полжизни проходить в девчачьей юбке. Жить по-другому он уже не мог. Так или иначе, но ему пришлось выйти на улицу. Мальчишку Кая все забыли. Так появилась Герта. Никто ничего не заподозрил. А те, кто захотел пощупать, что у неё под платьем, дорого за это поплатились.

– Никто и ничего?

– Кроме меня.

– Когда это случилось?

Веки Золтана опустились.

– Давно.

Волна взметнулась вверх, порыв ветра швырнул в них клочья пены.

– Плохое время, – Золтан вытер ладонью лицо. – Мокрая зима. Начало декабря, а лёд ещё не встал. В другие годы в эти дни народ уже давно бы катался на коньках.

– На чём катался?

– На коньках. Такие штуки, как ножи. Их привязывают к башмакам и бегают по льду. Наверное, ты слышал поговорку: «Die verlt gaat op scaetsen» – «Мир катится на коньках»? Так вот, это про них.

Он помолчал. Перевёл взгляд на травника.

– Вот я и спрашиваю тебя: этот человек принял тебя как друга, помог тебе в беде и не попросил никакой платы. Неужели после этого тебе так важно, что у него между ног?

Жуга медлил с ответом.

– Ты говоришь о Гертруде то «он», то «она», – сказал он наконец. – Как мне теперь её звать?

– Ты сам ответил на свой вопрос, – вздохнул Золтан. – Человек, это ведь не только его естество. Одной одежды тоже недостаточно. Она живёт как женщина, двигается, говорит и мыслит как женщина. Те, другие, которые в тавернах подрабатывают шлюхами, они играют в это. Плохо ли, хорошо, но играют. Притворяются. А она не играет. Взгляни правде в глаза: Кай давно уже умер. Зови её Герта. Она будет тебе благодарна. Да, кстати, если говорить о любви… ты не одинок в своих страданиях.

– Что? – травник поднял голову. – Это ты о чём?

– О Вильяме. Похоже, он к ней тоже неровно дышит.

– Вилли?! Чёрт! – Жуга ударил кулаками в парапет. – Чёрт, чёрт! Только этого недоставало! Ну что за жизнь! Как только думаешь, что всё в порядке, всё тут же идёт наперекосяк.

– Похоже, то, как вы разделали Селёдку, произвело на него впечатление.

– Сопляк, – травник сплюнул. – Он так и не понял, насколько был близок к смерти. Да, это может добавить нам хлопот…

– Правду знаем только ты и я. Позаботься, чтобы Вильям не узнал.

Жуга медленно кивнул, глядя вниз, на холодную воду канала, и Золтан не стал продолжать разговор на эту тему.

– Я разузнал то, что ты просил, – сказал он вместо этого. – Цурбааген – город морской, молочные хозяйства здесь не в чести, сыров хватает привозных. Свой сыр здесь варит только Аксель Бауэр, причём три сорта. Говорят, вкусные, хотя я не пробовал. Это на восточной окраине, за сукновальней Гинбера. Выяснить было не так уж сложно. Вот только не могу взять в толк, зачем это тебе понадобилось.

– Там Арнольд.

– Что?

– Я сказал, что там Арнольд. Наверное, и Линора тоже там.

– С чего ты взял?

– Долго объяснять. Как туда пройти?

– Нет, погоди, погоди, – Золтан протестующе поднял руку. – Пусть даже ты прав, тебе нельзя туда! Наверняка он там не один. Я пошлю своих людей, они всё выяснят…

– Хватит, Золтан! – травник обернулся к нему с лицом мрачнее тучи. – Ты опять играешь в свою игру: всё у тебя по полочкам, всё расписано… А я так не могу! Твоя игра – это моя жизнь. Я боюсь опоздать. Ли плохо, но она ещё жива. Я должен успеть.

– Всё ещё хочешь вернуть её?

– Хагг, хватит! Хватит! – Жуга метнулся прочь от парапета. – Яд и пламя, как ты не поймёшь…

Отступая, он ненароком толкнул проходившего мимо человека. Обернулся, бросил устало: «Я извиняюсь» и двинулся дальше, но не тут-то было. Прохожий – одутловатый малый лет восемнадцати, добротно одетый и уже при мече, ухватил травника за полу рыжего плаща, рванул и развернул лицом к себе.

– Он извиняется! – воскликнул он и обернулся, апеллируя к дружкам, которые, как оказалось, следовали позади. – Ха-ха! Нет, вы только посмотрите на него! Он извиняется!

Те нестройно заржали. На скулах у травника заходили желваки.

– Я ведь, кажется, ясно сказал, что извиняюсь, – повторил он.

– А мне плевать, что ты сказал! – парнишка продолжал наседать на травника, с акцентом перекрикивая ветер. – Я не позволю… – он вынул меч. – И ты не сметь… не смеешь… Раз носишь меч, так вынимай его и дури… умрись как мужчина!

– Дуэль! Дуэль! – с восторгом подхватила пьяная компания. – Сражайтесь, чёрт дери!

От заводилы крепко разило табаком и пивом. Травник помедлил, исподлобья оглядел всех четверых.

– Что ж, – сказал он, – ладно. Пусть будет так.

Одним движеньем травник выхватил меч и с разворота перешёл в атаку. В три удара оттеснил противника к парапету и с коротким шорохом заплёл стальное кружево. Клинок забияки взлетел в воздух. Студиозус рванулся подхватить его, порезался и выронил опять, да так и остался стоять, глядя, как меч упал в воду и утонул.

– Моё почтенье, – травник отсалютовал, вернул меч в ножны и быстрым шагом удалился. Рыжее крыло плаща взметнулось на ветру и скрылось за углом. Три подгулявших парня оторопело смотрели ему вслед, забыв про своего дружка, который, пыхтя и ругаясь, зажимал порез на ладони. Золтан притворился, будто смотрит в сторону. Наконец они опомнились, шумно засуетились над раной и вскоре ушли.

Золтан задумчиво смотрел на переулок, в котором скрылся травник.

– Весь мир скользит по льду… – произнёс он негромко. – Может, не такая уж плохая штука эта АэнАрда? Неужели он таки понял, что нельзя делить людей только на чёрных и белых?

Мгновение он колебался, затем поглубже нахлобучил шляпу, запахнул плащ и решительно зашагал в другую сторону, бормоча себе под нос: «И сказал волк Красной Шапочке: «Вот эта дорога ведёт к твоей бабушке» и указал ей на длинную. А сам побежал короткой…»

С этими словами он ускорил шаг и растворился в мокрых сумерках зимнего Цурбаагена.

* * *

Снег сыпал серой пеленой, уже не крошками, но хлопьями. Стало ещё холоднее. Плащ травника набух водой. Проплутав примерно час, Жуга наконец выбрался на восточную окраину, где за маленькой церковью примостилось приземистое покосившееся здание сукновальни. От кладбища его отделял высокий полуразломанный забор, сквозь дыры в котором виднелись сараи, телеги и сваленный в углу двора мусор. В щелях меж ставнями мерцал неяркий свет. Работа здесь не прекращалась даже ночью. Плескалось колесо, сквозь шум дождя слышался приглушённый стук валяльных мельниц. Люди стремились урвать последние рабочие дни, прежде чем лёд скуёт ручей. Пахло жжёным деревом, мочой и мокрой шерстью, при каждом шаге под ногой хрустели головки ворсовальных шишек [38]. Ошибиться было невозможно.

Дальше путь преграждала вода. Жуга огляделся в поисках моста или обходной дороги, ничего не нашёл и решительно полез через забор. Таиться не имело смысла – судя по истоптанной глине, этим путём пользовались часто. Жуга остановился, соображая, куда идти теперь. Этот район города был ему совершенно незнаком. Он двинулся в обход сукновальни, вскоре оказался у распахнутых ворот, прошёл сквозь них и дважды повернул. Чуть выше по течению ручья его взгляду открылся двухэтажный дом, отделанный фахверком с белой штукатуркой. Вывеска с надрезанной на скибку сырной головой, похожая на ухмыляющуюся рожу, говорила за себя: перед ним была сыроварня. Жуга помедлил у дверей, поправил меч и постучался.

После недолгой тишины послышались шаги.

– Кого там носит в такую собачью погоду?

Голос был слегка надтреснутым – говоривший был простужен. Жуга замешкался; он не подумал, что сказать заранее.

– Передайте Арнольду, что его ищет Лис, – сказал он.

– Какой ещё лис?

– Соломенный.

Возникла удивлённая пауза.

– Нету здесь никакого Арнольда, – опять занудили за дверью. – Проваливай. Если сыру нужно, завтра приходи.

– Да не нужен мне ваш сыр! – разговор помаленьку начинал Жуге надоедать. – На днях вы взяли нового работника. При нём девчонка. Скажи ему, пусть выйдет. Надо поговорить.

– Вот завтра и поговоришь. Давай дуй отсюда подобру-поздорову…

– Открыл бы лучше. Я ведь дуну, так домик развалится.

– Иди, иди.

– Ах, так…

Недолго думая, травник вытащил меч, коротким ударом вогнал лезвие между неплотно сбитых досок и методично принялся выпиливать замок. Сырое дерево крошилось с мягким хрустом.

– Э! Э! – засуетились с той стороны. – Ты чего? Куда пилой полез? С ума сошёл?! Ты мне всю дверь поломаешь! Ах, чтоб тебя… Да погоди ты!

Травник прекратил орудовать мечом. Залязгали засовы. Дверь распахнулась, в коридоре замаячила бледная физиономия привратника. Глаза его испуганно таращились во тьму.

– Кто здесь?

– Я уже представился, – Жуга отодвинул его плечом и вошёл. – Где люди?

– Наверху… Ох, господи, да что это делается…

– Дверь можешь закрывать: я один. Свет не нужен.

Обширное помещение первого этажа загромождали длинные столы и бродильные чаны. Над плитой виднелся край котла, вмурованного в печку, котёл прикрывала крышка. В углу громоздились мешки. Дальнюю стену занимали полки с посудой и этажерки с формовочными рамками. В воздухе витал кисловатый дух недобродившей сыворотки. Единственная лестница вела наверх, никаких признаков подвала не наблюдалось. Сверху слышались шаги, стук посуды. Спускаться никто, однако, не спешил. Жуга вложил меч в ножны и поднялся на второй этаж.

Рабочие и подмастерья в таких цехах обычно жили здесь же, спали в одной комнате. Так было и тут. Горел камин. Шесть человек сидели за столом у общего котла (хозяин, видимо, имел отдельный дом и уже ушёл). Шесть лиц повернулись к Жуге. Ложки замерли в воздухе.

Травник медленно оглядел всех шестерых.

– Я никого не трону, – сказал он. – Мне нужен работник, который пришёл к вам недавно с девчонкой. Где он?

Рабочие угрюмо переглянулись. Один сплюнул.

– Говорил я, что от этой девки будут одни неприятности, – сказал он, глядя мимо травника. – Так я и знал. А всё ты, Йоганн: «Сыр некому таскать! Воду некому носить!»

– Вон там они, – указал другой на дальнюю дверь.

Вопреки опасениям травника, все шестеро сидели как вкопанные, и даже когда он прошёл к двери, не двинулись с места.

На стук открыл Арнольд.

– Ты?! – он всмотрелся травнику в лицо. – Нашёл всё-таки…

– Где Линора?

Тот помедлил. Поглядел на рукоять меча, торчащую у травника над плечом. Отступил в глубь комнаты.

– Входи.

В тесной комнатушке было тихо и темно. Горела свеча. Линора лежала на кровати. Волосы девушки рассыпались по подушке, хрупкое лицо казалось бледным и безжизненным. Травник откинул одеяло, медленно и осторожно развязал у неё на груди рубашку. Обнажилась маленькая острая грудь и ранка рядом с нею – небольшое тёмное отверстие. Ни гноя, ни крови. Дышала Нора очень медленно, кожа её была суха и холодна, пульс едва прощупывался. На прикосновения она не реагировала.

– Аннабель, – позвал негромко травник.

– Она тебя не слышит, – глухо сказал Арнольд, сжимая и разжимая кулаки. – Это моя вина. Я думал, что смогу её выходить, но ей так и не стало лучше.

Он помолчал.

– Мне кажется, она умирает.

Травник принакрыл свечу рукой. Тени заскользили по стене. Сквозь ярко-розовую плоть ладони проступили тёмные костяшки пальцев.

– Она переживёт и тебя, и меня.

– Ты… – Арнольд вскинулся и подозрительно прищурился на травника. – Что ты хочешь сказать? Ты можешь ей помочь? У тебя есть лекарство?

Жуга кивнул:

– Есть.

– И оно… – Арнольд облизал пересохшие губы. – Оно сейчас при тебе?

– Оно всегда при мне, – травник поднял взгляд. – Дай нож.

– Зачем тебе нож?

– Молчи и не мешай!

Жуга сбросил плащ и засучил рукав рубахи. Резко сжал-разжал пальцы, нацелил лезвие и одним коротким движением вскрыл вену. Закапала кровь, чёрная в свете свечи. Арнольд ошеломлённо наблюдал, как травник протянул руку и задержал её над приоткрытыми губами девушки. Потянулись минуты.

– Как долго… Сколько этого ей нужно? – прошептал Арнольд.

– Не знаю. Может быть, немного. Будем ждать. Ты зря ушёл из «Пляшущего Лиса».

– Я больше не играю в ваши игры! Для меня важнее Нора. Я и сейчас пустил тебя к ней только потому, что больше не было надежды. Если ты думаешь…

– Я ничего не думаю.

Голос травника был холоден и тих. Словно устыдившись собственного крика, Арнольд умолк. Перевёл взгляд на девушку.

– Почему это случилось? – спросил он. – Я никогда не видел, чтобы рана так долго не заживала. Из неё будто высасывают силы… Зачем ты это делаешь?

– Она искала кровь.

– Зачем? Я никогда не замечал за ней ничего такого.

– Её ранили, она не соображала, что делает. Её влекло чутьё. Так больная собака ищет целебную траву. Ей не надо было трогать Тила.

Жуга стоял, полузакрыв глаза. Кровь капала с руки. Арнольд всерьёз опасался, что травник сейчас упадёт; он даже подался вперёд, чтоб подхватить его, коль тот лишится чувств.

– Тил? При чём тут Тил?

– Он эльф. Их кровь – яд для таких, как Нора.

– Для таких, как… Я не понимаю, – взгляд Арнольда стал беспомощным. – Кто она?

Жуга не ответил. Как раз в этот момент Линора сглотнула. Кончик языка скользнул по окровавленным губам. Дыханье стало глубже. Ещё минута – и глаза её открылись.

– Кто… – Нора закашлялась и сделала попытку приподняться. – Где я?

Жуга убрал руку. Вгляделся в широко раскрытые глаза девушки.

– Это я, Ли. Я. Ты узнаёшь меня?

– Да.

– Как ты себя чувствуешь? Принести воды?

– Ещё… – еле слышно прошептала та. Глаза её неотрывно следили за кровоточащим надрезом, жадно провожая каждую каплю. – Дай ещё…

– Боже правый… – пробормотал Арнольд, глядя, как Линора приникла к ране. Кожа девушки порозовела. След от ранения стрелой затягивался буквально на глазах.

– Выйди, – коротко бросил ему Жуга.

– Что?

– Оставь нас. Выйди. Подожди снаружи. Я не причиню ей вреда.

После недолгих колебаний силач послушался и вышел.

Наконец Линора откинулась на подушку.

– Зачем… ты… пришёл?

– Так было нужно, – пачкая кровью рубаху, Жуга достал из-за пазухи загодя приготовленную тряпку и перевязал рану. – Ты что-нибудь помнишь? Тогда, в дороге?

– Стрела… И Олле. Олле говорил со мной… – Линора снова обвела глазами комнату. – Где я? Что со мной?

– Всё хорошо, Ли. Это сыроварня Бауэра в Цурбаагене.

– Сыро… варня?

– Да. Тебя принёс сюда Арнольд. Тебе опять понадобилась кровь, и ты укусила Телли. После было плохо.

– Телли… Почему его? – она откинулась на изголовье. – Он жив? Я ничего не помню… Ничего не помню. Где он?

Травник затянул зубами узел. Ничего не ответил.

– Что теперь со мной будет?

– Не знаю. Может быть, всё будет хорошо. Я думаю, Арнольд тебя не бросит до тех пор, пока…

Он не договорил и смолк. Повязка на его руке медленно набухала красным. Линора вновь сглотнула и отвернулась.

– Ты снял заклятие?

– Нет. Ты сама его разорвала. Я слишком поздно догадался, чуть не опоздал. Ты уже впадала в сон.

– Сон вампиров, – она содрогнулась. – Это ужасно. Всякий раз… Жуга, я себя сейчас чувствую так, будто это снова впервые. Я тебе не рассказывала… Он… его звали Тобиас, он был… был первый. Он тоже был такой, как я.

Жуга молчал.

– Они поймали нас, – продолжала та. – Мы были слишком неосторожны тогда. Мы умерли быстро и страшно и воскресли в разные ночи. Я никогда его потом не видела, но часто… часто… Мне страшно, Жуга!

– Это пройдёт, – травник мягко высвободил руку из её цепких пальцев. Провёл рукой по её тёмным волосам. Нагнулся, подобрал свой плащ. – Не вспоминай об этом. Будь осторожна и не бойся прошлого.

– Ты уходишь?

– Да. Я должен. Меня ждут.

– Жуга, не уходи… Не надо. Побудь со мной ещё немного.

Травник остановился в дверях. Покачал головой:

– Нет, Ли. Теперь ты свободна от меня – кровь породнила нас, она же разорвала наши узы. Будь счастлива.

Дверь за ним закрылась.

Арнольд с кувшином в руках встретил его у двери.

– Как она?

– Поправится, – сказал Жуга. – Ты пойдёшь со мной?

– Чего бы ради?

– Мы должны доиграть, нам нужна твоя помощь.

– Я не поеду с вами, – Арнольд помотал головой. – Никуда. Останусь с ней.

– Что ж, – Жуга помедлил. – Значит, так тому и быть. Мне жаль.

– Я найду тебя… – начал было Арнольд и осёкся под холодным взглядом травника.

– Прощай, – сказал тот.

Шесть рабочих и привратник сидели над остывшей похлёбкой. Лица у них были угрюмые и насторожённые. Травник, как ни ослабел от потери крови, нашёл в себе силы удивиться, насколько робкими оказались семеро здоровенных мужиков. Меч даже не потребовалось вынимать.

Пошатываясь, он прошёл мимо них, спустился по лестнице и вышел в ночь.

Никто не посмел его остановить.

* * *

Золтан спрыгнул на пол, отряхнул с одежды пыль и паутину. Помедлил, оглядел серые, искажённые лица и усмехнулся. Опустил арбалет.

– Господа сыровары, – он изобразил поклон, – я вас больше не задерживаю. Можете ложиться спать. Всего хорошего!

Он забросил арбалет за спину и обернулся:

– Герта! Идём.

* * *

– Ты его не видишь?

– Нет.

– Чёрт… Мы должны его догнать. На таком холоде он долго не протянет. Как думаешь, много он крови потерял?

– Думаю, порядочно. Примерно с тазик будет, бритвенный. По-твоему, мы правильно идём?

– Если только он опять не полез через забор. Дай мне арбалет.

– Не надо. Я сама.

– Дай, говорю. Не время спорить.

– Золтан, перестань! Я ведь ничуть не слабее тебя, уж ты-то мог бы знать.

– Опомнись, Герта! Женщина с оружием! Ты сейчас похожа на разбойницу, нам только не хватает, чтобы кто-нибудь тебя увидел.

– Да кто нас сейчас увидит, кто? В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выставит. Ох, господи, холодно как, аж в затылке ломит… Она когда-то была с ним?

– Линора? Да. Жуга любил её, потом они разошлись, а когда он вернулся, она уже нашла себе другого.

– Бедный парень… Хотя это как посмотреть. Девочка – типичный вампир, но она не столь опасна, сколь непредсказуема. Странные создания. На самом деле кровь для них – не главное. Если вампира-мужчину подпитывает агония смерти, то женщину – экстаз любви. Это и проще, и безопаснее. Правда, бывают исключения.

– Он снял заклятие.

– Я знаю, я подслушивала. Навряд ли его можно снять, это бы её уничтожило – там слишком сильная основа. Что-то очень древнее… Скорее всего, вначале он тоже использовал кровь, а теперь просто перекрыл канал. Он быстро учится. Невероятно быстро для простого amico dei semplici [39].

– А что ты думаешь о нём самом? Как он тебе?

– Трудно сказать. Очень неглуп. Вспыльчив, как все горцы, но привык держать себя в руках. Уменья мало, но чутьё на уровне звериного. Огромная магическая сила. Грубая, спонтанная, совершенно дикая. Он как дыра в какой-то колодец. Ума не приложу, как он с ней справляется.

– Это ты серьёзно?

– Абсолютно. Представляешь, мне пришлось выбросить пентакль: он совершенно затупился. В магическом смысле, естественно.

– А, так ты всё-таки уговорила его.

– Да. Я… Постой-ка. Что это?

– Где?

– Вон, в переулке. Видишь, лежит?

Под тонким слоем снега проступали очертания человека. Хагг с Гертой перешли на бег.

Жуга скорчился у стены, прижав к животу перевязанную руку. Глаза его были закрыты, на бровях и ресницах серебрился снег. Золтан перебросил арбалет за спину, опустился на колено. Тронул за руку: «Живой». Они переглянулись. Золтан покачал головой, отвечая на немой вопрос.

– Нет, – сказал он. – Очень далеко. Несём к тебе.

Вдвоём они подняли травника, подхватили под руки с двух сторон и со всей возможной скоростью направились на север.

* * *

– Чёрт знает, что творится! Дурак! Мальчишка! Цирюльник хренов! Это же надо, до чего додумался – вену вскрыть! Чем ты думал? Ты мог замёрзнуть насмерть!

Трещал огонь. В маленькой комнате быстро теплело. Плащ травника, штаны и башмаки сушились на верёвке, а сам Жуга, укутанный в толстый вязаный шарф с узором из снежинок, сидел у камина и с угрюмым видом пил настой шиповника из чашки. Поднял взгляд.

– Чего ты бесишься? – сказал он хрипло. – Не замёрз ведь.

– Ага, конечно, – Золтан остановился, поворошил поленья сапогом и плюнул в камин. – Полежал бы, отдохнул и дальше пошёл. Хватит, слышали уже.

– Может быть, и так.

Золтан нахмурился, покачал головой.

– Ты обнаглел, Жуга. Ты что же, думаешь, если Олле наболтал ерунды, так с тобой уже и не случится ничего? Да если бы мы за тобой не присмотрели, чёрта с два бы ты оттуда выбрался! Думаешь, так бы они и сидели там, семеро по лавкам, если бы не мы?

Травник поставил пустую чашку рядом с креслом. Провёл рукой по волосам, кашлянул в кулак. Поправил шарф.

– Хагг, я устал, – сказал он. – Давай не будем больше об этом. Олле говорит загадками, но их можно разгадать. Пока он меня ещё не обманывал.

– Ну так обманет. Да и не о том я. Чёрт с ним, с Олле. Почему тебе так обязательно всё делать одному? Когда ты наконец научишься доверять другим?

– На себя посмотри.

– Что?

– Ничего. Я доверял когда-то, но теперь не верю никому. И хватит ходить за мной и делать из меня дурака.

– Да из тебя и не надо его делать! – Золтан снова потряс кулаками. – Нет, это поразительно, насколько порой правая рука не знает, что делает левая…

– Ну, хватит, – вмешалась наконец Гертруда, с любопытством слушавшая их разговор. – Завтра выясните, кто из вас дурак, кто нет. Моё предложение такое: вода уже согрелась, я сейчас лезу в ванну, потом, пока я буду сохнуть, мыться полезет Жуга. Золтан, присмотришь за ним, а то ещё утонет… Потом искупаешься сам. Тем временем я ужин соберу.

– Бр-р… – Жуга демонстративно содрогнулся. – Как сложно-то!

– Да уж, – поддакнул Золтан, – только женщина могла придумать такой зловещий план. А может, не надо его в ванну, вдруг у него опять кровь потечёт?

– Не потечёт. Впрочем, я могу попробовать заживить.

– Ну уж нет, – сердито фыркнул травник из шерстяных глубин шарфа. – Крови от этого не прибавится, а рука и так заживёт. Налей-ка лучше мне ещё вот этого, а то меня знобит.

– Ещё бы не знобило! – усмехнулась Герта. – Может, кофе сделать?

– Ну его.

– Раз так, я пошла.

Жуга и Золтан остались одни.

– Ты с самого начала знал, что это ей поможет?

– Кровь? – Жуга глотнул из чашки. – Нет. Мне Олле подсказал. «Лекарство при тебе сейчас», – помнишь эту строчку? Я долго голову ломал, что это за лекарство, а потом как стукнуло – ведь он сказал: «сейчас»! То есть, понимаешь, когда он мне всё это говорил, оно уже было при мне, вернее, во мне. А кто у нас больной? Ли, больше никого. Осталось только узнать, где она, а тут Яльмар со своим молоком и сыром. Вот я и догадался.

– А при чём тут сыр?

– А, – отмахнулся травник, – это Арнольд без ума от сыра. А Олле сказал: «Где скисло молоко».

– Он сказал: «Попутчика себе найдёшь», – уточнил Золтан. – И где он?

Жуга пожал плечами:

– Арнольд не захотел идти, но, может, ещё передумает, – он потряс головой. – Не знаю. И вообще, надо сперва решить, куда ехать, а потом уже думать о попутчиках.

– Ну, если ты всё ещё веришь Олле, то на запад.

– Легко сказать. А куда именно?

– Далеко.

– Понятно, – хмыкнул травник. – Куда подальше, в общем. Подай мне кувшин.

Золтан передал и задумчиво побарабанил пальцами по столу. Вздохнул.

– У Герты в книгах надо посмотреть, – сказал он наконец. – А, вот и она. Гертруда! У тебя в хозяйстве карты есть?

– Карты? – Герта выглянула из-под полотенца, которым вытирала голову. – А, ты имеешь в виду Таро?

– Нет-нет, – поморщился Золтан, – я не о том. Морские карты. Нам нужно глянуть кое-что.

– Не знаю… Где-то были.

– Тогда моё предложение такое: сейчас я заталкиваю этого в ванну и присматриваю, чтоб он не утонул, ты вытаскиваешь свои карты и, пока я купаюсь, вы смотрите, что к чему. А после мы все вместе готовим ужин.

– Так мы никогда не поедим, – запротестовала та.

– И не выспимся, – добавил травник.

– Тогда решай сама. Жуга! Вставай, пошли.

…Вернувшийся травник застал Гертруду склонившейся над ворохом разрисованных пергаментных листов. На столе, на деревянном блюде были сыр, зелёные яблоки, коврига хлеба, холодный мясной рулет и маринованный язык.

– Сыр с сыроварни? – мимоходом поинтересовался Жуга, отщипнув кусочек.

– Угу, – кивнула Герта. – Золтан прихватил. Садись, закусывай. Я овощи поставила тушиться.

– Что с картами? Нашла чего-нибудь?

– Нашла. Только не знаю, чем это может вам помочь. Вот, взгляни сам.

На толстом, пожелтевшем от времени свитке пергамента каллиграфически были выписаны в столбик названия. Местами была добавлена ещё пара строк, а в целом всё выглядело как список товаров в лавке.

– Что это?

– Пейтингеровы таблицы, – пояснила Герта.

– Да, но зачем они?

– Ну, это список населённых мест и описание берегов. Они очень старые и надёжные, но для плавания в открытом море не годятся. А вот карты. Эта самая древняя, но здесь ты морей не найдёшь. Здесь тоже, зато здесь части света: Европа слева, Африка справа и Азия вверху. Они неточные, но для школ ещё годятся.

– Азия, Африка… – растерянно повторил Жуга. – А это что за парочка? – он указал пальцем.

– Адам и Ева в райском саду.

– М-да… – Жуга прошёлся пятернёй по волосам. – Сдаётся, так мы никуда не приплывём. Разве что в райский сад. А поновее нет чего-нибудь?

– Есть, конечно. Только они ничем не помогут – слишком сложные. А что касается запада, там только море.

– Покажи.

– Вот, – Герта расстелила на столе лист пергамента и придавила загнувшийся краешек арбалетом. – Карта Макробио. Вот Британия. Южнее – Испания и Португалия, а дальше – Африка и Антиподы через океан.

– Анти… кто?!

– Не важно. А вот арабские карты, у этих всё наоборот – Европа с Азией внизу, а Африка – вверху. Есть ещё навигационная карта, но она только для Северного моря. Здесь, в основном, вода и обозначенные мели и течения.

– А мы где?

– Мы? Сейчас найду. Гаага… Роттердам… Остенде… Вот.

– А вверху что?

– Там острова. Ирландия, Исландия… Но это уже север, Дальняя Тула.

– Дальняя? – хмыкнул травник и задумался. – Дальняя… А это что внизу за клин?

– А, это Индия, это уже восток.

– То есть как это? – опешил травник. – Запад, запад и вдруг – восток?

– Это долго объяснять. Земля, она ведь круглая, и если плыть в один конец, то рано или поздно окажешься на другом.

– Яд и пламя, ты меня совсем запутала. В жизни не думал, что Земля такая большая. Но должен же он где-то кончаться, этот запад! – Жуга помедлил. – Куда ехать-то?

– Честно говоря, не знаю, – призналась Герта. – Но затея мне не нравится. Моря и так опасны, а зимой вдвойне. Одни штормы чего стоят, о пиратах я вообще не говорю. А ведь есть ещё левиафаны, дельфины и разные прочие чудища – кракены, морские змеи…

– Про морских единорогов я слыхал, об остальных не знаю. Но ведь плавают люди, значит, и я смогу. Хотя, конечно, не хотелось бы зимой.

– Послушай, Жуга, – Гертруда подалась вперёд, – почему ты всё время говоришь «яд и пламя», когда другие, скажем, чёрта поминают?

– Да тебе что за разница? Мальчишкой был, змея покусала. Дед выдавил яд, а остатки выжег. Гвоздь раскалил и выжег. И приговаривал: «Запомни, парень, яд и пламя завсегда друг дружку ломят».

– Ну и что?

– Да ничего. Запомнилось. Я орал, а он всё говорил, говорил… – травник помолчал и после паузы закончил: – Вот так всю жизнь потом и выбираешь – или смерть, или боль. Яд или пламя.

Отряхиваясь, в комнату вошёл Золтан и наклонился над столом.

– А вот и я. Ну, как, разобрались? О, да у вас тут весь мир на столе разложен! Чего надумали?

– Ничего нового, – вздохнул Жуга. – Одно понятно – надо плыть. И чем скорей, тем лучше. Рик засыпает, а игра ещё не кончена. Да и Тил в последние дни чудит… Поговорить бы с ним, да некогда.

– Плыть надо, это факт, – поддакнула Герта и задумалась, – хотя я не представляю, где мы найдём такого идиота, который рискнёт плыть зимой на запад.

Золтан и Жуга переглянулись.

– Я думаю, искать не придётся, – сказал травник. – Есть у меня на примете один. И знаешь, Герта, он совсем не идиот.

* * *

– Один и Фрея, ты с ума сошёл! Я что, по-твоему, похож на идиота? Если это шутка, то дурацкая. Нет? Тогда сама затея дурацкая. И вообще, Жуга, что с тобой творится в последнее время? Я тебя не узнаю. Раньше ты ступить на палубу боялся, а теперь собрался плыть невесть куда. Притом когда – зимой! Нет, ты определённо спятил. Да не знаю я земель западнее, я тебе не Эрик Рыжий, я туда не плавал. Что ты мне тычешь эту доску? Да будь их хоть штук десять, этих досок, я бы всё равно не поплыл. Если тебе так хочется, садись на эту свою доску и плыви! Размахивает тут своей доской… Исландию ему подавай. А что, если мы не дойдём? Если в пути пропадём? Что… Да плевать мне на деньги, мертвецу деньги не помогут. Ну и что, что зимой цены дороже? Да. Нет. Не знаю. Отстань ты со своим драконом! Хватит с меня ваших волшебных штучек, Хёг вас задери… Ха! Карта… Карта – это ещё не земля, это лист бумаги. Ты только посмотри, какие морды там нарисованы. Что? Ветры? Ну если ветры, тогда пусть. Да был я, был в Исландии. Что возил? Доски возил, лес. Дерево. Да не растёт там ни черта, вот и возил! Был викинг, да весь вышел, я теперь честный торговец. Британия? При чём тут… А, понятно. Ну, это если здесь железом загрузиться и стеклом, и после – на Стил Ярд [40], в Британию, там железяки обменять на дерево, потом в Исландии стекло и дерево – на шерсть, а шерсть потом везти в Норвегию… Не-ет, вы с ума сошли. И ты, и Золтан. Корабль просто так не снарядить, где я вам столько денег возьму? Товар-деньги-товар, без этого никак. Дело должно крути… Сколько?! Гм! Однако… И что я всё время с тобой так вожусь, сам не пойму. И ведь не угомонитесь, я вас знаю – другой корабль наймёте и потонете к чертям… Ну, что примолкли? Так мы плывём или не плывём? Я не хотел?! Когда?

Все возражения и аргументы травника тонули в громогласных рассуждениях: варяг, если кого и слушал, то самого себя. Спор, как и ожидал Жуга, оказался бурным, но на удивленье плодотворным. Казавшаяся сперва безнадёжной затея травника всё больше обретала плоть и кровь. Уже через час загоревшийся новой идеей Яльмар промочил горло двумя-тремя кружками пива и отправился в порт проверить, как там его кнорр.

Едва лишь дверь за викингом закрылась, Золтан в изнеможении откинулся к стене.

– Уф, надо же! – он вытер пот. – Уговорили! Сам себе не верю.

– Да, с Яльмаром спорить – себя не уважать, – признал Жуга. Тронул пальцем шесть параллельных царапин, оставленных на столешнице шипастым браслетом викинга, и вздохнул. – Знаешь, Золтан, я вот думаю порой: если двух таких свести, что будет?

– Что будет, что будет… – хмыкнул тот. – Драка будет. Потом попойка. Или наоборот – сперва попойка, а потом драка.

– А потом?

– А потом ничего не будет. Что сразу не сломают, на завтра оставят. Надеюсь, ты не собираешься устроить подобное в моей харчевне?

– Боже упаси! И в мыслях не было, пока ты не сказал…

– Слушай, Жуга, я когда-нибудь тебя убью с твоими шутками! Так, ладно. Полдела сделано, очередь за деньгами. Ну, положим, сотни две я с должников стрясу… Чёрт, всё равно маловато будет. Да, всякое мне приходилось делать, но корабли снаряжать!.. Ещё с полсотни, правда, можно наскрести – есть у меня один купчишка на примете, Йозеф Рабль. Попался мне однажды: торговал поддельным шафраном. Если бы о том узнали, то сожгли бы на костре вместе с негодным товаром или в землю живьём закопали. Я его тогда отмазал, но пообещал, что как-нибудь приду… А ты что делать думаешь?

– У меня – вот, – травник протянул Золтану мешочек.

– Аллах милосердный! – охнул тот, заглядывая внутрь. – Цехины Соломона! Я их раньше видел только на рисунках… Это же целое состояние! Где ты их раздобыл?

– В пустыне. Помнишь, я про собак рассказывал? Здесь пятьдесят монет. Но тратить их нельзя – стоит их разменять, появятся собаки.

– В самом деле? – Золтан поднял бровь. – Тогда зачем ты их взял?

– На всякий случай. Врагам подкинуть или ещё для чего. Я мог бы взять тарелку, золотую цепь или кувшин, но тогда решили бы, что я кого-то обокрал. А так это просто деньги. Потом, они и места меньше занимают.

– Вот, значит, куда тебя занесло… Да, это нам без пользы. Хотя постой… Есть! Придумал. Мы сможем их использовать, не тратя.

Травник опешил.

– Как это?

– Увидишь.

Травник нахмурился, хотел ещё спросить, но тут дверь комнаты распахнулась, и на пороге показался Тил. Выглядел он несколько растерянным. За спиной его маячил Вильям.

– Жуга, – позвал Тил, завидев травника, – иди сюда. Тебе надо это увидеть.

* * *

Утробный голос викинга гудел и грохотал, как ветер в штормовую ночь, отбрасывал назад, лишь только открывалась дверь. Его собеседников не было слышно. Тил вздохнул и отступил в глубь комнаты, решив дождаться более удобного момента для разговора.

Комната была пуста. Три гнома, посовещавшись, заявили утром, что «гостевание слегка подзатянулось», после чего собрались и ушли, к вящей радости хозяйки. Дракон спал. И только Вильям с задумчивым видом сидел у окна, перебирая струны. С тех пор, как травник вернул ему наконечник стрелы, а после долго говорил о чём-то за закрытой дверью, Вильям сделался задумчив и молчалив.

Ждать было холодно. Тил придвинул свечу, накрыл её руками. В ладонях отразился жар, растёкся, побежал к плечам. Тил бросил взгляд на доску, мерцавшую в полутьме полированной костью фигурок. Дверь хлопнула, подуло сквозняком. Пламя заплясало. Тил закрыл глаза. Не помогло. Три язычка, кружась, зелёным эхом пламени, светились в темноте закрытых век. В груди образовалась пустота. Жар передвинулся к вискам. На краткое мгновенье Телли овладел испуг, затем из глубин прошлого пришло умение гасить фальшивый страх; он двинулся вперёд и вновь увидел свет. В клубящемся дыму искрились тени, язычки свечей размножились, распались на куски, окрасились в три цвета. Мир раскатался в плоскость, сотни линий уходили в никуда. Свет. Темнота. Огонь. Он вдруг почувствовал себя другим – упругим, лёгким, гибким, с головы до кончика хвоста закованным в броню, растянутую струнами звенящих сухожилий. Миг слияния прошёл неслышно, незаметно, и Тил с замирающим сердцем ощутил вдруг странную привычность этого момента.

Была игра. Движение в тумане. Неслышно утекало время. Фигурки оживали, тёмные, безликие и в то же время странно знакомые – уже не фигурки, но фигуры. Телли знал, что ход он сделал, очередь за противником, и когда одна фигура двинулась к другой, со страхом понял, что́ сейчас произойдёт. Защита – хитроумная, невероятно сложная защита белых запуталась сама в себе. Он потянулся вперёд…

Огонь обжёг ладони. Тил вскрикнул и с шипением втянул сквозь зубы воздух. Потряс руками. Послышался сухой отрывистый стук, Телли машинально бросил взгляд на доску и оцепенел: фигурка воина лежала на боку.

Тил повернул голову и взглядом встретился с открытыми глазами Рика.

Дракон проснулся.

Он хотел есть.

* * *

Фигурка воина из жёлтой кости в загорелых пальцах травника казалась белой ослепительно. Жуга держал её осторожно, но крепко, словно боялся, что она вдруг выскользнет из рук и убежит. Только теперь Тил углядел повязку у него на руке – плотную, широкую, испятнанную кровью. Вчера её не было. Телли разобрало любопытство, но расспросить Жугу он не решился – травнику сейчас явно было не до того. Золтан принёс ещё одну свечу, но зажигать её не стал, вместо этого перенёс доску на подоконник. Туда же, соответственно, переместились остальные и сгрудились у окна. Дракон остаться в комнате не пожелал и тоже перебрался вниз. Его жёлтые с прозеленью глаза были лишены всяческого выражения. Тил вздрогнул и отвёл взгляд.

Все молчали, ожидая, что скажет Жуга. А тот вертел фигурку так и сяк, рассматривал её со всех сторон и на просвет, выстукивал ногтем. Одно мгновение казалось, что он намеревается попробовать её на зуб, однако до этого не дошло, и травник, так и не найдя каких-либо изъянов, поставил её на стол. Посмотрел растерянно на Золтана.

– Отвалилась… – пробормотал он. Прошёлся пятернёй по волосам. – Это чёрт знает что, Золтан, она отвалилась! Отпала! – Он обернулся: – Тил, как это случилось?

– Я задел, она упала, – угрюмо ответил тот. О том, что было до того, Тил предпочёл умолчать, но Жугу, похоже, устроило и такое объяснение, тем более что Вильям молчаливым кивком подтвердил его слова.

– Но почему? Ведь что-то произошло!

– Я думаю, размен, – вмешался неожиданно Вильям. – Ты помнишь, что сказала Герта? Подумай сам, ведь воины стояли рядом. Воин белых срубил чёрного, а потом одна из чёрных фигур срубила его самого.

– Но это же Арнольдова фигурка! Значит, он решил выйти из игры?

Золтан покачал головой:

– Выйти из игры нельзя, его срубили. Осталось только четыре фигуры, – он помолчал. – Игра кончается, Жуга. Вам придётся дальше играть без него.

– Размен… – Жуга нахмурил лоб. – Срубили… Но это значит, что перед тем, как воины… Яд и пламя! – он ошарашенно уставился на Золтана. – Линора!

Он шагнул к двери. Хагг заступил ему дорогу.

– Пусти.

– Не ходи туда, – сказал Золтан, – не надо.

Челюсти травника сжались.

– Уйди с дороги! Ты ничего не понимаешь. Я должен быть там.

– Это ты ничего не понимаешь! Ты один раз уже побывал там. Хочешь ещё? Ты ничего не сможешь сделать, ничем не сможешь им помочь. Ты…

Жуга ударил первым. Золтан вскинул руку и отбил. Оба смешались в быстрой схватке, ударились о стену, повалились на пол. Замерли на миг, нелепо вывернув друг другу руки, вырвались и вновь обменялись ударами – молча, коротко, почти неуловимо. Сцепились снова. Двигались они так быстро, что взгляд не поспевал за ними. Золтан увернулся, пропустил удар, а в следующий миг вскрикнул и с грохотом отлетел в угол. Привстал, держа одной рукой другую, с удивлением взглянул сначала на неё, потом на травника. Вся схватка не заняла и десяти секунд, Телли и Вильям не успели даже рта раскрыть.

– Дурак, – сказал вдруг голос в тишине.

Травник обернулся.

В распахнутых дверях корчмы стояла Герта. Помедлила мгновенье, быстрым взглядом обвела корчму и шагнула через порог. Сбросила шаль на плечи.

– Что ж ты встал? – сказала она. – Давай продолжай в том же духе. Стукни теперь меня, если хочешь. Я так и знала, что случится нечто подобное. Что произошло, Золтан? С чего переполох?

Золтан медленно встал, всё ещё с недоумением разглядывая руку. Покосился на Жугу, который с угрюмым и слегка растерянным видом стоял в стороне, и снова повернулся к Герте.

– Воин вышел из игры, – сказал он коротко, – слетел с доски… – Хагг поморщился и опустился на скамейку. – Чёрт, Герта, он мне, кажется, руку сломал.

– Ах вот оно что! – хмыкнула та, переводя взгляд на Жугу. – А ты не придумал ничего лучшего, кроме как на друзей бросаться? Опять решил, что можешь всё исправить? Ты что же, думаешь, можно провести всю игру без потерь? Ты тоже хорош, Золтан. Не надо было его останавливать. Пусть бы шёл.

В голосе гадалки звучали раздражение и злость. Жуга по-прежнему молчал, глядя, как Гертруда осматривает и ощупывает руку Золтана. Тот кривился и сосал воздух через стиснутые зубы.

– Мне… казалось, что я должен быть там, – сказал наконец травник. – Даже если Нора и Арнольд… покончили друг с другом.

Последние слова дались ему с трудом, Вильяму показалось, что отчасти это прозвучало как вопрос. Гертруда покачала головой.

– Я ничего о них не знаю, – сухо обронила она. – И ходить на сыроварню не советую, вряд ли они ещё там. Взгляни, – она кивнула на его повязку, – у тебя опять кровь пошла. Ну что мне с вами делать? Вы как дети оба, и ты, и Золтан. Вы договорились насчёт корабля?

Золтан кивнул.

– Да. Яльмар согласился плыть.

– Яльмар… – Герта нахмурила брови. – Кто он? Из Исландии?

– Норвежец. У него свой кнорр.

– Что ж, это хорошо. Раз так, может, и доплывёте. Во всяком случае, скоро узнаете, так ли ваш приятель хорош, как вы думаете. Если нет, пойдёте на дно, и тоже очень скоро… Гм! В самом деле перелом. Причём в двух местах… Тил, Вильям! Попросите у хозяйки чистых тряпок и дощечку поровнее. Кстати говоря, где ваш дракон?

Все торопливо огляделись. Рика в корчме не было.

– Должно быть, наверху, – предположил Вильям. – Хотя я не видел, чтобы он карабкался по лестнице…

Из-за стены донеслись гулкий медный звон и грохот бьющейся посуды. Тил охнул, сделал круглые глаза и опрометью бросился на кухню.

* * *

Ближе к ночи стало холодать, Золтан растопил камин. От Агаты еле удалось отбиться – дракон так похозяйничал на кухне и в кладовке, что часть припасённых для похода денег пришлось потратить на приобретенье новой утвари и припасов взамен уничтоженных. Вдобавок Рик разворотил плиту, и ужин пришлось готовить на открытом огне. Впрочем, такой опытной хозяйке, как Агата, это не особо мешало – из кухни доносились аппетитные запахи, и даже в зале было слышно, как скворчит на решётке горячий флеккен [41]. Остро пахло чесноком. Корчма была пуста. В межсезонье, с наступлением холодов посетителей становилось всё меньше, и теперь до самой зимы здесь не ждали постояльцев. Жуга сидел в угрюмом одиночестве, грел ноги у камина и потягивал из кружки подогретое вино (винный погреб Рика, к счастью, не заинтересовал). Настроение у него было самое скверное.

Тил снова забрался на крышу. Каждую ночь, если та была ясной, его всё сильнее влекло под открытое небо; он ничего с собой не мог поделать, да, похоже, и не хотел. Рик отяжелел от внезапной сытости, спать не залёг, но тягу к приключениям потерял. Гертруда с Золтаном ушли поговорить наверх, Агата кашеварила, и только Вильям, словно тень, бродил по корчме, скрипел во тьме пером и уныло вздыхал. Яльмара не было, травника бард по-прежнему сторонился, к Тилу подходить стеснялся, а Золтана побаивался. В итоге большинство своих новых опусов он зачитывал Рику, который оказался самым благодарным слушателем. Во всяком случае, он никогда не спорил.

– Сидишь?

Гертруда медленно спустилась в зал и подошла к камину. Травник поднял взгляд. Отвёл глаза.

– Сижу.

Герта оглянулась, развернула к камину скамейку и села напротив. Сложила руки на коленях.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – помолчав, сказала она.

Жуга усмехнулся.

– Что ты можешь знать!

– Напрасно ты так, – мягко сказала та. – В конце концов, нетрудно догадаться. Я знаю, что у тебя было с той девочкой. Мне Золтан говорил. Не стоит корить себя за это: ты сделал всё, что было в твоих силах.

– Я убил её.

– Неправда.

– Да?

– Освобождение не значит смерть. Ведь кто-то потом убил Арнольда. А у неё был выбор – быть с тобой, что означало остаться прежней, или уйти.

– Она меня никогда не любила, – глухо бросил травник и отвернулся.

– Есть вещи поважнее, чем любовь. Я знаю, ты ненавидишь этот город. Здесь вы были счастливы и здесь же расстались. Тебе, жителю вершин, все города представляются скопищем скверны и безумия. И всё же ты не прав. Да ты и сам это понимаешь, иначе бы тебя сюда не тянуло. Чаще всего тебе видна только одна сторона, но есть и другая. Народ живёт здесь скученно и тесно, но городские стены защищают от врагов. В каналах грязь и рыбьи потроха, но эта рыба кормит всю округу. Цеха воняют и дымят, сукно замачивают с золой и мочой, но после из него шьют добротную одежду. Моряки грубы и глупы, каждый носит нож за пазухой, зато они видят далёкие страны. Породистые суки из высшего света обряжаются в шелка и спорят, у кого из них модней огранка бриллианта, но у девчонки, которая по утрам разносит молоко, в глазах больше света, чем в этих камнях. Пьяные студиозусы калечат друг дружку на дуэлях после kneipe [42], а пока заживают раны, пишут стихи, которые переживут их лет на сто, а может, и больше. Ты видишь Цурбааген грязным и унылым, а на холме недалеко отсюда глухонемой художник рисует на холсте безумно дивный, чудный город. И это тоже он.

– Ну и что?

– А то, что каждый человек – это не только то, что ты о нём думаешь.

– Ну и что? – с упрямым вызовом повторил Жуга.

– Да ничего, – вздохнула Герта. – А я-то надеялась, ты хоть что-то поймёшь.

Травник помолчал. Провёл ладонью по лицу.

– Послушай, Герта, – сказал он, глядя в сторону, – я знаю, что у тебя была нелёгкая судьба, но это ещё не значит, что тебе можно меня поучать. Я тоже пережил немало. Твоей сумасшедшей ведьме такое и не снилось, что я пережил.

– Может, и не снилось. Это не мешало ей проделывать разное… – Герта содрогнулась и умолкла. Потом продолжила: – Однажды, например, я пробыла в подвале несколько недель, одна, в темноте и тишине. Я перевспоминал всю жизнь, разучился говорить, и даже имя своё забыла… и когда вышел, это был… была уже не я. Tabula Rasa [43]. Это было будто второе рождение. А после она взялась за меня всерьёз. Учила меня двигаться и говорить, дала мне имя, научила, как вести себя. Я делала всю работу по дому, и если что-то было не так, она била меня нещадно. А если ты живёшь как женщина, то рано или поздно в душе ею становишься. Всё это происходит медленно и незаметно. Мне же не с чем было сравнивать. Я видела, что отличаюсь от неё, но ничего не помнила из прежней… прежнего себя.

Жуга нахмурился:

– Но я не понимаю… То есть я хочу сказать, ты всё-таки не женщина. Ох, извини. Знаешь, Герта, я до сих пор не знаю, как к тебе относиться… Зачем она всё это делала?

– Её влекла природа магии. Сам мир её уже не интересовал, и люди тоже. Что ей было до какого-то мальчишки! Думаю, тебе не нужно объяснять, что магические способности мужчин и женщин различаются, хотя бы в силу их природы. Мужчинам больше удаётся магия творения, женщинам – преображения. Удел мужчины – начало, женщины – развитие. Хедвигу эта ограниченность бесила. Она хотела вывести универсального мага, как выводят редкие цветы, но слишком поздно поняла, что для этого необходимо стереть границу между полами. Ей самой было уже поздно меняться, и тогда она нашла меня. Точней сказать – украла.

– Разве нельзя было сбежать?

– Мальчишка постепенно изменялся. Дети завистливы, жадны и трусоваты. У ведьмы было много хитростей, чтобы его привлечь, – Гертруда усмехнулась. – Знаешь, что она мне посулила, если я буду хорошей? Весь мир и новые коньки. Не больше и не меньше.

– Ну и как?

– Оказалось, нельзя иметь всё сразу. Я не знала, как и ты, что мир такой большой. Мальчишки уже нет, а девчонка выросла. Коньки ей стали не нужны. А мир оказался слишком велик и опасен, чтобы можно было владеть им безнаказанно. Когда ты овладеешь миром, мир начинает владеть тобой.

– А иначе нельзя?

– Нельзя.

– А я?

– Ты всё ещё не хочешь выбирать, – она помедлила, – а придётся.

Зал погрузился в тишину. Поленья в очаге осели, блики заиграли на лицах, искры бросились в трубу. Снаружи подморозило. Жуга задался вопросом, как Тил выдерживает холод и не пора бы затащить его обратно, и вообще, простужаются ли эльфы, и в этот миг в дверь постучали.

Жуга и Герта переглянулись.

– Что за чёрт? – пробормотал негромко травник. – Открыто же… Эй, кто там? – крикнул он. – Не заперто, входите!

Стук повторился. Травник встал и подошёл к двери. Из щели потянуло холодом, в камине загудело. Жуга отворил и отступил, ошеломлённый.

– Ты? – выдохнул он.

Нора слабо улыбнулась.

– Мы не хотели заходить, – сказала она. Смуглое лицо её казалось в лунном свете необычно бледным. – Но и уйти вот так…

– Мы? – не понимая, переспросил Жуга. Радость от того, что девушка жива, сменилась ощущением тревоги. Что-то было не так. – Что значит «мы»? – он выглянул наружу. – Кто здесь?

– Я.

Арнольд шагнул из темноты и замер. Вся его растерянность и злость ушли, силач был неподвижен и спокоен.

– Так вы живы! – выдохнул травник. – Значит, ты всё-таки передумал. Что же мы стоим, – засуетился он, – идём скорей к огню!

Он двинулся вперёд, схватил Линору за руку и отпрянул, ощутив под тонкой тканью леденящий холод.

– Прости, – сказала она, поправляя рукав. Потупилась. – Я не могла по-другому. Так… Так было нужно. Мы пришли попрощаться.

Жуга перевёл взгляд на Арнольда.

– А ты…

– И я, – тот коротко кивнул и вдруг улыбнулся. – Так будет лучше, Лис. Поверь.

– Вы с ума сошли… – выдохнул Жуга. Бессильно прислонился к косяку, покосился на запястье, перевязанное тряпкой. – Да вас убьют!

– Об этом поздно говорить, – внезапно сказала Герта у него из-за спины. Травник вздрогнул. – Их уже убили. Так ведь, девочка?

Линора кивнула. Арнольд неторопливо оглянулся, положил ей руку на плечо.

– Пора, – сказал он. – Нам нельзя здесь оставаться. Этот чеснок…

– Погоди, – она стряхнула его руку. Посмотрела травнику в глаза. – Жуга, ты… Я хотела сказать… Прости меня, если можешь.

Она коротко коснулась пальцами его щеки, потом вдруг быстро повернулась и шагнула в темноту. Жуга рванулся за ней, но рука Гертруды легла ему на плечо и задержала на пороге.

– Постой…

– Отцепись!

Он вырвался и выскочил наружу. Остановился, изумлённо озираясь: улица была пуста, лишь мостовая серебрилась инеем.

– Аннабель! – крикнул он. Эхо заметалось меж домами. Он закружился, бросился вперёд, потом назад. Остановился.

– Аннабель!!!

– Не надо, – Герта вышла на крыльцо. – Не зови. Они уже не люди.

Травник не ответил. Гадалка помедлила.

– Так ты идёшь или нет?

Жуга запрокинул голову и долго стоял, уставившись на выщербленный диск луны, пока не зарябило в глазах. Перевёл взгляд на Герту, замершую в дверях, на Золтана, на Телли и Вильяма, с беспокойством выглядывающих у неё из-за спины. Кулаки его разжались.

– Что ж… раз так… должно быть, ты права. – Он потряс головой. – Вот только раньше надо было выбирать, раньше… А теперь всё уже решили за меня.

Он помолчал и после паузы закончил:

– Не знаю, как весь мир, а вот коньки, похоже, я уже отбросил.

На запад далеко

– Истинное – в странствиях!

Учитель с Чаши-горы

Квартал евреев в Цурбаагене застроен был плотнее некуда. Дома стояли здесь стена к стене – добротные, хорошего кирпича, и различались лишь по высоте. Здесь не в диковинку были дома в три, даже в четыре этажа. Городские улочки, и без того неширокие, здесь были ещё у́же. Окна верхних этажей почти смыкались. Везде под снегом проступал булыжник, хотя, по правде говоря, не много камня требовалось, чтобы замостить такую площадь. Мелькнула маленькая церковь с шестиконечной звездой и кладбищем с таким количеством надгробий, что, казалось, мёртвые лежат там друг на дружке. Чередой тянулись малюсенькие лавки, портняжные, ломбарды и меняльные конторы. Не было ни криков, ни суеты, царила деловая тишина, лишь издалека чуть слышно доносился детский плач.

– Странно они живут, – сказал Жуга, задумчиво оглядывая занавешенные окна. – Почему здесь так тесно?

– Евреям выделен всего один квартал, – рассеянно ответил Хагг, – селиться за его пределами им не разрешается. Но Цурбааген – город торговый, дела идут успешно. Людей прибывает, а квартал всё тот же. А они совершенно особый народ, у них другая вера, свои обычаи, язык… О том, чтоб стать такими же, как все, они и думать не желают. У них нет родины, их квартал как государство в государстве. А откупать городские земли накладно, вот и селятся друг у друга над головой. Их терпят, но не любят.

– Почему?

– За что их любить? – пожал плечами Золтан. – Удел еврея – ростовщичество. Они ссужают деньги под проценты в рост, а это самое выгодное дело. К концу лета половина окрестных крестьян у них в долгах за займы прошлой осени на свадьбы и налоги. Кто-то расплачивается с урожая, а кто-то не может. Земля скупа.

– Но разве они одни такие?

– Нет, конечно. Есть ещё ломбардцы из Италии со своими casana, ганзейцы, местные дельцы… Но они всё время ссорятся, плутуют, а эти все повязаны друг с дружкой, не терпят конкурентов и потому почти всегда остаются в выигрыше. У них есть деньги под любые начинания, лишь бы они приносили доход. Без них здесь всё остановилось бы… Нам сюда.

Резная дверь с отполированной до блеска медной ручкой отворилась, мягко звякнул колокольчик, и Золтан с травником оказались в небольшой, уставленной шкафами комнате с тяжёлыми драпировками. Шкафы дробились на ящички, к каждому была прикреплена бумажка с надписью на непонятном языке. Горел камин. В массивных подсвечниках тусклой латуни стояли свечи. Предметов в комнате было мало, но всё было расставлено по-деловому аккуратно. Пахло пылью и бумагой.

Человек за конторкой поднял голову. Был он худ и далеко не молод, с маленькой ухоженной бородкой. На жёлчном, бледном лице блестели тёмные, глубоко посаженные глаза. Из-под маленькой шапочки, непонятно как державшейся у него на макушке, чуть ли не до плеч спадали завитые пряди волос.

– А, Золтан Хагг, – он кивнул, узнав вошедшего, и отложил перо. – Моё почтение. Проходи. Проходи. Что тебя ко мне привело?

– Мир твоему дому, Натан, – Золтан снял перчатку и, неловко действуя одной рукой, вынул из сумки мешочек. – Мы хотели бы взять денег под залог.

– Что ж, это можно, можно… А что ты хочешь заложить?

Жуга и Хагг переглянулись. Золтан неловко кашлянул.

– В том-то и дело, что заклад – те же деньги, – сказал он.

Еврей приподнял бровь:

– Золото? Серебро?

– Золото.

– Тогда не вижу, чем препятствовать, – он подошёл к столу и вытащил из ящичка весы. – Давайте их сюда.

– Вот. Но у нас одно условие, – Хагг передал ему мешочек. – Здесь пятьдесят монет, и я хотел бы, чтоб их не тратили и не меняли, а оставили как есть до нашего возвращения. Это возможно?

Натан неторопливо, аккуратной горкой высыпал содержимое кошелька на стол, разровнял, взял одну монетку и поднёс к глазам. Помедлил, достал из кармана плоский замшевый футляр, раскрыл его и оседлал очками кончик носа, после чего рассмотрел монетку внимательнее.

– Всё это больше чем занятно, – сказал он наконец, отложил монетку и погладил бороду. – Могу я знать, чем вызвано такое странное желание?

Золтан покачал головой.

– Боюсь, что нет, – сказал он. – Я не хочу, чтобы эти деньги появились в городе. Это может принести большие неприятности. Очень большие.

Ростовщик взглянул на Золтана.

– Я не могу их взять, – сказал он. – Войди в моё положение, посмотри на тебя моими глазами. Я живу интуицией, я обязан заглядывать в будущее. Что, если это краденые деньги? Допускаю, я возьму их, а потом они таки доберутся до бедного еврея и будут меня обвинять. Кому надо, короче говоря? – Натан задумчиво поворошил монеты, блеснул очками на травника. – Это ваши деньги, мой юный друг?

– Мои, – кивнул Жуга.

– Откуда они у вас? Я много лет работаю с деньгами, через мои руки прошло столько монет, но, видит он, таких я видел только две. А здесь – глядите на сюда – здесь пятьдесят таких талантов. Где вы их отрыли?

Жуга мельком взглянул на золотой семиугольник, лежащий на морщинистой Натановой ладони, и вдруг поймал себя на мысли, что письмена на монете неотличимы от значков на ящичках. Он нерешительно взъерошил волосы. Рассказывать, каким путём к нему попали деньги, было бессмысленно – ему бы не поверили, а врать он не хотел.

– Далеко, – сказал он наконец. – Я… Я выкуплю их. Потом. Обещаю.

Повисла тишина. Натан задумчиво и грустно смотрел на травника сквозь стёкла очков, затем вздохнул и протянул руку за пером.

– Ну, хорошо, – сказал он, складывая деньги на весы. – Вы мне понравились, молодой человек. Скрепя душу, я выполню вашу просьбу и из уваженья к предкам не буду их менять, даже не возьму завышенный процент. В конце концов, – при этих словах его тонкие губы тронула улыбка, – в конце концов, не каждый может сказать, что у него хранятся монеты времён царя Давида.

– Ещё хотелось бы, – вдруг пробурчал скрипучим голосом Золтан, – чтобы они остались целыми. А то за вами водится такой грешок – делать деньгам обрезание.

Ростовщик сухо улыбнулся, не переставая взвешивать и пересчитывать монеты. Похоже, Золтан отпустил шутку, но смысл её ускользнул от травника.

– Если бы ты почаще имел дело с еврейскими ростовщиками, – сказал Натан, – то знал бы, что мы всегда работаем честно. Условия займа известны заранее, а что касается обрезанных цехинов, то это, скорее, ваш обычай. Ты ведь сам с востока? – он запер монеты в железный ящичек и отсчитал взамен всю сумму флоринами. – Я даю вам столько же в местной валюте под расписку, как обычно, сроком на год.

– А проценты?

– Десять годовых, – он кончил писать. – Подпишитесь сюда и сюда.

Жуга помотал головой:

– Я не умею.

– Черкни что хочешь, я заверю, – сказал Хагг.

Травник кивнул, на секунду задумался и нацарапал анкх, затем Золтан взял перо и начертал в углу бумаги завитушку подписи. Посмотрел Натану в глаза:

– В расчёте?

– В расчёте.

Они забрали деньги, распрощались и вышли на улицу.

– Ты говоришь, что они не верят в Христа, – задумчиво проговорил Жуга. – Во что же они веруют? И как же ты, христианин, можешь иметь с ними дело?

– У них деньги. И потом, мне, ренегату ислама, к этому не привыкать, – он усмехнулся. – Странный народ… Порой я не пойму – то ли вся их мудрость не стоит выеденного яйца, то ли я такой дурак, что просто ничего не понимаю. Они считают себя избранным народом, мы для них «гои» – чужаки, неверные. Они верят, что когда-нибудь придёт Спаситель и откроет им райские врата. Они называют его «мессия». Их священники перебирают буквы Торы…

– Я не знаю, что такое Тора.

– Это не важно, – отмахнулся Хагг. – Они перебирают буквы, стремясь узнать имя бога, – считают, будто это завершит историю, и тогда наступит светопреставление.

– Имя бога? – травник усмехнулся. – Надо же! Занятно… Может, пойти сказать им его, чтоб не мучились?

Золтан закивал с улыбкой, как вдруг до него дошло, что́ тот имел в виду. Он остановился и вгляделся травнику в лицо. Покосился на свою висящую на перевязи сломанную руку и потряс головой.

– Не-ет, я когда-нибудь всё-таки пришибу тебя за твои шутки.

– Да я не шучу.

– Тогда тем более придётся пришибить!

* * *

В порту царила суета – подгоняемый зимой и холодами, Яльмар торопил с отплытием. Недолгое затишье грозило ледоставом, нельзя было терять ни дня. Полученные деньги Яльмар, как и собирался, использовал для закупки товаров – кричного железа, рейнских вин, сукна, посуды и оконных стёкол, бережно упакованных в ящики со стружками. Пресловутый Йозеф Рабль (купец, что был в долгу у Золтана) оказался не при деньгах, зато помог закупить по дешёвке провиант. Пользуясь моментом, Яльмар позаботился заполнить кладовые копчёным мясом и колбасами, мукой, сухарями, мочёными яблоками и сыром. Как раз сейчас на корабль загружали бочки с пивом. Немногочисленные зеваки облюбовали припортовые таверны, наблюдая за подготовкой, – корабль на рейде в это время года был в диковинку.

Кнорр Яльмара оказался небольшим торговым судном, чем-то средним между коггом Ганзы и драккаром викингов. Развал бортов, стиринг [44] вместо руля, и характерный силуэт с приподнятыми носом и кормой за милю выдавали в нём норвежскую постройку. Однако был он короче, нежели драккар, нёс вдвое меньше вёсел и имел, подобно коггу, палубу и трюм. Наверное, были и другие отличия, но они не так бросались в глаза, и травник их не заметил. Борта чернели от смолы, фальшборт с надстройкой были крашены зелёным.

– Надёжная посудина, – норвег с нежностью, понятной только старым мореходам, погладил потемневшее дерево надстройки. – Особого уюта я не обещаю, но дойти дойдём.

На взгляд Жуги, «надёжной посудине» не помешало бы заменить износившиеся части набора, подновить такелаж, подколотить нагели [45] и пересмолить борта. Но спорить с Яльмаром он не стал – всё равно выбирать не приходилось.

Золтана, как видно, одолевали схожие мысли.

– Смотри не сглазь, – скривился он. – Перегрузишь, так в первый шторм ко дну пойдёте.

– Не перегружу. Потом, до Англии недалеко, там досками загрузимся, а с досками так просто не потонешь. А ты, Золтан, разве не с нами? – удивился он. – Я думал, вместе поплывём.

– Да я бы поплыл, да дела не пускают, – он вздохнул. – Рука опять же.

Он пошевелил перебинтованными пальцами. Жуга покраснел и отвёл глаза. Ему до сих пор становилось стыдно при воспоминании о той драке. Вдобавок Герта на просьбу травника помочь лишь буркнула угрюмо: «Сам ломал, сам и чини», после чего ушла к себе. Ослабевший от потери крови, Жуга как мог срастил поломанные кости, но для окончательного заживления требовался месяц или два. Отправляться в плаванье с такой травмой было делом немыслимым. Хагг это понимал и не настаивал на своём участии.

– А у ганзейцев руль-то сзади, – чтобы скрыть досаду, как бы невзначай сказал Жуга, критически осматривая кнорр. – Должно быть, этак лучше?

Яльмар пожал плечами.

– Оно, конечно, может, и лучше, – нехотя признал он. – Но если в шторм сломает, как заменишь? Опять же, если спать на суше, на берег не вытащишь – сломается. Я уж лучше по старинке, как отцы и деды плавали… Ларс! Ну куда, куда ты бочку катишь?! Упадёт сейчас! А, Хёг вас задери…

Яльмар сбросил плащ и кинулся на помощь грузчику – спасать опасно зависшую над краем пирса бочку, и на время оставил Жугу и Золтана наедине друг с другом.

– Гертруда хочет плыть с тобой.

– Что? – травник вскинулся. – Зачем?

– Понятия не имею, – Хагг пожал плечами. – Но согласись, вам нужен кто-то знающий, а я не могу.

– Но Яльмар никогда не согласится! – запротестовал Жуга. – Женщина на корабле… – он осёкся и потряс головой. – Ох, чёрт… Всё время забываю.

– Вот именно. Гертруда – странное создание, но её помощь может пригодиться. Впрочем, не поручусь, что она поплывёт только ради вас.

Жуга не ответил. Облокотился о борт корабля. Было холодно, зыбь колыхала льдинки. Над городскими крышами вились дымки. За ночь снег усыпал берега, но к полудню снова потеплело. Проглядывало солнышко. Жуга вспотел в плаще и вязаной фуфайке, которую ему дал Яльмар. Экипирован для похода травник был из рук вон плохо, викинг покопался в своих запасах, подобрал для травника штаны и сапоги, а свитер снял со своего плеча. «Держи, – сказал он, – у меня ещё есть». Свитер был огромен и висел на Жуге, как на вешалке; на груди его был вывязан узор норвежских рыбаков. «Это рисунок моего рода, – заметив его взгляд, кивнул варяг. – Когда утонешь, люди сразу опознают, кто такой, откуда плыл и скажут, кому надо». От неожиданности травник не придумал, что на это ответить, и лишь мрачно поблагодарил его за заботу.

– Попутчика себе найдёшь… – пробормотал он. Отбросил волосы со лба и полуобернулся к Золтану: – Гертруда ведь была тогда с тобой на сыроварне?

– Была. А при чём тут… А ты думаешь, Олле говорил про неё?

Жуга кивнул и нахмурился. Воспоминания о сыроварне невольно повлекли за собой мысли о Линоре. Золтан, похоже, заметил это, поколебался и положил здоровую руку ему на плечо.

– Всё ещё думаешь о них?

Воспоминания накатывали, словно волны на опустевший берег. Жуга молчал.

Наутро после ночи, когда Линора и Арнольд зашли попрощаться, травник направился на сыроварню, и теперь перед глазами у него ещё стояло видение разгромленного дома, испятнанные кровью пол и стены (кровь была даже на потолке), раскиданная поломанная мебель и висящая на одной петле дверь.

– До сих пор не пойму, как это могло произойти, – сказал он. – Почему ты не сказал мне?

Хагг пожал плечами:

– Кто мог знать? Я сам узнал об этом лишь под вечер.

– Там уцелел хоть кто-нибудь?

– Погиб только один, остальные шестеро живы. Думается мне, они напали на Арнольда первыми, вряд ли тот сам затеял драку. Он умер, а потом… Что мы знаем о голоде вампира? Впрочем, мне кажется, что они в ближайшее время не выйдут на охоту.

– Она всё время говорила про ихний сон, – нахмурился Жуга, – сказала, будто у неё опять всё начинается как в первый раз. Вспоминала какого-то Тобиаса… А я всё не мог понять, зачем она всё это говорит.

– Она уходит. В прошлое. Ей легче без тебя.

– Мне жаль её.

– Мне тоже. Хотя, сказать по-честному, Арнольду не повезло больше – жил себе, ездил из города в город, а тут эта чёртова игра. Его ведь никто не спрашивал, он сам, наверное, не понимал, что с ним творится. И то сказать, зачем ему был нужен Телли и дракон?

– Золтан, – Жуга вдруг обернулся. – Ты умеешь играть в эти ваши… – он прищёлкнул пальцами, – как их…

– В шахматы? Умею. Только выигрывать не очень получается. А что?

– Это всегда так нужно, чтобы был размен? Нельзя иначе?

Золтан помолчал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Знаешь… не надо их сравнивать с АэнАрдой. В шахматах есть королева или ферзь, это самая сильная фигура. Если его потерял, считай, игра проиграна. Поэтому обычно игроки разменивают их, когда проходит середина игры.

– Середина игры… – задумчиво повторил Жуга. – А кто затевает размен?

Хагг посмотрел на травника так, словно и ему эта мысль пришла в голову только теперь.

– Тот, кому это выгодно… – он будто спохватился и заговорил быстрей: – Только не думай, что вы проигрываете – размен ещё ничего не значит, это просто способ удержать равновесие. Ты убрал с доски Линору, а потом… потом срубили белого воина. Должно быть, пешка – кто-то с сыроварни или кто-нибудь ещё. Не знаю. Я не знаю.

Травник угрюмо кивнул. Взъерошил волосы рукой.

– Как сложно… яд и пламя, до чего ж сложно… И ничего нельзя вернуть?

– Таков закон игры, – напомнил Золтан. – Тронул – ходи. Ты не должен расслабляться, пусть даже тебе достался лис. Воин действует как основная сила, ладья работает на оборону, а лис всегда там, где скоро станет жарко. Орге прав: это ужасно хитрая фигура. В два-три хода он способен полностью изменить ситуацию на доске. Его почти невозможно поймать, он не выходит на прямой удар, он скачет, бьёт из-за угла и через голову… Но чуть ли не каждый третий ход оборачивается «вилкой» – тебе всегда придётся выбирать. Помни об этом, и вы победите.

– Но как выбирать из двух зол?

Ответ был короток:

– Не знаю.

* * *

Калитка скрипнула, закрылась за спиной. Жуга остановился, бросил взгляд окрест, но никого не обнаружил: сад был холоден и пуст. Кусты жасмина и шиповника росли плотно, но укрытием служить не могли – сквозь тонкое сплетение нагих ветвей просвечивал кирпич стены. В беседке, заметённой снегом, тоже негде было спрятаться. На глаза попалась тумба солнечных часов, Жуга помедлил и отвёл взгляд. По протоптанной в снегу дорожке двинулся к дому гадалки. Прихваченный морозцем снег громко скрипел под ногами. На стук не открыли. Жуга нетерпеливо постучался снова, забарабанил кулаком, затем толкнул дверную ручку. Дверь скрипнула и отворилась.

– Герта! – позвал он.

Ответа не последовало.

Жуга не знал, как часто Герта оставляет дверь открытой. Причин для тревоги не было. И всё же он шагнул назад и привычно поискал оружие. Напоминанье Золтана осталось в силе – он никогда не приходил сюда с мечом. Однако в доме было тихо, и травник рискнул переступить порог, резонно рассудив, что ждать в тепле приятней, чем на холоде. Дождаться же Гертруду он решил во что бы то ни стало.

Досадливо смахнув с лица прилипшую на входе паутину, Жуга поднялся по лестнице и заглянул в щель между занавесками. Из комнаты тянуло теплом. По-видимому, Герта вышла ненадолго – в камине тлели угольки, на столе в беспорядке лежали книги и бумаги. Взгляд травника вернулся в коридор, скользнул по гравированным тарелкам на стене и устремился дальше – к спальням и оранжерее. Неясная тревога заставила его осмотреть и их тоже, после чего он прихватил на всякий случай со стола свечу и двинулся на кухню.

На первом этаже ему бывать ещё не доводилось. Здесь помещались кухня, кладовая и нужник, причём кухня по совместительству служила также и лабораторией. Котлы, горшки и ступки стояли вперемежку с перегонным кубом, колбами, бутылями и разными мешочками. В стене темнела дверца, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся кухонным лифтом. Такая же – припомнилось ему – была и в кабинете наверху. Под ноги попалась крышка люка, Жуга открыл её и спустился в подпол. Коротко шепнув, затеплил свечку. Он видел в темноте, но плохо различал цвета, к тому же свет заставлял взглянуть на предметы по-новому и нёс в себе частицу Силы. Травник почему-то нервничал, начищенная медь подсвечника в его руке звенела еле слышно, готовая усилить боевое заклинание.

Здесь было холодно и сухо. И ещё что-то было не так, будто здесь витала особая атмосфера, атмосфера места, где что-то случилось. Травник с удивлением отметил, сколь велики подвалы в этом доме. Горою громоздились ящики, мешки, бочонки и корзины. В углу чернел лабаз для угля. Пахло крысами. Жёлтый кирпич стен покрывали белые потёки селитры. Жуга свернул в открывшийся проход и вдруг остановился: в кирпичную кладку было вделано кольцо. Он сунул руку в узкое пространство между бочкой и стеной, нашарил пальцами колючий холодок железных звеньев и с лязгом вытянул наружу изъеденную ржавчиной цепь. Конец её застрял. Жуга рванул сильнее. К ногам его упало неширокое и тоже тронутое ржавчиной железное кольцо, внутри отделанное потрескавшейся наппой. Любой руке или ноге браслет был велик. Несколько мгновений травник тупо смотрел на него, потом вспомнил рассказ Герты и передёрнулся от отвращения: кольцо было явно рассчитано на детскую шею. Таинственная Белая Ведьма, похоже, и впрямь была сумасшедшей. Он затолкал цепь обратно, вытер ладонь полой плаща и, уже поднимаясь по лестнице, услышал, как хлопнула входная дверь.

– Кто здесь? – послышался встревоженный голос Гертруды. И мгновеньем позже, уже менее уверенно: – Ты, Жуга?

– Я, – травник осторожно опустил крышку подпола и придавил её ногой.

– Как… – Герта заглянула в кухню и нахмурилась. – Ты что тут делаешь?

Жуга замялся в поисках ответа. Поставил подсвечник на стол. По-честному сказать, он сам не знал, за каким чёртом его сюда понесло.

– Осматриваюсь, – буркнул он наконец. – Не хотелось ждать на улице, а дверь была открыта, я… – он поднял взгляд. – Ты не сердишься на меня?

– Сержусь? – Гертруда посмотрела на него как-то странно. Поставила на стол корзину с овощами, выложила хлеб. – Н-нет. Вовсе нет. Зачем ты пришёл?

– Нам надо поговорить.

– Зажги огонь.

Жуга повиновался. Растопка вспыхнула, поленья в очаге занялись. Маленькое помещение наполнилось теплом и светом.

– Есть хочешь?

– Нет.

– Тогда, быть может, выпьешь вина? – Гертруда вынула из шкафчика кувшин. Взгляд её упал на подсвечник. – Ты… поднимался наверх?

– Я слышал, ты собираешься плыть с нами, – медленно проговорил травник вместо ответа. – Это правда?

– Тебе Золтан сказал?

– Значит, правда. Зачем тебе это нужно?

– Долго объяснять.

Бокалов здесь не было. Вино Гертруда разлила в две чайные фаянсовые кружки, покрытые голубоватой, в трещинках, глазурью. Рубиновая струйка чуть дрожала, стекая из горлышка кувшина. Помедлив, гадалка взяла одну чашку и осторожно села у камина.

– Это Тил? Это всё из-за Тила?

– Не только, – уклончиво сказала та. – Причин здесь несколько. Одна из них, конечно, Тил, ты прав. Мы ещё поговорим о нём. Мне небезразлично, что с ним будет. Другая – Рик. Я никогда не видела дракона, и мне ужасно интересно наблюдать за ним. И потом, есть ведь ещё и АэнАрда.

– У Яльмара, – Жуга поднял голову, – семеро сошли на берег, когда он сказал, что поплывёт на дальние острова. Ты слышишь, Герта? Семь опытных, на всё готовых мореходов не захотели рисковать и остались в городе. А ты живёшь как женщина, почти из дому не выходишь, ни разу в море не была. Нет, я не осуждаю и не порицаю, живи как хочешь, но…

– Ну, договаривай, – подначила та. – «Женщина на корабле – к несчастью», это ты хотел сказать? Это тебя так тревожит? Думаешь, я буду лишней?

Жуга поставил на стол пустую кружку и с силой потёр ладонью лоб.

– Нет, почему, толковый маг нам пригодился бы, – признал он. – Хотя, по правде говоря, нам лучше обойтись без магии. И несчастья совсем ни при чём. Гертруда, ты… ну, просто ты не сможешь плыть. У Яльмара торговый кнорр, без всякого удобства. Там нет кают, там спят вповалку под шатром из паруса. Там все обязаны грести, а вместо отхожего места – дырка в палубе. Там у тебя даже побриться тайком не получится. Можно исхитриться… но зачем? Из любопытства? Я не верю. Мы же взрослые люди, мы редко рискуем бесплатно. Так чего ради ты хочешь бросить всё? А?

– Тебе не понять.

– А может, всё-таки пойму?

Гертруда медлила с ответом. Руки её беспокойно теребили подол платья, будто счищая невидимое пятно. Огонь в очаге плясал и потрескивал. Наконец она встала, взяла кувшин, вновь наполнила чашки, взяла свою и отвернулась.

– Дело не в Телли, – глухо сказала она. – И не в Рике. Дело в тебе.

– Во… мне? – Брови травника полезли вверх. – При чём тут я? Эй, успокойся, у тебя руки дрожат.

– Не умничай, – немного резко огрызнулась та. – Руки дрожат… – она пригубила вино и криво усмехнулась. – Ещё бы не дрожали! Ты правда ничего не чувствуешь?

– Дураком я себя чувствую, – буркнул Жуга, – и мне это здорово надоело.

– Тогда послушай, что скажу. Я не ухожу из дома, не оставив предварительно ловушек для непрошеных гостей. А я никогда не жду гостей.

Она нерешительно покусала губу, глотнула вина (зубы стукнули о кружку) и продолжила:

– Когда я поняла, что в доме кто-то есть, я думала… Ну, в общем, ты не должен был… Заклятие выверта на входе. «Мельница» на лестнице. Заклятие дезориентации наверху и в коридоре. «Аргус». «Сети Мерлина» на кухне. Слепота на нижних этажах… Никто не мог войти в мой дом. А ты их просто не заметил! Все, понимаешь? Все!

Она почти кричала. Травник хмыкнул в замешательстве, взъерошил волосы рукой.

– Может, ты про них забыла? – предположил он.

Герта покачала головой:

– Исключено. Я каждый раз их активирую, если ухожу. А ты не просто прошёл – ты их уничтожил. Разломал. Впитал энергию, как губка. Я понимаю, это не так страшно слушать, но… как бы это объяснить… – Теперь уже она потёрла лоб. – Представь, что ты поставил на врагов капкан и самострел, развесил сети, посадил на цепь собаку… А потом приходишь и видишь, что капкан сломан и валяется в углу, от сетей остались обрывки, собаку пристрелили из того же самострела, да ещё и обглодали до костей. Ты войдёшь после такого в этот дом?

Жуга молчал, ошеломлённый.

– Это действительно выглядит так? – проговорил он наконец. Герта не ответила. – Как это могло случиться?

– Послушай, Жуга, пойми меня правильно. Я вижу, что́ случилось, но это не значит, что я понимаю.

– Тогда зачем я тебе нужен?

– Каждый мастер должен оставить после себя ученика. Я не простила бы себе, если бы прошла мимо такого таланта, как ты.

Теплилась свеча. Густое красное вино в голубоватой фаянсовой глубине казалось почти чёрным. В голове у травника слегка шумело, неистово чесалась левая ладонь. Поленья в очаге уже разгорелись как следует, Жуга наклонился, загремел ведёрком и подбросил угля. Гертруда одобрительно кивнула и после вынужденной паузы заговорила вновь. Её негромкий, не мужской, не женский, какой-то средний голос заполнил маленькую кухню.

– Ты очень сильный чародей, Жуга, я тебе это уже говорила, но твоя сила совершенно бесконтрольна. Возможно, причина та путаница в цвете, а может, то, что я прочистила твою ауру. Зло причинить легко, даже не желая этого. Я хочу помочь убрать всё лишнее, научить тебя, как ограничивать свои заклятия, как делать так, чтобы они не ударяли по тебе же. Вот почему я хочу плыть с вами. Главным образом поэтому.

– А Телли? – травник поднял взгляд. – У него ведь тоже есть магический талант. Почему бы тебе не взять в ученики его?

Зашуршав юбками, Гертруда обернулась. Лицо её посветлело.

– Тил? – сказала она задумчиво. – Нет. Его я ничему не смогу обучить. Он Светлый, а магия эльфов, она… иная. Это часть их жизни, колдовать для них так же естественно, как ходить или дышать. Скажем так: вот мы с тобой всё видим в цвете… Ой, прости.

– Я не обиделся, – быстро сказал Жуга, – не бери в голову. Продолжай.

– Ну, всё равно извини. Так вот. Мы видим мир цветным, а кто-нибудь другой, допустим, нет. Простейшим заклинанием я могу сделать так, чтобы и он сумел различать цвета. Но для него это будет чудом, а мы всё видим и так. Подобным образом мы применяем магию, в то время как для эльфа это естественно само по себе. Взять, к примеру, то, как он общается со своим драконом… Впрочем, не важно. Поверь, я знаю о них много больше, чем другие, но всё равно не знаю ничего. Он сам вспомнит всё.

– Ладно, сдаюсь, – травник поднял руки. – Нельзя так нельзя. Как ты только вообще догадалась, что он ситха… Я вот, например, ни сном ни духом. Правда, Золтан тоже его распознал. По волосам, что ли?

– Золтан? Нисколько, знаешь ли, не удивляюсь. Двести лет тому назад мир был другим. Прошли времена, когда Светлых узнавали на улице. Да и людская кровь разбавилась, кого только нынче ни встретишь… Он очень отличается от нас, и волосы не главное. Надбровные дуги. Форма носа и ушей. Движения. Зубы. Наконец, физиология.

– Физия… что?

– Это сложно, я не буду сейчас объяснять. Они долгожители, у них более гибкие хрящи и кости, а мышцы работают экономнее, раны быстрее заживают, яды в организме распадаются… А ещё, кстати, глаза, особенно разрез и цвет. В старину среди ситхи существовал обычай красть детей и подбрасывать людям подменышей. Зачем – никто не знает. Чаще всего их отличали именно по глазам. Помнится, была даже такая колыбельная-страшилка:

Чёрные птицы из детских глаз

Выклюют чёрным клювом алмаз,

Алмаз унесут в чёрных когтях,

Оставив в глазах чёрный угольный страх [46].

– Да… – Травник залпом допил вино, протянул пустую кружку. Гертруда неодобрительно покачала головой и отодвинула кувшин.

– Тебе уже хватит. Так ты согласен, чтобы я плыла?

Жуга потупился. Повертел в руках кружку. Вздохнул.

– Мне нужно подумать, – буркнул он.

– Некогда думать. На дворе декабрь. Идут метели. Если мы не выйдем до конца недели, то не выйдем вообще. А что касается удобств… Не волнуйся, выдержу. Случалось мне бывать в местах и похуже.

– Скажи, Герта, – перебил её Жуга, – ты хочешь плыть… или ты просто не можешь остаться?

Гадалка прищурилась и откинулась на спинку стула. Покачала вино в кружке, быстро глянула на травника и опустила глаза.

– Так вот что тебя интересует… Думаешь, я могу быть фигурой противника?

– Всякое бывает. Я слишком глубоко увяз, чтоб доверять всем встречным-поперечным. Хватит с меня того, что Нора оказалась воином чёрных.

– Зря ты так. Ведь я и Золтан тебе помогли. Вряд ли мы на доске. На всех людей фигур не хватит. К тому же есть ещё причина. Быть может, ты не поверишь, но я хочу вырваться отсюда. Хотя бы раз. Я ненавижу этот дом. Если б ты знал, сколько раз я хотела уйти и не возвращаться! Всё, что дала мне Хедвига, всё моё умение не стоит тех лет, которые я…

– Ладно. Не злись. Я понимаю, – Жуга примирительно тронул её за руку. – Может, даже лучше, чем кто другой, понимаю. Я был в подвале. Извини.

– В подвале?! – ахнула Герта и побледнела. Бросила быстрый взгляд на крышку люка. – Господь Всевышний, как… Там «Чёрная Паника»!

– Ах, вот оно что, – Жуга потёр небритый подбородок. – То-то мне там было не по себе… А что она должна была со мною сделать?

– Да что угодно! Ты мог убиться, покалечиться! Сойти с ума!

Тот усмехнулся:

– Всего-то?

* * *

В корабельном трюме было тесно и темно. Повсюду громоздились ящики и бочки, пахло дохлятиной. Сверху то и дело слышались шаги, на голову сыпалась пыль, под ногами плескалась вода.

– А-а, задери тебя Фенрир… – чертыхнулся Яльмар, с трудом протискиваясь между бочек. Оттолкнул мешок с углём и вытер руки о штаны. Огляделся. – Так. Тут у нас что?

– Где? – травник поднял голову.

– Вон тут, в бочонке.

– Винный уксус.

– Ад и буря! Уксус-то зачем? Для пива места не хватает, а он уксус грузит! Зачем нам уксус?

– Гертруда посоветовала в воду добавлять, чтоб понос не прошиб.

– Почему нельзя взять просто вина? Один и Фрея! Уксус! Придумывают невесть что, совсем с ума сошли… А это что за мешок?

– Там лук, не трогай: я его повыше положил, чтоб не промок.

– А лук для чего?! Опять чтоб не было поноса? Якорь мне в корму, набрали всякой дряни крысам на поживу, лишний ящик запихнуть некуда… Так. Окорока… Тут яблоки, капуста… Здесь… Хм, это что?

– Тархоня.

Яльмар выпучил глаза.

– Это что ещё за дребедень?!

– Такая штука, протёртая на зёрнышки, – травник изобразил пальцами. – Сушёная, из теста. Турки придумали. Вроде хлеба, только приготовить проще. Бросаешь в кипяток, она разваривается и…

– Где? я? тебе? возьму? средь моря? кипяток?! – раздельно произнёс викинг. – Это кнорр, ты понимаешь? Кнорр! – он для наглядности постучал кулаком в борт так, что загудели доски. – Здесь у меня двенадцать человек, едва хватает места, чтобы загрузиться пивом с сухарями, на черта мне сдалась эта ваша тархоня? Кто будет её варить? Ты? Лично я не буду.

Травник прислонился к стенке и поморщился. Сложил руки на груди.

– Послушай, Яльмар, – сказал он. – Перестань орать. Ты прекрасно знаешь, как устроен корабль. Чем больше хочешь взять товара, тем больший надобен корабль и тем больше надо людей, чтоб довести его до места. Чем больше людей, тем больше припасов. Чем больше припасов, тем меньше остаётся места для товара. Не пытайся уместить большое в малом.

– А что ли, я не понимаю? – замахал руками Яльмар. – Я ж это самое тебе и говорю. Не надо много брать припасов. Это немцы пусть берут, которые без вёсел ходят и месяцами в море торчат, ветра ждут. Мы, если надо, и так дойдём, а если совсем прижмёт, сетку закинем. Я и товар взял, какой поменьше, но дороже, чтобы место зря не занимал.

– Ага. Одного только пива загрузил полдюжины бочек. И изюму ящик.

– Вовсе даже не полдюжины, а только пять. И вообще, чего ты указываешь мне на моём корабле! – Яльмар резко выпрямился, с размаху стукнулся о трюмный потолок и зашипел. Присел, схватился за отбитую макушку, огляделся, пододвинул ближний ящик и уселся на него верхом.

– Хорош ругаться, – буркнул он, по-прежнему держась за голову, словно боялся, что она отвалится. – Передохнём чуток. Пивка хлебнёшь?

– Нет.

– А я хлебну. В горле пересохло.

Уже примерно с полчаса Жуга и Яльмар инспектировали трюм, пытаясь отыскать местечко понадёжней, чтобы втиснуть ящичек с венецианскими зеркальцами и ещё кое-какие мелочи, столь же хрупкие и столь же ценные. Такой товар, даже с перекупкой в Цурбаагене, сулил немалую прибыль, если с толком им распорядиться, и Яльмар не без основания рассчитывал на этом рейсе хорошо подзаработать. Жуга взглянул на викинга, который, несмотря на ощутимый холодок, цедил ледяное пиво, и отвернулся. Яльмар перехватил его взгляд и шумно фыркнул.

– Привыкай, – сказал он, – в море не всегда горячего попьёшь. Когда качает, всё расплёскивается, угля мало, а если отсыреет, так вообще огня не разведёшь. Ты, Лис, раз уж со мной собрался плыть, лучше слушай, что я говорю.

Жуга кивнул в ответ. Смахнул с макушки пыль и паутину и поморщился: волосы были жёсткие, как мочалка. Голова чесалась. Под мышками тоже ощутимо зудело – Яльмаров корабль оказался полон блох. Впрочем, было бы удивительно, если бы их не было. «Мыла надо взять, – подумалось ему. – Хотя б кусок, себе, на всякий случай».

– Пойду, пожалуй, – он встал. – Помыться напоследок не мешало бы, поесть. Горячего попить… Управишься один?

Яльмар сосредоточенно вытряс из кружки остатки пива, забил в бочонок пробку и задвинул всё обратно в темноту трюмного закутка. Помедлил. Смерил взглядом травника, как будто видел в первый раз. Вставать не стал, лишь подтянул к себе лежащую на бочке меховую куртку.

– Не уходил бы ты, – сказал он, просовывая руки в рукава. – Разговор у меня к тебе есть.

Жуга остановился.

– Разговор?

– Угу. Садись.

Варяг помолчал, собираясь с мыслями. Поскрёб в бороде.

– Не нравится мне вся эта затея, – сказал он наконец. – Я поспрашивал в тавернах, что случилось с этим, как его… с Арнольдом. Пакостное дело. Что ты задумал, Лис? Все эти эльфы, доски, драконы сраные… Баба эта ещё. Мне только баб на корабле не хватало. Надеюсь, ты не потащишь её с собой?

Жуга почёл за лучшее не отвечать. Неприятности и так в последние дни сыпались на них как из мешка. Семь человек оставили корабль, опасаясь трудностей похода. Но то были ещё цветочки. Когда матросы узнали, что с ними поплывёт дракон, то ушли ещё трое. Никакие уговоры, обещания и посулы их не остановили. Теперь от экипажа осталось только десять человек, считая Яльмара. На двадцать вёсел этого было более чем недостаточно. Яльмар прошёлся по кабакам в надежде набрать кого-нибудь на смену, но люди даже разговаривать об этом не хотели. Двое было согласились, но Яльмар их забраковал, сочтя, что оба слабоваты и не выдержат работы у весла. За два дня удалось найти лишь одного – худого долговязого голландца Гальберта по прозвищу Хуфнагель. Этот, с точки зренья Яльмара, был тоже хлипковат, но слыл хорошим рулевым, ходившим в море на ганзейских кораблях, и хорошо ориентировался по звёздам. Последнюю навигацию Хуфнагель провалялся дома с головой, разбитой в пьяной драке, и с наступлением зимы остался не у дел. Все деньги ушли на лечение. На предложенье Яльмара он согласился сразу и уже на следующий день явился на корабль с собранным мешком и, что самое удивительное, трезвый.

С драконом тоже возникла проблема, как доставить его на корабль. Золтан раздобыл возок, который теперь обивали досками от любопытных глаз, но всё равно Жуга с трудом представлял, как им удастся запихнуть в него такую тварь, какой стал Рик. Вся надежда была на Телли. А ещё на днях в корчму вдруг заявились гномы – Орге и ещё один двараг, представившийся травнику как Ашедук, и оба изъявили желание плыть с ним. Жуга решил, что они могут оказаться полезными, хотя Яльмар рассудил иначе. Известие о гномах на борту он ещё стерпел, но когда травник заикнулся, что и Герта думает составить им компанию, взвился на дыбы. В заливе уже намерзал лёд, погода портилась, и всё меньше оставалось надежды, что им удастся выйти в срок, до настоящих холодов.

– Так получается, что надо выбирать, – сказал он наконец. – Знаешь, Яльмар, я и сам сменял бы их всех на одного Золтана.

– Я не верю Золтану.

– Мне ты тоже не веришь?

– Нет, тебе я доверяю, Лис. А Золтану не верю. И этой бабе тоже я не верю. И чего ты к ней так привязался? Ты с нею спишь?

– Яльмар…

– Нет, скажи, ты с ней спишь?

– Яльмар, перестань! Какого чёрта? Это совсем другое. Я… потом объясню.

– Тогда я вовсе ничего не понимаю. Вот что, Жуга, я человек простой, давай начистоту. Всё это дурно пахнет. Думается мне, не ты всем этим верховодишь, только потому я тебе помогаю. Я перед тобой в долгу, ты знаешь, и деньги тут ни при чём. Этот эльфийский выкормыш сам по себе хитрая гадина, не смотри, что он мальчишка. Может, он и хорош, но каждый раз выслушивать от него всякую дрянь я не хочу. Не желаю. Ему придётся придержать язык, так и скажи. Ох, Жуга, Жуга, чует моё сердце, что-то крутится не так. И ты какой-то не такой стал. Сидишь на месте, нет чтоб выйти поразмяться, погулять, кровь разогнать, баб потискать… Как старик, в самом деле.

– Да что вы, сговорились все, что ли, мне душу скрести?!

– Ну, ты не сердись, я ж не со зла. Конечно, жаль Линору, славная была девчонка, но ведь не одна она на свете! Чего ты хочешь этим плаваньем добиться? К чему тебе вся эта игра, зашиби её Мьёльнир?

Травник обхватил голову руками.

– Не знаю я. Не знаю. Просто так надо. Иначе нельзя. А на Телли ты напрасно грешишь – он совсем не такой, каким кажется. Я… Я тебе потом объясню.

– Потом, – вздохнул варяг. – Всё у тебя теперь «потом», ничего нет, чтоб сейчас. Устал я, Лис. Забегался. Прости, что в душу лезу. Друг ты мне, как-никак от смерти спас. Да наплевать мне на твою игру и на этих городских! Ради тебя плыть согласился. И-эх, ладно. – Яльмар хлопнул себя по коленям. Встал. – Готовь своих драконов, эльфов, троллей, Хёг с тобой. Будем отходить, пока вода не встала. Ежели чего, на островах найдём себе людей. Посмотрим. Может, повезёт. Посмотрим.

– Так, значит, выходим? – травник поднял голову. – Когда?

– Завтра.

* * *

Дома близ «Пляшущего Лиса» стояли узким коридором, и когда дул ветер с севера, своеобразная «труба» усиливала его порывы многократно. Когда Золтан поменял название корчмы, то заказал и соответствующую составную вывеску, довольно точно срисовав по памяти лису с меча у травника. Жестянщик тоже поработал на совесть, и сейчас, когда прорезное железо гремело и раскачивалось на ветру, казалось, будто лис действительно отплясывает некий странный танец с поклонами и приседаниями. Отсюда, с крыши, этот грохот слышался особенно отчётливо. Было холодно. Над Цурбаагеном зависла сизая морось, почти неощутимая, но вместе с ветром пробирающая до костей. Жуга придвинулся к трубе, прошёлся пятернёй по волосам. Ладонь сделалась мокрая. Всё было мокрым вокруг – и одежда, и труба, и черепица. Он помедлил и накинул капюшон. Наткнулся пальцами на фигурку воина, достал её, вгляделся в тонкие черты. Пальцы гладили гладкую кость, ощупывали, узнавали. Он поднял взгляд и задумался.

– Далеко же ты забрался, Золтан, – пробормотал он. – И я вслед за тобой… А теперь должен плыть ещё дальше.

Он был один. Он хотел успокоиться. Тил, видимо, не зря сюда карабкался, чтоб предаваться размышлениям – на крыше думалось легко и быстро. Столь узкое при взгляде снизу, небо раскрывалось здесь в первозданной красоте. Приглядевшись, травник различил в темнеющей дали верхушку мачты Яльмарова кнорра и в который раз почувствовал, как по затылку прошёлся холодок. Жизнь снова оставалась за спиной, впереди была неизвестность. Он до сих пор не мог поверить, что буквально через ночь отправится в море. Прошло немало времени с тех пор, как он оставил горы и спустился вниз, добравшись в своих странствиях до городов в холодных нижних землях фризов и батавов. Путь был неблизок, дважды он ходил от моря в горы и обратно. Но к городам привыкнуть так и не сумел. Теперь же приходилось привыкать к ещё более изменчивому и непонятному миру кораблей и мореходов. Чем это могло закончиться, оставалось только гадать.

За размышлениями травник не заметил, как пробило десять. Флюгер на соседней крыше отрывисто скрипнул – ветер снова поменял направление. Вода в каналах пришла в движение. В низовьях открылись шлюзы, наступающий прилив уносил в море мусор и нечистоты. Быстрые шаги простучали по брусчатке и затихли. А через несколько минут слуховое окно распахнулось со стуком, и оттуда высунулась голова Вильяма.

– Жуга! – крикнул он. – Там это… Тил…

Он ещё говорил, а травник уже сорвался с места, на ходу вытаскивая меч.

* * *

– Как ни крути, а получается, что нечего мне здесь делать. Одними песнями сыт не будешь. Зимой народ на угощенье скуп – праздников мало, свадьбы отгуляли, на рынке холодно, а я не хамелеон, чтобы питаться воздухом [47]. – Вильям вздохнул и придвинулся к собеседнику. – Ну сам посуди. С одной стороны, конечно, в Англию мне надо. Но с другой – зима, штормы и прочее. Можно, правда, махнуть в Гейдельберг, в академию, и переждать хотя бы до весны. Но ведь всё равно понадобятся деньги, чтобы заплатить за проезд, а норвег может и бесплатно довезти… если, конечно, Жуга за меня попросит. Хм. А чего ради он будет за меня просить? Вот как ты думаешь, он будет за меня просить? Вот и я думаю, что не будет.

Он помолчал, задумчиво потеребил себя за уголок воротничка. С неудовольствием отметил, что тот давно утратил изначальную белизну, и опустил взор к столу, где на листе бумаги темнели два катрена недописанного сонета. Вздохнул и отложил перо. Мысли его поменяли направление.

– К Гертруде бы не худо заглянуть, – мечтательно пробормотал он, – проведать, как она. Опять же, Тил… А ведь ещё, подумать если, страшно интересно, что со всеми будет, если доплывут, чем кончится игра? Такое можно будет потом написать, такое… Эх, увидеть бы! И все молчат, не говорят, что происходит, будто все сошли с ума. И заплатить им нечем, чтоб с собою взяли. Да и плыть всё-таки страшно. Ах, Гертруда, беды, когда идут, идут не в одиночку, а толпами… Толпами… Хм! – он схватился за перо и зачеркал им по бумаге, но через минуту вновь откинулся на стуле, кусая кончик пёрышка; взор его сделался рассеян.

– А может быть, – проговорил он задумчиво, – Жуга согласится взять в уплату что-нибудь другое, не деньги? А? Скажешь, будто у меня, кроме лютни и штанов, ничего нет? Непра-авда, – бард хитро прищурился и погрозил пальцем, – есть. Есть у меня одна вещица. И думается, мне она без надобности. Молчишь? Ну, чёрт с тобой, молчи. У, морда, ты-то всяко поплывёшь, куда ж без тебя.

Золотой дракон, доселе внимавший его речам равнодушно, довольно странно посмотрел на Вильяма, пару раз кивнул, будто соглашаясь, и повернулся на другой бок. Оцепеневший бард сглотнул пересохшим горлом, почувствовал, что неплохо бы выпить кружечку для успокоения нервов, и направился вниз.

Все эти дни корчма была закрыта, пока вчера не заявились двое кожемяк и дровосек Этьен, уже успевшие набраться. Все трое только что покинули другое заведение и, обнаружив дверь «Лиса» закрытой, так расшумелись, что пришлось их впустить. Дракона предварительно убрали в комнату наверх. Тот не возражал. А вскоре потянулись посетители. Агата рассудила, что поскольку со дня на день ожидается отъезд (или, как она выразилась, «отплыв»), не будет зазорным, если корчма откроется на вечерок-другой. Сейчас, однако, внизу было пусто, лишь у камина невысокий посетитель с кружкой грел замёрзшие бока. Вильям пошарил в кошельке, нашёл монетку и тоже заказал пивка. Сдул шапку пены, отхлебнул и привалился к стенке, глядя на приплясывающий в камне огонёк. Было тихо. По столу, средь лужиц пролитого пива, короткими перебежками подбирались к яблочному огрызку два таракана.

– Простите, это не вы уронили? – вдруг сказали чуть ли не над самым ухом. Бард вздрогнул, поднял взгляд, затем опустил.

У стола стоял незнакомец.

Под столом лежало кольцо.

Вильям нагнулся, поднял его. Покачал головой.

– Нет, это не моё, – сказал он, прежде чем успел сообразить, что мог бы и соврать – колечко было хоть и тонкое, но золотое (если только не подделка), с небольшим рубином, огранённым в форме сердца.

– Да нет же, ваше, – незнакомец улыбнулся и подсел к столу. Расправил полы мокрого плаща, поставил на стол недопитую кружку. Вильям растерянно покосился на камин, дивясь, как тихо незнакомец к нему подобрался.

– Нет, но… А впрочем, погодите… Да. Да-да. Спасибо.

– Вы не могли бы мне помочь? – Пытливый взгляд зеленовато-серых глаз буравил Вильяма. – Я ищу человека по имени Лис. Он выше вас, худой. Рыжие волосы, голубые глаза.

– Зачем он вам? – бард насторожился.

– Видите ли, я слышал, он набирает экипаж для корабля. Мне бы хотелось предложить свои услуги. Моё имя Камп. Генрик Камп. Я плавал вместе с Яльмаром.

Услышав имя викинга, Вильям оттаял.

– Я думаю, вы с ним увидитесь, – сказал он. – Сейчас он наверху, занят делами. Но я могу позвать его.

– Зачем ты хочешь с нами плыть? – Тил возник из тени и встал рядом. Бард вздрогнул в третий раз за сегодняшний вечер. Похоже, и незнакомца появление Телли застало врасплох. – Корабль ведёт Яльмар, и экипаж набирает тоже он. Для чего тебе Жуга?

Незнакомец перевёл взгляд на барда.

– Это что ещё за щенок?

– Я, – холодно сказал Тил, – не щенок. А на корабле у Яльмара не было никого по имени Камп или Генрик Камп. И сейчас ты мне скажешь, кто тебя послал и зачем.

Реакция незнакомца была совершенно неожиданной – он вдруг вытянул руку и быстрым движением ухватил мальчишку за шею. Встал, держа его перед собой. Многозначительно взглянул на Вильяма.

– Убью паршивца, – заявил он спокойно и сунул руку под плащ. – Где рыжий? Зови!

С последним словом Телли вырвался. Коричневый ударил. Промахнулся: Тил ушёл коротким пружинистым отскоком, прыгнул вправо, влево и в одно мгновенье оказался у противника за спиной. Незнакомец завертелся, в руках его мелькнул нож. Раскрыв глаза так широко, как только мог, Вильям с недоумением и ужасом смотрел на разыгравшуюся драку. Тем временем коричневый ударил Тила свободной рукой и сам же вскрикнул от боли. Выругался. Телли ухватил его за полу длинного плаща, рванул, и оба повалились на пол.

Встал только Тил. Незнакомец остался лежать, пустыми глазами глядя в потолок. Под выбритый подбородок его по самую рукоять был загнан нож.

Воцарилась тишина. Вильям оторопело посмотрел на Тила.

– Что ты… – начал он. – Как…

– Зови Жугу, – отрывисто сказал Тил.

Вильям подчинился.

Ему случалось видеть, как убивают. Он помнил, как хладнокровно и расчётливо сражался Арнольд, как ловко и невероятно быстро, словно в танце, убивал врагов Жуга, как била дротиком Линора. Но здесь было что-то совершенно иное, настолько чуждое, что Вильям содрогнулся. Тил убил незнакомца, как делают что-то неприятное, но необходимое. Он поразмыслил и вдруг нашёл точное, хотя весьма непоэтичное сравнение.

Мальчишка убил так, будто выдавил прыщ.

Через несколько минут травник спустился с крыши, хмуро выслушал рассказ мальчишки и долго молчал. Рассмотрел лежащего и повернулся к барду.

– Шпион, – пробормотал он, – соглядатай. Интересно бы узнать, кто заплатил ему.

Он потянулся вытащить нож.

– Осторожно, – быстро сказал Телли, – на нём яд.

– Почём ты знаешь?

– Он меня задел.

Только теперь Вильям заметил алую полоску у того на рукаве и вздрогнул.

– Ты…

– Я в порядке.

– На него яд не подействует, – подтвердил Жуга, продолжая методично обшаривать карманы убитого. Нож он трогать не стал – и без того в воздухе приторно и остро пахло кровью. На деревянный пол легли метательные иглы, кожаный чехол с двумя ножами, лезвия которых подозрительно блестели жиром, и тонкий шёлковый шнурок удавки.

– Профессионал, однако, – хмыкнул Жуга, вытирая руки. – Хорошо, что Агаты нет. Где Золтан?

– Скоро должен подойти.

Минут через пятнадцать, подтвердив его слова, дверь распахнулась, Золтан вошёл и замер на пороге корчмы.

– Что здесь случилось, чёрт дери? – он быстро огляделся, сделал шаг и нагнулся над трупом. – Что вы опять натворили? Кто это?

– Не знаю. Он пришёл меня убить, – Жуга кивнул на разложенные на полу орудия убийства. – Взгляни. Этот парень просто бродячий арсенал.

– Хм. Странно. Хотя… Нет, не может быть. Ножи с ядом? Если это он…

– Кто?

– Камилл Ле Бар. Это бурое сукно… Понимаешь, он не любит крови, действует отравой – одна царапина, и этого хватает. Я никогда не видел его в лицо. Впрочем, что я говорю… Не может быть. Но если это он, тебе невероятно повезло.

– Не мне. Это Тил.

– Что-о?!

– Это Тил его прикончил, – Жуга провёл ладонью по лицу, зажмурился и потряс головой. Повернулся к Тилу: – Как ты догадался, что он убийца?

– Я не догадывался. Просто я видел, как он подбросил Вильяму кольцо. Я подошёл и спросил наудачу, а он… Мне повезло: я маленький, он просто не ожидал атаки.

– Кольцо? – переспросил Жуга. – Какое ещё кольцо?

Вильям разжал вспотевшую ладонь. Жуга нахмурился.

– А ну, дай сюда.

Вильям подчинился. Травник подошёл к камину, рассмотрел кольцо внимательно со всех сторон, огляделся, подобрал с пола щепочку и просунул внутрь. Раздался еле слышный щелчок, короткий шип выскочил из-под рубина и вонзился в дерево. Вильям похолодел.

– Яд, – медленно проговорил Жуга. Камень кроваво светился в отблесках каминного огня. – Яд и пламя… Ты его не надевал?

– Нет, – Вильям потряс головой. – Нет, нет!

Жуга поддел ножом красную искорку рубина, выломал камень из оправы и бросил колечко в огонь.

– Тебе надо поменьше распускать язык, – сказал он, мрачно наблюдая, как пламя лижет жёлтый ободок. – Это слишком опасная игра. Если хочешь жить, никому не говори, куда и с кем мы собираемся плыть. Понял?

– Понял, – потупился бард. – Только… Я хотел бы плыть с вами.

– Плыть с нами? – Жуга поднял бровь. – Тебе действительно этого хочется?

Тот поспешно закивал.

– Я могу заплатить.

– Ну, что ж, – Жуга вздохнул, – наверное, придётся тебя взять. А то ведь ты такого наболтаешь… Так. Яд уже выгорел, – он снова огляделся, подцепил колечко кочергой и положил его на стол. – На, держи своё кольцо. Да погоди хватать, дурак, оно ж горячее. В Англии продашь. Надо же тебе на что-то жить первое время. Тил! Ты куда?

Тот обернулся на лестнице:

– Хочу взглянуть на доску.

Травник посмотрел на распростёртое тело наёмника. Провёл рукой по волосам.

– Это уже ничего не изменит. После поглядим. Собирайся. К утру мы должны быть на корабле.

* * *

За сутки до отплытия Яльмар всё-таки нашёл ещё троих. Точнее, нашёл он одного, а двое заявились сами – слухи по тавернам расходились быстро. Герхард Грюммер отрекомендовался как знакомый Гальберта. Медлительный, немногословный, с крупными руками и большущей головой, он приглянулся Яльмару сразу. Клаус Лей из Аверкампа, косматый и носастый, похожий на страшноватое рыжее пугало, попался Яльмару в таверне, на глазах у викинга согнул монету пальцами и был зачислен в экипаж. Насчёт него Яльмар сомневался, но выбирать уже не приходилось. Быстро разобравшись с этими двоими, Яльмар некоторое время молча рассматривал третьего – внушительного толстяка с огромной лысиной и маленькими глазками, явившегося за Грюммером.

– Как тебя зовут? – спросил он наконец.

– Винцент, – ответил тот. Голос был самым обычным. – Винцент ван Хейден.

– Плыть, значит, хочешь, – задумчиво проговорил варяг. – А грести умеешь?

Вместо ответа тот поднял ладони. Корявые валики мозолей говорили сами за себя.

– Неплохо, – Яльмар крякнул. – Ладно. С кем ходил?

– С Хёвдигом Собакой. С Ториром Бальдурссоном. С Карлом Хитрым.

– Знаю их. Чего ж ты в таком разе на берегу сидишь?

– Пожрать люблю, – он похлопал себя по брюху.

– Да, это верно, это причина… Хм! Дракона не испугаешься?

– Чего мне их бояться? – пожал плечами тот.

– Ну, что ж, пожалуй, я тебя беру.

Ушедшие от Яльмара моряки разнесли сплетни о драконе по окрестным кабакам. Любопытные горожане некоторое время ошивались возле пирса, но постепенно им это надоело. В итоге только двое или трое видели, как возок с драконом в деревянном ящике прибыл на корабль к четырём утра. Дракошка оказался далеко не так тяжёл, как можно было ожидать – четыре человека не без помощи верёвок и упоминания его драконьей матери погрузили ящик на телегу. Явившись на корабль, Рик долго нюхал палубу и фыркал, пока в конце концов не расположился возле кормовой надстройки, едва не перекрыв проход. Бородатые, одетые в мохнатые штаны северяне косились на него со странной смесью страха и восхищения. Всех поразило, как свободно обращается с ним Тил. Два гнома пришли позже и сошли на борт так уверенно и невозмутимо, будто всю жизнь плавали по морю, а к пяти утра явилась Герта с небольшим дорожным сундучком, который принесла сама.

– Все в сборе? – Яльмар оглядел сидящих на скамьях мореплавателей. – Никого не забыли? – («Все! Все!» – нестройно отозвались голоса.) – Тогда вёсла на воду! Отваливаем!

Он натянул рукавицы и встал за стиринг, но тут Золтан вдруг замахал рукой, привлекая внимание. Яльмар нахмурился.

– Что там ещё?

По причалу кто-то шёл. Неторопливо, но уверенно. Это был невысокий жилистый парень неопределённого возраста, с приплющенными к черепу ушами старого кулачного бойца и задорным взглядом голубых глаз. Одетый в чёрную кожаную куртку, он был бы довольно неприметным, кабы не одна деталь – он был побрит наголо, то есть был без бороды и без волос. В руке парень держал топор.

По мере его приближения лицо Яльмара вытягивалось всё больше и больше.

– Один и Фрея, – пробормотал он наконец. – Это что ещё за чучело?

Незнакомец замедлил шаги и остановился возле кнорра.

– Эхой, Яльмар! – он помахал топором. – Чего вытаращился? Не узнаёшь?

– Хельг! – рявкнул тот. – Глазам не верю. Ты ли это? Где твои волосы?

– Проиграл, – признался тот. Провёл ладонью по бритой макушке. – Вчистую проигрался. В пух и прах. Даже меч заложил. Говорят, ты набираешь народ. Возьмёшь меня обратно на своё корыто?

– Ещё чего! – Яльмар подбоченился, но стоявший рядом травник уже разглядел в глазах варяга весёлые искорки и понял, что вся перепалка – не более чем дружеские подначки. – Чего бы ради? Ты сам ушёл.

– Ушёл, – кивнул согласно тот. – Да только слышал краем уха, будто с вами плывёт дракон. Это правда?

– Правда, – вместо Яльмара ответил травник. – Телли! Покажи.

Тил наклонился. Рик с любопытством поднял голову и, оказавшись на одном уровне с Хельгом, заглянул ему в глаза. Тот отпрянул от неожиданности, но через мгновение приблизился заворожённо. Протянул руку.

– Клянусь той пропастью, откуда все мы вышли, – выдохнул он, – я никогда не видел ничего прекраснее… Яльмар! Я поплыву без платы.

Варяг расхохотался.

– Ладно. Ещё никто не смел назвать Яльмара Эльдьяурссона жадным! Прыгай, так и быть, пойдёшь как все. Всё веселей. И хватит трепаться – отлив провороним. Эй, Золтан! Бросай канат!

Хельг бросил на корабль свой мохнатый мешок, топор и пружинисто спрыгнул сам. Нашарил меж скамеек свободное весло и привычно вставил его в истёртое гнездо уключины. Поплевал на ладони.

– Давай!

Канат свился неровными кольцами. Мореход, стоявший рядом, подхватил его, ловким движением свернул в аккуратную бухту. Золтан помахал им с пирса, крикнул: «Счастливо!» и остался стоять, провожая взглядом. В шорохе и скрипе корабль стал медленно отваливать от пристани.

– Вёсла! – рявкнул Яльмар, крепче сжимая руль, и топнул ногой. – Навались! Эхой!

Пятнадцать вёсел погрузились в воду. Стукнулись. Поймали ритм.

– Идём. – Яльмар неотрывно глядел на пирс.

Гертруда стояла у борта, напряжённая, как струна. Костяшки её пальцев побелели, губы беззвучно шевелились. Жуга напряг слух, но не услышал ничего – всё заглушал плеск волн. Вильям молчал, верхом усевшись на скамью. Два гнома оживлённо обсуждали что-то на своём наречии, подталкивая друг друга локтями и указывая на берег, совсем как дети. Невысокий Орге подпрыгивал, кривил губы и всматривался в даль из-под ладони. Его спутник Ашедук был выше и плотнее, с руками мощными, как корни дуба, и необычно мелкими для гнома чертами лица, терявшимися в чёрной курчавой бороде. При взгляде на него у травника всякий раз возникало подозрение, что Ашедук – наполовину человек. Возможно, так оно и было.

Тил сидел возле дракошки, уронив в ладони голову, и в молчаливой неподвижности смотрел не на берег, как другие, а в море. Взор его антрацитовых глаз был глубок и задумчив. Казалось, он не видит никого и ничего, но травник шестым чувством знал: тот видит всё и даже больше. У ног мальчишки лежал мешок с припасами и злополучной игровой доской. Рик был спокоен, только изредка вскидывал голову и принимался оглядываться, с шумом втягивая воздух.

Фигурка Золтана на пирсе становилась всё меньше и меньше. Было видно, как он повернулся и зашагал к фургончику на берегу. Фургон через минуту тронулся и покатил по направлению к городу. Жуга почувствовал, как что-то обрывается внутри. Солёные брызги упали ему на лицо, засеребрились на рыжих ворсинках плаща. Берег, полный опасностей и тревог, но такой твёрдый и надёжный, оставался за кормой, таял в пелене летящего дождя. В холодной серости светлеющего моря кнорр неторопливо разворачивался к выходу из бухты.

– Что, так и пойдём на вёслах? – сказал Жуга, чтобы заглушить волнение в груди. – Без паруса?

– Отчего без паруса, – невозмутимо возразил варяг, – когда-нибудь поставим и парус. Чего-чего, а ветра в нашем путешествии будет предостаточно, ещё сто раз об этом пожалеешь.

Жуга смотрел вперёд, когда в сплошной пелене свинцовых туч открылся вдруг просвет, и тонкий, показавшийся невероятно ярким, луч восходящего солнца пронзил холодную стылость, ударил в воду, заплескал, запрыгал, а затем распался тысячами золотых монет и исчез. Моряки замерли, на краткое мгновенье перестав грести, а когда лопасти снова опустились в воду, все молчали, словно заколдованные.

– Добрый знак, – проговорил негромко Яльмар, глядя за корму. – Хотя кто его знает…

– Куда ты смотришь?

– На берег, Лис, – он вздохнул. – На берег.

* * *

Как ни храбрились люди Яльмара, а всё-таки присутствие дракона беспокоило сидящих рядом с ним гребцов. Они то и дело чертили в воздухе охранные руны, крестились и отворачивались, когда зеленовато-жёлтые глаза дракона останавливались на них. Однако вскоре привыкли и перестали обращать на него внимание. Послышались первые подначки, шутки, кто-то засмеялся, но умолк. Плескали вёсла. Корабль плыл. Город скрылся из виду, потянулись пустоши, прибрежные леса и дюны. Потом глаз и их перестал различать, лишь тёмная линия берега виднелась по левому борту. В открытое море Яльмар не спешил выходить.

Качало. Зелень волн внизу, буквально в двух шагах, рождала странное чувство в голове и муть в желудке. Волна шла мелкая, кнорр резал воду с мягким шелестом, легко, свободно. Открывшаяся впереди невероятная, пугающая ширь захватывала дух. Пропитанный водою ветерок гудел в натянутых канатах, развевал накидку травника, игрался волосами. «Хорошо!» – довольно крякнул Яльмар. Неуклюжий на суше, в море варяг преобразился. Он стоял на палубе спокойно, твёрдо, уверенной рукой направляя корабль вперёд. Казалось, он даже стал выше ростом.

Герта выбрала свободную скамью и села, примостив под ней свой сундучок. Гномы разместились на носу. Помедлив, травник отошёл от борта к середине, туда, где обосновались Рик и Телли. Погладил мимоходом гладкую драконью чешую. Рик приоткрыл глаза и благодарно пискнул. Выгнул шею. Золотистый бок его был холоден, под кожей гладко и упруго перекатывались мышцы. Тонкое полотнище крыла напоминало огромный сложенный зонтик.

– Накрой его чем-нибудь.

Тил поднял взгляд.

– Он не мёрзнет.

Помаленьку тучи расходились. Выглянуло солнце. Гребцы один за другим избавлялись от курток и плащей. Яльмар присматривался к новичкам, порой недовольно кривился, но чаще хмыкал одобрительно. Жуга проследил за его взглядом.

Грюммер загребал размеренно и мощно, ничем не отличаясь от норвегов рядом с ним. Гальберт частил. Клаус Лей то и дело зарывал весло. Толстяк Винцент грёб очень экономно, больше полагаясь на упор и технику, чем на силу рук. Живот ему нисколько не мешал. Из всей команды только он и Гальберт не снимали шляпы (первый опасался застудить лысину, второй – недавнюю рану). Остальные матросы плавали с Яльмаром уже давно и после нескольких пробных попыток быстро нашли нужный ритм, подходящий для всех. Загребным сидел огромный рыжеватый парень с длинными усами, но без бороды. Звали его Арвидас, и, насколько травник знал, он был единственным литвином на варяжском корабле. За всё время, прошедшее после отплытия, он не произнёс ни слова. Тон в разговорах задавал Хельг – тот самый бритый малый, что пришёл в последнюю минуту. Он перебрасывался шутками, охотно рассказывал подробности своих портовых похождений и беззлобно огрызался на подначки сотоварищей.

От воды тянуло холодом. Жуга поёжился, спрятал ладони под плащ. Слаженная работа полутора десятка гребцов причиняла ему непонятное неудобство. Роль пассажира оказалась менее приятной, чем предполагалось, и впервые за последние несколько месяцев заставила его ощутить свою никчёмность. Это раздражало.

– Может, и мне сесть погрести? – неуверенно предложил он.

Как ни странно, этот простенький вопрос заставил Яльмара задуматься.

– Ты вот что, – наконец сказал он. – Если это так, для баловства, то лучше не надо. Одно весло нам ходу не прибавит, а вот ритм собьёшь. А если всерьёз… Тебе ведь раньше не доводилось грести? Так вот, о чём я: лишний человек нам всегда пригодится, если шторм или ещё что. И если уж всерьёз надумал сесть со всеми, лучше пробовать сейчас, когда спокойно и волны особой нет. Опять же, укачивает меньше. Вильям, вон, весь уже зелёный, да и ты хорош… А мальчишка молодцом.

В последнем утверждении варяг был прав: Тил выглядел отлично, в то время как Вильям уже час лежал на скамейке больной и квёлый, глядел вверх и кутался в плащ.

– Так как решаешь? Сядешь?

– Сяду.

– Вот и ладно.

– Яльмар! – крикнул тем временем неугомонный Хельг. – Эй, Яльмар! Как насчёт перекусить? Уж пятый час гребём, пора бы.

– Точно, самое время, – поддакнул ему кто-то, плохо видимый отсюда, но схожий голосом с Винцентом. – И пива бы неплохо – в горле пересохло.

– Тебе бы только жрать, Хельг! – не то всерьёз, не то притворно рассердился Яльмар. – Что, с утра на берегу закусить не мог? Подождёте. Вон за тем мыском течение слабее, остановимся минут на десять, выкатим бочонок.

До «вон того мыска» пришлось грести не меньше часа. Как только он остался позади, полезли в трюм за пивом и колбасами. Яльмар разорвал колбасное кольцо напополам, протянул Жуге.

– Будешь?

Тот помотал головой: когда корабль стоял, качало ещё сильнее.

– Смотреть на неё не могу!

– А зря: потом захочется. Ну, как скажешь.

Яльмар с хрустом откусил и шумно принялся жевать. Глотнул из кружки. Все закусывали, по скамьям передавали рога, наполненные пивом. Особенно усердствовали гномы, которых не брала морская болезнь. Гертруда вооружилась ножом, Телли грыз прямо так. Дракошка ластился и лез под руку.

– Чего змеюке не даёшь своей? – поинтересовался Яльмар.

– Ему такой кусочек на один зуб, – с набитым ртом ответил мальчишка. – Всё одно что для тебя сыр из мышеловки. Ничего, денёк-другой потерпит. Или хочешь, чтобы он тебе всю палубу уделал?

Моряки загоготали. Вильям застонал и отвернулся.

– Подымай его, – кивнул варяг Жуге, – а то ещё помрёт ненароком. Пока стоим, берите вёсла. Я, пожалуй, тоже сяду, сменю Хуфнагеля, ему вредно много грести с непривычки: ну как черепушка снова разойдётся. Ну-ка, Герта, пропусти… Гальберт! Иди за руль.

Вильям вставать не захотел.

– Не трогай меня, – стонал он. – Со мной всегда так. Ик! Ох… Ветра нет, а волны всё идут. Кажется, это называется «мёртвая зыбь». Я слышал… Ик! Ох, мама, до чего же гадко…

Волоча за собой упирающегося Вильяма, Жуга пробрался по качающейся палубе на нос и сбросил барда на свободную скамью. Нагнулся, вытащил весло. Повертел его в руках, припомнил, как с ним обращался Хельг, и протолкнул в гнездо. Достал второе для Вильяма и уже уверенней пристроил его с другого борта.

Вильям недовольно надул губы.

– Я не умею грести.

– Я тоже. Лютню убери, а то расколешь ненароком.

Весло было тяжёлым, с большим противовесом возле рукояти. Жуга подвигал им туда-сюда для пробы, нащупал равновесие и сел.

– Ну, как вы тут? – к ним подобрался Яльмар. – Ага. Угу. Всё правильно. Особо не спешите, загребайте поверху, следите за остальными. Если плюхнете – ничего, других всё равно отсюда не зацепите… – варяг прищурился на солнце. – Полдень. Хорошо идём! До темноты попробуем пройти ещё столько же… Вильям, не спи, весло упустишь!

Кнорр снова двинулся вперёд. Было немного непривычно видеть у руля вместо Яльмара худую, длинную, как гвоздь, фигуру Гальберта. Однако правил тот вполне прилично, лишь изредка варяг махал ему рукой, веля подправить курс.

Весло пружинило, вырывалось из рук и всё время норовило стукнуть в грудь тяжёлым набалдашником. Особенно трудно было удержать его на нужной глубине во время гребка. С непривычки заболели плечи, потом спина, но постепенно травник разогрелся, мышцы приятно загудели. У Вильяма дела шли хуже. Ворочая веслом, он привставал, отдувался, а пару раз и в самом деле упускал его, всякий раз получая приличный тычок рукоятью в живот. Но наконец втянулся и он.

– Для начала неплохо, – прокомментировал сидевший перед ними Яльмар. – Если совсем невмоготу, греби через раз. И гляди веселей! С такими ребятами мы куда хочешь дойдём, не то что до твоей Британии. Не помешала бы ещё пара человек, но на худой конец сойдёт и так.

Сам варяг орудовал веслом играючи, оно нисколько не мешало ему говорить, чего нельзя было сказать о травнике. Однако через некоторое время Жуга с удивлением заметил, что гребля в самом деле помогла ему отвлечься и забыть про тошноту.

Постепенно речь зашла об экипаже корабля.

Арвидаса и четверых голландцев травник уже знал. Норвежцев было пятеро, считая Яльмара, – высокий рыжий Сигурд Ислефссон, Бранд Кентильссон, которого все звали просто Бранд, и ещё один Бранд, но только Сиемссон, которого все звали Бранд Верёвка. Различались они разительно: Бранд, темноволосый великан с расплющенным носом, был ростом с Яльмара и Сигурда, а Бранд Верёвка был моложе, ниже и светлее волосом. Вообще у всех здесь волосы выгорели на солнце, у кого-то меньше, у кого-то больше, но Верёвка выделялся даже среди них. Лица мореходов были красные и обветренные. Последний из норвежцев звался Хаконар, и отец у него был тоже Хаконар. Роста он был среднего, носил бороду и косил на один глаз. На его левой руке не хватало мизинца.

Ещё было три шведа: невысокий и довольно неприятный с лица Пер Иенсен и два брата – Ларс и Магнус Олсены. Братья были близнецы, им было лет двадцать с небольшим, и различить их было бы затруднительно, не отпусти один из них бородку, а другой – только усы. «Проще простого, – усмехнулся по этому поводу Яльмар. – Запомни: если ус – значит, Магнус».

Последним Яльмар указал на гребца со второй скамьи – среднего роста, крепко сбитого темноволосого парня, безусого и безбородого.

– Это Рэйво. Рэйво Ескэлайнен. Он чухонец.

Больше про него он не сказал ничего.

– А Хельг? – Жуга кивнул на бритый купол головы, мелькавший впереди. Яльмар пожал плечами:

– Хельг говорит, что он датчанин, хотя, по правде говоря, никто не знает, откуда он. Я с ним плаваю уже год. Говорят, он работал на ганзейцев в Новгородской фактории, потом ушёл оттуда и отправился странствовать. Быстро думает, ещё быстрее говорит. А так нормальный парень, не хуже других.

В этот миг Жуга насторожился: будто услыхав, что речь зашла о нём, Хельг затеял приставать к Гертруде, правда, пока только словесно.

– Ха! – доносился с кормы его голос. – Похоже, Яльмар изменил своим привычкам и теперь возит баб. Ребята, вы хорошо устроились! Троллей не боитесь? Хотя с драконом ли бояться… Как тебя зовут, красавица?

– Яд и пламя… – Жуга стиснул зубы. – Яльмар, осади его. Добром это не кончится.

– Да пусть почешут языки, – отмахнулся тот. – Всё не так скучно. От бабы не убудет.

– Ах, майне кляйне юнге фрёкен, – тем временем заливался Хельг, – ваши формы меня так тревожат! Что вы скажете об небольшой прогулке на борту туда-сюда?

– Заткни свою пасть, – коротко бросила Герта. Моряки загоготали.

– Чего ж так грубо-то? – поморщился тот. – Клянусь веслом, скучать нам не придётся. А ежели вам, значится, захочется чего-нибудь ещё…

Гертруда резко вытянула руку, вывернула кверху ладонь. Шевельнула губами. Жуга почувствовал, как еле ощутимо дрогнул воздух, в затылке защипало от накатившей Силы, и болтун умолк на полуслове. Дракон на кормовой площадке вскинулся и завертел головой. Несколько мгновений Хельг нелепо открывал и закрывал рот, словно рыба, затем в недоумении схватился за горло, но всё равно не смог произнести ни звука. Замахал руками. Травник застонал.

– Предупреждал же…

Вёсла замерли. «Голос… голос сорвал…» – пронеслось по скамейкам.

– Так-то лучше, – усмехнулась Герта. – Помолчи пока. А после видно будет.

До самого заката Хельг не произнёс ни слова, остальные тоже предпочли молчание. Повисла тишина, изредка прерываемая коротким словцом или сухим отрывистым кашлем Хуфнагеля, когда тот прочищал прокуренное горло. Они прошли ещё часа четыре, прежде чем посыпал дождь с мелким градом, и Яльмар распорядился грести к берегу. Заночевать решили на суше.

– Повезло, – сказал Яльмар, полуобернувшись к травнику. – Ещё два-три таких перехода – и мы в Англии.

– Так мало?

– Тут недалеко. Мы уже прошли обе Шельды и Зебрюгге, немного не догребли до Остенде. Не хочу заходить в порт – там хлопоты с налогами. Пристанем тут.

Дно заскрипело по песку, корабль замер. Норвеги стали прыгать в воду, сбросили канаты. Солнце скрылось, быстро холодало и темнело. Бил прибой. Волны с пеной и шипеньем набегали на берег. Песчаный пляж, усыпанный обломками дерева, изогнулся широкой излучиной, из крутого невысокого откоса торчали высохшие корни деревьев. Корабль больше чем наполовину вытащили на песок, особо, впрочем, не усердствуя – уже шёл вечерний отлив. Иенсен выкатил котёл, Сигурд, Бранд и два голландца отправились собирать плавник, остальные закрепляли судно. Стоянка оказалась удобной: скалы с запада прикрывали от ветра, неподалёку обнаружился ручей, ещё не полностью замёрзший. Жуга подивился такому везению, но Яльмар развеял его домыслы.

– Я часто здесь ходил, – сказал он, разводя огонь. – В Британию, на Польшу мимо Дании, через Скагеррак и Каттегат. Во Фрисланде бывал, в Дренте заходил мимо Фризских островов… Даже в Финнланд заплывал, хоть там и делать нечего. У меня везде по берегам таких местечек наприсмотрено – на Влиланде, на Текселе, на Тёрсхеллинге, в других местах. Эх, задувает, жаль не по пути! Как бы завтра против ветра грести не пришлось… Хаконар! Эй, Хаконар! Тащи крупу.

Гертруда медленно бродила по берегу, не обращая внимания на мореходов, изредка нагибалась, подбирала что-то. Хельг, разворачивающий на кнорре парус для шатра, косился на неё, как показалось травнику, со странной смесью уважения и неприязни. Речь к нему вернулась, но пока он предпочёл помалкивать. Вильям, кривясь и морщась, сидел у костра и рассматривал мозоли на ладонях. Тил и дракошка прогуливались, спрыгнув на берег в числе первых. Жуга их отлично понимал – после зыбкой ненадёжной палубы хотелось насладиться твёрдой землёй под ногами. Его самого всё ещё пошатывало.

Поспела каша. Мореходы ели жадно, быстро, сталкиваясь ложками в котле. Кусками рвали колбасу и хлеб. Горячее варево быстро остывало. Тил с Гертой не отставали от остальных, Вильям же, просидевший голодным весь день, и вовсе казался ненасытным. Дракошке вновь не перепало ничего.

– Спать! – распорядился Яльмар, стукнув ложкой в край пустой посудины. – Завтра снимаемся рано. Вильям, отчисти котёл.

– Почему я?

– Должна же от тебя быть хоть какая-то польза… Ларс, Магнус! Ваша стража первая. Кого будить, решайте сами. Тил, или как там тебя… Давай загоняй свою зверюгу.

Вильям, вздохнув, поплёлся за водой. Жуга посмотрел ему вслед, покачал головой и пошёл помогать. Вдвоём они уволокли котёл к ручью, где счистили жир и копоть песком и пучками жухлой травы. Вода была ужасно холодна. Впрочем, Вильяму это пошло только на пользу: ладони у него была стёрты от гребли – ещё днём Жуга заметил, что рукоять его весла была в крови.

– Да, не скоро ты возьмёшься за перо, – сочувственно кивнул он.

– Не скоро, – согласился бард. – Но если честно, то не очень и охота… Слушай, я всё понять не могу, почему яд на Тила не действует. Я читал, что царь Митридат Понтийский тоже был невосприимчив к ядам – принимал их помаленьку, пока не привык. Может, и Тил вот так же?..

– Нет, не так, – травник встал и вытер руки полою плаща. Задумался. – Странно другое – то, что он их теперь распознаёт. Когда его ужалил скорпион, он даже ничего не понял, а здесь… – он обернулся к Вильяму: – Дотащишь в одиночку?

– Котёл-то? Дотащу. А ты как же?

– Я поброжу пока. Иди, ложись.

Ущербная луна мелькала в облаках. Жуга давно уже приметил тёмный силуэт Гертруды в отдалении, на пригорке, и теперь направился туда.

– Кого-то ждёшь?

Та помотала головой:

– Нет, просто на море смотрю. Чего не спишь?

– Не хочется. Я вот чего пришёл, – Жуга замялся. – Ты ведь пошла со мной для обучения. Ты так сказала. Когда мы начнём?

Гертруда повернула голову. Долго, пристально смотрела на травника.

– У мага два пути заполучить ученика, – проговорила она наконец. – Первый – полностью его подчинить, привязать к себе. Второй – повсюду следовать за ним и ждать, когда он сам придёт. Разницы, в общем, нет. Всё остальное – только варианты этих двух путей. Ты пришёл.

Она помолчала, затем продолжила:

– Ты не хуже меня знаешь, что магия сложна и опасна. Но если ты захочешь учиться, тебе придётся смотреть на мир другими глазами. Ты больше не увидишь просто волны, или полёт облаков, или пляску огня в очаге. За каждым их движением будут открываться силы, вращающие мир, и бездна, по краю которой мир катится. Раз пробудив в себе эту музыку, ты уже не сможешь заставить её замолчать. Отчасти тебе это уже знакомо. Но только отчасти. Поэтому стой и смотри.

– Когда мы начнём учёбу?

Герта едва заметно улыбнулась.

– Она уже началась.

* * *

Шли дни. Корабль Яльмара неторопливо продвигался вдоль голландских берегов. Остались позади Остенде, устье Изера, другие города. К исходу третьего дня они достигли Франции, к исходу четвёртого добрались до пролива и повернули к северу. Зима напоминала о себе, грести почти всё время приходилось против ветра. Брызги замерзали на борту ладьи, наутро доски покрывались инеем. Одолевали снег и град. Всякий раз, когда корабль спускали утром на воду, сначала приходилось отбивать намёрзший лёд. Однажды прогребли всю ночь, не найдя подходящего места для высадки – разыгрался ветер, волны с рёвом били в скалистые берега. Два раза удалось поймать попутный ветер, несколько часов погода была солнечной, потом опять нагнало тучи.

Жуга привыкал к морю медленно. Морская болезнь ещё не отступила, но уже не так сильно его беспокоила. Море оказалось странным. Одинаковым и в то же время всякий раз новым. Спокойствие сменялось яростью холодных волн, морская ширь – ущельями проливов. Даже цвет воды менялся десять раз на дню. Встречались острова, которые грозили гибелью ночью и служили ориентирами днём. Холодный ветер свистел в снастях, заряжая злобной бодростью молодых и здоровых и выдувая силы из больных и стариков. Лопнули, сошли и лопнули опять мозоли от тяжёлого весла. Иногда было страшно. Иногда вдруг накатывал дикий восторг. Иногда одолевало безразличие, особенно когда наваливалась усталость. Он начал понимать беспокойную душу мореходов и постепенно приучался мыслить, как они. В молчании моря не хотелось говорить. Он понимал теперь, к чему прислушивается Арвидас и почему тревожно вскидывает голову финн Рэйво, когда внезапные порывы ветра треплют полосатый парус. Отсюда, с борта корабля, всё виделось по-иному. Не было ничего постоянного. Берег с его городами, законами, никчёмными страстями и страстишками как будто перестал существовать. Мир сжался, сузился до маленьких размеров корабельной палубы. Исчезни та, и миру этому пришёл бы конец. Он тоже плыл, скользил по водной глади на невидимых коньках. «Как глубоко здесь?» – как-то раз спросил у Яльмара Жуга. «Верёвки не хватит», – был ответ.

Тил тоже с каждым днём молчал всё больше. Чаще всего он просто сидел в обнимку с драконом и глядел на море, а ночью – на звёзды, почти не замечая, как холодный ветер треплет его белые волосы. Лицо его оставалось розовато-бледным, несмотря на холода. Он мало спал и редко ел. Жуга буквально физически ощущал в мальчишке растущую день ото дня чужеродность. Внешне она проявлялась мало: он лишь стал выше ростом да скулы заострились, но уже сейчас на его лице проступало то странное выражение отрешённости, которое, как догадывался травник, со временем станет постоянным. Тил был серьёзен, не смеялся, на вопросы отвечал односложно и резко, и только изредка вдруг быстрая усмешка появлялась на его губах. Тил, проказник Тил, этот весёлый, нескладный, ехидный мальчишка исчезал на глазах. Травнику подумалось, что этот Тил не стал бы плакать при опасности, как тогда в корчме, когда на него набросились гномы. Скорее всего, случись подобное сейчас, он просто их убил бы. Тил слушал море, слушал небо так, будто сотни новых чувств рождались каждый день. И травник в меру своих сил пытался вслушиваться вместе с ним. Тишина холодного северного моря входила в душу, необъятная даль пробуждала непонятное томление, чувство обретения чего-то, некогда потерянного и с тех пор недостижимого.

Корабль плыл, путешествие длилось, и если поначалу на травника посматривали косо, то со временем во взглядах моряков всё чаще проскальзывало молчаливое одобрение. Тяжёлый труд сблизил их. Работая веслом и слушая в минуты отдыха холодные напевы скандинавских мореходов, в которых он не понимал ни слова, травник поневоле становился частью их изменчивого мира и доверялся ему.

И лишь на четвёртый день понял, как жестоко он ошибался.

* * *

В тот день Рэйво решил высвистать ветер. Точнее говоря, это утомлённые бесконечной греблей моряки насели на Яльмара, а поскольку Рэйво знал и умел это лучше всех, дело поручили ему. Жуга и Герта стояли на площадке на корме и наблюдали.

– Вот тебе простой пример, – задумчиво сказала Герта, кивнув на Рэйво. – Задумывался ты когда-нибудь, как происходит подобное?

– Ты про то, как он свищет? – травник поднял бровь и прислушался, как финн плетёт губами кружево незатейливой мелодии. – По-твоему, он что-то делает не так?

– А ты как думаешь?

– Мне кажется… а впрочем, нет, не знаю, – он помотал головой и вновь прислушался. – Не могу сказать. Но чувствую: да, не так. Он наколдует ветер поперечный и порывистый, вон оттуда. Яльмару придётся часто менять путь…

– Курс.

– Да. Курс. Ты это хотела услышать? Или хочешь, чтобы я тоже вызвал ветер?

Гертруда облокотилась о фальшборт.

– Всё в мире взаимосвязано, – проговорила медленно она. – И ветер – это не больше чем движение воздуха. Но задумывался ли ты о том, что свист – тоже всего лишь движение воздуха? Представь себе книжки… Или нет, лучше не так. Представь себе костяшки домино. Ты ведь знаешь, что такое домино?

– Да. Знаю. Видел. Продолжай.

– Поставь их на ребро, дорожкой, и толкни одну. Она повалит следующую, пусть даже та чуть больше по размеру. Та повалит новую, ещё больше, и вскоре уже будут рушиться горы. Это если правильно поставить. Движение рождает движение, надо только толкнуть в нужном месте. Если бы я попросила тебя вызвать ветер, ты бы сразу принялся ворочать горы. И наверняка бы своротил с твоими способностями! Но что было бы после, я не представляю. Навряд ли есть на свете корабль, который выдержит такой шторм, не говоря уже о том, как эта сила отразится на тебе. Ограничения здесь не помогут: у тебя просто не хватит сил и времени на них. Прислушайся. Финнланд – страна далёкая и дикая, страна лесов, болот и озёр, и люди там, скорей, не колдуны, как все считают, а просто очень тесно сжились с окружающим миром. Можно, конечно, передвинуть гору сразу. А можно просто подтолкнуть ближайшие костяшки домино, как делает сейчас вот этот парень. Хотя ты прав – он их «толкает» слишком резко и немного не туда.

– А как же эти, как их там… ограничения? Он делает их или нет?

– Но это же очевидно, Лис! – Гертруда улыбнулась. – Неужели ты не понял? Он сам и есть ограничение. Он высвищет ветер, пусть не такой, как хочет, но похожий, и высвищет так, чтоб тот не превратился в бурю, но и не утих до вечера. И когда ты научишься делать только то, что хочешь сделать, и ничего больше, ты сможешь владеть своей силой без вреда для себя и других.

Жуга недоверчиво посмотрел на неё.

– Так просто?

Герта вдруг расхохоталась.

– Чего ты смеёшься?

– Извини, – вытирая выступившие слёзы, сказала та. – Прости, пожалуйста. Только… Только я вдруг вспомнила, что когда Хедвига разъяснила это мне, я задала ей точно такой же вопрос. Теперь я знаю, как я выглядела со стороны.

– Ну и как? – мрачно спросил Жуга.

– Глупо. А что касается Хедвиги, то она сказала так: «На всякого мудреца довольно простоты». Соизмеряй свои силы. Сложное решение далеко не всегда лучшее. Подумай полминуты перед тем, как что-то сделать, и почти всегда отыщешь лучший ход. А сейчас давай поупражняемся, если ты не против. Нам нужен юго-восточный ветер. Что б ты сделал?

– Юго-восточный? Жаль, нет моей свирели…

– Ничего, сойдёт и так. Чтоб не сработало, свисти на полтона ниже или выше. Мелодию я пойму.

– Ну, перво-наперво вот так – три раза быстро, после – выше чуть-чуть…

Они упражнялись около получаса, пока Жуга вдруг не заметил на горизонте маленькую точку. Пока он размышлял, что это может быть такое, Тил тоже заметил её и дал знать Яльмару.

– Корабль, Яльмар, – сказал он, подходя к мореходу, и добавил: – Догоняет.

Варяг из-под руки вгляделся в горизонт.

– А и верно, зашиби меня Мьёльнир! У тебя хорошие глаза, парень. Гм… Кого это несёт в такую пору? Определённо не ганзейцы. Кто-то из викингов.

– Ты различаешь их на таком расстоянии? – удивился Жуга.

– Не обязательно различать, чтоб догадаться. – Яльмар был сосредоточен и хмур. – Ветра нет, значит, идут под вёслами. Опять же, паруса не видно. Приближаются, значит, вёсел больше, чем у нас. Стало быть, не дромон и не когг, а ладья, притом не московийский струг, а кнорр или драккар… Эгир [48], как ходко загребают! Кто это может быть?

Вскоре травник смог сам убедиться, что Яльмар прав. Корабль приблизился настолько, что можно было различить гребцов на скамьях. Мелькали мокрые лопасти вёсел. Это и впрямь был драккар – корабль длинный, быстроходный, хищный. Нос был украшен расписной драконьей головой, вдоль бортов примостились щиты, ближе к корме полоскалось на ветру знамя с летящей чёрной птицей.

– Датчане! – Яльмар топнул ногой. – Ах, зашиби меня Мьёльнир, датчане! Хотелось бы мне знать, кто их на нас навёл…

– Что ты хочешь сказать?

– Наверняка будет драка. Видишь ворона [49] на флаге? Это датские викинги. Охотятся на таких, как мы. Не думал я, что можно встретить их так поздно, – он огляделся – корабль сейчас проплывал мимо кучки островов. – На берег не успеть – догонят, да и толку мало, разве что сражаться легче. Так легче-то и нам, и им. На мель соваться тоже ни к чему – их осадка меньше нашей.

– Я могу вызвать ветер, – сказал Жуга.

– Не поможет, – Яльмар покачал головой, – под парусом они пойдут быстрей, чем мы. Держи весло, Хуфнагель. Магнус, Бранд! Доставайте оружие.

Он оглядел гребцов.

– Себя не спрашиваю, – помолчав, сказал он. – Их, по меньшей мере, вдвое больше. Что решаем? Только быстро.

– Знать бы, кто это, – подал голос Иенсен.

– Какая разница! – фыркнул Бранд Верёвка. – Кто бы ни был, я ему сдаваться не хочу.

– Я тоже, – поддакнул Хаконар. Бранд просто кивнул, ему сейчас было не до разговоров – наклонившись над трюмным люком, он помогал Магнусу. На палубе появились копья, три или четыре топора, короткие мечи с желобком вдоль широкого лезвия, арбалет с запасом стрел, крюки и круглые дощатые щиты. Щитов было мало, в остальном варяги здорово подсуетились насчёт оружия. Вильям с растущим ужасом в глазах наблюдал за этими приготовлениями.

Яльмар взглянул на следующего гребца.

– Сигурд?

Световолосый викинг поднял голову.

– Ты меня знаешь, – с холодным спокойствием сказал он.

– Понятно. Рэйво?

– Я уже был один раз в рабстве у датчан, – ответил тот. – Второй раз не хочу. Дай мне меч. Я буду драться.

– Хельг… Что скажешь?

Тот поднял выбритую голову.

– Я не предам тебя, – сказал он. – Напрасно думаешь, что все датчане дружат меж собой. Викинги есть викинги.

– Грюммер? Лей? Винцент?

– У нас нет выбора, – за всех ответил Лей. Остальные угрюмо кивнули.

– Хорош трепаться, – Магнус вытащил из трюма последний меч и вылез. С грохотом захлопнул крышку люка. – Разбирайте.

Яльмар повернулся к травнику:

– А ты, Жуга?

– Нелепый вопрос, – пожал плечами тот. – Не первый раз дерёмся вместе. Вот только…

Травник посмотрел на Тила, который выбрал из кучи оружия длинный кинжал и теперь точил его на камне, и умолк. Перевёл взгляд на Орге. Тот без слов вскинул руку с зажатым в ней топором. Оба гнома уже успели распаковать свои мешки и облачиться в кольчуги, поножи и шлемы. Жуга огляделся. Доспехи были только у них двоих, хотя толстые меховые куртки и жилеты норвегов сами по себе могли служить достаточной защитой от скользящего удара. На кожаной рубахе Сигурда, на груди и животе были нашиты стальные пластины. Перехватывая вёсла, мореходы принялись вооружаться, спешно разбирая щиты. Всё происходило в полном молчании. Яльмар нахлобучил шлем и проверил пальцем лезвие секиры. Хмыкнул удовлетворённо. Поднял глаза на Жугу.

– Щит возьмёшь?

– Оставь себе. Я не умею со щитом.

Викинг критически оглядел травника.

– Подвяжи сапоги.

– Если не возражаешь, – сказала Герта, подойдя к быстро тающей груде оружия, – я возьму арбалет.

– Не дури, – нахмурился Магнус. – Отдай мужчинам.

– Пусть берёт, – распорядился Яльмар. – Гальберт, оставайся у руля, что бы ни случилось. Возьми копьё, никого к себе не подпускай.

Герта взялась за рычаг. Натяжной барабан арбалета отрывисто защёлкал.

Чужой корабль быстро приближался.

– Не меньше тридцати человек, – пробормотал варяг. – Может, даже больше. А нас пятнадцать.

– Восемнадцать, – сказал Жуга. – Ты забыл про Вильяма и гномов.

– Ещё неизвестно, как они себя покажут в бою.

На носу драккара возникла высокая фигура в шлеме, в длинном кожаном плаще, с топором в руках. Человек помахал рукой и сложил ладони рупором.

– Хэй, Яльмар! – прокричал он. – Ты ли это? Я уж думал, что не свидимся! Куда ты так спешишь?

Лицо Яльмара вытянулось в изумлении, потом налилось кровью.

– Хальгрим! – он потряс топором. – Я так и знал, что это ты! Чего тебе надо от меня?

Хальгрим расхохотался.

– Не притворяйся дураком, Яльмар! Думаешь, я мог проплыть спокойно мимо такой жирной добычи? Долго я ждал, когда ты вылезешь из своей городской норы. Ты помнишь, я ведь обещал, что вернусь?

Говорили по-норвежски, Жуга понимал через слово. Неожиданно Сигурд встал во весь рост и тоже поднял свой топор.

– А меня ты помнишь, ты, Хальгрим, собака? – прокричал он. – Помнишь, как ты зарубил моих братьев и обесчестил сестру? В прошлый раз тебе удалось убежать, но сейчас ты сам пришёл ко мне!

– А, и ты здесь! – удовлетворённо кивнул тот. – Это даже лучше. Убирайте вёсла, или, клянусь моей секирой, Тор сегодня получит славную жертву!

– До середины зимы ещё далеко, чтобы приносить жертвы Тору! [50] – прокричал в ответ Яльмар. – А на твою секиру мне плевать! Оставь мой корабль в покое, или я сам убью тебя!

– Я думаю, что будет по-другому, – снова рассмеялся викинг. Обернулся к своим: – Орм, держи ровнее! Амунд, Кетиль, навались, ребята! Навались!

«Э-хой! Э-хой!» – слышалось с обоих кораблей. Тяжёлое дыхание гребцов сливалось с плеском вёсел. Меньше трёх корпусов разделяло теперь корабли.

– Ну, что ж, – сказал Яльмар, обращаясь к Жуге, который стоял рядом, обнажив свой меч. – Не раз бывало, что храбрость одерживала верх над числом.

Глупец надеется

жить без конца,

битв избегая.

Но старость настигнет —

пощады не даст,

хоть копья щадили.

Он повернулся к травнику:

– Надеюсь, ты по-прежнему хорошо владеешь мечом?

– Кто это такой? – спросил тот вместо ответа.

– Хальгрим Эриксон.

– Это плохо? Я его не знаю.

– Хуже некуда. У нас с ним давняя вражда. Проклятье, я думал, с ним покончено! Я сам сжёг его ладью у островов в Каттегате! Где он прятался? Держись, Жуга, бой будет жарким. Герта, сможешь снять стрелой кого-нибудь?

– Попробую.

Гертруда приникла к ложу арбалета, долго целилась. Тетива отрывисто хлопнула, кто-то на драккаре с криком повалился на палубу. Дружины на обоих кораблях отозвались яростным рёвом.

– Отлично! – вскричал Яльмар. – Первая кровь у них! Хо! – Он повернулся к своим людям: – Все готовы? Ну что, смешаем кровь?

Викинги отозвались нестройным гулом одобрения.

– Тогда нечего впустую тратить силы: они нас всё равно догонят. К бою!

Кнорр замедлил ход. Над бортом драккара закрутились пращи. Стрелы и камни наполнили воздух, застучали по щитам. Прицел был тороплив, корабли качало, и большинство снарядов упали в воду. Две или три стрелы застряли в досках надстройки, одна попала Хаконару в руку. Тот вскрикнул, выругался, зашипел от боли. Герта выстрелила в ответ. Обернулась к Вильяму, перезаряжая арбалет, мотнула головой на Хаконара:

– Помоги ему!

Корабли сблизились едва ли не вплотную. Морские разбойники потрясали оружием, плевались и выкрикивали проклятия. Многие были без доспехов, голые по пояс.

– Всякого отребья понабрал, – брезгливо поморщился Яльмар, поудобней перехватывая секиру и небрежно уклоняясь от очередного камня. – Держись, Жуга, сейчас начнётся.

– Палубные крысы! – бесновался Хальгрим. – Вы у меня досыта хлебнёте солёной водички, христианские собаки! Будь ты воином, Яльмар, я бы сразился с тобой, но ты стал торгашом и теперь возишь баб! Ха, да у тебя и ладья без головы! Где твой дракон, Яльмар, крапивное семя? Где твой дракон?

– Здесь! – неожиданно и звонко вдруг выкрикнул Тил. – Он здесь!

В этот миг Рик вскинулся, топорща чешую, и зашипел оскаленной пастью, золотой, неистовый, зубастый. Воздух содрогнулся от криков, на краткий миг противником овладело замешательство, вёсла зарылись в воду. Испуг, вызванный появленьем Рика, дал экипажу кнорра некоторое преимущество, но вскоре враги опомнились и в несколько гребков догнали убегающий корабль.

– Моя добыча будет больше, чем я думал! – прокричал Хальгрим. – А с твоего дракона я спущу шкуру и сошью себе новую куртку и сапоги!

– Сшей лучше штаны! – прокричал Тил. – Они тебе скоро понадобятся!

Несмотря на близость битвы, моряки на кнорре разразились хохотом и улюлюканьем. Кто-то показал локоть, кто-то спустил штаны. Гертруда посылала в толпу стрелу за стрелой, в основном безрезультатно, но вскоре ухитрилась задеть ещё одного гребца. Через минуту ладьи столкнулись с грохотом, ломая вёсла, и сцепились намертво баграми и крюками. Первым на палубу кнорра спрыгнул рослый темноволосый викинг с обнажённым торсом, коротко отбил направленное на него копьё и, зарычав, ударил топором. Удар отсёк край щита и заставил воина упасть с раной в ноге – то был Иенсен. Стоявший рядом Сигурд тотчас прикрыл его своим щитом и замахнулся сам, но в этот миг стрела из арбалета Герты ударила нападавшего в грудь, и тот с криком повалился за борт. Сигурд даже не замедлил движения – его секира нашла другую цель. Через секунду травник потерял их из виду.

Викинги посыпались на палубу. Всё смешалось в отчаянной схватке. Кровь хлынула на доски. Отступать было некуда: в толпе не было места даже чтоб как следует размахнуться. На травника насели сразу двое – кривоногий бородач в меховой безрукавке, с копьём в руках, и совсем ещё молодой светловолосый парень с топором, несмотря на молодость, уже успевший заработать страшный шрам через лицо. Этот был без доспеха, зато в круглом кожаном шлеме, укреплённом крест-накрест железными полосками. Бородач с копьём ударил первым. Жуга увернулся, чуть не упал на шаткой палубе, но удержал равновесие. Схватился за канат, отбил удар топора. Отбил и сразу понял, что светловолосый взял оружие не по руке – топор был для него тяжёл. Отбив очередной удар копья, травник ударил меченого по ногам и, когда тот подпрыгнул, вскинул меч снизу вверх, разрубив нападавшему бедро. Полоснул обратным замахом поперёк груди. Парень харкнул кровью, захрипел, попятился и повалился через борт. Плюхнула вода. Бородач с криком бросился вперёд, Жуга успел лишь вскинуть меч, услышал короткое «цвик!» и потерял его из виду. Ударил ещё раз, не глядя, и почувствовал, что попал. Отскочил, обернулся и сразу оказался лицом к лицу с двумя новыми бойцами. Закружился, заплясал, отбивая беспорядочные удары, забыв про палубу под ногами. Что-то иное сейчас управляло им. Меч его засвистел. Лис скалился с клейма.

Гномы спина к спине рубились на носу, сдерживая сразу троих или даже четверых. Травник видел лишь мельканье топоров – бородатые лезвия крутили смертоносную мельницу. Правее Арвидас орудовал копьём – в его огромных руках оно казалось игрушечным. На середине палубы схватка стала совершенно жуткой и неуправляемой – волна нападавших теснила людей Яльмара, звенело железо, грохотали щиты. Было видно, как свалился Бранд, почти сразу за ним Хаконар. Посреди толпы вздымалась и падала секира Яльмара, вся в крови от лезвия до рукояти. Слышались крики и проклятия. Отбиваясь от двух своих противников, Жуга с изумлением увидел, как в самой гуще нападавших мечется и вертится Тил. Кинжал в его руках мелькал быстрее молнии и жалил, жалил, жалил! Дракончик на корме тоже бился: рвал, кусал, пуская в дело хвост и когти, но из угла, образованного бортом и надстройкой, не выходил. В его золотистой шкуре уже застряли две стрелы и зияло несколько мелких ран. «Только бы не стал огнём плеваться, – с тревогой подумал Жуга, – только бы не плюнул… Погорим к чертям…»

Хуфнагель ударил копьём, едва не попав при этом в травника. Жуга обернулся, погрозил ему кулаком. Тот развёл руками, дескать, извини. Сражение то угасало, то вскипало с новой силой. Шла волна, сцепившиеся корабли качало вразнобой, палуба под ногами тяжело вздрагивала. Количество бойцов уменьшилось, наверное, на треть. Ещё один датчанин – высокий сильный парень с красивым, искажённым яростью лицом набросился на Яльмара. Яльмар увернулся, принял удар на щит, одним ударом отрубил нападавшему руку, перепрыгнул на вражеский корабль («Где он? Убью!») и теперь, рыча, пробивался к Хальгриму. Шлем с него слетел. Следом, не раздумывая, прыгнули Верёвка и Сигурд, возникшую брешь заполнил Хельг. Малый в рогатом шлеме рванулся к Гертруде, нацелив копьё ей в живот. Травник вскрикнул предостерегающе, но в этот миг из гущи схватки на мгновение вынырнул Грюммер; в каждой руке его был меч. «Рогоносец» пошатнулся и с рассечённым животом рухнул за борт, расплескав по палубе дымящиеся потроха – через миг их тоже утянуло в воду. Откуда-то выскочил Вильям с безумными глазами, бестолково замахал мечом, отбил удар, но поскользнулся в луже крови и повалился на палубу, нелепо дрыгая ногами. Травник наконец расправился с одним противником, удачно ранил другого и бросился на помощь Вильяму. Кровь из раны на лбу заливала глаза, он едва держался на ногах. В порыве схватки вдруг увидел глубоко засунутый под лавку мешок Тила. Мешок едва заметно шевельнулся – то ли из-за качки, то ли проклятая игра продолжалась даже здесь, и фигурки двигались. «Дерьмо, – подумал травник, с остервенением работая мечом, – яд и пламя, вот дерьмо…»

Заметив его усилия, гномы двинулись на выручку, прошлись среди врагов, как плуг по целине, и вскоре оказались рядом с ним.

– Цел?

– Цел…

– Наша берёт! – ухмыльнулся из-под забрала Орге. Сплюнул, вытер разбитые губы тыльной стороной перчатки и огляделся. – Где Тил?

– У дракона.

– Прикрывай мне спину! Эх-ха!..

Втроём они пробились к Вильяму, который порывался встать, но каждый раз валился заново. Меч его был сломан, голова – в крови.

– Иди на корму! – Жуга приподнял барда за воротник, подтолкнул в нужном направлении. – На корму иди!

Тот на четвереньках пополз к корме, вытирая кровь с глаз и нащупывая путь руками. Стрела ударила Ашедука в грудь и переломилась о кольчугу. Жуга обернулся и успел увидеть, как датского лучника настигла секира Сигурда – дрались уже и на вражьем корабле. Яльмар по-прежнему рвался к Хальгриму:

– Пропустите меня! Пропустите! Он мой!!!

Свои расступались, враги падали замертво. Ещё кто-то рухнул с рассечённым черепом, и противники оказались стоящими лицом к лицу, топор на топор. Посреди схватки на вражеском корабле образовалось свободное пространство. Яльмар и Хальгрим закружили, обменялись ударами. Щит Яльмара треснул. Норвег был сильнее, датчанин – легче и проворней. Трудно было сказать, чья возьмёт: один другого стоил. Людская волна прокатилась по палубе драккара, обрушилась на Ларса с Сигурдом. Магнус вскрикнул и бросился на помощь брату. Чьё-то тело с шумом упало в воду, и Жуга опять потерял их из виду.

Ещё один противник травника упал. Дракона и мальчишку наконец оставили в покое, травник облегчённо перевёл дух – оба были живы. Драка разбилась на отдельные схватки. Кому повезло, те бились один на один. Вскоре гномы и Жуга не без помощи Грюммера загнали четверых оставшихся на палубе датчан на нос и ухитрились ранить одного. «Бросай оружие! Бросай!» – кричал им Орге, с каждым взмахом топора выдувая из ноздрей кровавые пузыри. Оставшиеся некоторое время продолжали отбиваться, но в этот миг с драккара послышались крики, и битва стала угасать.

Яльмар, весь в крови, поднялся с палубы, на которой, раскинув руки, остался лежать бездыханный враг.

– Всё кончено, Хальгрим, – сказал он, пошатнулся и ухватился за мачту. Обвёл взглядом стоявших рядом товарищей и плюнул за борт кровавой слюной. Махнул рукой, не выпуская окровавленной секиры:

– Рубите канаты.

* * *

Драккар горел. В сгущающихся сумерках пламя казалось особенно ярким, отражалось в воде. Налетел ветер, подхватил и раздул огонь. Драккар с рыжей гривой огня и длинным хвостом чёрного дыма медленно удалялся в ночь.

– Кто-нибудь знает христианские молитвы? – спросил Яльмар. – Прочитайте. Пусть они и погибли в битве, это им не повредит [51].

Жуга стоял, в молчании глядя на горящий корабль. Как раз в этот момент пламя добралось до драконьей головы. Перевёл взгляд на лежащие на палубе кнорра тела.

Они потеряли Хаконара, Бранда, Иенсена и Лея. С разрубленной ногой и раной в груди лежал Рэйво. Ларс Олсен тоже был без чувств, лежал головой у брата на коленях – у него была сломана челюсть, рука и несколько рёбер, на бедре была глубокая рана от копья, а в груди засела стрела. Гертруда только что закончила его перевязывать и занялась остальными. Ран было много, у одного только Яльмара их набралось едва ли не дюжина, тем не менее варяг держался на ногах. Немногим легче дела обстояли у Винцента и Герхарда. У Жуги ударом меча был рассечён под волосами лоб и ранена рука, Вильям тоже крепко схлопотал по голове. Даже у закованных в доспехи гномов были множество кровоподтёков и мелких ран, а у Орге сломан нос. Тилу тоже изрядно досталось, но от перевязки он отказался: «Само заживёт». Кровь из его ран уже перестала идти. Невредимыми из боя вышли только Герта и Хуфнагель.

Шестерых пленников – всех датчан, кто уцелел после сраженья и мог грести – посадили на вёсла, предложив на выбор либо плыть до Англии, либо пойти на корм рыбам. Все шестеро выбрали первое. Корабль разграбили, тела убитых врагов побросали за борт. На палубе кнорра тут и там неровными пятнами темнела засохшая кровь.

– Печальным будет наше плаванье, Жуга, – сказал Яльмар задумчиво. – Кому-то удалось заманить нас на опасный путь. Ты говорил, что можешь вызвать ветер? Вызывай. К утру мы должны доплыть до английских берегов. Похороним их на земле.

– Ветер и так скоро окрепнет, – сказала Герта. – Рэйво вызвал его ещё днём.

– Раз так, садимся и гребём. Поставим парус, когда засвежеет. С ранеными что-то можно сделать, Герта?

Та покачала головой.

– Я устала, – сказала она. – У меня недостанет сил на заклинания. Жуга?

– Я попробую.

В висках его как будто били барабаны. С ранениями финна он ещё кое-как управился, но перед Ларсом пришлось отступить – слишком тяжелы были увечья. Удалось лишь остановить кровь и без последствий выдернуть стрелу.

– Если не помогают заклинания, – сказал вдруг подошедший Тил, – попробуйте руны.

– Что? – травник поднял голову.

– Руны! – Герта хлопнула себя по лбу. – Жуга, он гений. Я совсем про них забыла. Заклинания ведь можно не только произнести, но и написать! Это действует медленнее, но лучше так, чем никак.

Жуга встал и со стоном распрямил спину. Потянулся за своим мешком.

– Я в этом не силён, – сказал он устало. – Если знаете, как, то делайте. Я пока пойду приготовлю отвар для остальных.

Он ушёл на корму, где в железной жаровне теплился огонь, и принялся перебирать травы. Гертруда тем временем вооружилась ножом, нарезала деревянных табличек из обломков затонувшего драккара и принялась вырезать.

К Жуге подошёл Тил. Следом за ним ковылял дракошка. Выглядел он неважно, но держался бодро, несмотря на множество мелких ран и перевязанную лапу. Крылья были целы.

– Я хочу с тобой поговорить, – сказал Тил.

– О чём?

– О нас. Я смотрел на доску, – мальчишка уселся рядом на скамью. – Это была ладья.

– Ладья? – травник вскинул голову. – А, чёрная. Понятно. Ну и что?

– Ладья – тяжёлая фигура. Мы отбились не сразу. Было несколько ходов.

Воцарилось молчание. Жуга лишь молча кивал, с хрустом кроша ножом свои травы.

– Это хорошо, – сказал он наконец. – Это хорошо.

– Жуга, – Тил поднял взгляд, – я должен сказать тебе ещё одну вещь.

– Говори.

– АэнАрда. Сегодня в битве был не один лис.

Жуга отвёл взор от кипящего котла и повернул голову к нему:

– Что ты хочешь сказать? У нас одна фигура.

– Был ещё один, чёрный. И ещё раньше… я тебе не говорил. Я сомневался, но теперь уверен – это Герта. И ещё. Золтан, он тоже…

Жуга изумлённо вскинул голову.

– Что ты плетёшь! – воскликнул он.

– Тише, – Телли поднял руку, – говори тише. Говорю тебе, это так.

Жуга отложил нож. Прошёлся пятернёй по волосам.

– Не может быть, – сказал он. – Этого не может быть. Они мне помогали, а Золтан – мой друг. Как это могло случиться?

– Линора тоже была твоим другом, – возразил Телли. Травник вздрогнул. Промолчал. Глаза дракона желтоватым отблеском мерцали в темноте, как две маленькие лампы. – Даже больше, чем другом.

– Я не верю.

– Понимаешь, Жуга, – Телли сплёл пальцы в замок и хрустнул суставами, – игре безразлично, веришь ты или не веришь. Я тоже только пешка на доске. Но мой дракон ведёт игру, и я должен думать о победе. И я об этом думаю. Может, даже слишком часто думаю. Ты мой друг, быть может, самый лучший и надёжный в этом мире. Но если б ты не знал об игре, ты поступал, как раньше, ничего бы не изменилось. Так и Золтан с Гертрудой. Они всё время удерживали тебя от неразумных поступков, помогали, учили, желая тебе помочь. Именно что тебе! Но ты – всего лишь лёгкая фигура. Лис. Разведчик. Я же должен думать по-другому, несмотря на то, что я сам – пешка. Цель всей игры важней одной фигуры.

Жуга почувствовал, как холодеет у него в груди.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь, – сказал он. – Договаривай. Не надо говорить намёками.

– Размен, – сказал Телли, глядя травнику в глаза, – мог пройти и по-другому: лис за воина, ты – за Линору. Арнольд тогда остался бы в живых. У белых был бы воин, а у чёрных – нет. Это неминуемо привело бы Рика к выигрышу. Любым путём чёрные должны были добиться равноценного размена. Они его добились. Взгляни правде в глаза, Жуга. Гертруда – это лис. И Золтан тоже лис. Гертруда и Золтан – это два лиса.

Воцарилась тишина. Поскрипывали вёсла в уключинах. Пленники гребли размеренно, но без охоты, вынужденные покориться. Ветер крепчал. Кипящая вода то и дело выплёскивалась из котелка на качающуюся палубу. Герта заканчивала возиться с ранеными, кладя дощечки с вырезанными рунами на раны и в рот, под язык. Травник перевёл взгляд на мальчишку. В темноте узкое лицо Тила с его тонкими белыми волосами и глубоким взглядом чёрных глаз казалось странным и не по-человечески отрешённым. В волосах мальчишки запеклась кровь.

– Я должен разобраться в этом, – проговорил наконец Жуга. – Проследить, как шла игра. Выяснить, кто есть кто. Иначе мы подохнем, перепутаем друзей и врагов.

– Не ты, а мы, – поправил его Тил. – Мы вместе должны разобраться. Только учти, что не всякий, кто играет против тебя, твой враг.

– Знаю, – покивал тот, – знаю… Как там твой дракон?

– Ранен. Но не сильно.

– Я слыхал, что шкуру дракона почти невозможно пробить, что она выдерживает даже огонь. Что же его так часто ранят?

Тил погладил драконью морду. Рик негромко пискнул и благодарно ткнулся носом в ладонь.

– У Рика можно пробить. Она ещё мягкая.

– Плохо, – нахмурился Жуга.

– Нет, – Тил усмехнулся. – Похоже, даже ты не понимаешь, как это хорошо.

Жуга не сразу сообразил, что́ он имеет в виду, а когда до него дошло, в чём дело, Телли и Рик уже удалились спать на корму.

– Яд и пламя, – пробормотал он, глядя им вослед. – Я, должно быть, никогда их не пойму.

К ночи ветер разыгрался не на шутку. Видимо, Рэйво ошибся в своих заклятиях сильнее, чем думала Герта. Из-за боя время было упущено, и теперь шторм сносил корабль к юго-западу, глубже в пролив. Шли под парусом. Заночевать решили прямо в море, перекусив колбасой и сухарями. Неожиданно пригодилась тархоня – воспользовавшись затишьем, Жуга наварил её целый котёл. Яльмар поворчал, но блюдо одобрил, хоть и нашёл его склизким и пресноватым. Было сыро и очень холодно. Завернувшись в куртки и плащи, мореходы лежали прямо на палубе, привязавшись для надёжности верёвками к скамьям и такелажу. Гальберт встал у руля, Хельг и Магнус взялись охранять пленников.

Жуга сидел на корме и осматривал раненых. Распростёртые на палубе тела слегка светились желтоватым матовым сиянием. Руны действовали медленно. Если финн постепенно выздоравливал, то у Ларса дела обстояли хуже. Дыханье было медленным, прерывистым, начался жар. Жуга взял его за руку, пощупал пульс и нахмурился. Укрыл вторым плащом и подоткнул края. После сражения победители раздели убитых, наиболее изодранные вещи выбросили, остальное свалили в трюм. Жуга выбрал себе из этой кучи длинную меховую безрукавку, провонявшую по́том и кровью, зато тёплую. На запахи внимания он уже не обращал – не время было привередничать.

Яльмар закончил свои дела, застегнул штаны и отошёл от борта. Хватаясь за верёвки, перебрался на корму. Посмотрел на Жугу, затем на Ларса.

– Как он?

– Плохо, – травник встал. – Очень плохо. Если так пойдёт и дальше, он вряд ли доживёт до завтрашнего вечера. Сгорит, как свечка.

– Но руны… Герта говорила…

– У него горячка. Он умрёт до того, как подействует магия.

– Хорошо, что Магнус этого не слышит. Ты можешь чем-нибудь ему помочь?

– Не сейчас, – травник выпрямил спину, – я слишком устал. Это убьёт и его, и меня. Чуть позже… может быть. – Он встряхнул мокрыми слипшимися волосами и заново перевязал их в конский хвост. – Герта спит?

– Спит.

– Может, хоть она сумеет отдохнуть. Посидишь с ними? Мне надо хоть немного выспаться.

– Только если недолго. Потом за ними Магнус присмотрит.

– Хорошо. Если что, будите меня. Только сразу будите, понятно?

* * *

Травник медленно проваливался в сон. Лоб болел. Ломило дважды раненную руку. Корабль качало, широкий полосатый парус то и дело хлопал, заставляя Жугу вздрагивать и открывать глаза, но всё было спокойно. Всё так же спали викинги, лежали раненые и бодрствовали вахтенные. Корабль пенил волны. Травник поплотней укутывался в плащ и снова начинал клевать носом, когда во время одного из таких пробуждений вдруг с удивлением обнаружил, что парус кнорра из квадратного стал круглым и вертится.

– Что за чёрт… – пробормотал он. Провёл ладонью по лицу. Прищурился. Длинноногую фигуру человека возле мачты от пояса и выше скрывало парусное полотно. – Что там у вас творится? Это ты, Хельг?

– Нет, не я, – донёсся сквозь шум ветра чей-то голос. Обтянутые клетчатым трико ноги пришли в движение, фигура гибко проскользнула на корму корабля и схлопнула зонтик, который держала в руках, – именно его Жуга спросонья и принял за парус.

Зонтик был чёрным.

– Олле! – выдохнул Жуга.

– Вот теперь угадал, – канатоходец был сегодня необычайно серьёзен. Посмотрел на небо. – Далёко вы, однако, забрались.

– Зачем ты пришёл?

– Посмотреть. Проведать. Предупредить, – циркач забросил зонтик на плечо и отставил ногу. – Не могу же я бросить вас на произвол судьбы после всего, что вы перенесли.

– Предупредить? – Жуга нахмурился. – О чём? Если это опять твои глупые загадки, то лучше бы ты нас и в самом деле бросил.

– Ну, не такие уж они и глупые, – возразил тот. – Разве ты не из-за них решился плыть?

Жуга помолчал.

– Послушай, Олле, – сказал он наконец, – для чего ты всё это делаешь? Кому ты служишь? Богу, чёрту? Или, как все мы, подчиняешься игре?

– Ну почему я обязательно кому-то должен служить! – фыркнул тот. – Не бойся, я не чёрт. Да и потом, что мне игра? Хотя ты прав: игре я подчиняюсь. Но то игра совсем другая, не та, что у тебя в мешке. Она большая, имя ей – весь мир, и не только он один.

– Чем попусту болтать, скажи лучше вот что… – здесь Жуга замялся. – Гертруда – это лиса? Она – лиса?

– Он лис, – поправил его Олле и махнул рукой. – Хотя какая разница!

С лисой из капкана

И дочкой поганой

Кончай, не смущаясь.

Да жаль не достану

Петли и аркана

И сам убираюсь[52].

С этими словами Олле встал и, кажется, в самом деле собрался уйти.

– Эй, эй! погоди, погоди… – Жуга поднял руку. – А как же обещанный совет?

– Разве тебе мало? – Олле поднял бровь. – А впрочем, ладно, мне не жалко, вот: ищи то место, где гнездятся копья.

– Гнездятся… копья? – с недоуменьем повторил Жуга. – Ты с ума сошёл! – он стукнул в борт обеими руками. – Неужели ты не можешь хоть раз сказать нормально, по-человечески?

В этот миг сквозь посвист ветра и грохот волн до травника донёсся отдалённый звон. Жуга напряг слух.

– Что это?

– Колокол, – ответил акробат спокойно, как ни в чём не бывало.

– Что? – травник вскинулся, нахмурил брови. – Какой колокол? Откуда колокол? Мы близко к берегу? Зачем он звонит?

В его голосе проскальзывали нотки истерики. Олле взглянул на травника как-то странно и пожал плечами.

– Никогда, – сказал он, – не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе. А потому просыпайся, Лис. Игра продолжается.

И Олле исчез.

* * *

Жуга открыл глаза и сел, растерянно оглядываясь. Размял затёкшую ногу, поморщился. Было темно. Кнорр мчался в ночь. Сквозь дымчатые перья облаков едва проглядывали звёзды и луна. Злой ветер и не думал утихать, нёс брызги, снежную крупу и дыбил волны. Хлопья пены залетали на палубу. На возвышении у кормы светил фонарь, заправленный китовым маслом. У стиринга стоял Хуфнагель и тревожно вслушивался в грохотанье бури. В зубах его теплилась трубка.

– Гальберт! Ты слышал что-нибудь? – окликнул его травник.

– Дык это… вроде как звонят, – неуверенно сказал тот и так же неуверенно добавил: – А могёт, и не звонят, а только блазнит. Ветер потому что. – Он потянул носом воздух. – Ого, и снег, кажись, пошёл! После табаку не сразу почуешь, идёт снег или нет. Моя-то дома запрещает мне курить…

– Да помолчи ты!

Ветер на мгновение притих, и травник отчётливо услыхал очередной удар колокола. В оцепенении Жуга взглянул на Гальберта, затем бросился к Яльмару и принялся его трясти.

– Яльмар! Яльмар, очнись!

– А? Что? – варяг, не до конца проснувшись, завертел головой и пошарил под лавкой в поисках топора. – А, это ты… Чего орёшь? Где мы?

– Слушай!

Придерживая хлопающий на ветру плащ, Яльмар перебрался на нос корабля. Долго всматривался в хаос бушующих волн. Удары колокола слышались всё отчётливее. С минуту Яльмар молча внимал, нахмурив лоб, затем лицо его исказилось пониманием, он охнул и, не глядя под ноги, прямо по телам спящих понёсся на корму.

– Маяк! – взревел он, перекрикивая бурю. Оттолкнул Хуфнагеля и навалился на стиринг, разворачивая корабль. – Это Дуврский маяк! Это мели Гудвина, нас несёт прямо на них!

Парус хлопнул и заполоскал. Обвис. Кнорр развернуло, закачало на волне. Гальберт не удержался на скользкой палубе и со всего маху сел на скамью.

– Дык как же… Дык ведь буря, я же…

– Ты остолоп, Гальберт! – рявкнул Яльмар. – За это убивать надо! Я тебе второй раз сам башку прошибу, прежде чем нас затянут пески. Эй, подымайтесь! Подымайтесь! Спускайте парус! Живее, если жить хотите!

Ночь наполнилась топотом и суетой. Мореходы опомнились быстро. Блеснула сталь – Бранд выхватил меч и, не тратя время на распутывание узлов, перерубил канат. Мокрое полотнище скользнуло вниз, рей стукнул о борта. Четыре человека быстро завернули парус и уложили вдоль палубы, остальные спешно разбирали вёсла. Жуга поспешил к своей скамье. Столкнулся по пути с Вильямом.

– Что стряслось?

– Не знаю! – крикнул он, запихивая непослушное весло в уключину. – Бьёт колокол. Яльмар говорит, там мель, какие-то пески… А, чёрт…

– Пески… мель… Мели Гудвина?! – Вильям сделался лицом белей своих бинтов.

– Да, точно, мели Гудвина, – весло наконец встало на место, травник уселся и принялся грести, стараясь попадать в общий ритм. Раненая рука заболела пуще прежнего, весло пружинило и вырвалось.

– Мы пропали, – простонал бард, бессильно опустившись на скамью. – Если это так, мы пропали…

– Не хнычь, бери весло! – рявкнул травник. Очередная волна ударила в борт, брызги окатили обоих с ног до головы. – Греби, мать твою! Греби!!!

Теперь корабль шёл наперерез волне и ветру, качаясь вдоль и поперёк. Яльмар передал руль Хуфнагелю, погрозил ему для верности кулаком размером с барабан и тоже сел на вёсла. Гребли все, даже Герта. Лицо Вильяма покраснело от натуги, толстяк Винцент ругался через стиснутые зубы. Раненых оставили на попеченье Орге – маленький гном, несмотря на свою силу и выносливость, не доставал до весла. Тила Яльмар тоже отогнал присматривать за Риком.

– Что всё это значит? – спросил Жуга у Вильяма. – Что там такое?

– Гудвин сэндс… – мучительно выдохнул тот в коротких паузах между гребками. Вытер о плечо солёные брызги со щеки. – Сэр Гудвин… пожиратель кораблей…

– Что?

– Мель, движущиеся пески. Засасывают всё, что туда попадает. Там ежегодно гибнут корабли, оттуда… невозможно выбраться. Там, друг на друге, лежат когги и драккары викингов… дромоны и шебеки рыцарей… рыбачьи баркасы и гукеры, а ещё глубже, придавленные ими… римские триремы и плоты самых первых мореходов… Там… смерть…

За цветистым слогом барда не сразу улавливался страшный смысл сказанного. Вильям остался верен себе – даже в минуту опасности поэт в нём пересиливал человека. Травник похолодел.

– А кто звонит в колокол?

– Никто. Это плавучий маяк… Уже, наверное, третий или четвёртый… Не знаю, сколько их было – все поглотили пески… Раскачивает волнами… Звонит… Предупреждает об опасности… – Вильям на краткое мгновение примолк, затем втихую истерически хихикнул: – Сказать по-честному, Жуга, хоть и не хочется, а только мы в глубокой жопе.

– Ничего, бездонных задниц не бывает, авось выберемся… Греби!

Миновал час, потом другой. Занимался медленный морской рассвет. Мореходы постепенно выбивались из сил. Яльмар грёб так, что трещало весло, и всё время оглядывался. Судя по выражению его лица, дела обстояли всё хуже. Несмотря на усилия гребцов, звон страшного колокола приближался. Ветер не утихал, тёмные валы, казалось, стали ещё выше.

– Не выгребем, – пробормотал варяг. – Шторм гонит нас обратно. Один! Не может быть, чтоб дважды так не повезло. Ах, Рэйво, Рэйво… Жуга! Ты слышишь меня? Ты можешь что-нибудь сделать?

Тот не ответил. Герта взглянула на Яльмара, молча покачала головой. Во взгляде её были пустота и обречённость.

– Такой шторм нам не унять, – сказала она.

– Жуга!

– Яльмар, это бесполезно! Никто не сможет проделать такое!

– К чёрту! – травник внезапно бросил весло и встал. Рванул завязки на груди, одним движением сбросил меховую куртку, свитер и остался в одной рубахе. Набрал полную грудь воздуха, подставил брызгам лицо, с шумом выдохнул. Раскинул руки, балансируя на палубе, закрыл глаза. На краткое мгновение сосредоточился, собираясь с мыслями, и страшным, срывающимся голосом стал выкрикивать заклинания.

– Прекрати! – вскричала Герта. – Прекрати, ты убьёшь себя!

Но травник уже не слушал. Слова летели в темноту, непонятным образом вплетаясь в грохот бури, сливаясь воедино с ней. Заклятие было сложным, в несколько ступеней, со множеством хвостов и огрехов, но оно действовало. Здесь не могла помочь любая школа: Жуга импровизировал, подхватывал ритм шторма, изменял его, ослаблял, усиливал, сам становился этим ветром, этими волнами. Каждый звук ударял, как плеть. Гертруда отказывалась верить собственным глазам, хотя прекрасно понимала, что он делает.

Травник ворочал горы.

На топе мачты загорелись призрачные голубые огоньки, мореходы разразились криками ужаса. Ветер закружил, завыл, захохотал, луна вышла из-за туч и спряталась опять. Корабль закружило. Недалеко от кнорра прямо в воду ударила молния, затем ещё одна и ещё. Оглушительным раскатом грохнул гром. Казалось, две бури объединили свои силы, чтобы разломать корабль, на палубе которого стоял и ткал заклятие шторма маленький, промокший, ослеплённый человек.

– Получается! – закричал Орге. – Клянусь Имиром, Жуга, у тебя получается!

Ревущий водокрут утих. Ветер менял направление. Волны закурчавились барашками. Буря поворачивала на север. «Парус! – возопил Яльмар. – Ставьте парус, сукины дети!»

Это было последнее, что Жуга услышал в эту ночь.

Дальше была темнота.

Осколки

«Есть странствия и странствия.

Ещё никто не сумел определить

различия в этих странствиях».

Лецзы. Защита разбойников

Портовый Лондон – каменная набережная и грязный угрюмый ряд причалов на Темзе таял в тумане. Рыжеватый, липкий, ни на что не похожий, туман застилал всё вокруг, пропитывал одежду, стекал в сапоги. Силуэты кораблей казались плоскими и размытыми, глаз видел их нечётко, будто через слой воды. Мираж, внезапно всплывший в темноте, пропавший остров, затонувшая земля, обитель призраков и снов.

Туман и ночь.

Британия.

Зима.

Портовая таверна с якорем на вывеске обслуживала посетителей всю ночь. Мерцающий огонь её фонаря манил и привлекал заблудших, как маяк. Всем, у кого в кармане завалялась пара медяков, а в сердце поселилась меланхолия и сырость, «Адмиралтейский якорь» предлагал простой и действенный набор лекарств: огонь, горячий грог, нехитрая еда и долгий разговор под зажжённую трубку. Таверна была низкого пошиба, портовые чинуши и агенты-перекупщики смотрели на неё свысока и заходить брезговали, но лоцманы, вернувшиеся с выручкой китобои и ошивающиеся без дела матросы и грузчики считали подобный курс лечения вполне приемлемым для тела и не обременительным для кошелька. Подобная публика бывала шумноватой, однако сегодня было тихо – два матроса, не дошедшие домой, два докера и некий малый неизвестного занятия, уснувший у камина. Из трубы вился дымок. Три облезлые собаки неопределённой породы и такой же неопределённой масти расположились у крыльца в надежде на случайную подачку, принюхивались к запаху гороховой похлёбки, сочившемуся из-за неплотно закрытых дверей, и роняли слюну. Внезапно одна вскинула голову, вслед за ней насторожили уши две другие. Со стороны набережной послышались шаги. Людей было много, и псы без лишней суеты поспешили освободить дорогу: собаки по собственному опыту знали, что лай и шум хозяин «Якоря» не приветствовал.

Дверь хлопнула, впуская целую толпу. Хозяин таверны, Джейкоб Слоу по прозвищу Блэк Джек, поднял голову и внутренне напрягся: норманны. От этих можно ждать чего угодно – выпить викинги любили, но их топоры служили очень веским аргументом при расплате за выпивку, еду и сломанную мебель. Хозяин пересчитал вошедших. Одиннадцать человек и с ними женщина. Заросшие, в шкурах, они шумно располагались за столами, стряхивали воду с волос и одежд, скалили зубы, усмехаясь. Столкнули со скамейки на пол спящего бездельника, тот не стал протестовать. В маленькой таверне сразу стало тесно.

Хозяин вышел из-за занавески и направился к столам, на ходу припоминая скандинавскую речь, но тут один из викингов, невысокий темноволосый парень, гордо вскинул перевязанную голову и заговорил по-английски, избавив его от необходимости путаться в словах.

– Еды и выпивки, – сказал он. – Мне – горячий грог, остальным пива.

– Хо, пива! – поддержал его (тоже на английском) высокий светловолосый бородач. Встряхнул плечами. – Это дело, это ты верно сказал, Вильям. Эй, хозяин! Неси всего, что есть, и побольше. Плачу вперёд. Держи!

Джек поймал кошелёк на лету.

– Сделаем, как скажете, – кивнул он, взвешивая кошель в руке. – У нас сегодня есть похлёбка, мясо, яйца… Для бабы что прикажете подать?

Женщина и севший рядом с ней рыжий парень со шрамом на виске переглянулись. Рыжий что-то сказал светловолосому. Тот выслушал, поскрёб небритый подбородок, кивнул и повернулся к хозяину. Махнул рукой.

– Хёг с тобой, давай яичницу. Яиц разбей десятка два, а иначе смысла нету жрать. Да чтоб глазки были целы! Сам пересчитаю. А мне и остальным тащи свою похлёбку и чего там у тебя ещё. Но только чтоб, едри её, горячая была! Ты понял?

– Понял.

Мимоходом отдавая распоряжения повару и наполняя кружки тёмным октябрьским элем, трактирщик продолжал присматриваться к прибывшим. Собственно норманнами были трое или четверо, включая предводителя. Остальные представляли собою довольно странную смесь. Женщина, плешивый толстяк и дылда в шляпе были, похоже, из Фландрии или Зеландии (мягкий выговор, растянутые гласные), темноволосый здоровяк – балтиец, эст или чухонец. А вот заговоривший первым парень с перевязанной головой был с Британских островов, но не лондонец. Южанин. Из Солсбери или из Борнмута. Правда, если поразмыслить, в портовых кварталах выговор другой. «Солсбери или где-то рядом, – решил наконец трактирщик. – Местный».

Откуда прибыли рыжий со шрамом любитель яичницы и невысокий кряжистый темноволосый бородач с тяжёлым топором, осталось загадкой – у первого был выговор, абсолютно не похожий на всё, что Джеку доводилось слышать, второй молчал и лишь задумчиво смотрел в огонь. Загадкой был и ещё один, высокий, длинномордый, с руками как лопаты, был, пока не бросил пару слов в ответ приятелям. Голландец.

Будет о чём поговорить. Блэк Джек напрягся и припомнил, что сегодня вечером ходили разговоры про норвежский кнорр, ошвартовавшийся у западных причалов, там, где Темза делает поворот на Грейс-Таррок. Должно быть, эти именно оттуда. Странный, словно составленный из кусочков экипаж. Лоскутки. Мозаика.

Осколки.

Пена хлынула через край, Джек поморщился и торопливо закрыл кран. Помотал головой, прогоняя ненужные мысли, подхватил запотевшие кружки – по пять в каждую руку – и потащил их к столу.

* * *

– Хреновые дела, – Яльмар громко рыгнул и вытер губы рукавом. – Четверых потеряли, да ещё и буря потрепала. На, держи свою яичницу.

– Скажи спасибо, что вообще не утонули, – огрызнулся травник. Принюхался. – Что за сыр?

Вильям, расположившийся рядом, нагнулся к сковородке.

– Чеддер. Дай отщипну.

– А что, – ухмыльнулся Яльмар и тоже подцепил со сковородки ломтик мяса. – И скажу: спасибо. Тебе тут много кто сказать спасибо должен… А, зараза, пережаренное. Словно рукавицу жуёшь. Эй, трактирщик!

– Да ладно тебе. Скажи лучше, зачем ты пленных отпустил?

– А что с них взять? Голытьба. Можно бы в рабство продать, да некогда возиться. Да и что за них дадут? А возить с собой – одна угроза. Охраняй их, корми… Верно, Сигурд?

– Твоя правда, – рассеянно кивнул молчавший до этого Сигурд.

Яльмар повернулся к травнику:

– Вот видишь.

– Но нас мало.

– В путешествии, которое нам предстоит, – проговорил варяг, задумчиво катая по столу шарик сероватого хлебного мякиша, – большая команда ничем не лучше маленькой. В открытом море больше полагаешься на ветер, чем на вёсла.

Он подрисовал к пивной лужице два перешейка, добавил парочку мысов и островов и двинул хлебный катышек в обход изображённых таким образом земель. Жуга рассеянно смотрел мимо них, на грубо вырезанное сердечко. Старый стол был весь испещрён белёсыми бороздками рисунков. Рядом с сердцем неизвестный резчик изобразил корявую русалку с непомерными грудями, а ещё дальше виднелись полустёртые очертания человеческого черепа и буквы «К».

– Мы двинемся вдоль восточного берега, мимо Скоттланда, мимо Оркнейских островов и повернём на запад, – объяснял варяг. – Здесь есть течения и постоянные ветра. Надеюсь, выдержим. Если всё пойдёт как надо, вёсла нам понадобятся только чтоб причалить и отчалить. В конце концов, можно нанять ещё пару-тройку моряков. Эх, знал бы, что за брабантские кружева здесь такую цену дают, накупил бы их побольше…

– Я тебе советовала, – сказала Герта, – но ты не слушал.

– Да знаю, – отмахнулся тот. – Не трави душу.

Яльмар сетовал не зря. В шторм груз побился – зеркала, стекло, бутылки. Конечно, не весь, примерно пятая часть, но и это было неприятно. Впрочем, это были мелочи. Продав побрякушки, тряпки, немного железа и разобравшись с пошлиной, Яльмар закупился дешёвым деревом, которое теперь грузили в трюм и на палубу. Сперва варяг самолично осматривал каждое бревно и доску, потом ему это надоело, и он поручил приём товара Магнусу. К сегодняшнему вечеру погрузка была закончена.

Все три дня, проведённые в Лондоне, Жуга прожил в гостинице на улице с названием «Олд Чёрч стрит». Компанию ему составила одна лишь Герта, остальные моряки, предвидя долгую дорогу, расслаблялись в меру сил, умения и средств. Торговые дела с общего согласия препоручили Яльмару. Тил предпочёл остаться с Риком и не сходил с корабля. Хельг, Сигурд и Верёвка предприняли большой поход по кабакам, по завершении которого неугомонный Хельг обнаружил поблизости дом свиданий с приемлемыми ценами, и три приятеля почти двое суток не вылезали оттуда. В итоге там же обнаружился и Грюммер. Грюммер, кстати, оказался в этом смысле исключением из правил – два других голландца предпочли пьяной пирушке тихие вечера у огня. Ашедук и Орге тоже выбрались в город пару раз, но где они были и что делали, осталось неизвестным. Один Арвидас никуда не пошёл. Он уговорил Яльмара нанять рабочих, чтобы привести в порядок расшатавшийся набор и такелаж, и теперь присматривал за ними. Сегодняшняя вылазка в таверну была, как говорил Винцент, «на посошок» – на утро было назначено отплытие.

За разговором травник не заметил, как съел (не без помощи Герты) всё, что было на сковородке. Голод не утих, желудок стосковался по горячему. Похлёбка была скверная, пиво жидкое, хлеб чёрствый. Яичница с сыром и луком оказалась тем, что нужно.

– Слышь, Яльмар, закажи ещё.

– Ещё? – Яльмар одобрительно, хотя и осторожно хлопнул Жугу по спине. – Хо-хо, я гляжу, ты совсем ожил! Эй, как там тебя… Ещё вот этого. Да смотри, чтоб глазки…

– Да бог с ними! Пусть лучше сыру побольше положит.

– Как хочешь. На, выпей пивка. Тебе надо подкрепиться.

– Подкрепиться, – помолчав, сказал Жуга. – Да. Подкопить немного сил…

* * *

…сил не было даже чтоб пошевелиться. Сознание возвращалось медленно. Мир, разлетевшись на осколки, не спешил собираться. Боль угнездилась везде – в животе, за глазами, в руках. В висках и под самой макушкой неприятно зудело, нестерпимо хотелось сунуть палец в ухо или в глаз и почесать череп изнутри. Слышались голоса, скрип вёсел. Палуба плавно покачивалась. Судорожно сглотнув пересохшим горлом, Жуга разлепил запёкшиеся веки и с коротким стоном открыл глаза.

– Очнулся! – послышался голос. – Он очнулся! Тил, принеси воды.

Мелькающие тени медленно сложились вместе. Проступило лицо. Герта.

– Где… мы?

– Спаслись, – Гертруда наклонилась ниже, всматриваясь травнику в глаза. – Буря угнала нас на север. Как ты себя чувствуешь?

– Бывало и хуже, – травник приподнялся на локте. Огляделся. – Где мы сейчас?

– Обходим мыс Норт-Форленд, скоро будет остров Шеппи. Ты был без сознания больше четырёх часов.

– Чёрт… Неужели так долго? Помоги мне встать. Голова…

– Тошнит? – тревожно спросила Герта. – Надо лежать.

– Перетерплю.

Он глубоко вздохнул, прочищая лёгкие, закашлялся и задышал ровнее. В груди покалывало. Тил принёс воды. Жуга пил долго, мелкими глотками, чувствуя, как медная горечь постепенно уходит с языка. С наслаждением ополоснул лицо. Откинулся на шкуры. Овчина под ним нестерпимо воняла.

– Меня рвало?

– Немного. Удивительно, как ты вообще не лопнул от такой нагрузки. То, что с тобой стряслось, способно кости размолоть в муку. Если будешь вытворять такое, долго не протянешь.

– Плевать, – травник приподнялся и медленно встал, опираясь о борт. Тронул корку запёкшейся крови под носом. Поморщился. – Это лучше, чем подохнуть в песках вместе с кораблём. Бр-р, как представлю…

– На, выпей, – Герта протянула ему плоскую фляжку синего стекла, – это тебя подбодрит.

Жуга отстранённо выдернул пробку, выцедил из горлышка сквозь зубы холодную терпкую сладость, коротко глотнул и закашлялся. Посмотрел фляжку на просвет. Жидкость была густой и маслянистой.

– Что это?

– Шартрез.

Мир вокруг казался зыбким, ненастоящим. В голове звенело. Жуга на мгновение закрыл глаза и сжал в руке бутылку, словно гладкость стекла была способна вернуть его в реальность. Помедлил, отхлебнул ещё, почувствовал, как растекается в желудке вымороженный бенедиктинцами сладковатый жидкий огонь, и с одобрительным кивком вернул бутылку Герте.

– Крепкая штука. Я раньше только слышал о нём. Нету ничего перекусить? Только не надо колбасы, я на неё уже смотреть не могу.

– Съешь изюму.

Изюм додумался захватить Яльмар – варяг любил сладкое, как мальчишка, хотя и знал меру. Спутники за глаза посмеивались над его причудой. Не было особой разницы – изюм ли, хворост, любекские марципаны, брабантские вафли или простецкие пончики и гугельхупы, которые пекла Агата, – Яльмар никогда не упускал возможности разнообразить пиво и простецкую еду. Жуга с благодарностью принял горсть разбухших в кипятке сушёных ягод и принялся жевать.

Гертруда отвернулась к морю, нерешительно покусывая губы. Травник искоса бросил взгляд на её лицо. «Когда она успевает бриться?» – некстати вдруг подумалось ему.

– Жуга, послушай, – нерешительно начала та. – Я хочу сказать… Не губи свою жизнь из-за потерянной любви. Не надо.

– Боже, Герта, и ты туда же! – корабль качнуло, и Жуга вцепился в поручни. – Да ни при чём тут это. Просто не могу я жить, как ты. И вся эта учёба… Ну её, такую учёбу. Какие ограничения, когда корабль тонет? Да пусть у меня после вся голова будет в дырках, но…

– Я боюсь. Понимаешь? Я боюсь. За тебя. Разве этому я тебя учила? Надо же хоть немного думать!

– А я и думал. Ровно полминуты, как ты говорила.

– Ты убиваешь себя!

– А вам откуда знать, хочу ли я уцелеть? – огрызнулся Жуга и умолк. Посмотрел на море. – Как странно… Надо же – успокоилось.

Моряки гребли устало и размеренно. Вильям, завидя травника, махнул рукой. Бард обзавёлся волосатыми штанами, курткой и изо всех сил старался походить на викинга. Яльмар ободряюще кивнул, но от весла не оторвался.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Гертруда.

– Что? – травник обернулся. – Помощь? Ты с ума сошла. Если я и могу чем помочь, так это полежать за компанию… Что стряслось?

– Ларс умирает.

Поддерживаемый Гертой, травник перебрался к раненым. Обнаружил, что раненое колено опять напомнило о себе. Присел у Ларса в изголовье, приподнял ему веки, осмотрел зрачки, пощупал пульс. Нахмурился. Швед в самом деле был плох. Не помогли ни руны, ни заклятия, ни целебные травы. Дыханье раненого было сбивчивым, на губах пузырилась пена.

– Сама не пробовала?

– Пробовала. Плохо. Я заживлю две раны, он умрёт от трёх других. Надо что-то делать.

– Да, надо что-то делать, – он уселся поудобнее. – Начинай. Только чтоб я слышал.

– Ты что задумал?

– Начинай, я подхвачу.

– Жуга, тебе нельзя… Сейчас… Я думала…

– Послушай, Герта, – медленно сказал Жуга. – Не время рассуждать, о чём ты думала. Я не возьмусь лечить те «три другие раны», я не знаю, что там лопнуло внутри. Но знаю, что он сдохнет, если будем попусту трепаться.

– Но я…

– Начинай!

Герта опустила глаза, потом сосредоточилась и вполголоса зашептала, медленно подбирая слова. Травник вслушивался, изредка вставляя слово-другое, потом зашептал вместе с ней, но сразу остановился и прислушался.

– Нет, так нельзя, – сказал он. – Кровь сочится. Смени ритм. Говори, как качает волна, держи сердцебиение… Да, так. Обожди, сейчас я сдвину это ребро…

Сеть заклинаний медленно опутывала спящего. Шептали оба, словно песню на два голоса. Даже днём был виден свет, затеплившийся в ранах глубоко внутри. Тил с интересом наблюдал за их действиями, но не вмешивался. Молчал. Жуга отметил про себя, что тот, похоже, всё это прекрасно понимает.

– Не получается, – Гертруда вновь откинулась назад. Перевела дыхание, встряхнула руками.

– Не останавливайся.

– Без толку. Оставь его, ты видишь: ему не хватит сил.

– Возьмёт у нас.

– Ты слишком слаб, и я тоже. Нам его не удержать.

– Яд и пламя, ты права… Здесь нужен кто-нибудь ещё. Тил! А, чёрт…

– Он умирает.

– Вижу! Тил, иди сюда. Сосредоточься… Чёрт, не так резко! Что ты делаешь?!

– Держу…

– С ума сошёл? Ты его задушишь. Не лезь ему в башку, ты не удержишь! Нет, так нельзя, так мы его погубим… Яд и пламя, если б можно было на кого-то это перевесить! На кого-то, кто бы чувствовал его, был рядом…

– Опомнись! Чтобы научиться чувствовать такое, надо полжизни с ним прожить.

Оба умолкли и посмотрели друг на друга.

– Магнус, – выдохнул Жуга. – Гертруда, Магнус! Они же близнецы!

Герта нерешительно кивнула:

– Может подействовать.

Жуга повернулся к Тилу. Мотнул кудлатой головой:

– Веди сюда Магнуса. Скорее…

* * *

– …скорее, уж это Хуфнагель тебе спасибо сказать должен. Хозяин! Эй! – Вильям потряс пустым стаканом, демонстративно перевернув его вверх дном, и щёлкнул пальцами. – Ещё один грог!

– Не много ль будет? – спросил Жуга, сбрасывая пелену воспоминаний. – Ты уже вполне согрелся. Вернее, «подогрелся».

– Пусть его, – махнул рукою Яльмар. Побарабанил пальцами по краешку стола, задумчиво царапнул русалкину грудь, вздохнул и покосился на голландца-рулевого. – Да, Хуфнагель… Уж удружил так удружил. Видать, правду говорят: тот, кому раз по крыше стукнули, уже никогда как следует соображать не будет.

Вильям только фыркнул на это и демонстративно отвернулся. Поправил повязку. Ничего не сказал. Гертруда не сдержала улыбки. Мысли же травника приняли другое направление.

– Те четверо, – проговорил он, – ну, Хаконар и остальные… Ты так хотел, чтобы они лежали на освящённой земле. Они христиане?

– Ну. А чего? Норвежцы многие крестились. Я, например, тоже крестился. Три раза. Зачем ссориться с местными жителями из-за таких пустяков? Не воевать же с ними. Асы асами, а Христос Христом. Сами промеж себя как-нибудь разберутся, а мне жить надо.

– Ты никогда про себя не рассказывал.

– А ты и не спрашивал. Я сам отсюда, с севера Британии. Когда наш отец умер, мы с братьями получили усадьбу и земли вокруг, но поразмыслили и дробить хозяйство не решились. А тут ещё Торкель, мой старший брат, решил жениться, мы и рассудили поделить всё тихо-мирно, что мы, разбойники, что ль, какие? Такова судьба у младшего сына – всё в жизни добывать самому, и богатство, и славу, и дружину. Торкель уплатил мне отступную, я снарядил корабль и решил торговать. Плавал в Исландию, в Норвегию…

– А второй брат?

– Эрик, – Яльмар помрачнел, – был со мной, когда на нашу ладью напал Хальгрим. Я думал, что отомстил за него тогда. А вышло, что только сейчас. Ладно, чего вспоминать. Я после того собрал новую дружину и отправился в Галлен. А там… Ну, ты сам знаешь. Эй, кто-нибудь! Подайте пива. Сколь! – рявкнул он и поднял наполненную кружку. – Выпьем за Эрика и за наших ребят. Пусть лежат спокойно. И за Хальгрима тоже выпьем, чтобы лучше горел… Хотя, нет – Хальгрим как раз некрещёный. Он в наш ад загремит, где холод …[53]

* * *

…холод от сырой земли пронизывал насквозь. Во мраке за кладбищенской оградой расползалось жёлтое пятно от фонаря. Два человека в яме сосредоточенно орудовали лопатами, между делом перебрасываясь короткими фразами. Вильям прислушался.

– А вот ещё вопрос задам…

– Валяй.

– Ответь мне, кто прочнее строит, чем корабельщик, каменщик и плотник?

Помощник в меру сил придал лицу умное выражение, то есть нахмурил брови и выпучил глаза.

– Прочнее? А виселичный мастер. Виселица тыщу постояльцев переживёт.

Могильщик перестал копать, упёр лопату в землю и расхохотался.

– Ха-ха, это ты здорово сказал! Скажу по правде, виселица – это хорошо… Хотя постой-ка, как же это хорошо? Это хорошо для тех, кто поступает плохо, а ты как раз и поступаешь плохо, когда говоришь, что виселица построена крепче, чем, скажем, церковь. Разве ж это хорошо?

– Ну, что ты… Знамо дело, нет!

– О. – Могильщик многозначительно поднял грязный палец. – Отсюда ergo: виселица была бы хороша для тебя. Ну-ка, начинай сначала.

– Хм… «Кто прочнее строит, чем каменщик, судостроитель и плотник?» Так?

– Ага. Скажи – и можешь гулять.

– А вот скажу… скажу…

– Ну? Ну?

– Нет, чёрт, не могу. А кто?

– Ну так, коль в другой раз спросят, говори: «могильщик»; дома, которые он строит, простоят до Судного дня.

– Ловко, – вынужден был признать второй. – В самом деле – ловко, ничего не скажешь.

– Бог в помощь, – подал голос травник, выходя из темноты.

– Кто здесь? – вскинулся могильщик, прикрыв глаза от фонаря и выставив для верности перед собой лопату. – Что надо?

– Да вот, пришли взглянуть, как вы тут «строите дома» для наших четверых друзей.

– А ещё, – присовокупил Вильям, доставая из-за пазухи зеленоватую бутылку, – принесли вам склянку аквавита [54], чтобы выкопали как следует.

– А, ну раз так, то вечер добрый, господа хорошие, – могильщик опустил лопату и снова принялся копать. – Стало быть, интересуетесь? Похвально. Никогда не вредно присмотреть заранее себе местечко, где придётся задержаться на всю оставшуюся смерть.

– Да вы философ, сударь! – не сдержался Вильям.

Тот пожал плечами:

– Все мы у смерти в отпуску. Тут поневоле потянет на философию.

Как раз в этот момент, поддетый лопатой, из могилы вылетел череп, упал к ногам Вильяма и уставился на барда тёмными овалами глазниц. Вильям ахнул от неожиданности и сделал шаг назад.

– Чего испугался? – травник усмехнулся, наклонился и подобрал череп. Повертел его в руках, счистил песок. – Обычная голова. У тебя внутри такая же.

Вильяма передёрнуло.

– Подумать только, – сказал он, косясь на находку. – Может, это голова какого-нибудь политика, учёного человека или придворного, а теперь этот мужик швыряет её оземь, словно ослиную челюсть [55] – это ли не тщета всего сущего? Зайди с этим к какой-нибудь даме и скажи ей, что хотя бы она накрасилась на целый дюйм, всё равно кончит таким лицом…

– Не думаю, – Жуга постучал ногтем по крышке черепа и вытер руку о штаны. – Это череп молодого человека, юноши. Едва ли он успел стать опытным политиком или придворным хитрецом.

– Откуда знаешь? – подозрительно прищурился Вильям.

– Почти все зубы целые. Слишком звонкий. Молодая кость, – он приподнял череп и вгляделся в пустоту глазниц. – С возрастом они становятся хрупкими. Смотри.

Он размахнулся и внезапно бросил череп на ближайшую могильную плиту. Тот ударился и подскочил с сухим коротким стуком, упруго, словно мячик. Исчез за кучей вырытой земли.

– Ну? Видел?

– Ваша правда, господин хороший, – усмехнулся могильщик. – Не знаю, чья это была могила, но лежал здесь кто-то молодой… – лопата снова стукнула, он наклонился и нахмурился. – Кхм, кхм… Смотрите-ка, ещё один.

Жуга подобрал и этот череп тоже. Вильям не без любопытства наблюдал за ним.

– Ну, этот как раз старик, – сказал Жуга. – Верней, старуха: слишком узкие виски для старика и челюсть слабая… в смысле – была слабая.

– Ну-ка, брось и его тоже, – попросил Вильям.

– Что, разобрало? – усмехнулся травник.

Череп хрястнул в камень, словно колотушка, покатился и остался лежать. Неровный бурый купол зазмеился трещиной, звездой проглянула дыра. Осколки кости рассыпались вокруг.

– Запоминай, тебе наука, – Жуга наклонился и вытер руки пучком кладбищенской травы. – По молодости с головой что хочешь можешь делать, а вот с годами надо черепушку беречь.

– Это уж точно… – со вздохом согласился бард и машинально поправил повязку…

* * *

…повязку, постепенно съехавшую со лба на глаза, Вильям додумался поднять не сразу и некоторое время шарил по столу вслепую. Потом ругнулся и стал перематывать бинт. Второй стакан с грогом опустел. «Может, не стоило ему платить столько? – мимоходом подумалось Жуге. – Хотя чего я беспокоюсь… Пусть надирается. Ему ведь всё равно с нами не плыть. Надеюсь, что хоть с ним всё будет хорошо».

– Эк развезло парня, – укоризненно покачал головою Яльмар. – Дай ему пивка, пусть освежится.

Как раз в этот момент, будто подтверждая слова викинга, Вильям не удержал кошель. Кружочки серебра рассыпались со звоном. Вильям, чертыхаясь, полез под стол и принялся выискивать их среди грязной соломы. Вылез, вытер руки, завязал кошель и потянулся за кружкой.

«Нет, – подумал травник, – всё-таки зря я ему столько уплатил. И всё-таки, зачем он так много пьёт?»

В глазах Вильяма проступала пьяная решимость. Жуга украдкой огляделся. Всё было спокойно, только дрыхнувший возле камина оборванец убрался из таверны от греха подальше. Сигурд с Хельгом в молчании цедили пиво, Ашедук затеплил трубку. Магнус вместе с братом отказался идти. Чересчур приметный Орге тоже не решился сунуться в корчму, да и Тил предпочёл остаться с Риком, дабы чего не вышло. Жуга и сам неодобрительно расценивал этот поход за выпивкой, но уж больно опостылела холодная еда.

И всё же, слишком подозрительной была корчма под якорем, да и стояла на отшибе. Одинокого путника здесь запросто могли настигнуть нож или стрела…

* * *

…стрела была самая прямая и самая сбалансированная из всех, которые видел травник. Помимо прямоты, от других стрел эту отличал наконечник. Тот самый, Рудольфов.

Травник опустил стрелу. Поднял взгляд на барда.

– Ну и чего ты хочешь от меня?

– Я э-ээ… Видишь ли, – Вильям замялся, – я решил, что не поеду с вами дальше. Думаю остаться в Лондоне. Мечтаю, понимаешь, театр свой создать, но не такой, чтоб на колёсах, а постоянный, в центре города. Уже название придумал и местечко присмотрел. Есть там один пустырь, неподалёку от заведенья Йогена… Ты не знаешь, где это, тебе без разницы. Но для начала мне нужно хоть немного денег. Перстень я могу продать и так, а эта стрела… ну, это всё, что у меня осталось. Я сам её сделал.

Жуга повертел стрелу в руках. Наконечник матово серебрился. Вильям был прав – стрела ему и правда была ни к чему.

– Я дам тебе за неё десять талеров, – сказал он. – Это немного, но больше я не могу. Если цена не устраивает, можешь оставить её у себя, но не думаю, что она тебе пригодится.

Вильям сглотнул.

– Согласен.

Травник отсчитал деньги и спрятал стрелу в мешок. Завязал горловину. Вильям ждал.

– Чего ещё?

– Как ты думаешь с ней поступить?

– Спрячу, – помолчав, сказал Жуга. – Хотя, по правде говоря, мне ужасно хочется бросить её за борт. Хочется, но я не брошу.

– Почему?

– Вдруг в кого-нибудь попаду. Как-нибудь после…

* * *

…после сытной еды, в тепле травника клонило в сон. Усилием воли поборов дремоту, он встряхнулся, встал и подошёл к камину. Постоял, грея руки, обернулся и внезапно встретился взглядом с серыми глазами Ашедука. Гном невозмутимо затянулся трубкой, выдохнул клуб дыма.

Он был похож на человека, этот странный гном – пропорциями, ростом, даже цветом глаз, которые нисколько не напоминали выцветшую берсень, как у других тангаров. Лишь в чертах лица просматривалось некое несоответствие, да ещё, пожалуй, ноги были коротковаты. Под плащом виднелся пояс, изукрашенный богатыми камнями и шитьём, на пальце правой руки поблёскивал перстень-гололит [56]. В отличие от Орге, Ашедук и выглядел богаче, и держался особняком.

– Что смотришь, Лис? – спросил вдруг тот, спокойно глядя травнику в глаза. Кивнул на скамейку рядом с собою. – Садись, поговорим.

Голос Ашедука, хриплый и в то же время необычно высокий, тоже выдавал в нём гнома. Глотнув из кружки, двараг подождал, пока Жуга не уселся на лавку, и после паузы заговорил опять.

– Видел я тебя в деле. Мечом ты махать умеешь, да и с волшебством накоротке. Не боишься, что однажды хватишь через край?

– Боюсь, – признался травник. – Но мне уже всё равно. Пусть лучше будет хуже, чем совсем ничего не будет.

– Может быть, оно и так. Это тоже способ жить. Я хочу предупредить тебя, Лис.

– О чём?

– Я видел, как ты сражаешься. Твой меч… Я думаю, ты знаешь, что́ он и откуда. Я хочу, чтобы ты был осторожен с ним. Волшебный меч делает непобедимым только того, кому это начертано судьбой.

– Я не верю в судьбу.

– Тем не менее это так.

Жуга ответил не сразу. Долго молчал. Поднял взгляд.

– Я не понимаю, как ты узнал, но мне и вправду нелегко с ним. Я…

– Тангары всегда знают, как чувствует себя металл, тем более такой, как этот. Не забывай, что это – Хриз, последний заказ, который гномы сделали для Аса Локи… – Гном говорил медленно, тщательно подбирая слова, а в этом месте сделал паузу и вдруг добавил, как отсёк: – Невостребованный заказ.

– Ашедук.

– Что?

– Ты ведь не простой двараг. Кто ты? Наполовину человек, я прав?

– На четверть, – усмехнулся тот. – Хотя и этого хватает. У меня одно сердце.

– Ты из Свободных?

– Да. Я из Свободных.

– Зачем ты с нами поплыл?

– Орге тоже плывёт, но ты не спрашиваешь, зачем.

– Орге – мой старый знакомый. Он не раз помогал мне делом и советом. Быть может, ему просто любопытно, чем всё кончится; его я понимаю. А ты? Что тебе надо в Исландии?

Гном долго пристально смотрел на травника, шевеля губами под густой мохнатой бородой. Молчал. Жуга уже не в первый раз поймал себя на нелепой мысли, будто зубы у Ашедука (да и у большинства дварагов) слишком велики для рта, и он всё время пытается распределить их там поудобнее. Огонь в камине успел догореть. Появился хозяин таверны, подбросил угля. Окликнул травника: «Hey, rusty!», что-то спросил, указывая на пустую кружку. Жуга отрицательно покачал головой, для верности похлопав себя по карману, тот всё понял и ушёл.

– Ты странный человек, Лис, – сказал наконец гном. – Идёшь наперекор всему, даже зная, что в конце пути тебя ждёт боль, кровь, унижение и, может, даже смерть. Знаешь, а всё равно идёшь. Раненый, побитый, на пределе сил. Не предаёшь друзей, даже тех, которые сами тебя уже предали. Кажется, даже кого-то любишь. Во всех этих засраных городах, пьяных тавернах остаёшься собой, как будто меняешься не ты, а мир вокруг тебя. Это глупо, знаешь ли, но в этом есть что-то, из-за чего другие соглашаются идти с тобой, будь то пройдоха Золтан, простак Орге или этот маленький негодяй со своей змеюкой. Некий кодекс. Кодекс чести. Но тебе-то зачем это всё? Что тебя гонит? Злоба? Но ты не злой. Долг? Но перед кем? Зачем ты лезешь туда, где только мрак и безнадёжность?

Травник помолчал. Взъерошил волосы рукой.

– Мне нечего тебе ответить, двараг, – сказал он. – Хотя… Может быть, ты знаешь: в речках водится такой червячок – волосатик, длинный, очень тонкий. Чёрный такой, на ниточку похож с двумя узелками. Когда я был маленьким, одна деревенская бабка любила пугать ребятню всякими россказнями, так вот, однажды она сказала про волосатика, будто он такой острый и тонкий, что если на его пути подставить руку, то может отрезать пальцы, и чтобы мы ни в коем разе этого не делали. Ну, пацаны все слушали, развесив уши, а я… Я просто пошёл к реке и поймал волосатика. И оказалось, что ничего он не режет – самый безобидный водяной червяк. С тех пор я думаю, что если бы я тогда этого не сделал, до сих пор бы, наверное, боялся волосатика. Наверное, это и есть то, что меня гонит. Не хочу бояться, ненавижу. Мне обязательно нужно «поймать волосатика», чтобы жить потом спокойно. Вот и весь мой «кодекс». Я понятно говорю?

– Я понимаю, – Ашедук кивнул. – А если бы тебе отрезало пальцы?

Жуга пожал плечами:

– А я сперва палочкой проверил.

Двараг рассмеялся.

– Да, – он поскрёб в бороде. – В чём-то ты прав. Когда случается беда или несчастье, поздно выяснять, кто виноват. И ты не выясняешь. Что ж, пока тебе везёт – даже враги ухитряются тебе помогать, примерно как в одной людской притче. Суть её вот в чём: однажды купец повёл караван в пустыню, а два человека из зависти задумали его убить. Но не сговариваясь, а каждый сам по себе. Один подсыпал яд в бурдюки с водой, а другой проколол эти самые бурдюки. Потом, когда их спрашивал судья, первый сказал: «Конечно, отраву я в воду подмешал, но ведь вода вытекла, и умер купец не от яда, а стало быть, я не виновен в его смерти», на что второй заметил: «Да, бурдюки я проколол, но сделал это я с благой целью, ведь если бы я их не проколол, купец бы умер не от жажды через неделю, а после первого глотка!»

– И что? – травник казался заинтересованным.

– Обоих оправдали. Но ты, по-моему, не понял смысла притчи.

– Вот как? И в чём этот смысл?

Ашедук ответил не сразу. Травник ждал. Гном поставил кружку на стол и сплёл пальцы рук на пряжке изукрашенного пояса. Откинулся назад.

– Я ничего не замышляю против тебя, – сказал двараг. – Мне всё равно, чем кончится ваш отход на север. Но у меня свои планы, и они касаются только меня и моего, некогда великого, а ныне разбитого на осколки народа. Это моя игра, не твоя. Другие говорят «спасибо» и травят воду, как только поворачиваешься к ним спиной. Я проколю твои бурдюки, если узнаю, что в них яд. Но помни, что купец в итоге умер. Со временем ты всё узнаешь, обещаю. И ещё… – Гном снова сделал паузу, и Жуге показалось, что следующие слова дались ему не без внутренней борьбы: – Я… благодарю тебя, Лис, за то, что ты позволил мне и Орге плыть с тобой.

– Ашедук, – медленно проговорил травник. – Меня зовут Жуга. Когда-то звали Ваха.

Гном взглянул травнику в глаза.

– Тордион, сын Лаутира, – сказал он. – Государь Свободных тангаров.

– Вот, значит, как, – нахмурился Жуга. – Не ожидал… Теперь я вспоминаю, где мог видеть твоё лицо. А ты похож на своего отца.

– Все мы похожи на своих отцов.

– Знал бы Вильям, с кем он плывёт на одном корабле… А кстати, – травник огляделся, – где Вильям?

– Вышел пять минут назад, вместе с Гертой.

– С Гертой? – Жуга вскочил. – Яд и пламя! Извини, мне срочно…

Он рванулся к двери, однако ему пришлось задержаться, ибо Ашедук ухватил его за руку. Травник обернулся. Опустил глаза.

В руках у гнома был кинжал. И очень острый.

– Ты зря ушёл без меча, – спокойным голосом сказал двараг. – Это чужой город, и гораздо более опасный, чем ты думаешь. Не могу тебе дать свой топор, но не хочу, чтобы ты шёл безоружным. Возьми вот это. Просто так, на всякий случай. И будь осторожен.

Травник помедлил и сжал в ладони оплетённую золотой проволокой рукоять. Потрогал пальцем лезвие в едва заметных холодновато-синих муаровых разводах. Поднял взгляд.

– Спасибо, – сказал он. – Я знаю, сколько стоит гномья сталь. Аой.

– Аой.

* * *

После тёплых запахов таверны ледяные зубы холода вонзались особенно глубоко. Жуга передёрнул плечами, поёжился. Огляделся. Улица была пуста, туман сливался с темнотой. Фонарь над входом качало. Если не считать бледной, еле видимой луны, это был единственный источник света на улице. Травнику, конечно, это не было помехой – он прекрасно видел в темноте.

Но не в тумане.

– Вильям! – позвал он. – Герта!

Ответом была тишина. Одна из собак поднялась и неторопливой трусцой перебежала на другую сторону улицы. Когти негромко цокали по грязному булыжнику мостовой.

– Вильям, где ты, чёрт тебя дери?!

В сточной канаве напротив таверны возникло шевеление, собака фыркнула и отбежала в сторону. Травник поспешил туда.

Вильям лежал на спине, нелепо, как младенец, двигая руками и ногами. Все его попытки выбраться из канавы неизменно терпели неудачу – бард был жутко пьян и совершенно потерял ориентировку. Вдобавок на лбу его набухала шишка. Жуга помог Вильяму вылезти, поставил на ноги и похлопал по щекам, пытаясь привести в себя.

– Где Герта? – рявкнул он. – Герта где?!

Вильям попытался закрыться руками. Замычал, мотая головой. Плащ его был в грязи, берет потерялся, одной перчатки не было. Башмак на левой ноге порвался и просил каши. Про себя Жуга подумал, что Вильяму ещё повезло – не будь сегодня так холодно, в канаве было бы грязнее.

– Что ты тут делал? – травник снова встряхнул его, огляделся и прислонил барда к стене. – Ты меня слышишь?

– Я это… – пробормотал тот, мешая пьяным языком английские и голландские слова. – Чтоб сказать ей это, значит… you understand me? Объяснить… А они её забрали… they come to take her away… а потом я… это… Ик!

Бард согнулся, схватился за живот и ткнулся головою в стену. Его вырвало.

Травник застонал и сжал кулаки от бессилия. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше. Здесь явно что-то случилось, но Вильям пока был не в силах ничего объяснить. В принципе, Жуга уже всё понял, оставалось только выяснить, кто увёл Гертруду и куда. А главное – зачем она туда пошла. Время уходило, и Жуга опять потряс Вильяма за плечо.

– Где они? Ты можешь внятно сказать?

Судя по всему, Вильяму полегчало. Он уже мог стоять, глаза приобрели осмысленное выражение. Он сел на ступеньку и с силой потёр лоб.

– Мы вышли, – пробормотал он, не зная, куда спрятать руки. – Я хотел сказать ей… Я написал сонет, я думал…

– Я понял. Дальше что?

– Они напали сзади, стукнули меня. Я упал… А её тоже ударили и уволокли…

Спохватившись, бард торопливо зашарил на поясе. Кошелька не было. Он беспомощно взглянул на травника.

– Нету? – сочувственно спросил тот.

– Нету…

Жуга кивнул и вдруг без предупреждения ударил барда в грудь. Отброшенный к стене, тот растерянно замигал.

– Ты идиот, Вильям! – рявкнул травник. – Какого чёрта ты налакался? Для храбрости? Нашёл время строить шашни! Где она? Куда её унесли? Ты можешь вспомнить хоть что-то путное?

– Там был этот… – запинаясь, выдавил бард. – Спал который, на лавке… Ну, когда мы вошли, он ещё вышел. Я ж не знал… Зачем ты меня ударил?

– Вильям, – Жуга схватил его за ворот и притянул к себе, – я не говорил тебе, но хочу, чтоб ты знал: обычно я – само совершенство, но у меня есть один недостаток.

– К-какой? – тупо спросил тот.

– Я очень нетерпелив.

Отшвырнув Вильяма, травник быстро огляделся, обошёл таверну и нашарил дверь чёрного хода. Распахнул её и оказался в коротком коридоре, две двери которого вели одна в кухню, другая в кладовку. Слышался приглушённый стук и скворчание горячего масла. Из-под неплотно затворённой двери сочились облачка пара. Жуга помедлил, сунул кинжал за пояс сзади и неслышно вошёл в кухню.

Здесь было не то что тепло, даже жарко. В плите гудел огонь. Хозяин (он же, видимо, и повар) мешал в кастрюле. Девчонка, которая в углу сбивала масло, при появлении травника вытаращила глаза; Жуга сделал ей знак молчать и продолжать работу, а сам приблизился к хозяину. Похлопал его по плечу. Тот обернулся так резко, что чуть не сел на плиту.

– Что… Что вам нужно? – он сглотнул. Вспомнил, что говорить нужно по-норвежски, и повторил свой вопрос. Впрочем, Жуга понял и так.

– У меня избили друга, – медленно подбирая слова, сказал он. – Обокрали. Увели женщину.

– Мне очень жаль, но…

– Я видел, как ты строил рожи этому оборванцу у камина, – перебил его травник. – Мой друг узнал его. Где он?

– Я не знаю…

Жуга глубоко вздохнул, затем вдруг ухватил Блэк Джека за руку, мгновенно, резко развернулся и замер. Хозяин «Якоря» бухнулся на колени. Его вывернутая ладонь оказалась в двух дюймах от раскалённой плиты.

– Послушай, ты, – сказал Жуга, наклонясь к нему. – У меня нет времени, чтоб тебя упрашивать. Так что говори.

И травник пригнул его руку. Джек побледнел от ужаса, глаза его вылезли из орбит.

– Не надо! О господи, пожалуйста, нет! – закричал он.

– Его имя? Где его найти? Быстро!

– Его зовут Чендлер, Дик Чендлер, у его ребят нора в Ист-Энде, у Блумсбери-сквер… Я не знаю, где, он мне не говорит. Я правда больше ничего не знаю, клянусь вам, нет! Пустите мою руку!

Травник отпустил хозяина, и в этот миг его ударили по голове. Ошеломлённый, он развернулся, краем глаза успев увидеть занесённую над ним рукоять маслобойки. Уклонился, перехватил и вырвал скользкую палку из девчоночьих рук. Отшвырнул в угол. Смерил девушку взглядом. Та медленно отступала к стене. Жуга не двинулся. Удар был слаб, но требовалась недюжинная смелость, чтоб напасть на взрослого мужчину. Девчонка или приходилась хозяину родственницей, или слишком крепко держалась за своё место. Жуга спросил себя, смог бы он на самом деле прижечь человеку руку, и решил, что вряд ли. Скорее всего, корчмарь и так сказал всё, что знал.

– Дура, – буркнул травник. – В следующий раз бей в висок.

И вышел вон.

Джейкоб сел, потирая красную зудящую ладонь и неотрывно глядя на закрывшуюся дверь.

– Будь я проклят, – пробормотал он, – я так и знал, что от викингов хорошего не жди…

Он принюхался, с недоумением поднёс к глазам ладонь, затем огляделся и переменился в лице.

– Чёрт побери, Джоанна, что ты стоишь? Мясо же пригорает!

Он вскочил и бросился к кастрюлям.

* * *

Едва травник вышел за порог, ремень на его куртке лопнул. Кинжал со звоном упал на мостовую. Выругавшись, Жуга поднял его, жалея, что не попросил у Ашедука ножны – об остроте гномьих ножей ходили легенды, да травник и сам мог это подтвердить. Он связал как мог две половинки и перепоясался заново. Посмотрел на Вильяма. Бард к этому времени уже основательно протрезвел и начал соображать.

– Что ты собираешься делать? – спросил он, вставая.

– Искать, – ответил травник.

– Я с тобой, – бард соскочил с крыльца.

Не удостоив Вильяма ответом, Жуга направился на север, к Темзе. Вильям догнал его и зашагал рядом, время от времени хлюпая разбитым носом.

– Я всё равно от тебя не отстану, – заявил он. – Почему ты непременно хочешь идти один?

Травник не ответил и теперь. С Гертрудой могло случиться что угодно, он вовсе не желал, чтобы Яльмар и остальные распознали её истинную сущность. И уж тем более он не собирался объяснять это Вильяму.

– Ты не сможешь их найти, – меж тем убеждённо сказал тот. – Ты не знаешь го́рода, не знаешь языка… Ты говорил с кабатчиком? Что он тебе сказал?

Жуга, как ни был рассержен, задумался над его словами. Бард был прав. В запале травник подзабыл, что находится не просто в чужом городе, но в чужой стране. Помощь Вильяма могла оказаться неоценимой. С другой стороны, бард представлял собой определённую обузу, тем более в таком состоянии, как сейчас. Но колебался травник недолго.

– Он сказал, что этого парня зовут Чендлер или как-то так. И что живёт он на Ист-Энде.

– Это всё равно что нигде, – Вильям остановился, заставив травника поневоле замедлить шаг. – Ист-Энд – это вся восточная сторона Лондона, от собора Святого Павла до Катлер-стрит, Лондонской стены на севере и доков у реки… Мы не можем обшарить весь Чипсайд. Так мы её никогда не найдём.

– Всё равно нам надо на ту сторону. Не отставай.

Вильям поспешно догнал его. В молчании они прошли по Порк-Чоп-лейн по направлению к Суррею, не встретив никого, миновали Саутварк-сайд и повернули к узкому проезду Лондонского моста, на Фиш-стрит, уступами спускавшуюся к Темзе. Впереди засеребрилась вода. В тумане проступали силуэты старых причалов, похожие в темноте на дохлых сороконожек, немногочисленные лодки устричных торговцев, ошвартованные возле Темз-стрит на Биллингсгет, и громада Лондонского дока. Совсем уж далеко на западе едва виднелись арки нового, Блэкфрайерского моста. Посыпал редкий лёгкий снег. От быстрой ходьбы травник помаленьку согрелся. Расшнуровал куртку.

– Может, он ещё чего-нибудь сказал? – нарушил молчание Вильям. – Ты вспомни! Ну?

Жуга нахмурился.

– Квадрат, – сказал он. – Он упоминал какой-то квадрат…

– Квадрат?

– Ну, да. Квадрат и что-то про ягоды [57].

– А! – просиял Вильям. – Блумсбери-сквер! Это уже лучше. Тогда нам туда.

– Это далеко?

– Неблизко. Но это нам на руку. Пошли быстрее, может быть, ещё успеем их нагнать, если пройдём через Уайтчепель. Хотя там может быть опасно. Чёрт… Я не взял ножа.

– Я взял.

Травник не сказал ничего особенного, но Вильям почему-то вздрогнул.

Они пересекли мост и запетляли в узких переулках восточной окраины. Шли быстро. Травник морщился и стискивал зубы, когда приходилось наступать на левую ногу. Вильям едва поспевал за ним, с досадой обнаружив, что разодранный башмак медленно, но верно наполняется водой.

– Жуга.

– Чего тебе?

– Ты… Я хочу извиниться. Я не знал, что вы с Гертрудой… Я думал… Я не знал, что она с тобой.

Взгляд, который травник бросил на Вильяма через плечо, был каким-то странным.

– Ты ничего не понимаешь, – глухо сказал он. В его голосе была печаль. – Ничего. Ты… Она не будет с тобой или со мной. Она ни с кем не хочет быть. Не трогай её. Не надо.

Некоторое время они шли молча, лишь эхо шагов глухо отражалось от высоких стен окрестных домов. Пахло дымом, отбросами и отсыревшей штукатуркой. Здесь было ещё темнее – неверный свет луны освещал только последние этажи, островерхие крыши да переплетенье балок, не позволявших старым домам рухнуть друг на друга. Улицы в большинстве своём у крыш были значительно у́же, чем у мостовой, дома теснились, лезли друг на дружку, в четыре, в пять этажей. Фундаменты были древнее самих зданий, принадлежа десятому или даже девятому веку. Свинцовые рамы оконных переплётов поблёскивали маленькими стёклами, казалось, будто город смотрит им вослед десятками прищуренных глазок. Откуда-то доносились еле различимый смех и звуки музыки. Холодный, северный и мокрый Лондон совершенно не походил на всё, что раньше доводилось видеть травнику. Жуга не спрашивал у Вильяма, сколько лет этому городу, но чувствовал, что в нём до сих пор оставалось слишком много от того военного укрепления Лондиниум, камни которого укладывали ещё легионеры. Ещё глубже, подобные левиафанам в глубинах океана, сквозь холодную патоку времени проступали очертания более старых мегалитов, установленных на место при помощи магии друидами кельтов, а под ногами, в самой глубине, травник ощущал холодное и мёртвое дыханье неизмеримо древних катакомб.

Отсюда прибыл на Большую землю Лонд-охотник, преследовавший Аннабель-Линору с год тому назад. Всматриваясь в прошлое, Жуга отказывался верить, что это было всего лишь год назад. Травник так и не узнал, как его звали по-настоящему. Теперь Жуга никак не мог отделаться от мысли, что на этих глухих улицах обитают монстры. У Британии была своя тайна, которую люди уже не замечали, потому что привыкли к ней. Хаос поднимался из глубин, крался в темноте и заползал в дома, он был уже там, когда их только начинали строить. Это было странно и страшно – думать так, но травник чувствовал, что прав. Он вздрогнул и потряс головой, заставляя себя думать о другом.

– Ты говорил, что написал стихи для Герты, – сказал он Вильяму.

– Стихи? – встрепенулся тот. – А, да. Сонет. А что?

– Прочти, если не трудно.

– Прямо сейчас? – Травник кивнул. – Ну, хорошо…

Вильям откашлялся, прочищая горло, и начал читать:

Лик женщины, но строже, совершенней

Природы изваяло мастерство,

По-женски ты красив, но чужд измене,

Царь и царица сердца моего.

Твой нежный взор лишён игры лукавой,

Но золотит сияньем всё вокруг.

Он мужествен и властью величавой

Друзей пленяет и разит подруг.

Тебя природа женщиною милой

Задумала, но, страстью пленена,

Она меня с тобою разлучила,

А прочих осчастливила она.

Пусть будет так. Но вот моё условье:

Люби меня, а их дари любовью [58].

Жуга остановился так внезапно, что Вильям не успел отреагировать и со всего разбега налетел на него, с трудом удержав равновесие. Травник не двигался. Молчал, глядя Вильяму в глаза. Вильям не выдержал и отвёл взгляд, затем вдруг устыдился своего малодушия, выпрямился, расправил плечи и с вызовом посмотрел на него.

– Это ты сам написал? – отрывисто спросил травник.

– Да.

Жуга помедлил, повернулся и зашагал дальше. Он казался взволнованным, взбудораженным. Всё время проводил рукой по волосам.

– Яд и пламя, кто бы мог подумать! – пробормотал он, сжимая и разжимая кулаки. – Чёртов рифмоплёт, откуда… Вильям, я беру свои слова назад – ты понимаешь много больше, почти всё! Но как…

И он вновь умолк, оставив барда в недоумении и растерянности. Спросить же травника напрямую, в чём дело, он не решился.

Птичий базар остался позади, теперь с обеих сторон тянулись слабо освещённые фонарями кварталы маленьких квартир на Гудмэн-филдс. Улицы здесь были чуть шире и гораздо чище. Вильям остановился. Остановился и Жуга.

– Блумсбери-сквер вон там, – бард указал рукой. – Куда теперь пойдём?

– А что ты думаешь об этом?

– Я?

– Ты. Где мы можем их найти?

Вильям задумался.

– Они не походили на порядочных людей, – сказал он наконец. – Отребье. Навряд ли их нора на Гудмен-филдс или Сент-Мартин-лейн – там дешёвые мебелирашки. Уайтчепель им тоже не подходит. Скорее всего, они где-нибудь в трущобах Клэр-маркет или Сент-Джайлс, а может…

– Думай быстрее.

– Не торопи меня, я не был здесь почти два года!

– Короче, – сказал травник, – они могут быть в дюжине разных мест. Так?

– Ну, в общем, так, – согласился бард.

– Чёрт… – травник закусил губу. – Этого я и опасался.

Он быстро огляделся по сторонам. Повернулся к Вильяму:

– Ты прикасался к ней?

– К Гертруде? Н-нет… Хотя погоди-ка… – он зашарил по карманам и что-то протянул травнику. – Вот, она дала мне это.

В руке его была цепочка с медальоном.

Травник со свистом втянул воздух.

– Вильям!..

– Я только сейчас вспомнил! – заоправдывался тот. – Я попросил у неё что-нибудь на память, я думал, его тоже забрали… Что ты делаешь?

Жуга уже не слушал его – он зашептал слова, лизнул серебряную каплю медальона, начертил в воздухе непонятный знак, замер и сосредоточился, полузакрыв глаза. Цепочка натянулась, медальон заметно отклонился влево и вперёд.

– О боже… – выдохнул Вильям. – Она там? Там, да? Тогда это Сент-Джайлс. Нам надо торопиться. Эта штука… долго она будет так?

Травник поднял взгляд.

– Показывай дорогу.

…Спустя примерно четверть часа Жуга остановился возле узкого четырёхэтажного строения в незнакомом переулке, медленно смотал цепочку и сунул медальон в карман.

– Здесь, – сказал он, отступил на два шага и принялся разглядывать обшарпанный фасад.

Вильям посмотрел наверх. Толкнул дверь. Та была заперта.

– Ты уверен?

– Да. Хорошо, что медальон лежал в тепле, иначе было бы сложнее.

– Стучаться будем?

– Нет. Они всё равно нас не впустят. Не отходи далеко, а то тебя увидят в окна.

Травник так внимательно рассматривал стену, будто хотел пробуравить её взглядом. Барду сделалось не по себе.

– Что ты хочешь делать? – спросил он. – Опять колдовать?

– Колдовать? – Травник издал короткий смешок. – Вильям, я три дня грёб на вёслах, потом лечил раненых и управлялся с бурей. Как ни гони загнанную лошадь, быстрей она не побежит. Сейчас я могу рассчитывать только на свои руки и ноги… и то не на все.

– Я пойду с тобой. Дай мне какой-нибудь нож…

– Не дам, – отрывисто сказал Жуга, скидывая куртку на руки Вильяму. – Мы и без того по уши в дерьме, чтоб ещё давать тебе оружие… Жди здесь, а если кто-нибудь появится, прячься в тень – они наверняка тебя запомнили. Если не вернусь, иди за Яльмаром. Быть может, вы ещё успеете.

– Но как ты войдёшь?

– Элементарно, Вильям.

Учёное словечко, подхваченное травником у Герты, вылетело само, заставив физиономию барда удивлённо вытянуться. Жуга перехватил зубами кинжал Ашедука и принялся карабкаться по стене, цепляясь за малейшие неровности и выступы каменной кладки. Вильям напряжённо следил за тем, как горец лезет вверх, и вскоре понял, что целью его был чердак.

– Чёрт побери, – с оттенком восхищения пробормотал бард, – карабкается что твой паук… Пожалуй, мне и в самом деле лучше будет подождать здесь.

В считаные минуты Жуга достиг крыши, бесшумно и ловко пробрался через нагромождение колпаков, дымовых труб и вентиляционных шахт, изогнулся и исчез в полукруглом провале слухового окна.

Вильям остался один.

А ещё через минуту входная дверь чуть слышно заскрипела и начала открываться.

* * *

Чердак под низко нависшей крышей был захламлён донельзя. Темнота была такая, что даже травник с трудом различал очертания сваленных в беспорядке предметов; единственным источником света был полукруг лунного света от окна. Осторожно, стараясь ничего не опрокинуть, Жуга нашарил дверь и так же осторожно её приоткрыл. Послышался скрип, с петель посыпалась ржавчина, Жуга с трудом удержался, чтобы не чихнуть. Дверью на чердак давно не пользовались.

Ступени деревянной лестницы колодцем уходили в темноту. Жуга помедлил и двинулся вниз, стараясь держаться ближе к стене, чтобы ненароком не скрипнула доска.

Должно быть, некогда хозяева дома были состоятельными людьми: на стенах ещё оставались деревянные панели, под потолком – остатки фигурной лепнины. Источенные жучком перила были дорогого дерева. Но сейчас в углах таилась сырость, пахло плесенью и пылью. На первый взгляд дом выглядел заброшенным, но травник слышал под собой звук шагов. На третьем этаже вдруг ощутимо потянуло запахом сосисок и кипящего кофе. Из-под двери пробивалась полоска света, слышались голоса. На втором и первом этажах царила тишина. Постепенно Жуга добрался до входной двери. Пальцы его нащупали щеколду, ощутили липкий жир; щеколду недавно смазали. Травник медленно отворил дверь, выглянул наружу и тотчас увидел очертания фигуры Вильяма, тщетно пытающегося казаться незаметным на фоне стены. Махнул рукой.

– Иди сюда, – тихо позвал он. – Не бойся, это я.

Вильям не без опаски приблизился. Взглянул наверх.

– Там кто-то есть?

– Конечно, есть, что за глупый вопрос, – буркнул Жуга, задвигая за бардом засов. – И говори тише.

– Чёрт, где тут лестница… Я ничего не вижу.

– Видеть пока не обязательно. Твоё дело – слушать и переводить. Пошли. Держись за мою руку.

Судорожно цепляясь за протянутую руку травника, Вильям поднялся вслед за ним на третий этаж и прислушался к доносящемуся из комнаты негромкому бурчанью голосов. Говорили двое или трое, неразборчиво, к тому же с сильным акцентом; Вильям различал слово через два. Неожиданно один из говоривших зашёлся в судорожном кашле, по которому можно было безошибочно распознать застарелый силикоз кардиффского углекопа.

– Их двое или трое, – нервным шёпотом переводил Вильям травнику, – голоса очень похожи. Один или два местные и один нездешний, из Уэльса, скорее всего, шахтёр. Он нам не опасен – лёгкие ни к чёрту… О Герте ни словечка, но про какую-то забаву они говорят…

В этот миг, как бы подтверждая слова барда, за дверью раздался взрыв хохота, словно кто-то отпустил сальную непристойность. Вильям замешкался и после паузы продолжил:

– Одного зовут Лайэм, другого Ноэль. Третьего… Нет, третьего не называли. Говорят ещё о ком-то… Ох, чёрт! – Вильям вдруг выпрямился. – Они кого-то ждут с минуты на минуту. Только что ругались, мол, где они там ползают.

– «Они»? – переспросил травник и нахмурился. – Плохо. Значит, говоришь, двое или трое… Так. Оставайся здесь. Пусть лучше думают, что я один.

Он сунул нож за пояс, толкнул без стука дверь и вошёл. Вильям увидел квадратную комнату, неярко освещённую масляной лампой и отблесками каминного огня. Справа виднелся ещё один распахнутый дверной проём с полосками прогнившего войлока на косяке – должно быть, вход в соседнюю комнату или кладовку. У камина сидели два очень похожих меж собою парня лет двадцати. Ещё один был у стола и хлебал из чашки. Почти сразу Вильям разглядел и привязанную к стулу фигуру Герты – рот замотан тряпкой, взгляд полон ярости и злобы. При появлении травника глаза её изумлённо расширились.

– Ты кто такой? – сидящий у камина парень постарше встал и двинулся навстречу вошедшему. – Чего тебе здесь надо?

– Где Дик Чендлер? – бросил травник, почти исчерпав этим свой словарный запас.

– А тебе какое дело?

Жуга не ответил. Вместо этого коротким ударом в плечо заставил парня потерять равновесие и, прежде чем тот успел упасть, нанёс ему оглушающий удар в ухо. Тот вскрикнул и повалился, опрокидывая стул. Из рукава его рубашки выпал нож, травник отбросил его пинком под стол. Второй парень тоже сунул руку за пазуху, но углядел в руках у травника синеватый отблеск стали и не двинулся. А вот сидящий за столом вдруг сорвался с места и кинулся к двери, но на пути был перехвачен Вильямом. Послышался удар, затем звук падения и, как и следовало ожидать, приступ кашля.

Жуга склонился над упавшим.

– Где остальные? – спросил он. – Когда придут?

Тот демонстративно отвернулся. Младший тоже промолчал. Все трое были очень похожи, и травник окончательно уверился, что перед ним три брата.

Углекоп наконец справился с душившим кашлем.

– Говорил я, – выдавил он, – что нельзя этому вашему Чендлеру доверять… Говорил, что хвоста приведёт… А всё ты, Ноэль!

– Заткнись, Пол, – бросил лежащий и сплюнул. Он всё ещё держался за ухо и тряс головой. – Всё равно им не уйти.

Вильям втолкнул шахтёра обратно в комнату, после чего вооружился брошенным ножом и теперь торопливо распутывал Гертруду.

– Эти тут сидели, а тех… четверо было, – ответила за них Герта. Она уже сорвала повязку, с отвращением вытолкнула изо рта тряпку, отплевалась и теперь разминала затёкшие запястья. – Приволокли меня сюда, потом двое отправились на Грейвсенд, другие двое – на Биржу старьёвщиков.

– Зачем?

– За дружками, наверное, – она пощупала затылок и скривилась от боли. – Чёрт, здорово они меня приложили…

Лицо её исказилось, она зашептала. Жуга почувствовал, как в комнате сгущается холодный сумрак заклинания. У основания шеи защипало.

– Герта, прекрати! – отрывисто бросил он, связывая пленников одного за другим кусками верёвки.

– Ты не понимаешь! – злобно огрызнулась та. – Они же м-меня… Я… Да ты хоть знаешь, что они хотели сделать?!

– Хотели, да не сделали. И ты не убивай. Раньше думать было надо.

– Раньше я не могла. Уж очень неожиданно напали.

– Ты слишком надеешься на себя. Я тебя предупреждал, что когда-нибудь случится так, что ты не сможешь бросить заклинание.

Герта нахмурилась и предпочла сменить тему:

– Нам надо спешить.

– Я знаю.

Травник лихорадочно обдумывал возможные пути возвращения. Его самого мог видеть только пресловутый Дик Чендлер. Вильяма тоже вряд ли успели хорошенько разглядеть. А вот Гертруда… Он оглядел её с ног до головы. Платье Герты было в полном беспорядке, волосы растрепались, юбка была выпачкана грязью и разодрана до самых бёдер. Нижняя юбка была всего одна. («Ну, да, – раздражённо подумал Жуга, – а на кой ему их несколько?»)

Похоже было, что Гертруда здорово сопротивлялась, когда её тащили.

С каждой минутой риск встретить Дика и его дружков увеличивался. Жуга смерил взглядом Ноэля, с неудовольствием поморщился, затем повернулся к младшему из братьев, который всё ещё сидел на скамье. Нож у него отобрали, но связывать пока не стали.

– Раздевайся.

Тот недоумённо поднял голову:

– Что-о?

– Я сказал: раздевайся! – рявкнул травник, теряя терпение. Взгляд его упал на камин: – Быстрей, а то поджарю!

«Яд и пламя, – подумалось ему, – ну что за идиотский сегодня день!»

Вода в котелке постепенно выкипела, сосиски опустились на дно, в комнате завоняло горелым мясом. Не выпуская из рук ножа, Жуга с отвращением снял котелок с огня и поставил его на стол. Лайэм встал и беспомощно огляделся. Отвернулся, покраснел и медленно принялся развязывать штаны. Лежащий на полу Ноэль задёргался, пытаясь лягнуть травника связанными ногами.

– Ну, конечно! – зашипел он сквозь зубы. – Вшивые педики, вонючие датские свиньи! Чего от вас ещё ждать? Ну, погодите, мы до вас ещё доберёмся…

– Убери куда-нибудь этих двоих, – кивнул Жуга Вильяму.

Рубашка, свитер, пара башмаков и куртка Лайэма присоединились к брюкам. Парень теперь стоял посреди комнаты совершенно голый и дрожал от холода, а может быть, от страха. Жуга скрутил ему запястья за спиной и затолкал в чулан, куда Вильям уже успел загнать пинками двух других. Поворотился к Герте.

– Надеюсь, ты не против? – спросил он.

– Не против чего? – ядовито осведомилась та.

– Переодеться.

Мгновение царила тишина.

– Вот в это?! – взвизгнула Гертруда. – Ты с ума сошёл! Уж не хочешь ли ты…

– Хватит! – оборвал её Жуга. – Хватит, Герта. Одевайся, время уходит. Если мы встретим их, они тебя узнают. И потом, в таком виде ты будешь не так заметна, как в этих своих… лохмотьях. Ты посмотри на себя. Ты вообще когда последний раз в зеркало смотрела?

– Но я… – она сглотнула. Опустила взгляд. – Жуга, я не могу. Я…

– Глупости! Ты сама прекрасно понимаешь, что так будет лучше. Ты уже носил всё это много лет назад. Хельг, Вильям, Чендлер… Кто следующий? Хватит неприятностей. Герта должна исчезнуть. Хотя бы до тех пор, пока мы не вернёмся в Цурбааген.

Гертруда беспомощно оглянулась на барда.

– Но как же…

Жуга перехватил её взгляд.

– Так тоже будет лучше. Иначе это всё не доведёт до добра. Всё равно Вильям с нами не плывёт.

Герта поколебалась, затем потянула узел на шнуровке платья.

– Хорошо. Вильям…

– Не надо, – глухо сказал тот. Бард был красен, как клюква, и, казалось, не знал, куда девать свои руки. – Не надо объяснять, я уже всё понял. В театре мальчики играют женские роли.

– Тогда молчи, – сказал Жуга.

* * *

На корабле варягов Тил сосредоточенно смотрел на доску АэнАрды. В последний час Яльмар переполошил экипаж известием, что травник запропал неведомо куда, разбил людей на тройки и послал прочёсывать окрестности. На корабле, экипированном и полностью готовом к выходу в море, остались только Рэйво, Ларс, дракончик и Телли. Тил сам не знал, что подтолкнуло его вынуть доску из мешка; возможно, он просто почувствовал, что вновь идёт игра, и теперь смотрел, как два лиса – чёрный и белый – отплясывают на доске свой сложный танец перепутанных ходов. Они кружили, уходили друг от друга, но всякий раз оказывались рядом и из-за этого не в силах были причинить друг другу вред. Рик дремал. Тил распрямил затёкшую спину, откинулся назад и почесал дракошке за глазами. Тот выгнулся, лёг поудобнее, но так и не проснулся.

– Что же ты задумал, а, Рик? – пробормотал негромко Тил.

И в этот миг чёрный лис замер.

А охотник ночи двинулся вперёд.

* * *

– В плечах слишком узко.

– Ничего, потерпишь.

– И ноги чешутся… И между ног натирает. Как вы в этом ходите?

– Обычно ходим. И перестань ворчать, не так уж это страшно. Скоро привыкнешь и перестанешь замечать.

– Надеюсь…

Три человека быстро шли по улице, направляясь к Лондонскому мосту. Жуга сознательно старался избегать тёмных закоулков, не без оснований полагая, что Дик и его дружки могут встретить их именно там. Пока что им никто не встретился, за исключением двух-трёх редких прохожих, да и те при виде их спешили свернуть в тень.

Глазомер Жугу не подвёл – штаны и башмаки пришлись Гертруде впору, остальное было не так важно. Свитер растягивался, куртка была мала, но Жуга надеялся подобрать на корабле другую. Герта держалась слишком прямо, талия теперь, наоборот, казалась тонковатой, но общая мешковатость одежды сглаживала очертания фигуры. Волосы пришлось обрезать, и здесь особенно кстати пришёлся гномий нож. С ушами было проще – уши не были проколоты, серёжек Герта не носила. Без волос Гертруда сразу стала (или стал?) выглядеть моложе. У него оказалось открытое, с красивыми чертами лицо, широко посаженные глаза. «Чёрт бы побрал эту Белую Ведьму, – выругался Жуга про себя. – Такого парня с толку сбить… Да и я теперь совсем запутался. Может, всё ещё образуется?»

– Не размахивай руками, – посоветовал он. – Сунь их в карманы, что ли… И шагай пошире.

– Я стараюсь, – руки Герты машинально поискали подол юбки. Ничего не найдя, он одёрнул на себе куртку таким жестом, словно хотел прикрыть колени. – Думаешь, так просто сразу привыкнуть быть… другим?

– Не дрейфь, держись свободней, – поддержал Жугу Вильям. – И говори грубее.

– Хм, грубее… Так сойдёт? – спросила Герта, добавляя в голос хрипотцы.

– Сойдёт.

Вильям, вдохновлённый примером травника, тоже содрал с Ноэля ботинки взамен прохудившихся, после чего сразу повеселел и даже принялся насвистывать, пока Жуга его не осадил. Тревога оказалась не напрасной – не прошли они и трёх кварталов, как им пришлось разминуться с подвыпившей компанией, вывалившейся из переулка. Было их пятеро. Жуга как бы невзначай пошатнулся и схватился за стену, походка его стала нетрезвой, руки зашарили по сторонам. Вильям сообразил и с ходу подхватил игру: поглубже нахлобучил трофейную шляпу, ухватил травника под руку и принялся с пьяной серьёзностью ему что-то втолковывать. На Герту никто не обратил внимания.

– Они? – спросил Жуга, когда пятёрка скрылась за углом. Герта кивнула. – Похоже, мы и в самом деле вовремя убрались. Ходу, Вильям, ходу! Ч-чёрт… – он неожиданно нахмурился и покосился на Гертруду из-под сдвинутых бровей. – Тебе ведь теперь имя понадобится. Не звать же тебя в самом деле Гертой.

К удивлению травника, тот откликнулся нервным смешком.

– Зови меня… ну, скажем, Кай, – сказал он. – В конце концов, это тоже моё имя. Только вот, боюсь, что я его давно забыла… то есть забыл, – поправился он. – Что ты скажешь Яльмару?

– Скажу… Скажу ему… – Жуга замешкался. Взмахнул руками. – Яд и пламя, я не знаю, что скажу! Но что-нибудь скажу. Скажу, что Герта захотела остаться с Вильямом, а тебя я встретил в кабаке, и ты захотел плыть со мной… Нет, чёрт возьми, не получится – не похож ты на моряка.

Он задумался и молчал, пока они пересекали мост, потом вдруг просиял.

– Есть! Придумал. Я скажу, что взял тебя в ученики. Заодно сможем продолжать учёбу. Как считаешь, годится так?

– В ученики? – тот поднял бровь. – Ну, ты хитёр… Что ж, может, Яльмар и поверит. Берегись!

Гертруда, а вернее, Кай, толкнул Жугу в сторону и сам упал ничком. В этот миг короткая стрела ударила в стену между ними, лязгнула о камень и упала на брусчатку. Вильям остановился и растерянно завертел головой. Попятился. Жуга перекатился на живот, успев увидеть, как лунный свет блеснул на лысине стрелявшего, а в следующее мгновение неизвестный арбалетчик уже скрылся за углом. Послышался топот башмаков, и наступила тишина.

– Чёрт, – Жуга вытер рукавом грязь с лица. – Быстро они догадались…

– Это не они, – Кай с побледневшим лицом вертел в руках стрелу. Поднял взгляд на травника.

– Что ты хочешь сказать?

– Это кто-то из наших, – сдавленно ответил тот. – Это… моя стрела.

– Что? Ты это серьёзно?

– Я сама её оперяла.

– Оперял, – машинально поправил травник. Взял стрелу и рассмотрел её внимательней. Ошибки не было – он хорошо помнил, как Гертруда после боя собирала и чинила трофейные стрелы. Прошёлся пятернёй по волосам. Нахмурился. – Яд и пламя, неужели? Нет, не может быть… Ты думаешь, они ошиблись?

– Вряд ли. Никто из них ещё не знает, что я переоделась… переоделся. Он стрелял в тебя. Кое-кто на корабле играет против нас.

– Он без волос был, – счёл нужным вставить Вильям.

– Я тоже видел лысую башку. Значит, это Винцент.

Кай поднял голову.

– Винцент, – холодно сказал он. И, помедлив, добавил: – Или Хельг.

Из переулка вновь донёсся топот ног. Жуга напрягся, выхватил нож, но через мгновенье опустил его. Навстречу выскочили трое, травник прищурился и распознал в бегущих Сигурда и Грюммера. Впереди бежал Яльмар.

– Хвала Одину, живые! – варяг на бегу сунул топор за пояс, приблизился и обнял всех троих. – Где вас носило? Хёг тебя возьми, Лис, ты мог хотя бы предупредить, а то я из кабатчика чуть душу не вытряс, прежде чем он рассказал…

При упоминании хозяина «Якоря» Жуга почувствовал себя последним негодяем.

– Что ты с ним сделал?

– Да ничего особенного, так, попугал маленько, над плитой подержал. Деваха там его, прикинь, мне палкой в череп звезданула, хорошо, на мне шлем был… Э, постой! А ты кто такой?

Яльмар с подозрением уставился на Кая, умолк и обошёл его кругом.

– Его зовут э-ээ… Кай, – поспешно сказал Жуга. – Он поплывёт с нами. Он… В общем…

– Я тебя нигде раньше не видел? – спросил Яльмар. Тот невозмутимо выдержал его взгляд и равнодушно пожал плечами. – Гм. Странно. Ты хоть знаешь, куда мы идём?

– Знаю.

– А как насчёт… Впрочем, ладно, если Лис за тебя поручился. А где Герта?

– Она, – сказал Жуга, – решила остаться.

Яльмар улыбнулся. А следующие его слова поразили травника.

– Жаль, – сказал он, качая головой. – Жаль. Без неё нам будет скучно.

* * *

Утром было пасмурно и тихо. Изредка тучи расходились, и тогда восходящее солнце играло в волнах, как на гранях алмаза. Туман редел, в холодном воздухе кружились мелкие снежинки. Кай стоял на палубе, молча наблюдая, как моряки готовятся к отплытию. Яльмар как бы между делом поинтересовался, сведущ ли новичок в мореходном деле, и, услышав в ответ лаконичное «нет», посоветовал не мешать. Здесь были и Хельг и Винцент. Несмотря на осторожные расспросы, Жуге так и не удалось выяснить, у кого в эту ночь был злополучный арбалет. Не знал этого и Тил. Яльмару так ничего и не сказали.

Сам Яльмар, оказывается, тоже не терял времени даром и ухитрился пополнить команду кнорра ещё двумя людьми. Первый был высокий и длинноволосый, закутанный в зелёный с синим клетчатый плед, с ножом, заткнутым за отворот вязаного чулка. Звали его Рой. «Рой?» – переспросил Яльмар. «Рой, Рой», – кивнул тот.

Он так и запомнился всем как Рой-Рой.

Вторым был… бывший пленник Яльмара и бывший наёмник из дружины Хальгрима – худой, подвижный, очень ловкий шведский паренёк по имени Тим Норел. На суше он оказался не у дел и, поскучав два дня, явился к Яльмару проситься на корабль. Обоих Яльмар взял охотно, предварительно предупредив, что плаванье будет не из лёгких. Оба согласились.

Кай глубоко вздохнул и отвернулся. «Герта», – произнёс негромко кто-то, упомянувши имя в разговоре меж собой; тот с трудом удержался, чтобы не откликнуться. Бесполезно было цепляться за осколки старого – привычный мир рухнул, разбился, словно глиняный кувшин. Его можно было склеить, но в глубине души Кай знал, что уже никогда не станет таким (или такой) как прежде.

Кнорр медленно отваливал от пристани. Моряки готовились спустить на воду вёсла, как вдруг Жуга вскочил.

– Стой! – закричал он. – Яльмар, стой! Попридержи немного!

Варяг нахмурился:

– В чём дело?

– Кажется, Вильям бежит.

По длинному причалу в самом деле что было мочи нёсся Вильям.

– Подождите! – крикнул он, суматошно размахивая руками. – Постойте! Я с вами!.. Да погодите же!

Он подбежал к кораблю, высоко поднял лютню и прыгнул на палубу, чуть не переломав себе ноги. Травник еле успел подхватить его под руку, оглянулся, и в этот миг ему открылась причина столь спешного бегства поэта с Туманного Альбиона: на причале, потрясая кулаками и ножами, показались несколько человек. Преследовать Вильяма они уже не решились и теперь лишь бросались камнями и отчаянно ругались.

– Ты что опять натворил?

– Я… Ничего, – бард встал и отряхнул колени. – Это эти… Эти самые. Ну, эти!

Жуга всё понял без дальнейших объяснений.

– Что ж, раз так… Яльмар! Отваливай.

– А он что, тоже с нами?

– Высадим его потом где-нибудь.

Яльмар пожал плечами и налёг на стиринг.

– Навались!

Кнорр медленно направился вниз по течению. Лайэм и Ноэль со товарищи ещё некоторое время бежали вдоль берега, потом развернулись и исчезли в путанице улиц.

Лондон медленно, но верно оставался за кормой. Жуга вздохнул и перевёл взгляд на Кая. Тот слабо, через силу улыбнулся. Жуга почувствовал чужую боль: осколки сломанного прошлого искали выхода и резали изнутри, сочились в кровь. Однако и корить себя смысла не было: он знал, что какое бы решение он ни принял, всё будет не так. Ашедук был прав – Жуга остался прежним, а вот мир вокруг него вдруг снова стал загадкой. Нелепо было спрашивать себя, где, как и на какой неведомой доске теперь отразятся их мысли и поступки.

И ещё в одном гном был прав, подумалось ему.

Уж лучше вспоротый бурдюк, чем яд в воде.

Враг мой

«Не говори с ним, ведь он – настоящий!»

Учитель в Тростниковом Плаще

– И всё-таки, почему Исландия?

Погружённый в глубокую задумчивость, Жуга не сразу понял, что ему задали вопрос.

– Что? – он поднял голову.

– Я говорю, – терпеливо повторил Телли, – почему Исландия?

Жуга пожал плечами. Взъерошил волосы рукой.

– Я не знаю. Если честно, это Олле насоветовал. Мы вместе решали, куда нам плыть – я, Золтан и Герта… А что бы ты хотел предложить заместо этого?

Телли разогнул ноги, выгнул спину, потянулся, словно кошка, и уселся поудобнее. Сплёл пальцы. Травник в который раз поразился нечеловечности его движений – эта текучая пластика, когда, кажется, каждый мускул движется отдельно, эта изломанная поза – колени выше плеч…

– Жуга, мы плывём уже вторую неделю, – Тил почесал лежащего рядом дракошку за глазами. – Я видел карту и ещё не всё забыл. На пути у нас прорва земель. Британия, Ирландия и куча островов. Почему это обязательно должна быть Исландия? Только потому, что она дальше всех? Но кто поручится, что дальше на западе нет земель?

Третий день кнорр Яльмара ходко продвигался вдоль британских берегов, гонимый южным ветром. Помаленьку становилось холоднее, временами начинал сыпать липкий снег. Яльмар задумал обогнуть Британию с востока. В проливах запада было тише, но пришлось бы заложить изрядный крюк. Погода им благоприятствовала, и варяг решил рискнуть. В первую ночь устроили ночёвку на берегу, но после неё Яльмар больше не хотел упускать попутный ветер. Теперь корабль шёл на север круглые сутки. Экипаж, воспользовавшись перерывом в гребле, отдыхал. Большинство спали, Хуфнагель стоял у руля, три человека следили за парусом. Яльмар раздобыл полоску сыромятной кожи и оплетал рукоять секиры – пропитанная кровью, старая оплётка начала гнить.

Кай удалился на корму. Последние два дня он с травником почти не разговаривал. Всякий раз при взгляде на него Жуга чувствовал себя виноватым, но ничего не мог поделать.

Особых происшествий не было. Один раз им встретился торговый корабль, другой раз издали увидели кита, да вот ещё обжора Винцент умудрился отравиться. Сперва Жуга долго не мог понять, что происходит, только наблюдал, как толстяк покрывается сыпью и красными пятнами, и лишь потом додумался спросить, что он ел.

– Селёдку, – простонал Винцент.

Толстяка лихорадило. За неимением лучшего Жуга развёл в воде немного мыла, Винцента заставили проглотить эту гадость, после чего едва успели дотащить до борта. После того, как толстяка хорошенько прополоскало, ему стало легче, а Жуга направился до бочек в трюм. Как он и предполагал, селёдка в новой бочке выглядела подозрительно. Он отрезал маленький кусок, сжевал его под пристальным взглядом Яльмара, выплюнул и вытер рот рукой.

– Ну, что? – спросил с тревогой тот.

– Позарился ты, Яльмар, на дешёвые харчи, – сказал Жуга. – Будто не знаешь, что скупой платит дважды. Спортилась твоя селёдка.

– Зашиби меня Мьёльнир… Так и знал, что меня где-нибудь надуют! Что ж, – резюмировал он, – придётся за борт вывалить.

– Зачем вываливать? Дракошке скормим.

Сейчас Рик спал, удовлетворённо посапывая. Вчера Тил наконец решил, что его пора кормить, и идею травника воспринял благосклонно. Заметно подросший дракончик проглотил изрядное количество подпорченной селёдки и копчёностей, заел всё это кашей, которой для него сварили целый котёл, а напоследок закусил печеньем, которое специально для него заначил Тил. Смотреть, как лопает дракошка, собрался весь экипаж (благо шли под парусом). Мореходы восхищённо цокали языками и делали ставки на количество проглоченных рыбин. В измученных глазах Винцента читалась неприкрытая зависть.

Жуга долго раздумывал, кто мог стрелять в него той ночью – Хельг или Винцент, но так и не смог это выяснить. Любой из них мог сделать это. Оба нанялись на кнорр в последний день, у каждого были свои странности, и прошлое обоих одинаково скрывал туман. Худощавый, длиннорукий, очень ловкий в обращении с мечом Хельг вполне мог быть нанят гильдией воров, пока сидел на берегу (а то, что он продулся в пух, ни для кого не было секретом). Недавно выбритая голова его начала щетиниться упругим чёрным ёжиком, совершенно, впрочем, незаметным уже с пяти шагов. Ночью же, в лунном свете, её вполне можно было принять за лысину. С другой стороны, Винцент с его чревоугодием тоже мог позариться убить кого-нибудь за лишние деньги. Он говорил с необычайно мягким выговором, уснащая свою речь довольно странными словечками. Травнику вспомнилась ещё такая странность – на левой его щиколотке кожа была вытерта кольцом, как от браслета кандалов, но правая была чиста. Где он мог заработать этот странный шрам, оставалось загадкой. Даже серьгу Винцент носил не как все – в его левом ухе был проколот козелок. Все эти наблюдения Жуга доверил только Вильяму и Телли, но они не смогли помочь. Кай говорить с ним не стал. Так и не догадавшись, кто более достоин подозрения, Жуга решил не суетиться и подождать.

Травник нервно облизал обветренные губы (от этой привычки он никак не мог избавиться) и вновь поглядел на доску.

– Ну, Ирландия, положим, не про нас, – с сомнением сказал он. – Она осталась в стороне. А остальные…

– Ирландия, – задумчиво проговорил Телли. Глаза его подёрнулись дымкой воспоминаний. – Когда-то мой народ там обитал. Но это было давно, – он потряс головой. – Очень давно.

– Речь, – нахмурился Жуга, – сейчас идёт не о твоём народе, а об игре. Ты можешь вспоминать сколько хочешь свою жизнь в Ирландии, это не поможет, когда играют два дракона. За свои полвека ты, должно быть, много повидал, попробуй вспомнить, что может быть нужно там дракону?

– Вспомнить? – Телли рассмеялся. – Я никогда там не был. Правда, я много чего слышал про владения эльфов на Зелёных островах. А что касается возраста… По летоисчисленью моего народа мне идёт сто двадцать девятый месяц. Если считать по-вашему, это будет… – он на миг задумался. – Это будет двадцать шесть лет. Или около того.

– Двадцать шесть… – ошарашенно повторил Жуга и смолк неловко. Прошёлся пятернёй по волосам. – Я думал, ты старше. Тил, я никогда не спрашивал… Какой он, твой народ?

Тил наклонил голову, искоса взглянул на травника. Потёр висок. Травник не выдержал и перевёл взгляд на доску, потом на спящего дракона.

– Зачем это тебе? – спросил Телли.

– Ну… просто интересно. Кто вы? Откуда взялись? Куда ушли? Чем отличаетесь от нас? На что она похожа, ваша жизнь?

– Сколько вопросов, а я так плохо всё это помню. Но если ты хочешь, я попробую.

Взгляд Тила сделался рассеянным. Налетавший ветер трепал его белые волосы. Он долго молчал, глядя в никуда, так долго, что Жуга уже решил, будто маленький эльф передумал рассказывать. Но тут Тил наконец заговорил.

– Легенды я рассказывать не буду, – начал он. – Во-первых, слишком долго, а во‑вторых, там всё так перепутано, что нам это не поможет. Когда были созданы мы, люди и другие существа, все они жили на этой земле. Но пути людей и эльфов разошлись давно, быть может, изначально. Когда вы ещё жили в пещерах и одевались в шкуры, мы уже строили города и слагали стихи. Не знаю, магия была тому причиной или что другое, но мы решили познавать себя. А люди принялись ломать и перестраивать мир под свои нужды. Искра волшебства, даже если она и была в вас заложена, постепенно угасла. Из-за этого мы долго считали ваш народ просто животными. Не сочти за грубость, но люди делали всё, чтобы это подтвердить. Потом земля стала слишком тесна для двух племён, пришло время для войн. А нас было слишком мало, и мы были слишком горды. Но в природе почему-то побеждает посредственность, середина. И тогда наш народ решил уйти.

– А середина, это, конечно, люди, – хмыкнул Жуга.

– Не смейся. Мы… отличаемся. Я даже не могу сказать сразу, чем. Нам нужно меньше еды, мы не боимся холода и не болеем. Наша жизнь не бесконечна, но длинна. Мы не нуждаемся в жилище, наш дом – холмы, леса и горы. Мы можем чувствовать, что думают другие, пользоваться магией. Мы гибкие в телах и в мыслях, холодные, текучие, как воздух и вода. Вот гномы, те наоборот – огонь и камень, заскорузлые и крепкие. Они не очень ловкие и плохо видят, их главное преимущество – сила. Даже из оружия они выбирают что потяжелее, чтоб наверняка – топор, булаву, чекан, а в бою надеются больше на доспех, а доспехи у них ты сам видел, какие. А люди… Вы как бы между этими и теми. Вспыльчивые, как огонь, упёртые в свою гордыню и вместе с этим эфемерные, как бабочки-подёнки.

– Ну, наговорил. Не знаешь прямо, смеяться или плакать.

– Сам напросился… О чём ты хочешь, чтобы я ещё рассказал?

– Ну хотя бы о времени. Как вы его измеряете?

– Ну, это не расскажешь так сразу. Мы делим год на пять месяцев, по семьдесят три дня каждый. Первый – Ард Анденвил, месяц Возрождения Земли. Это ваш март, апрель и большая часть мая. Второй – Бэл Тайен, или «Цветение цветов», вбирает ваш июнь, июль, а также по чуть-чуть из августа и мая. Потом идёт Аитам Тэйд – «Сбор Осени», ну, это август, весь сентябрь и начало ноября. Затем – Ис’са Феайннэ – месяц Холодного Солнца и, наконец, Ард Таэд – месяц Смерти. Раз в год, в короткий день зимы мы пляшем Танец Девственного Круга, и год приходит к повороту, а раз в четыре года летом наступает День Забытых Дней, и это тоже праздник. А в остальном всё так же, как у вас. В конце концов, люди многое переняли у эльфов. Например, часы.

– И в самом деле, сразу не поймёшь, – признал Жуга.

С носа корабля доносилось заунывное гудение: меховой мешок Рой-Роя на поверку оказался старенькой волынкой, на которой тот играл с большим старанием и несколько меньшим умением. Мелодия называлась «Бравые шотландцы». Кроме неё Рой умел играть ещё походный марш «То Кемпбелы идут, ура, ура!» и пару-тройку песенок – «Тёмный остров», «Девушки Ирландии» и ещё одну, со странным названием «Косоглазая Мэри».

– Это ещё что! – говорил обычно он, когда заканчивал играть. – Вот у нас в горах, когда большие игры, такие состязания бывают! Случается, пиброхи падают без сил. Вот там – да-а, там такое услышать можно…

Если судить по его рассказам, игры горцев в королевстве скоттов были довольно странным состязанием, где были бег, бросание бревна и камня (в том числе в высоту), стрельба из лука, перетягивание каната, игра на волынке и танцы. И не стоило думать, будто игра на волынке и танцы были просто для «отмазки» – по утверждениям Роя, именно волынщики – пиброхи получали самые большие денежные вознаграждения. Травник иногда думал, не эта ли награда заставила скупого Роя научиться играть на волынке. А учиться, судя по всему, ему предстояло ещё долго. Впрочем, как сострил однажды Хельг, Рой и сейчас мог прилично зарабатывать, если бы люди додумались платить, чтобы он замолчал. Однако в море, за неимением других развлечений, волынка ему сходила с рук. Моряки иногда даже сами просили Роя что-нибудь сыграть.

– Повезло, нечего сказать, – недовольно бурчал Яльмар. – Все уши продудел своей волынкой, горец полоумный. Угораздило меня из всех моряков подобрать именно этого, с его козлиным мешком!

Жуга улыбнулся своим мыслям, потом нахмурился, припоминая названия эльфийских времён года, вызывающие смутный отголосок узнавания, и вдруг вскинул голову. Рыжие волосы взметнулись.

– Послушай. Мы тогда не знали, не смогли узнать… Ты можешь мне сейчас сказать, как тебя зовут? То есть на самом деле?

Тил напрягся, выпрямился в струнку. Раскосые глаза его сощурились. Жуга поймал себя на мысли, что если его собственное отражение намекало на сходство с лисой, то в лице Тила проглядывало что-то кошачье.

– Что в имени тебе моём? Разве это важно?

– Может, и нет, но мне кажется, это может помочь.

Тил закрыл глаза, будто припоминая. Потом открыл их. Посмотрел на травника.

– Имя мне, – с удивлением сказал, помедлив, он, – Аитамьен Феайннамэ ас Фаулэ э-Лаик.

Имя сорвалось с губ эльфа, словно первая строка стихотворения. Язык звучал отчётливо, без лишних пауз и длиннот, певучий, звонкий, как весенняя капель. Дракошка встрепенулся и завертел головой, будто услыхав знакомые слова.

– Аитамьен Феайннамэ ас Фаулэ э-Лаик… – повторил Жуга. – Красиво. Но это ведь, наверное, что-то значит?

– Да. На языке людей – «Осенний солнца луч в листве зелёной».

Сердце травника замерло, потом пустилось в галоп. Он сжал кулаки.

– Ах, Олле, – пробормотал он, – как мне надоели твои загадки… Почему ты до сих пор молчал?

Телли выглядел смущённым и растерянным.

– Да это… Понимаешь, я об этом совершенно не задумывался! И потом, какой дурак будет играться со своим именем, переводить его и всё такое прочее?

– Ключ… – нахмурился Жуга. – Последняя строка, ты помнишь: «Конец игры настанет, где кипит Драконов Ключ»? Яльмар!

– Что? – приподнял голову тот. – Чего вам?

– В этой самой Исландии есть горячие ключи?

– Горячие ключи? – варяг сел и поскрёб между лопатками. – Конечно. Там кое-где земля кипит, не говоря уж о воде. А что случилось?

Воцарилось молчание.

– Огонь, – сказал Жуга. – Тепло. Он ищет огонь. Вот почему Исландия.

* * *

– Проснись, Жуга! Проснись! Открой глаза!

Весёлый звонкий крик вырвал травника из лабиринта сна; Жуга вскочил и суматошно заоглядывался. День выдался невероятно ясным и холодным.

– Что стряслось?

– Нарвалы за бортом! Взгляни, какая красота!

Кнорр мчался полным ходом, а рядом с ним, скользя размытыми тенями, в воде неслись пятнистые тела. Выставив витые костяные пики, единороги моря мерили собой пространство вод, не зная устали и страха. Держались они у самой поверхности, изредка выпрыгивая в воздух. Их было десять или двадцать, и движения их были так легки и грациозны, что сердце травника невольно застучало чаще и сильнее, наполняясь удивлением и восторгом.

– Видал? – Яльмар весело осклабился. – На суше ты такого не увидишь!

Травник ухватился за фальшборт. Вдруг закружилась голова.

– Они всегда могут плыть так быстро?

– Шутишь? Обычно они плывут вдвое быстрее, а сейчас просто играются. Наш кнорр для них – ничто. Игрушка, тихоход.

– Ты говорил, что вы охотились на них. Но как можно убивать… такое?

– Да брось, – отмахнулся Яльмар, – это просто рыбы.

– Нарвалы не рыбы, – бесцветным голосом сказал Кай. – У них гладкая шкура и тёплая кровь.

Травник вздрогнул – это были первые его слова за три дня полного молчания. Однако продолжения не последовало, Кай умолк.

– Не рыбы, так всё едино звери, – кивнул Яльмар. – Какая разница? Не красивее оленя. Жрать захочешь, ещё не то сделаешь.

Нарвалы провожали судно с полчаса, затем ушли на глубину и больше не вернулись, лишь далеко на востоке Жуга различил мелькающие на поверхности тела. Впервые травник вспомнил про Эйнара: если дельфины хоть немного походили на единорогов, не было ничего удивительного в том, что маг захотел стать одним из них.

Кай тоже проводил их задумчивым взглядом. Жуга помедлил и нерешительно шагнул к нему.

Остановился.

Он чувствовал: что-то неправильно. Что-то ужасающе неправильно. Чувствовал, но не мог понять, что и почему. Вдруг вспомнились слова Гертруды: «Я вижу, что случилось, но это не значит, что я понимаю».

«Он мой враг, – подумал травник, глядя на его прямую, как струна, обтянутую чёрной курткой спину. – Он лис, и он на стороне врага. Но ведь я знаю, что он хочет мне добра. И этим причиняет боль. Себе и мне. Я тоже хотел как лучше, а сделал всё не так. Как это может быть? Зачем? Мы управляем этой игрой или игра играет нами? Умный игрок заботится о своих фигурах. А не умный? Мы можем попробовать разломать доску, можем настучать Рику по башке или что-то в этом роде, но, наверное, это уже ничего не изменит. Игра это не фишки, не фигурки, это уже мы. Что сказать, чтобы всё исправить? Слово, яд и пламя, я опять не знаю нужных слов! Как свист – движенье воздуха, как и слова – движенье мысли, Герта была права. Яд и пламя, что за наважденье! – я уже думаю о ней так, будто она умерла!»

– Чего ты пялишься мне в спину, словно ворон? – внезапно, не оборачиваясь, глухо бросил Кай. Жуга вздрогнул – он никак не ожидал, что тот угадает его приближение. Сглотнул.

– Ты… теперь совсем не хочешь со мной говорить?

Кай не ответил. Молчание затягивалось. Жуга почувствовал, что должен что-то сделать, как-то его поддержать, дать понять, что он не брошен, не один. Он подошёл ближе, ободряюще положил ему руку на плечо. Тот обернулся резко и порывисто. В посадке головы, в том, как сверкнули глаза из-под короткой чёлки, проглянула прежняя Герта.

Проглянула и тотчас исчезла.

– Нам надо поговорить.

– Нам не надо говорить.

Жуга всмотрелся ему в глаза.

– Что происходит, Кай? Зачем ты замыкаешься в себе? Я сделал плохо?

Тот долго молчал, прежде чем ответить.

– Я… Нет, не в этом дело, – он бестолково повёл руками. – Я должен разобраться. Понять, что со мной. Видишь ли, всё так нелепо. Я не могу понять, что происходит. Иногда я чувствую себя так, словно спрятался или надел маску. А иногда – будто, наоборот, снял её.

– Послушай, Герта…

– Не называй меня так! – Кай сжал кулаки, лицо его исказилось, как от боли. Казалось, он сейчас расплачется. – Не надо. Я… Извини, я не хочу сейчас об этом говорить.

Жуга нахмурился.

– Мне кажется, я понимаю тебя. Мне тоже приходилось забывать своё имя. Это… – он задумался, подбирая слово. – Это странно. Да, это странно. Но к этому можно привыкнуть.

– Дело не в имени.

– А в чём?

– Не знаю, в чём! Я чувствую себя так, будто я на лезвии ножа. Каждый шаг режет ноги.

– Так спрыгни!

Кай поднял голову. В глазах его была печаль.

– Куда? На другой нож?

Он отошёл и сел прямо на палубу около мачты. Жуга поразмыслил и решил его не беспокоить. Возможно, Кай и в самом деле был способен разобраться сам. Как бы то ни было, он был прав – говорить об этом пока не стоило.

Пока не стоило.

Жуга вздохнул и направился к Тилу.

Маленький эльф сидел на носу корабля, поджавши ноги и глядя на доску. Волосы мальчишки отросли, но Тил не стал их стричь, вместо этого разжился ремешком и перевязал их. На щеках его играл лёгкий румянец, в остальном он оставался прежним. Жуга опять подивился его стойкости к холодам – ветер пробирал насквозь, а на Телли были только лёгкая рубашка из тонко выделанной желтоватой кожи и суконные штаны. Дракошка, как всегда, расположился рядом.

– Поговорил? – спросил, не оборачиваясь, Тил.

Жуга со свистом втянул воздух и покачал головой.

– Значит, поговорил, – кивнул тот. Посмотрел на травника. – Зря ты так. Не торопи коней, дай ей прийти в себя.

– Ей? – Жуга опешил. – Кому это «ей»?

– Ну, как кому, – Тил прищурился. – Герте. Или я не прав?

– Яд и пламя, как ты… – травник умолк и сжал кулаки. – Вильям разболтал? Поколочу мерзавца! Ведь просил же…

– Брось, – отмахнулся тот. Откинулся спиною к борту кнорра и забросил ногу на ногу. – Вильям тут ни при чём, на этот счёт он нем как рыба. Неужели ты и вправду думал, что тряпки не позволят мне разглядеть его суть? У эльфов мальчики и девочки воспитываются одинаково, на равных. Мы не стремимся обмануть природу, это ваша, людская черта.

– И давно ты догадался?

– С тех пор, как начал вспоминать.

Жуга хлопнул себя по коленкам. Тряхнул головой.

– Да что ты будешь делать! Вы всегда всё знаете лучше меня.

– Ну, положим, не всегда и не всё, – усмехнулся Тил. – Но кое-что и вправду знаем. А вот тебе не мешало бы иногда спросить совета. Вот как сейчас, например.

– О чём ты?

– Ни о чём, – вдруг с неожиданной резкостью огрызнулся Тил. – Как будто не видишь, что ты натворил.

– А что я натворил?

Чёрные эльфийские глаза, казалось, прожигали насквозь.

– Ты заставил его раздвоиться. Кем бы он ни был раньше, он был единым, целым. Он был собой. Пусть это было и неправильно, по-другому он не умел. И не хотел уметь. И он цепляется за это. Ты заметил, как он дёрнулся, когда ты до него дотронулся? Представь, что для девушки означает, когда к ней прикасаются. Ты б его ещё за руку взял… Он всё ещё Гертруда и воспринимает мир как женщина. Он ещё не понял, что можно называться как угодно, суть от этого не меняется. Чем всё кончится, не знаю. И это теперь тоже играет против нас.

Слова падали и били, словно камни. Травник понял, что так и есть. Безжалостная трезвая эльфийская логика подействовала на него, как ушат холодной воды.

– Чёрт возьми, – пробормотал он, – ведь можно ж было догадаться! Ты прав, Тил, я осёл. Это всё этот чёртов Лондон. У меня, должно быть, мозги отсырели. Знал же, что нельзя туда заходить!

Тил фыркнул:

– Глупости какие! Рано или поздно это обязательно должно было случиться. Ведь на пути в рай всегда лежит чей-нибудь ад. Не обязательно твой, но – лежит.

– А если я не хочу в этот рай? – тихо спросил Жуга.

– Тогда, – сказал Тил, – оставайся здесь. Но почему-то я думаю, что ты так не поступишь. И знаешь, я хочу дать тебе один совет: когда спускаешься в ад, держись за чью-нибудь руку.

* * *

Бескрылые гагарки, большие белощёкие птицы с чёрным оперением и клювом словно долото, заполонили весь берег на шестой день плаванья и заставили мореходов спустить паруса: такую возможность запастись свежим мясом Яльмар упустить не мог. Голландские копчёности давно закончились, морякам осточертело пиво, вонючая сушёная треска и твёрдый хлеб, точнее – пресные лепёшки, которые норвежцы называли «кнекброд». Кнорр подошёл как можно ближе к береговым камням, и викинги попрыгали в воду, вооружившись мечами и дубинками. Важно глядя на пришельцев, птицы и не думали убегать. Некоторые срывались прямо в воду с уступов, плавали, ныряли с изумительным проворством возле корабля, но и тех, что гнездились ниже, на пологом берегу, вполне хватило, чтобы наполнить с верхом две пустые бочки. Жуга, впервые за неделю выбравшийся на берег, с нескрываемым интересом разглядывал большую, размером с гуся, тушку зашибленной птицы. Крылья гагарки – узкие, похожие на шпильки или плавники, покрытые коротким плотным опереньем, служили для чего угодно, только не для полёта.

Рой-Рой, шедший мимо с целой связкой битых птиц и дубинкой, остановился. Поскрёб ногтями голую коленку.

– Чего уставился? – усмехнулся он, заметив недоумение травника. – Или никогда не видел? Мы называем их пенгвинами. Из-за белой головы. Они не летают. Их дом в море.

Жуга кивнул. Перевести слова шотландца было несложно: «пен» на гэльском означало «голова», «гвин» – «белый». Белыми, по правде говоря, у птицы были только щёки, но когда люди сходили на берег, головы всех птиц немедленно поворачивались к ним, и потому казалось, будто на тебя глядят тысячи белых лиц.

– Их едят?

– Вытапливают жир, но почему бы и не съесть? Смотри, какие толстые. Можно в них фитиль воткнуть, чтобы светили вместо свечки. Их мало здесь. Вот севернее, на островах, их столько, что не сосчитать. Сам увидишь.

Рой зашагал к кораблю, а травник запрокинул голову.

Весь береговой откос до самых скал белел потёками птичьего помёта. Птиц были сотни, тысячи, и это если не считать тех, которых они убили, и тех, что плавали вокруг. Галдёж стоял неописуемый, хотелось заткнуть уши и пуститься наутёк. Жуга представить не мог, что где-то этих пингвинов может быть ещё больше.

Наконец Яльмар счёл, что мяса заготовили достаточно. Моряки разбрелись вдоль берега в поисках источника пресной воды. Однако нашёл его Рик, которого после селёдки мучила жажда. К тому времени, когда на ручей набрели Жуга и Тил, живот дракошки уже ощутимо раздулся и булькал при ходьбе. Рик сразу осоловел и продрог от холодной воды.

– Пожалуй, сегодня стоит заночевать на берегу, – рассудил Яльмар, завидев Телли и его питомца. – А то и впрямь не сдержится, гадёныш.

Хельг фыркнул и захохотал, остальные подхватили. Не смеялись только Кай и шотландец.

Укромное место отыскалось севернее птичьего базара, близ запорошенных снегом вересковых пустошей, тянущихся вдаль, насколько видел глаз. Редкие камни беспорядочно торчали тут и там, словно разбросанные неведомым сеятелем. Далеко на западе виднелись невысокие, ушедшие в туман холмы. Берег тут был пологий, кнорр вытащили на сушу, после чего выставили дозорных и расположились на ночлег.

Рой-Рой поднялся на откос и долго там стоял, осматривая пустоши. Темнело. Взгляд шотландца был, скорее, грустен, чем тревожен, но травнику показалось, будто он обеспокоен. Тем не менее Рой ничего не сказал и вернулся к костру.

Пингвинов хватило на всех. Яльмар распорядился выкатить оба котла – большой и малый, варяги загрузили их полуощипанными тушками и развели костры. Жуга расположился в стороне, в компании Тила и дракона. В последнее время он не доверял никому, вдобавок им хотелось поговорить с глазу на глаз. Кай к ним присоединиться отказался. Вильям сперва хотел остаться с ним, но после нескольких безуспешных попыток разговорить его махнул рукой и присоединился к травнику.

Деревяшки плавника и стебли вереска горели плохо и неровно, костёр трещал, дымил и брызгал искрами, пока Жуга вконец не разозлился и не подправил его коротким заклинанием.

Послышались шаги, и из темноты появился Хельг. Сбросил с плеч охапку веток и опустился рядом.

– Помощь не нужна? А то я дров принёс. Вы чего в стороне уселись? Сейчас есть будем.

Жуга уклончиво пожал плечами. Бард искоса взглянул на викинга и с показным равнодушием отвёл взгляд. Лютня Вильяма негромким перебором вторила потрескиванию дров в огне. Дракон не обратил на Хельга внимания.

– Обговорить кое-что хотим, – ответил за всех Тил.

– А, ну-ну, – кивнул датчанин. Покосился на ближний костёр, около которого сидел Кай, и снова отвернулся. – Не очень-то он разговорчивый, этот ваш новый приятель. – Он поскрёб под курткой волосатую грудь, зевнул и плюнул в костёр. Слюна зашипела на тлеющих ветках. – Он кто? Где вы его нашли?

– Он из Лондона, – неохотно ответил Жуга. – Гертрудин родственник. Двоюродный э-ээ… брат. Да, брат. Она попросила взять его с собой.

– Да? То-то, я смотрю, они с ней будто похожи, – Хельг потёр небритый подбородок. Хмыкнул. – А сама Гертруда, что, осталась? Где её можно найти?

Травник посмотрел ему в лицо. Отвёл взгляд.

– Нигде.

И до, и после того, как Герта стала Каем, Жуга не раз задавался вопросом, что испытывал датчанин к Герте. Страсть? Влечение? Желание поразвлечься? Порой ему казалось, что Хельг просто забавляется, но временами тот был так серьёзен и бросал на Герту такие взгляды, что впору было думать, будто он всерьёз в неё влюблён.

Может, так оно и было.

Воспользовавшись тем, что Хельг отвернулся, травник быстрым взглядом оглядел его с ног до головы. Осторожные северяне почти никогда не высаживались на берег без оружия. Вспомнилось, как покойный Иенсен рассказывал: «Пошли мы раз плавник собирать, я и свояк мой, Стейнгрим. С соседями у нас тогда был мир, опасаться было нечего, потому оружия мы взяли всего ничего – меч да два топора. Ещё у Стейнгрима жёнушка с дочуркой пару копий прихватили».

Сейчас Хельг был при мече и при ноже, однако арбалета не было – оружие, заряженное и взведённое, лежало у большого костра. Норманны на берегу были деятельны, но неторопливы и обстоятельны. Гномы взялись разрубить найденное бревно. Арвидас и Грюммер что-то перетаскивали в трюме, Бранд с шутками подкладывал дрова в огонь, Винцент со знанием дела помешивал в котле. Сигурд раздобыл точильный камень и правил лезвие секиры. Магнус поудобнее устраивал брата на расстеленном плаще; Жуга с удовлетворением отметил, что Ларс пошёл на поправку – он уже мог сидеть и говорить, и только сломанные рёбра не давали ему двигаться нормально. Оба брата смотрели на Жугу едва ли не с благоговением и готовы были выполнить любое его желание. Травник от этого чувствовал себя неловко и старался поменьше разговаривать с ними. Что касается Рэйво, то он уже выздоровел полностью. Сейчас финн уселся ближе к огню и с невозмутимым видом чинил сапог. Из всех мореходов он один сохранял абсолютное спокойствие. Откуда он черпал эту силу? Где он выработал такой характер? Травнику вспомнились его слова, сказанные перед боем с Хальгримом: «Я уже один раз был в рабстве у датчан».

Было холодно. Клочья тумана застревали на верхушках скал. Небо было прозрачным и чистым. Хельг спрашивал, Тил отвечал, но травник их уже не слушал, а вскоре датчанин встал и направился к своим.

– О чём ты думаешь? – спросил травника Телли.

– Я? – встрепенулся тот. – Да, в общем, ни о чём. Никак не решу, как лучше поступить. То ль молчком в одиночку разбираться, как раньше, то ли собрать всех и сказать: так, мол, и так – один из вас играет против. А может, Яльмару сказать? Ты разобрался в этой АэнАрде?

– Не совсем, – уклончиво ответил Тил. – Не получается восстановить ходы. Есть пара странностей, а я плохо знаю правила.

Бард повернул голову к ним.

– А если Кая попросить помочь?

– Он не хочет, – хмуро буркнул Жуга. – И потом, не надо пока его трясти.

– Потом может быть поздно, надо сейчас. И не пытайся оправдываться, этим ты только сильнее его оттолкнёшь. Ты всё ещё злишься на себя? Брось, безупречных поступков не бывает, пятна есть даже на солнце. Поговори с ним.

– Ладно. Как-нибудь потом. А сейчас напомни, как фигурки стоят в начале игры.

Телли полез в мешок и вытащил доску.

– Выстраивают первые два ряда, – объяснял он, показывая пальцем. – Первый ряд – простые воины, их называют пешками. Затем, от края и на угол: две ладьи, два лиса, три охотника, дракон и воин.

Жуга рассеянно накрутил на палец прядь волос. Задумался.

– Говоришь, две ладьи… А что, вторая всё ещё на доске? – Тил помотал головой. – Но тогда я не понимаю… Я не припомню, чтобы мы сражались с двумя ладьями.

– Я тоже. И это первая загадка. Многое другое тоже неясно.

– А как дела у наших фигур?

Телли подобрал ноги под себя, сощурился и посмотрел на доску. Травник попытался посмотреть на неё по-иному, вспомнить, как это проделывала Герта. На короткое мгновение ему показалось, что он видит очертания тёмных, беспорядочно разбросанных фигур противника, но видение тотчас исчезло. Перед ним опять была пустая доска с четырьмя белыми фигурами.

– Последним ходом белая ладья прикрыла лиса, – сказал Телли. – То есть тебя. Охотник побоялся взять твою фигуру. Он больше не может рисковать: тяжёлых фигур у него теперь нет, два лиса и охотник – это его последняя надежда. Если он не проведёт пешку…

– А съесть нашу ладью он не может? – с беспокойством спросил Вильям, напряжённо следивший за его объяснениями.

– Сейчас нельзя: откроется угроза для дракона. Он может сделать ход лисом или пешкой, но пока думает. Похоже, мы здорово прищемили ему хвост.

– Так, – нахмурился Жуга. – Герта рядом… а второй лис? Где он?

– На краю доски, вот здесь, – Тил показал, где. – Нам он пока не опасен. Лис, конечно, фигура коварная, но не дальнобойная. Мы слишком далеко. Чтобы пересечь доску, ему потребуется хода три, а может быть, четыре. Вряд ли он позволит себе потерять столько времени.

– Яд и пламя, – Жуга провёл рукой по волосам. – Уж слишком складно всё выходит. С пятью фигурками мы обскакали целую армию. Тебе не кажется странным, что нам так везёт?

– Я тоже не верю, что нам и впредь будет продолжать везти, – поразмыслив, согласился Телли. – Как не верю в то, что нам везло до сих пор. Вряд ли Рик играет хорошо. Нам или поддаются, чтобы заманить в ловушку, или…

Он умолк.

– Или… что? – нетерпеливо спросил Жуга. – Ну же, договаривай!

– Может быть, нам дали фору. Несколько ходов. Или фигур.

– Почему?

– Рик ещё маленький, вот почему.

За обсуждением они едва не пропустили момент, когда к ним подошёл Яльмар. Норвег остановился у костра, осклабился.

– Чего сидите? – он взглянул на небо. – Грейтесь, грейтесь: завтра холодно будет. Луна гляньте какая! Круглая, красная… – он облизнулся с показной жадностью. – Вкусная, наверное! Пошли есть.

Мореходы сгрудились у котлов, разобрали птиц и принялись за еду. Пингвины были очень жирными и неприятно пахли рыбой, но после двух недель в море свежее мясо казалось деликатесом. Кости так и хрустели на зубах. Травник был всецело занят своей порцией, когда ему вдруг показалось, что в темноте, за кругом света, проскользнула тёмная фигура. Он вздрогнул и всмотрелся в ночь, но ничего не обнаружил и уже хотел вернуться к еде, когда Рэйво внезапно тоже напрягся. Лицо его стало тревожным. Финн медленно наклонил голову, прислушиваясь, отложил недоеденный кусок, вытер руки и вытащил меч.

– Там кто-то есть, – сказал он.

– Не мели чепухи, – фыркнул Хельг. – Кто может жить на таком пустыре? Ешь давай, а то остынет.

– Там кто-то есть, – убеждённо повторил Рэйво. – Я видел глаза.

– Я тоже что-то видел, – поддакнул Жуга. – Вон там, за камнями.

Стукнул камешек. Прежде чем кто-то успел спохватиться, Винцент отбросил пингвинью ногу, схватил арбалет и выстрелил. Послышался негромкий крик. Бранд и Магнус бросились во тьму и после короткой, но шумной возни вытащили к костру упирающегося человека. Остальные мореходы с оружием в руках напряжённо всматривались в ночь.

– Вроде тихо, – наконец проговорил Винцент.

– Отойдите от костров, – предупреждающе сказал Яльмар. – А то им будет легче в нас попасть… Хёг, где мой шлем?

Однако ночь была тиха, и вскоре внимание мореходов переключилось на пленника.

Это был невысокого роста, худой, жилистый паренёк, одетый в грубо сшитые из шкур штаны, коричневую куртку из овечьей шерсти и сапоги невыделанной кожи. Оружием ему служил тяжёлый длинный нож, лезвие которого было источено так, что стало похоже на турецкий ятаган, а также каменный топор, прикрученный к рукояти при помощи бараньих жил. Ни их, ни свой короткий лук он так и не пустил в дело. Был он грязен и небрит, на щеках, симметрично друг другу, выделялись прямые ритуальные шрамы. На вид ему можно было дать лет двадцать.

– Кто ты? – спросил Яльмар по-английски, затем по-норвежски. – Как тебя зовут? Откуда ты пришёл?

Ответа не было. На все вопросы пленник угрюмо молчал и буравил мореходов острым взглядом тёмных глаз из-под завесы таких же тёмных, грязных и нестриженых волос.

– Круитни, – медленно проговорил Рой-Рой. – Этого я и опасался.

– Круитни? – вскинул голову Жуга.

– Да. Пикты.

Жуга вгляделся пленнику в лицо.

– Я думал, что они… Что их давно уже нет.

– Многие так думают.

Шотландец внимательно оглядел пленника со всех сторон. Ран на его теле не было. Стрела пропала.

– Кричал не он, – глубокомысленно сказал Рой-Рой. – Значит, их было двое. Раз нас нашёл один, найдёт и другой. Теперь они нас в покое не оставят. Надо отплывать.

– С ума сошёл? – вскинулся Яльмар. – Плыть ночью? Даже и не думай. До утра дотерпим, не впервой. Они живые, значит, их можно убить.

Рой-Рой покачал головой.

– Убить их очень трудно. Они умеют ловко прятаться и видят в темноте. Они настоящие дикари. Хитрые, упрямые как черти, своевольные и скрытные. Мы прогнали их до самого моря, но так и не смогли подчинить. Они устраивают норы под землёй, словно крысы. Оттуда их не выкуришь.

– Полегче со сравненьями, шотландец, полегче, – послышался голос Ашедука. Гном выступил из темноты. – Жить под землёй – совсем не значит быть зверем. – Он огляделся. – Что вы собираетесь делать?

Тил вдруг выступил вперёд и подошёл к пленнику. Все притихли. Мальчишка протянул руку к пленнику, коснулся шрамов на его лице. Пикт не пошевелился, остался сидеть как сидел, лишь смотрел на Телли молча, затаив дыхание, глаза в глаза.

– Он нам не враг, – наконец сказал Тил.

– С чего ты взял? – усомнился Рой.

– С чего я взял? Да посмотри сам: оружие не боевое, доспеха нет, щита тоже, лицо не раскрашено [59]. Он охотился. Отпустите его.

– А вот это, – вспылил неожиданно Яльмар, – решать не тебе! Может, и отпустим, только утром, если на нас не нападут. Что скажете?

Мореходы молчали, в нерешительности поглядывая друг на друга.

– Выставим дозорного? – предложил Хуфнагель.

Яльмар нахмурился.

– Мы не можем доверять кому-то одному: он запросто может заснуть. Усталость – коварная штука. Пусть караулят по трое. Согласны?

Спорить никто не стал. Жуге выпало караулить в третью очередь, вместе с Вильямом и Сигурдом. Магнус растолкал его, когда пришло время сменяться, и завалился спать.

Ночь была темна. Поднялся лёгкий ветер. Волны с шорохом набегали на берег. Наледь на камнях матово поблёскивала в лунном сиянии. Вильям, позёвывая, выбрался к костру, уселся на бревно и запахнул плащ.

– Холодно, – пожаловался он.

– Тем лучше, – усмехнулся Сигурд. – Не заснёшь.

Пленник всё так же молча сидел у костра, там, где его оставили. Казалось, он не чувствовал ни холода, ни боли от верёвок. Глаза его были открыты, он не спал. Жуга протянул к костру озябшие ладони, посмотрел на пикта, нацедил из бочонка пива и направился к нему. Сигурд покосился на него. Ничего не сказал.

Жуга опустился на камни возле пленника. Поднёс кружку к его губам. Тот отвернулся.

– А вот это ты зря, – хмыкнул травник. – У тебя, должно быть, всё горло пересохло. Зачем ты следил за нами?

Тот не ответил. Травник сосредоточился и медленно принялся перебирать в уме созвучия, проталкиваясь сквозь пелену непонимания.

– Морн, – наконец позвал негромко он. Веки пленника едва заметно дрогнули, и Жуга убедился, что угадал имя. – Морн, готов поспорить, что ты меня понимаешь. Я не желаю тебе зла. Но я не верю, что ты мог оказаться здесь случайно. Ты ведь шёл по берегу за нашим кораблём, я прав?

Пленник коротко взглянул на травника из-под завесы грязных волос. Губы его шевельнулись, однако слов не последовало. Жуга подложил под себя обломок доски и уселся поудобнее. Поставил кружку на песок.

– Я знал когда-то девушку из вашего народа. Она… была со мной. Её звали Линора, и она была… странная. Я её любил. И, наверное, люблю до сих пор. Я думал, ваш народ давно исчез…

– Ты не норвежец, – сказал вдруг пленник. Голос его был хриплым и бесцветным, но травник всё равно вздрогнул от неожиданности и чуть не опрокинул кружку. – Ты вообще не норманн.

– Да, я с южных гор, с Большой земли.

– Викинги жгут, грабят, убивают. Завоевали всю Восточную Англию. После этого ты спрашиваешь, что я делал здесь? Смотрел.

Он умолк, и травник не нашёлся, что ему ответить.

– Среди вас сид, – помедлив, сказал тот. – И дракон. Я подошёл поэтому.

– Ты ведь мог убежать, зачем остался? Ты и… – Внезапно Жугу осенило. – Ты был не один? Кто… она?

Морн вскинул голову, и травник снова понял, что попал.

– В тебе огонь, – сказал негромко пикт, – и ты угадываешь имя. Я тебе верю. Я не стал бы нападать. Её ранили. Я дал себя найти, чтоб не нашли двоих.

Жуга встал и вытащил кинжал. Заметив его движение, Сигурд нахмурился и положил ладонь на рукоять топора.

– Эй, ты что собираешься делать?

Травник наклонился к пленнику и молча разрезал верёвки.

– Уходи, – сказал он.

– Ты с ума сошёл! – Вильям подскочил и схватил его за плечо. – Он приведёт своих, нас нашпигуют стрелами!

Морн медленно встал, растирая запястья. Выпрямился. Сигурд с топором наголо стоял чуть в стороне, готовый пресечь любую попытку напасть.

– Надеюсь, ты соображаешь, что творишь, – сказал викинг. – Иначе…

Пикт посмотрел на Сигурда.

– Ты зря думаешь, что мы не ценим честность, – сказал он и повернулся к травнику: – Оставь моё оружие на берегу, я вернусь за ним завтра. Пусть звезда освещает ваш путь.

И он растворился в темноте.

Сигурд молча опустился на бревно. Засунул топор за пояс, подбросил дров в костёр. Поднял с песка оставленную травником кружку и отхлебнул большой глоток. Покосился на Жугу, затем на Вильяма. Протянул руку к лютне.

– Слышь, рифмач, эта штука у тебя играет? Ты бы спел чего.

– Так люди ж спят.

– А ты негромко, чтобы не будить. А то нам ещё до утра сидеть.

Бард настороженно покосился в темноту.

– А если подойдёт кто? Не услышим.

Сигурд рассмеялся и выплеснул в огонь остатки пива. Пламя зашипело.

– Теперь-то какая разница? Сделанного не воротишь. Если этот парень нас не обманул, никто не нападёт. А если обманул, заявится такая куча народа… В общем, не хочешь петь, так и скажи, я не из обидчивых.

Вильям насупился и потянул из-за спины инструмент. Подстроил колки, прошёлся пальцами по струнам, взглянул на травника, на спящего мальчишку-эльфа, на остальных мореходов. Откинул кончики волос за уши, опустил глаза.

– Я спою песню, – сказал он. – Один мой друг когда-то написал её. Мне кажется, она немного про таких, как мы сейчас.

Он тронул струны.

Мне выдоха хватит на пол-оборота

И две полетевших струны.

На пол-оборота – взглянуть на кого-то

И выйти из этой страны,

И выйти из этого мира на волю,

Туда, где ни пальцев, ни струн,

Ни чёрного поля, ни белого поля,

Ни жадных мерцающих лун.

Кто скажет, зачем поднялась эта песня,

За кем улетела струна?

Нет песни чудесней, и, знаешь, чудесней

Всего – что она не нужна.

Пустая работа до смертного пота

Тяни эту ноту, пока

Осталось дыханья на пол-оборота.

На пол-оборота колка [60].

На последних словах лютня неожиданно сменила ритм, а тихий голос барда окреп и подхватил мелодию, и дальше были уже новые слова:

Погоди, погоди,

хоть немного постой!

Ты меня подожди

на дороге простой.

Гравий или песок,

то ли снег, то ли грязь…

«Подожди меня, Бог», —

говорю я, смирясь.

Мне немного не надо

и много не надо,

Я забыл все учебники

жеста и взгляда.

Я забыл все слова

и стою безъязыкий.

Лишь душа надрывается

в каменном крике.

А дорога на Запад,

всё тянет дорога,

К океану жестокой

безрадостной влаги…

Погоди, погоди,

остаётся немного.

Погоди, так немного

осталось отваги.

Погоди, погоди!

остаётся немного —

Только бисер молитв

да единственный запах,

Не забытый в дороге.

Дорога, дорога,

Всё на Запад дорога,

на Запад, на Запад… [61]

Сигурд и Жуга слушали, не прерывая барда ни движением, ни словом. Несмотря на то что Вильям пел вполголоса, Тил всё-таки проснулся, приподнялся на локте и тоже слушал, глядя в огонь. Бард пел песню за песней, про героев, про друзей, про забытые битвы, про то, как плохо идти одному. Царила тишина, но травник знал, что за границей освещённого пространства, затаив дыханье, их слушают ещё двое, и слушают очень внимательно.

Кровь души сочилась на камни.

Оставшуюся ночь все трое не сомкнули глаз и жгли костры, а наутро двинулись в дальнейший путь. Когда корабль проплывал мимо скалистого утёса, Жуга разглядел на его вершине двух человек. Один помахал рукой. Варяги, как ни были встревожены событиями прошлой ночи, не заметили ничего, и только Тил, перехватив взгляд травника, на мгновенье понимающе прикрыл глаза и чуть заметно кивнул.

– Они были дружны с нами, – сказал он. – И всё ещё скорбят о том, что мы ушли. Ты видел шрамы на его лице? Это сын вождя.

– Я догадался.

В этот миг взгляд Тила упал на странного вида нож из чёрного железа с глубоко источенным лезвием, который торчал у травника за поясом.

– Где твой кинжал?

Жуга усмехнулся:

– Считай, что я его потерял.

* * *

К исходу седьмого дня после отплытия из Лондона попутный ветер утих, и моряки взялись за вёсла. Особой спешки, впрочем, не было – здесь проходило тёплое течение, и даже если не грести, а только править, кнорр и так сносило к северу. День выдался необычайно солнечным и ясным. Пригрело. Разбившись на три смены, мореходы неторопливо работали вёслами. Корабль постепенно приближался к северной оконечности Британии.

Вильям стоял у борта кнорра, глядя вдаль. Молчал. Похоже было, что в последнее время барда посетило вдохновение. Он вытащил свои бумаги и частенько черкал в них пером, примостившись на скамейке возле мачты, где качало меньше всего. Скамейка в результате вся покрылась чернильными пятнами, моряки ворчали на Вильяма, но больше в шутку, чем всерьёз.

– О чём задумался? – спросил Жуга, подходя ближе.

– Да так, – рассеянно ответил бард, – пришла одна идейка. Думаю, не удастся ли пиесу написать. Про остров, старого волшебника и его дочь. И про корабль. И чтобы буря была… Да, буря непременно! – Глаза Вильяма широко раскрылись, загораясь вдохновенным огоньком. – И чтобы вызвали её! Знаешь, забавная такая вещица может выйти – ни драма, ни комедия, а так… И то и это.

– Ты сначала старое закончи, а уж потом за новое берись.

– Тоже верно.

Бард хотел закончить мысль, но в этот миг послышался крик Сигурда.

– Хэй, там баскинг! – закричал рослый норвег, вставая и указывая на воду. – Глядите – баскинг!

Моряки побросали вёсла и метнулись к правому борту. Послышались смешки и шутки.

– Экая громадина!

– Греется, зараза…

– Неженка!

Жуга перегнулся через борт и разглядел в холодной синеве неподвижное продолговатое тело огромной рыбы, выставившей морду из воды.

– Это что, – спросил он оказавшегося рядом барда, – кит?

– Китовая акула, – отозвался Вильям, из-под ладони глядя на морского великана.

– Дохлая?

– Живая. Спит. Моряки зовут их баскингами. Это по-английски значит «греющаяся» или вроде того. Повезло нам – в это время года их нечасто увидишь.

– Точно, – Яльмар посмотрел на барда с уважением. – Они на глубину зимой уходят.

– Зачем?

– А Хёг их знает. Тоже спать, наверное. А по лету любят греться этак вот, на солнышке. Знатная зверюга, жалко только несъедобная. Ладно, посмотрели и будет. Вёсла на воду, ребята! Подналяжем, эхой! Завтра, если доберёмся до пролива, повернём на запад.

Он оглянулся на барда.

– Где тебя высадить, рифмач?

Вопрос был более чем своевременный. Они прошли и Халл, и Сандерленд, заливы Ферт-оф-Форт и Мори-Ферт. Остались позади Монтроз и Абердин, и все другие земли скоттов. Британия была не бесконечна; острова Оркнейского архипелага были последним местом, откуда можно было возвратиться в Лондон без особого труда, а дальше к северу, на острова Шетландии, Яльмар заходить не собирался.

Вильям долго молчал. Взглянул на травника. Потупился.

– Нигде не надо, – наконец проговорил он. – С вами я хочу. Возьмёте?

Жуга нахмурился.

– Это ещё зачем?

– Вильям, – сурово сказал варяг, – хватит ерунду болтать. Мы не шутки шутим, мы не знаем, чем всё кончится.

– Чем бы ни кончилось, – ответил тот, – я должен знать, что будет. А иначе не успокоюсь. Вы ведь всё равно потом обратно поплывёте. Рано или поздно, но поплывёте. А здесь мне какой резон сидеть? Кто меня зимой в Англию повезёт?

Вильям умолк. Однако ответа не последовало, и бард почувствовал, что должен ещё что-то сказать, как-то выразить свои чувства.

– Я… Ты понимаешь, Лис, за эти месяцы, которые с вами, я больше написал, чем до того за пять лет. Возьмите с собой, лишним не буду. Честное слово!

Яльмар и Жуга переглянулись. Варяг поскрёб в затылке, плюнул в воду и рассмеялся, оскалив жёлтые зубы.

– Ну, умён, собака! Как всё ловко рассчитал. Что скажешь, Лис?

– А что я могу сказать? – развёл руками травник. – Не бросать же его за борт. Придётся взять. Вдруг и впрямь чего хорошее напишет да прославится.

Варяг кивнул:

– Придётся. В конце концов, недаром мудрые говорили:

Знает лишь тот,

кто много

объездил земель,

чем другие живут,

что у них на уме,

что у них на душе.

Он сделал паузу и смерил барда взглядом.

– Ладно, Хёг с тобой. Пойдёшь с нами. Глядишь и сделаем из тебя настоящего викинга. Садись за весло. Только, чур, потом не стонать!

– Не буду!

Вильям уселся на скамью, сменяя Бранда, сбросил плащ, свернул его и подложил под себя. Поплевал на ладони и взялся за весло. Жуга расположился рядом. Некоторое время они гребли молча, покуда не втянулись в общий ритм. Весло запело тонким скрипом в шорохе воды, бард задышал ровнее, снова стал глядеть по сторонам. Взгляд его задержался на Кае. Вильям покраснел и отвёл глаза.

– Жуга, скажи мне: кто он, этот Кай? Почему он… так?

Травник задержал весло и пропустил гребок. Некоторое время смотрел, как скатываются капли со сверкающей на солнце лопасти. Вздохнул и вытер пот со лба.

– Трудно сказать, – наконец ответил он. – Он так привык, он… Он другой. Я сам до сих пор никак не разберусь, кто он. И не нам всё это исправлять.

– Но я не понимаю. Весь этот маскарад – зачем это ему было нужно?

Жуга пожал плечами:

– Есть многое на свете, друг Вильям, что и не снилось нашим мудрецам. Всего понять нельзя. Взять, к примеру, дерево. Ты можешь его понять? Не можешь? То-то и оно. Но ведь от этого дерево не перестаёт быть деревом! Ты его принимаешь таким, как оно есть. Так же и здесь. Не пытайся его понять. Просто прими. И пусть он будет.

Он умолк и некоторое время грёб в молчании. Кай, казалось, почувствовал, что говорят о нём, и оглянулся. Вильям ощутил неловкость. Жуга меж тем заговорил опять:

– Обычно люди не глядят по сторонам. Кто не такой, как мы, кто отличается, тот как бы и не человек. Мы не привыкли думать по-другому. Мы их боимся, потому что не знаем, чего от них можно ждать.

– А чего от них можно ждать? – спросил Вильям, буравя взглядом спину Кая.

Жуга промолчал.

* * *

На девятый день ветер усилился. На море заштормило. Кнорр Яльмара, зажатый в узком горлышке пролива Пентлед-Ферт, оказался между молотом и наковальней. С правого борта возвышались берега Оркнейских островов, с левого – более пологие, но от этого не менее опасные Британские земли. Здесь были камни, Яльмар предпочёл не рисковать и вслед за ветром развернул кнорр на северо-восток, в проливы между островов. Свистел ветер, волны с шумом били в скалистые берега. Качало всё сильней, повалил снег. Яльмар некоторое время задумчиво смотрел на море, потом повернулся к Жуге:

– Слышь, Лис. Погода портится.

– Я вижу. Что ты предлагаешь? Переждать на берегу?

Яльмар скептически хмыкнул и дёрнул себя за бороду. Взглянул на небо.

– В такой свежак на берег? Даже не мечтай – днище расколошматим. Петтландсфьорд не шутит. Есть у меня другая мысль: если ветер не утихнет, двинем на Стронсей – это севернее, у меня там брат живёт. Там заливчик. Отдохнём денёк-другой в тепле, дальше видно будет. Что скажешь? Одобряешь, нет?

– Ну, хорошо, если не надолго. А он нас не прогонит, такую ораву?

Яльмар в ответ на это только рассмеялся.

Ветер им благоприятствовал. Воспользовавшись этим обстоятельством, мореходы обогнули с востока остров Лошадиный [62] и к вечеру бросили якоря у берегов Стронсея. Остров был холмистый, с белыми проплешинами запорошённых снегом лугов и верещатников, с редкими колками леса. Гавань оказалась мелкой, но с пологим дном, удобная для скандинавских кораблей. При появлении кнорра на берег высыпали люди, большей частью вооружённые и решительно настроенные, но когда Яльмар сумел докричаться до них сквозь свист ветра, тишина на берегу сменилась радостными криками. Вскоре кнорр объединёнными усилиями вытащили на берег, мореходы принялись сгружать тюки и бочки, а братья сдавили друг друга в объятиях. Торкель оказался похож на Яльмара – такой же сильный и светловолосый, только плотнее и шире в плечах. Оседлая жизнь мало на нём отразилась, разве что живот заметно выпирал.

– Давненько тебя не было, давненько! – гудел он, хлопая Яльмара по спине. – С чем приплыл? Надолго?

– По пути зашли. Мы на запад плывём, в Исландию.

– В Исландию? – тот поднял бровь, потом нахмурился. – Не поздновато ли? А впрочем, это ты у нас моряк, тебе видней. Когда ты только остепенишься?

– Моя жена ещё не родилась. А дымные очаги и тёплые постели – это не для мужчин.

Ответил Яльмар весело, однако глаза его были грустны.

Травник огляделся. Хозяйство у Яльмарова брата было, видимо, большое: вокруг крутились дети Торкеля – два сына и дочь. Девчушке было лет двенадцать, сыновья помаленьку подбирались к двадцати. Старший, Ульф, то и дело косился на Яльмара, глаза его светились обожанием и неприкрытой завистью. Крестьяне и другие люди оказались не рабы, но керлы – у них не было своей земли и они работали по найму. Чуть позже появилась и жена хозяина, Свайнхильда – женщина лет сорока, с открытым и простым лицом. Жуга нашёл её симпатичной.

Торкель хохотнул и хлопнул брата по плечу.

– А ты, я гляжу, всё такой же! Давно пора понять, что воевать да плавать хорошо по молодости, а настоящее богатство человека – земля и скот.

– Попозже. Вот разживусь деньгами и тогда…

– Ну, ладно, ладно, – снисходительно кивнул тот и с любопытством оглядел Жугу и Тила.

Неожиданно от корабля донёсся женский визг, затем ребячьи крики. Люди бросились врассыпную. Жуга обернулся и успел увидеть, как Рик неуклюже спрыгнул с корабля и прошлёпал по воде на берег. Вылез, отряхнулся, огляделся с недоумением и направился к Тилу.

А в следующий миг на берегу возникли гномы, и началась уже настоящая паника.

– Один! – вскрикнул Яльмар, хлопая себя по лбу. – Я ж совсем забыл предупредить: это наш ручной дракон. Да спрячь ты меч, Торкель, он никого не тронет. У тебя найдётся для него подходящее место?

Онемевший от изумления Торкель только и сумел, что кивнуть.

– А ну, перестаньте орать! – выкрикнул он слугам и домочадцам. – Дракона, что ль, не видели? Берите всё, тащите в дом, накрывайте столы. Праздновать будем!

Два гнома подошли до Торкеля засвидетельствовать своё почтение и были встречены благосклонным кивком. Для того, кто первый раз видит дракона и дварагов, Торкель держался удивительно спокойно. Травнику подумалось, что здесь, вероятно, не последнюю роль сыграли рассказы Яльмара. Однако малышня по-прежнему цеплялась за своих мамаш и тёток. Стремясь загладить неприятный эпизод, Яльмар порылся в сумке, вытащил кусок желтоватого сахара, расколол его в ладони и отдал ребятишкам, которые мгновенно всё слопали и теперь ходили за ним следом и таращили глаза, ожидая добавки.

Дом Торкеля – большой и длинный, как амбар, со скатом кровли до земли, похож был на ладью, которую перевернули кверху дном, а вдоль бортов насыпали земли и проложили дёрном. Места в нём хватило всем. Дощатые перегородки отгораживали комнаты, кладовки, закутки, в большом помещении стояли лавки и высокие узкие столы из цельных трёхдюймовых досок. Вдоль стен светили плошки с жиром, прямо на полу горел очаг. Дым выходил в дыру под потолком и в маленькие тёмные окошки. Немного щипало глаза, зато было тепло. Все уже оправились после появления дракошки. Испуг прошёл, царила весёлая суета. Туда-сюда носились викинги, крестьяне, керлы, дети керлов, женщины, собаки. Ребятишки помладше, взвизгивая и смеясь, столпились возле Рика, чтоб потрогать и погладить, и занимались этим делом, пока женщины не разогнали их подзатыльниками. Из стойла приволокли овцу, выкатили бочонок пива, и вскоре над углями уже брызгала жиром баранья нога. Мореходы располагались возле очага, кто на скамейках, кто прямо на полу, на разбросанных шкурах, смеялись, зубоскалили, таращились на женщин, стряхивали снег с одежд, снимали сапоги. Дым, запахи еды и сохнущих обмоток смешались в кислую спираль, было жарко, даже душно, но выходить на холод уже не хотелось. Жуга уселся в стороне, благодарно кивнул, когда хозяйка протянула ему корявый рог с пивом, и с наслаждением откинулся к бревенчатой стене, подставляя теплу босые ноги. После недели в море было невыразимо приятно снова оказаться в тёплом доме.

Постепенно суета улеглась. Двери перестали хлопать, народ помаленьку перебирался к столу. Всем места не хватило, кто хотел, брал свою миску и усаживался на пол. Еда была простецкой, но обильной и горячей. Без всяких церемоний викинги за обе щёки уплетали ячменный хлеб, баранину, ломтями нарезали сыр и твёрдые, словно набитые верёвками колбасы из конины и окорока. Особый восторг вызвал копчёный лосось, отдали должное и пиву. То и дело раздавались похвалы хозяйке. Торкель с Яльмаром сидели во главе стола, уже изрядно захмелевшие, между ними примостилась доска с недоигранной партией в тафл [63]. В углу горой громоздились привезённые подарки – бочонок мёду, зеркала, стеклянные бокалы, штуки толстого сукна и чушки сырого железа.

Осторожно перешагивая через сидящих и лежащих на полу людей, до травника добрался Вильям и опустился рядом. Огляделся, ища где повесить лютню, ничего не отыскал и положил её рядом. Брезгливо покосился на рог с пивом в руках у травника, который не мыли, должно быть, с той поры, как отпилили его у быка. Поскрёб под мышками, поморщился – в тепле оживали не только люди, но и блохи.

– И как они живут здесь, в этаком свинарнике?

Жуга невозмутимо дожевал остатки каши и облизал тарелку. Вытер бороду и губы рукавом, швырнул баранью кость собакам и усмехнулся.

– Молись, чтобы Торкель тебя не услышал, – сказал он и потянулся. – Не умеешь ты уют ценить, Вильям. По мне так большего не надо. Нет ничего лучше, если за окном непогода, а у тебя горит очаг и есть чего поесть и с кем поговорить. Думаешь, в Исландии будет лучше?

– Нет, но…

– Ну и молчи. А лучше б спел чего, порадовал хозяев за гостеприимство.

Однако с предложением травник запоздал – викинги сами уже дозрели до песен. Пели громко, по-норвежски, без сопровождения, в куплете умолкали, слушая того, кто запевал, а припев подхватывали вразнобой, грохоча об стол рогами и кружками. Разогревшись, спели о странствиях Тора Отважного, потом – о Валиване и про плавание Торира Собаки за идолом из золота в страну восточных дикарей бьярмов [64]. Потом девчонка лет тринадцати с раскосыми глазами, дочь керла Гудмунда, краснея и смущаясь, спела песенку про Иддан Хармунд и была встречена восторженными воплями, а после Рой надул свою волынку, и уже никто не вспомнил про Вильяма. Бард с облегчением вздохнул, взял себе ещё хлеба с мёдом и откинулся на шкуры.

Жуга огляделся, ища глазами Тила. Оказалось, эльф с дракошкой выбрали укромное местечко возле загородки и теперь молча сидели и слушали, как другие поют. За исключением двух малышей, никто их не беспокоил, хотя на дракона косились. Остальные занимались кто чем. Хельг заглядывался на девок, Магнус и Грюммер достали кости и трясли стаканчиком. Бранд что-то втолковывал Сигурду, тот хмыкал, после чего Бранд всякий раз апеллировал к Арвидасу. Литвин невозмутимо качал головой и говорил, как понял травник по движенью губ, одно и то же: «Перестаньте спорить, горячие норвежские парни». Толстяк Винцент храпел. Пиво помаленьку затуманивало мозг, травник тоже прикрыл глаза, прислушиваясь к пению норвегов. А те заливались вовсю:

Villemann gjekk seg te storan a

Hei fagreste lindelauvi alle

Ville der han gullharpa sla

Ve de rone det lyste a vinne [65].

То был язык холодный, певучий и по-своему красивый, но в мелодиях и песнях непонятным образом удлинялись звонкие согласные. Глухие, впрочем, тоже удлинялись. Некоторое время Жуга обдумывал это, а когда снова поднял голову, увидел, что к нему направляется Ашедук.

Гном остановился. Глянул на них сверху вниз.

– Аой. Присяду?

Жуга подвинулся.

– Валяй.

Гном опустился на шкуры. Отхлебнул из рога, который держал в руке.

– Ну что, Лис, продолжим разговор?

– Я думал, мы закончили. О чём ты хочешь говорить? Опять об этом мече? Я уже понял всё, что ты сказал про Аса Локи. Это мои заботы, что тебе до них?

Вильям подобрался и весь обратился в слух. Ашедук не обратил на барда внимания.

– Вообще-то, Лофт[66] не ас, – сказал гном, – и даже не ван. Он из рода великанов, ётунов, но Асы разрешили ему жить в Асгарде за его ум и хитрость. Хотя его проделки и шалости доставили им хлопот. Взять хотя бы историю с волосами Сив или с яблоками Идунн, не говоря уже о том, как они на пару с Тором нарядились в женские платья, чтобы выкрасть Мьёльнир у великана Трима… Но сейчас я хотел бы поговорить о его детях. Однажды Локи забрёл в Ётунхейм и прожил там три года у великанши Ангрбоды. Она родила ему трёх детей: девочку Хель, змею Ёрмунганд и волчонка Фенрира. Когда Асы узнали об этом, Хель сделали повелительницей Хельхейм, страны мёртвых, тех, кто недостоин жить в Вальгалле. Ёрмунганд поселили на дне моря, и там она росла, пока не опоясала всю землю. Тогда её стали звать Мидгард – «Змея Мира». Волчонок Фенрир по сравненью с ними казался безобидным. Он был весёлый и ласковый, понравился богам и так и жил в Асгарде, пока не вымахал в такое чудовище, что никто, кроме бога войны Тира, не решался подойти к нему. Тогда его посадили на цепь подальше от Асгарда, и то не сразу.

– Я слышал про эту историю, – задумчиво сказал Жуга. – Про то, как он порвал две первые цепи, и гномы сковали третью. Какая-то чепуха про кошачьи шаги и корни гор.

– Не чепуха, – Ашедук важно поднял палец и почему-то долго на него смотрел. Вздохнул. – Далеко не чепуха. Лединг и Дромми были из металла. А Глейпнир сделали из корней гор, шума кошачьих шагов, бород женщин, слюны птиц, голоса рыб и сухожилий медведей. Кошачьи шаги с тех пор бесшумны, у женщин нет бород, у гор – корней, у птиц – слюны, у медведей – сухожилий, а у рыб – голоса.

Травник усмехнулся, провёл рукой по волосам. Усмехнулся опять.

– Я, кажется, с ума сойду от этих странных оборотов, – сказал он. – Ну, что касается корней у гор, то вам виднее, я под ними не копал. Слюна у птиц, я думаю, имеется, да и сухожилия у медведя тоже, так что тут вы маху дали. Занимательно, конечно, только что с того?

Гном усмехнулся:

– А кто говорит, что у Локи были только эти дети? Никто не может знать, где он шатался между делом.

Жуга склонил голову набок.

– Не понимаю…

– А Слейпнир? [67]

– А что Слейпнир?

– Слейпнир, конь Одина, – двараг смотрел на травника глаза в глаза. – Ты знаешь, откуда он взялся? Однажды великан Гримтурсен подрядился строить стену вокруг Асгарда, а в уплату потребовал Фрею. Локи тогда выторговал у него, что если к назначенному сроку хотя бы одна часть стены не будет достроена, тот ничего не получит. Стену он тогда почти достроил – его конь Свадильфари уж больно хорошо ему помогал, и боги в страхе на Локи наехали, дескать, спасай, а то убьём. И вот когда великан повёз в Асгард последний воз с камнями, из леса выбежала кобылица. Конь оборвал постромки и припустил за ней, великан понял, что его надули, в ярости напал на богов, и Тор его пришиб. Жеребец исчез. А что касается Локи, который и превращался в ту кобылу, то он впопыхах заколдовал себя на такой длинный срок, что ещё примерно с год оставался лошадью и произвёл на свет жеребёнка с восемью ногами. Это и был Слейпнир. Что скажешь теперь?

Травник невольно улыбнулся рассказанной истории.

– Забавно получается, – сказал он. – Локи доверяли секреты, просили помочь, он спасал Асов едва ли не чаще, чем дурачился над ними, хитрец, бог-джокер, непостоянный, как огонь. Ещё немного – и он начнёт мне нравиться.

– Да? – Ашедук поднял бровь. – А между тем, он дошутился – довёл до гибели Бальдура, да ещё и похвастался этим на пиру. Асы приковали Локи к скале…

– Это я знаю, – отмахнулся Жуга. – Змея и прочее. Не так уж страшно, если вдуматься, по сравненью с тем, что творится на земле. Я видел, как людей сажали на кол – куда богам до такой жестокости! Зачем ты мне рассказываешь эти старые истории, двараг? Про богов, которые ушли, которые уйдут, которых, может, вовсе не было? Клянёшь меня за то, что я загнал Чёрного Лиса обратно? Или боишься, что он вырвется опять?

– Как знать, Лис, как знать, – серые глаза Ашедука были непроницаемо серьёзны. – Давно прошли те времена, когда все жили в покое и тишине, и Асы веселились на зелёном лугу, играя золотыми фигурками на золотой доске. Для таких перемен потребны ум и немалая смелость: как знать, чего ждать от них – добра или худа?

– Переменится – увидим.

– Ты так ничего и не понял, – вздохнул двараг. – Ладно. Закончим в другой раз. Пить будешь?

Жуга подумал.

– Буду, – сказал он.

Все трое вновь наполнили рога, и нить беседы разорвалась. Вскоре Ашедук поднялся и ушёл, а через некоторое время и травник почувствовал настоятельную потребность выйти. Он встал и, пробираясь меж сидящими людьми, направился к двери.

Снаружи было холодно. Шторм разыгрался не на шутку. Ветер рвал накидку травника, швырял в глаза песок и снежную крупу. По небу распластались тучи, вздыбленное море пенилось волнами. В сумерках морская вода походила на измятое железо. Жуга мысленно порадовался, что они сейчас на суше, бросил взгляд на кнорр, укрытый парусом и вытащенный на берег, на тёмные коробки хлевов и сараев, на заснеженные луга, поёжился и поспешил вернуться.

Дом встретил травника теплом и мягким струнным перебором – Вильяма всё-таки раскрутили на песню, причём героическую. Большинство понимало по-английски, остальным Яльмар шёпотом переводил. Жуга вознамерился было пройти обратно, на своё насиженное место, но замер, услыхав за стеной еле различимый плач и всхлипывания. Он огляделся. В тёмном коридоре негде было спрятаться. Жуга повернул назад и с удивлением обнаружил маленькую дверь, которую раньше проглядел. Звуки доносились оттуда. Помедлив, Жуга толкнул её, пригнулся и решительно забрался внутрь.

Плач сразу смолк. Травник шагнул вперёд и огляделся.

Здесь было пыльно и темно. Уставленный корзинами и мешками захламлённый чулан казался холодным и безжизненным. С потолка свисали верёвки, старые сети и паутина. Пахло плесенью.

– Кто здесь?

Что-то шевельнулось возле бочки, под рогожей. Жуга присел на корточки и потянул за край. Мешковина поползла вниз, открывая бледное лицо в мокрых дорожках от слёз.

– Ты?..

– Не смотри на меня! – Кай попытался прикрыться волосами. Не получилось – пальцы хватанули пустоту. Он всхлипнул и забился дальше в угол. Упёрся в стену и потупился. Слёзы потекли опять.

– Что ты тут делаешь?

– Что, что… Реву! – угрюмо буркнул тот и отвернулся. Хлюпнул носом. – Уйди. Оставь меня! Чего тебе с другими не сидится?

Травник протянул к нему руку. Коснулся плеча.

– Кай, я…

– Нет! – вдруг тихо вскрикнул тот и вжался в стену. Расслабился. – Не надо, – сказал он уже тише. – Это имя… Я не хочу его. Оно холодное, пустое! Оно не отзывается в душе… Как будто сердце стало изо льда! – он потряс головой. – Оно… не моё!

И он умолк, размазывая слёзы по щекам. Жуга огляделся, перевернул пустую корзину, уселся на неё и стал ждать, понадеявшись, что тот вскоре заговорит опять. Так оно и вышло.

– Я не знала… – запинаясь и глотая слёзы, говорил Кай. – Я не знал, что это так больно… так обидно – сделаться никем. Я не знал… не думал, что имя так много значит! Я… теперь не Герта. А кто я? – он поднял к травнику заплаканное лицо. – Кто?

Жуга помедлил и слез с корзины. Сел рядом с Каем на пол у стены. Протянул руку. Кай напрягся, но затем сам придвинулся ближе и привалился к его плечу. Вздохнул. Вскоре он уже перестал вздрагивать и успокоился.

– Знаешь, – медленно сказал Жуга, – до встречи с тобой я не задумывался, что вовсе не обязательно на самом деле быть мужчиной или женщиной. Достаточно просто убедить в этом себя. А вот когда удаётся убедить в этом и других, то… плохо дело.

Он умолк, больше не зная, что сказать, и лишь теребил его короткие тёмные волосы. Вздохнул. Ощутил, как пульсирует кровь под коленками, где стягивали ноги ремешки сапог, рассеянно подумал, что руки всё ещё пахнут жареным луком. Мысли разбегались. В душе были смятение и пустота. Он огляделся. «Яд и пламя, – подумал он, – что я делаю? Что я здесь делаю?»

Кай молчал.

И Герта молчала.

И травник тоже молчал.

Иногда бывает очень трудно протянуть друг другу руку через тьму.

– Говори со мной, – попросил Жуга.

– О чём? – всхлипнул тот. – Я не знаю, что сказать…

– О чём угодно. Расскажи о себе. Что ты делал у Хедвиги?

– Учился… Я… Она была не злая. Просто я был ей очень нужен, она хотела, чтобы я была… чтоб я был лучше всех. Мне нельзя было ни с кем разговаривать, кроме неё, она хотела, чтобы я не думал ни о ком… Однажды я сделал из тряпок куклу и говорил ей, говорил, рассказывал… рассказывал… А она отобрала её и бросила в огонь, а меня опять посадила в подвал… Она сказала – никому нельзя… А я и там рассказывал. Бочонкам. Кирпичам. Ошейнику. Рукам. У меня никого не было, только потом, когда Золтан догадался…

Он умолк и хлюпнул носом.

– Не прогоняй меня. Пожалуйста.

Он замолчал опять, и Жуга внезапно понял, почему Кай забрался в эту кладовку, где не было ничего, где было тихо, темно и всё походило на старый подвал в его доме, где каждый камень помнил его слова. Он понял, почему осталась невыломанной ржавая цепь и почему именно подвал охраняло самое страшное заклятие из всех, что были в доме.

Мастер не уходит, не передав своё умение ученику.

А если у него не хотят учиться?

Травник снова огляделся. Ему было больно. Нестерпимо больно.

Что он рассказывал, о чём говорил этим продавленным корзинам и разодранным сетям?

«Убил бы, – с мрачным исступлением подумал Жуга. – Взбесившаяся баба. Нет, ей-богу, убил бы!..»

Кай вдруг вздохнул и завозился, устраиваясь поудобнее, словно ребёнок на руках. В некотором смысле он и был ребёнком – глупым, необученным, ничего не знающим о мире вокруг. Маг, силой и умением превосходивший всех, кого знал Жуга; какой бы взрослой женщиной он ни был, мужчина в нём остался тем мальчишкой, которого украла с улицы Хедвига де ла Тур. Жуга отдавал должное силе его характера, но лишь теперь понял, что никогда не интересовался состоянием его души. И сейчас не знал, как поступить.

– Мне бы такого друга, как ты, – пробормотал вдруг Кай негромко.

Жуга помедлил. В этот момент ему было плевать на все фигурки и все доски эльфийского Квэндума, сколько бы их в этом мире ни было.

Ему было на всё плевать.

– Он у тебя есть, – сказал он.

В щель между неровно приколоченными досками сочился красноватый отблеск от огня. Шум в доме Торкеля уже утих, костёр догорал, большинство варягов уже дремали, утомлённые дорогой, холодом и пивом. Вильям за стенкой смолк, некоторое время бездумно переби- рал струны, будто пытался уловить общее настроение, затем тихонько запел:

Спи. Земля не кругла. Она

просто длинна: бугорки, лощины.

А длинней земли – океан: волна

набегает порой, как на лоб морщины,

на песок. А земли и волны длинней

лишь вереница дней.

И ночей… [68]

– Я буду звать тебя – Хансен, – сказал Жуга. – В конце концов, ведь это имя принадлежит тебе и ничего не меняет… Ты согласен?

Последовал молчаливый кивок. Жуга помедлил и отцепил от пояса нож Морна в кожаном чехле.

– Когда дают имя, положено что-нибудь дарить. У меня сейчас нет ничего, что можно тебе подарить, кроме, пожалуй, вот этого ножа. Возьми.

Тот несколько неуверенно сжал подарок в кулаке. Снова кивнул.

– Вот и ладно, – вздохнул Жуга. – А теперь – спи.

Постепенно Кай в самом деле уснул. Травник и сам начал клевать носом, как вдруг насторожённо вскинулся. В темноте кладовки, возле самых дверей возникло шевеление. Жуга напряг зрение и потянулся к поясу. Нащупал пустоту – нож лежал у Кая на коленях. Движеньем быстрым, как бросок змеи, Жуга схватил истёртый клинок и вгляделся в темноту. Ещё через мгновение мрак сгустился, и проступили очертания человеческой фигуры.

– Точишь коготки, лисёнок?

Травник опустил уже занесённую руку.

– Опять ты…

Олле сложил свой зонт, невозмутимо стряхнул с него невидимые капельки воды, одно мгновение созерцал обоих, затем вздохнул.

– Ну, – хмуро сказал Жуга, – что ты посоветуешь теперь?

Канатоходец осторожно уселся на корзину. Наклонил голову.

– А что тут посоветуешь? – сказал он. – На словах всё легко. Но правда заключается в том, что легко не будет. Хотя бы однажды нужно отказаться от имени, чтобы его обрести.

– Перестань говорить загадками.

– Загадки, отгадки, – хмыкнул Олле. – Ты ведь не дурак и понимаешь, что это две стороны одной монеты. Считай, что я говорю догадками. В конце концов, эльф правильно сказал: когда спускаешься в ад, держись за чью-нибудь руку.

– Сгинь, – сказал Жуга.

И Олле сгинул.

* * *

– Стало быть, ты снова встретил Хальгрима.

Жуга, уже наполовину задремавший, вскинул голову и проморгался. Навострил уши: говорили рядом, за дощатой стенкой. Хриплый голос принадлежал Торкелю. Через мгновение заговорил второй.

– Да, и уж теперь я за Эрика расквитался.

Жуга напрягся: Яльмар.

– Тогда моя душа спокойна, – вздохнул Торкель. – Недаром, значит, ты закрыл ему глаза [69]. Однако кто бы мог подумать, что Хальгрим тогда уцелел! Живучий, как змея… Надеюсь, ты ему вырезал «орла» на спине? [70]

– До того ли было! Он напал, а мы оборонялись.

– И победили.

– И победили. Боги помогают сильным.

Последовало непродолжительное молчание, прерываемое бульканьем и гулкими глотками.

– А-ах… – выдохнул Яльмар. – Хорошее у тебя всё-таки пиво, братец. Вымораживал?

– А то как же! В аккурат как ты советовал. Возьмёшь с собой?

– А дашь?

– Что за вопрос! Конечно, дам. Сколько бочонков?

На мгновение Яльмар задумался.

– Пять будет мало, – рассудительно проговорил он, – десять – пожалуй, много… Девять возьму.

– Девять так девять. А за подарки спасибо. Особенно за эти твои стекляшки-кружки. Славная штука. В жисть не думал, что у пива этакий приятный золотистый цвет… Когда отплыть решил?

– На днях, как погода наладится.

– Гномы, дракон… – задумчиво проговорил Торкель. – Странная компания для викинга. А этот, рыжий… Кстати, где он?

– Жуга? Хёг его знает. Спит, наверно, где-нибудь.

– Кто он такой?

– Мой друг.

– Тот, про которого ты говорил? Я сразу догадался, что он колдун – ни один пёс на него не лает, даже самый свирепый. Это он подговорил тебя поплыть на север?

– Не только, но и он тоже. А почему ты спрашиваешь?

– Послушай меня. Это гиблая затея, никудышная. Сейчас вы туда не доберётесь, а если доберётесь, то застрянете до лета. Сам знаешь: льды, торосы, холода, а твой корабль не Скидбладнир [71], которому всегда дует попутный ветер. Оставайтесь здесь. Работа найдётся, еды на всех хватит – урожай в этом году хороший был, и овцы хорошо плодились. Оставайтесь.

Яльмар долго молчал.

– Не останусь, – сказал он наконец. – Плыть нам надо.

Торкель плюнул и выругался.

– Да что за нужда? – воскликнул он. – Что там, в Исландии, мёдом намазано? Скажите, Исландия! Плешь каменная! Тьфу! Чего ради надрываться, других мест нету, что ли? Разок-другой свезёте рыбу в Ирландию, вернётесь с выручкой, а зиму здесь пересидите. Видел, какого мы лосося закоптили? Лет пять такого не было. И попробуй только скажи, что не сумеем хорошую цену взять, хо! А лес, если хочешь, я у вас куплю, да и соседи не откажутся.

– Не в этом дело, Торкель. Тот рыжий парень… он мне друг. Мы с ним под дёрном не ходили и на топоре не клялись [72], но он мне ближе побратима. Я ему жизнью обязан. Помнишь ту историю, про башню? Я уже чувствовал дыханье Хельгаффель[73], когда он вытащил меня обратно. Вот ты про месть сейчас вспоминал, сам знаешь, что это такое. А у меня к нему… ну, как бы месть наоборот.

– Так не бывает. Да и от мести можно откупиться, виру дать.

– Бывает, – помолчав, ответил Яльмар. – Только не у всех. А что до виры… – тут Жуга услышал странный глуховатый стук и через миг понял, что это Яльмар бьёт себя в грудь. – Вот моя вира. Это как клятва. А даже асам клятвопреступление не проходило даром. Сам видишь – новый бог идёт по свету.

– Что ж, раз так… Поступай как знаешь, я тебе не советчик. Еды в дорогу дам, пива тоже, воду сам знаешь, где набрать. Ну, чего стоишь? Наливай, что ли…

Кружки стукнули.

– Сколль [74], Яльмар!..

– Сколль.

* * *

Холодный ветер, шторм и непогода вынудили Яльмара задержаться на Стронсее на пять дней. За это время мореходы успели заскучать. Половина команды впала в сонную дремоту, другая, наоборот, кипела нерастраченной энергией. На второй день все перессорились. На третий передрались. В итоге в конце третьего дня в знак примирения затеяли варить свежее пиво и наварили его целый котёл, после чего Хельг с Брандом напились и снова поцапались, сперва с домочадцами Торкеля, потом между собой. По счастью, ни в прошлый раз, ни в этот до ножей не дошло, но Яльмар был не на шутку обеспокоен и всё чаще с тревогой поглядывал на небо в ожидании погоды.

– Этого я и опасался, – признавался он травнику. – Безделье для морехода хуже смерти. А если ещё и в гостях… – он вздохнул и процитировал:

Знай, когда надо уйти,

слишком долго

в гостях не сиди.

Даже приятель

станет противен,

в доме застряв.

– Что это за стихи ты всё время читаешь? – с интересом спросил Вильям, подходя ближе. – Я никогда таких не слышал.

– Хаувамаул, «Изречения Высокого», – варяг сверху вниз взглянул на барда. – Тебе тоже не лишним было бы их знать, коль уж скальдом прозываешься.

На пятый день волна улеглась. Подморозило. На небе, всё ещё пасмурном, проглянуло солнце. Моряки засобирались в путь. Ветер не был попутным, но не был и встречным. Варягов это вполне устраивало, и прежде чем солнце успело подняться, кнорр покинул гавань и лёг на прежний курс.

Поймать волосатика

«С помощью какого секрета живёшь в камне?

С помощью какого секрета проходишь через огонь?»

Чжао Сянцзы

Вильям кончил читать, сложил исписанные листки в стопку и постучал ею о скамью, подравнивая край. Покосился на неподвижных слушателей. Те молчали. Тогда Вильям не выдержал и задал главный, мучивший его вопрос:

– Ну, как?

– Скучно, – объявил Яльмар, – и неинтересно. Ни битв, ни сражений. Одна средняя драка, и та в конце.

– Это потому, что я читаю сам, – поспешно возразил на это бард. – Это же пиеса, а не летопись, её актёры должны разыгрывать.

– Всё равно так себе. И потом, что это за имена такие – Клавдий, Фортинбрас, Лаэрт… Откуда ты их выкопал в Дании?

– Ну, э-ээ… Я решил, что так лучше звучит.

– А «Полоний» почему? Он, что, по-твоему, поляк? Закидают тебя, Вильям, с твоей пиесой тухлыми яйцами.

Вильям почувствовал себя неуютно, но тут ему на выручку совершенно неожиданно пришёл Жуга.

– А по-моему, неплохо, – сказал он. – Конечно, накрутил ты ерунды, но мне нравится. Не всё, конечно.

Бард с интересом подался вперёд.

– А что не нравится?

Все начали переглядываться. Теперь уже травник закряхтел и заёрзал. Пригладил волосы рукой. За последние несколько дней его рыжие волосы засалились и растрепались ещё больше. Вильям невольно задумался о том, как сейчас выглядит он сам – последний раз они все мылись на Стронсее, когда радушный Торкель в честь гостей истопил баню. Сейчас Вильям вспоминал эту баню, как, наверное, Адам после изгнания на землю вспоминал потерянный рай. Холод и ветер вынуждали сутки напролёт не снимать шапку или капюшон и спать вповалку, греясь друг о друга. Наверное, поэтому у Вильяма все герои в начале пьесы отчаянно мёрзли. Сегодня впервые за две недели выдался солнечный день, и настроение у барда было превосходное. Правда, сейчас стараниями слушателей оно стремительно летело вниз и в скором времени грозилось рухнуть ко всем чертям.

Вильям вздохнул и перевёл взгляд на остальных.

Помимо травника и Тила, послушать барда мало кто захотел. На некоторое время к ним присоединился Орге, но вскоре пьеса ему наскучила и он ушёл. Вильям давно обратил внимание, что дела людей мало интересуют подгорный народец. В итоге из варягов, кроме Яльмара, остались только Хельг и Бранд, и то Вильям подозревал, что Бранд остался лишь со скуки – во время последнего шторма рукоятью весла ему выбило плечо, сустав Жуга вправил, но для пущей надёжности перевязал ему руку и строго-настрого приказал дней пять к веслу не прикасаться. Бранд спал, когда все остальные занимались греблей, бездельничал ночами и, как следствие, скучал.

– Да много чего, – наконец заговорил травник. – Вот там король говорит тем двоим… ну, этим вот, приехали которые: «Спасибо, Розенкранц и Гильденстерн». А после королева говорит вслед за ним: «Спасибо, Гильденстерн и Розенкранц». Они чего их путают? Не знают, кто есть кто?

– Ну, может, и не знают… – пожал плечами бард. – В самом деле, откуда им их знать? За ними послали, они приехали, а королева с королём, быть может, и не видели их никогда. Нет, это мелочи, они большой роли не играют. А что ещё?

– Ну, всё равно, – продолжал упорствовать Жуга. – Не ясно, чего он хочет, этот принц, и что собирается делать, если правда вскроется. И потом, непонятно ещё – он только прикидывался чокнутым или на самом деле тронулся умом?

– Гм… – озадачился Вильям. – Неужели так уж непонятно?

– Я, например, не понял.

– Я тоже, – поддакнул Хансен. – Но сама идея мне нравится. И написано хорошо. Особенно то место, где он прыгает в могилу – аж мурашки по спине!

– А я так думаю, что это чересчур, – объявил Яльмар. – По мне так вовсе незачем в могилу прыгать. И принц у тебя слюнтяй какой-то получился – ходит, ходит, болтает невесть что: «Прошу прощенья», «Извините, я вас перебью». Это в Дании-то! Ха! Хорошо хоть под конец за шпагу взялся, и то не с того конца.

– Ну, это, Яльмар, ты того, – усомнился травник, – загнул. Какой он слюнтяй? Они же при дворе, так что им, топором перед королём махать?

– А почему нет? Видел бы ты его, когда он прыгнул ко мне на кнорр – растрёпанный, с мечом, дикий, как кладбищенская крыса… Вот это принц, это я понимаю, сын конунга! А это – так, слюнтяй.

– Не слюнтяй.

– А я говорю: слюнтяй!

– Нет, не слюнтяй! Так и скажи, что ты просто ничего не понял.

– Сам дурак!

– Перестаньте ссориться, – примирительно сказал Хансен. – Любые размышленья к месту. Он мечется, а если чего и боится, то только покарать невиновного. Я бы тоже размышлял, приключись со мной такое. Только, Вильям, мысли у него пустые, словоблудие одно. Он всё думает – убивать или не убивать, а сам уже давно решил убить. Ему бы о большом подумать, о вечном, чтобы этакое что-нибудь…

Тил промолчал. Вильям неловко кашлянул в кулак, чтоб скрыть смущение, свернул пергамент в трубку и засунул в сумку. Яльмар зевнул, встал и направился на корму проверить, как там Гальберт – после инцидента с банкой Гудвина он не доверял никому. Хельг подхватил овчину и тоже перебрался поближе к мачте, где лёг и вскоре захрапел. Бранд некоторое время сидел рядом, потом ушёл на нос, где Магнус с багром в руках высматривал льдины.

– Неужели так плохо? – упавшим голосом спросил Вильям у оставшихся троих.

– Не бери в голову, – отмахнулся Жуга. – Ну что мы понимаем в этом твоём театре? Сам разбирайся, не смотри на других. Главное – пиши побольше, у тебя хорошо получается. А что забудешь, потом наверстаешь. А если править без конца, никогда не закончишь.

– Да, да… Ты прав, ты прав… – проговорил Вильям, кивая головой. – Это звучит разумно. Пожалуй, я так и сделаю.

Он перебрался на своё излюбленное место – ближе к мачте, оседлал скамейку, вытащил свинцовый карандаш, исписанные вдоль и поперёк листы черновиков и с головой ушёл в работу, изредка прерываясь, чтобы согреть за пазухой озябшие ладони. Жуге вдруг вспомнилось, что перед тем, как зачитать своё творение, бард почти неделю трудился, урывая час-другой от отдыха и сна. Писательской энергии Вильяма можно было позавидовать, тем более что дни, когда кнорр не качало, можно было сосчитать по пальцам на руке.

Вторую неделю кнорр пробирался на запад. Дни тянулись, заполненные утомительной греблей и борьбой со льдом и ветром. Штормы, по счастью, судно миновали, только раз их настиг небольшой шквал. Волны были такие, что захлёстывали маленький корабль целиком. Жуга до сих пор содрогался при воспоминании о том, как норманны до самого рассвета вычерпывали из трюма воду кожаным ведром. Остаток дня и следующую ночь мореходы провели на безымянном островке на Фарерах, куда причалили, едва не расколотив кнорр о прибрежные камни. При этом стало ясно, за что второй Бранд получил своё прозвище – если бы не его ловкость в обращении с канатами оснастки, вряд ли им удалось бы уцелеть. «Ох, Бранд, – одобрительно кивнул тогда Яльмар. – Верёвка ты и есть верёвка. Такелажник божьей милостью. Что б мы без тебя делали?»

Задержавшись только чтобы запастись пресной водой, кнорр миновал Фарерские острова и теперь помаленьку приближался к цели. Чем дальше на север они продвигались, тем холодней становилось. Жуга и представить не мог, что может быть одновременно так холодно и сыро. Ломило руки и ноги, вдобавок всё время болела голова. Он сам, а иногда Гертруда или Рэйво постоянно вызывали ветер, не всегда попутный, но позволявший ставить парус. Если бы не это, путешествие, наверно, растянулось бы на больший срок, чем две недели. Но в особо морозные дни, когда воздух становился так холоден, что каждый вдох отзывался мерзкой колючей болью в горле, Яльмар гневно топал ногой и приказывал садиться всем за вёсла и грести, только чтобы мореходов не сковал холодный сон. За греблей все немного согревались, веселели, кипятили травяной отвар и плыли дальше. Хорошая еда закончилась, пришлось опять довольствоваться твёрдым хлебом и треской. Под это дело сошла и пресловутая тархоня, которую нетерпеливые норвеги зачастую уплетали недоваренной. Особенно усердствовал Винцент. Никто не жаловался. Говорить никому не хотелось. Что удивительно, никто не простудился, лишь у Магнуса раздуло нос да у Тима Норела прорвался свищ на шее.

– Левиафаны, кракены… – ехидно говорил Жуга, свирепо кутаясь в овчинный мех. – А, Хансен? По мне одна лишь качка в десять раз страшнее, а уж про холода ты вовсе ничего не говорил.

– Мог бы сам догадаться! – огрызнулся тот, отрывисто и очень не похоже на себя.

Кай, или, как теперь называл его травник, Хансен, сильно изменился после Стронсея. Он сделался непредсказуемым, раздражительным, зато, по крайней мере, больше не молчал. С Жугой и Вильямом он говорил теперь охотно, только с эльфом разговор у него не клеился, будто Хансен знал или догадывался про чёрного лиса. С подачи травника новое имя быстро приклеилось к нему, тем паче, что на Хансена он откликался, а на Кая – нет. Они даже продолжили учёбу, хоть и не так энергично, как раньше. Он всё-таки был замкнут, этот новый Кай, держался так, будто боялся потерять контроль, и Жуга его понимал. Тил же, наоборот, косился на него с подозрением, явно не желая забывать, что тот играет на стороне врага.

Тил тоже мёрз, хоть и не так сильно, как люди. «С холодом можно бороться, – говорил он. – Вы закрываетесь и прячетесь, а надо пропустить его через себя, как дым через трубу. Пусть он войдёт и выйдет, а тепло останется». Впрочем, эти рассуждения не помешали ему одеться теплее. Что касается дракошки, то он вообще залёг под шкурами и не казал оттуда носа. Видно, проняло и его. Впрочем, на его счёт Телли не беспокоился, соответственно и травник не счёл нужным суетиться. Дракончик стал вялым, почти не двигался, но засыпать по-настоящему не торопился. Возможно, в его золотистых недрах потихоньку теплился огонь. Со слов мальчишки выходило, что дракошка извергал огонь, но только раз, когда на дом Рудольфа в Лиссе бросилась толпа. Способен ли он проделать этот трюк сейчас, Жуга не знал. Единственное, что он мог сказать с уверенностью, – Рик стал больше. Дракончик рос, пока тянулась шкура, хоть она уже помаленьку и начала затвердевать.

* * *

Той ночью Тил сидел и снова всматривался в небеса. На серебристых точках звёзд мерцала плотная вуаль тумана. Луна прикрылась тенью. Сидел так Тил уже не первую ночь, вытаскивая из разрозненной колоды памяти всё новые кусочки звёздных карт Ильмена. Он вспоминал названия, имена, и пенье звёзд тихонько отзывалось в сердце навигатора. Мерцал над головой Менельмакар – Небесный Меченосец, серп Валакирки пожинал колосья времени. Протянутой рукой искрилась Вильварин. Тил перевёл взгляд на седую Реку Серебра, нашёл на небе светлый огонёк Анарримэ, голубоватый Луиниль и яркую зелень Хэллуина. Даже названья, и те доставляли ему радость. Память возвращалась.

Неожиданно Тил нахмурился. Что-то было не так. Он посмотрел ещё немного, для полной уверенности отыскал среди блестящих точек красный глаз Карнила и растолкал Жугу. Дождался, пока он не проснётся окончательно, после чего объявил:

– Мы плывём не туда.

– С чего ты взял?

– Мы сбились с курса. Удалились к северу. Скажи Яльмару.

– А ты что ж не скажешь?

– Он мне не поверит.

Яльмар, который этой ночью самолично стоял у руля, и вправду поднял Телли на смех. Жуга стал защищать мальчишку, но добился лишь того, что разозлил варяга окончательно.

– Жуга, опомнись! – воскликнул он. – Что ты говоришь? Думаешь, что я соображаю в мореходном деле меньше, чем этот молокосос?

– Он навигатор эльфов, Яльмар, – попытался спорить травник, – и он гораздо старше, чем ты думаешь. Сегодня ж звёзд почти не видно, как ты можешь быть уверен, что прав?

– Ну, хорошо же, хорошо. Иди сюда. Видишь эту штуку? – Яльмар показал травнику коробку с маленькой иголочкой внутри. – Она всегда указывает на север. Как я могу ошибиться или сбиться с курса? А теперь не дури и иди спать.

Однако уснуть Жуга не смог. Тил не стал ничего доказывать, ушёл на нос и с мрачным видом там уселся, но холодная уверенность, гнездящаяся в чёрной глубине его глаз, говорила сама за себя. Жуга лежал и вспоминал всё, что слышал про магнитные иголки мореходов. Так и так выходило, что Яльмар прав, но всё равно Жуга тревожился. А вскоре вдруг похолодало, тучи разошлись, и травник по вращенью звёзд почувствовал, как Яльмар медленно начал разворачивать корабль к югу. Он встал и направился на корму.

Яльмар выглядел смущённым.

– Такое дело, Лис, – не глядя на травника, проговорил негромко он, – выходит так, что прав был твой эльфёныш – к северу я чересчур забрал. Ума не приложу, как такое получилось. И стрелка вроде правильно показывает. Только вот… Гм… Ого!

Он посмотрел наверх и озадаченно умолк. Жуга проследил за его взглядом и тоже замер от удивления. По небу двигались какие-то полоски, тонкие лучи, сполохи света. Всё это матово мерцало и переливалось, похожее на яркую цветную занавеску. Жуга видел только белый, жёлтый и синий цвета, но и без того зрелище было фантастическое.

– Звёздный ветер, – послышался негромкий голос Тила. Оба вздрогнули, а Яльмар ещё и тихонько выругался. Мальчишка подошёл ближе и тоже взглянул на небо, потом на путеводную коробочку в руках у викинга и хмыкнул.

– Перемагнитил компас, – сказал он. – Это бывает.

И, больше не сказав ни слова, удалился.

Яльмар не нашёлся, что на это возразить, и долго смотрел ему вслед.

– Всё-таки что ему надо, а, Лис? – пробормотал он в бороду. – Зачем вам так понадобилась Исландия?

Травник испугался. На миг им овладело странное чувство, будто этот разговор уже был. Потом он вспомнил кладовую в доме Торкеля, подслушанный им разговор двух братьев, и успокоился.

– Поверишь ли, сам не знаю, – сказал он. – Мне хочется, чтоб это всё скорее кончилось. А Телли… Может, он просто хочет вернуться домой.

Варяг нахмурился.

– Я не знаю, где находится Альфхейм, – сказал он. – В старину мы думали, что он совсем рядом, но чем больше мы странствовали, чем дальше заплывали, тем дальше отодвигались границы мира. Наверное, граница есть – не может же быть так, чтобы у мира вообще не было края! Но одно я точно могу тебе сказать: он не в Исландии, этот край.

Жуга заинтересованно окинул взглядом горизонт.

– А что там, дальше, за Исландией?

– За Исландией? Вода. Потом опять земля, – при этих словах Яльмар крепче ухватился за стиринг, будто это должно было придать ему уверенности. – Старики рассказывают разное. Лейф Эриксон по прозвищу Счастливчик много лет назад, скрываясь от мести за убийство, отплыл из Исландии и плыл на запад несколько недель. Он долго плыл и уже хотел поворачивать обратно, как вдруг показалась земля. Он высадился там и назвал её Гренландией, и некоторое время викинги плавали туда за рыбой и костью и даже жили там, но после дело захирело, и о ней забыли. Если туда теперь кто и плавает, то редко. Там живут скрелинги [75], они строят дома из снега, одеваются в шкуры и жрут сырое мясо. А ещё, говорят, ладью другого викинга, Бьярни Херлуфсона, ветром и течением отнесло ещё дальше на запад. Когда он возвратился, то рассказывал о далёкой и лесистой земле, где так тепло, что растёт виноград, и где живут другие, красные скрелинги, у которых не растёт борода и которые поэтому раскрашивают себе лица цветной глиной. Я не знаю, что из этих рассказов правда, а что нет, но на свете случались вещи и более странные. Если хочешь, сам потом спросишь. У меня в Исландии родня – троюродный брат, Хьялти Кентильссон, племянник Гисли Квашеного. Если выдастся возможность, то заглянем и к нему. А пока… Что я могу ещё сказать? Там нет Альфхейма, Лис.

Он замолчал, и больше они об этом не говорили, но Жуга заметил, что с той ночи варяг стал относиться к маленькому эльфу с большим уважением.

Незаметно мысли травника переместились с Вильяма на Хансена, а после – на полуночного стрелка. В последние несколько ночей Жуга спал беспокойно. У травника и без того был чуткий сон, а холод, качка и ощущение опасности заставляли просыпаться от малейшего скрипа. А уж шорохов и скрипов на корабле было достаточно, чтобы не спать всю ночь. Впрочем, в глубине души он сомневался, что враг рискнёт напасть – сейчас это было бы слишком уж заметно. Кай был фигурой противника, но он был вне подозрений, Жуга чувствовал, что может ему доверять. Опасней был другой, который играл за охотника.

Жуга медленно нашарил взглядом сперва Хельга, потом Винцента. В отличие от него, оба выглядели бодро, добросовестно стояли вахту днём и оглушительно храпели по ночам. Если кто из них и был убийцей, у него было редкостное самообладание.

– О чём задумался? – спросил его Кай.

Жуга усмехнулся.

– Если честно, о том, как поймать волосатика.

– Волосатика? – Брови Хансена удивлённо поднялись. – Ты хочешь сказать – безволосого?

– В общем, да. Не идёт из головы история про эту семейку богов.

– Богов? Каких богов?

Жуга в нескольких словах пересказал ему свою беседу с Ашедуком. Тот рассеяно выслушал и задумался. Плотнее запахнулся в плащ и сунул руки под себя, пытаясь их согреть. Жуга не без удовлетворения заметил, что за последнее время Хансен несколько раздался в плечах от работы за вёслами и с каждым днём всё больше походил на настоящего, нормального парня, разве что борода у него не росла. Сам Жуга не рисковал бриться на таком холоде и качке и постепенно зарастал неряшливой щетиной, которая его изрядно раздражала.

– Что толку спорить, – проговорил наконец Хансен, – даже если это и было, то давно прошло. Людям часто требуется кто-то, кто был бы умнее и сильнее их. Самих богов, то, как они выглядят и что они делают, понять нельзя. А все их похождения, вся их «божественная» сущность – всего лишь тень, удобная для понимания форма, в которую их облекает человек, чтоб брать потом пример. Или, наоборот, не брать.

– Ашедук не человек.

– Всё равно, – досадливо отмахнулся Хансен. – Удобная форма, в которую их облекает человек, гном или какой-нибудь рыжий придурок, который вообразил себя невесть кем и теперь от этого страдает. Это ты хотел услышать?

– Хм-м, – сказал травник. – Хм-м…

И умолк.

Когда они заговорили снова, речь пошла уже о том, кто в них стрелял.

– Проколот козелок? – хмыкнул Хансен, бросая короткий взгляд в сторону Винцента. – Странно… Я не обратил на это внимания. Хотя загадка нетрудна: козелок любят прокалывать себе пираты на Средиземном море. Возможно, он итальянец, этот ван Хейден, и зовут его не Винцент, а Винченцо. А кольцо осталось от браслета на галерах, откуда он сбежал или освободился после срока, а может быть, вообще ходил беневолентом [76]. Ты видел, как он работает веслом? Он может сутками грести. А как он тархоню ест? У них там, в Италии, есть похожая штука – макароны. Так что всё одно к одному.

– Да он что хочешь сожрёт, – буркнул Тил, слушавший до этого молча.

– Посидели бы вы пару лет на бобовой баланде, посмотрел бы я на вас.

Жуга потёр шрам на виске. Закашлялся, плотнее запахнул куртку.

– Да, с таким весёлым прошлым он вполне мог в нас стрельнуть, – с некоторой, как показалось Тилу, неохотой признал он. – Но это было бы уж слишком очевидно. А ведь он ещё почти не видит на один глаз. Арбалет не для него.

– Он мог соврать, будто не видит, – резонно возразил на это Тил. – К тому же, у него прицельная рука.

– Прицельная рука? – Жуга заинтересованно поднял голову. – Это как?

– Он стреляет навскидку. Даже не щурит глаз.

– Я тоже так могу.

– Но он попадает. А ты – нет. Помнишь ночь, когда мы изловили пикта? Винцент бы подпустил тебя поближе и не промахнулся. Это Хельг.

– А что, Хельг стреляет хуже Винцента?

– Конечно! Викинги презирают стрелы, считают их оружием трусов. Сам посуди: они захватили с собой всего один арбалет, и тот, наверное, случайно – просто забыли выбросить. Где ему было научиться? Какой он стрелок после этого?

– Н-да… Оба могли стрелять.

– И оба могли промазать.

На этом месте спор внезапно утих.

– Значит, мы ни к чему не пришли, – подвёл итог Жуга.

– Значит, ни к чему, – вздохнул Тил.

Они переглянулись.

– А может, просто поговорить с обоими? Так, невзначай.

Хансен покачал головой.

– Они наверняка ничего не скажут. Ни тот, ни другой.

– Кто знает, – хмыкнул Телли, – может быть, стрелявший выдаст себя тем, о чём промолчит.

Жуга задумался.

– Не так глупо, как кажется на первый взгляд, – признал он наконец. – Но я за это не возьмусь. Уж слишком они спокойные оба, что Хельг, что Винцент, словно и впрямь знать ничего не знают. Убийцы так себя не ведут. Если стрелял кто-то из них, он был бы сейчас настороже, следил за нами, что ли… Не знаю, как вам, а мне всё это чертовски напоминает эту самую… пиесу Вильяма. И задача та же – как не наказать невинного. По-моему, мы уже запутались, кто друг, кто враг, кто просто так. Кстати, Тил, что нового на доске?

Телли нахмурился и молча потянул из мешка игральную доску. Жуга уселся поудобнее. Соображалось туго – у него с утра сегодня снова разболелась голова. Он с силой потёр ладонью лоб, виски, вздохнул и покачал головой.

– Этот выстрел у меня уже в печёнках сидит, – признался он. – Ночами не сплю. Может, чёрт с ним, а? Может, мы и впрямь обознались? Может, мы вообще не правы?

Хансен пожал плечами:

– На логику не всегда можно положиться. Хотя в одном ты прав – убийцы так себя не ведут.

За холодами и тяжёлой работой они давно не вспоминали об игре, и это натолкнуло травника на определённые размышления. Жуга не раз настаивал на том, чтоб поделиться с Хансеном их догадками, но Тил был непреклонен. Тем не менее даже он счёл разумным рассказать Хансену про ход дракона, ладью и другие странности игры.

– Ладья? – Хансен нахмурился. – Я сразу не могу сказать, мне надо подумать. А что до дракона… Ты ничего мне не рассказывал про пустыню.

– Мне это тогда не казалось важным, – уклонился от ответа Тил. – Так что ты думаешь?

– Ты знаешь, что такое рокировка?

– Рокировка? – Телли поднял бровь.

– В обыкновенных шахматах так называется королевский прыжок. Быть может, в АэнАрде дракону тоже разрешается делать что-то подобное, один раз за всю игру. Я не знаю всех правил.

– Как это делается?

– Король, то есть в нашем случае дракон, уходит на две клетки и прикрывается ладьёй. А после… – Тут Хансен вдруг осёкся и нахмурился. – Погодите, погодите… Сдаётся мне, я кое-что начинаю понимать. В некоторых странах шахматная ладья называется «Тур», то есть «Башня». А вы же что-то делали у башни! Помнишь, ты рассказывал?

– У Толстухи Берты? – спросил Тил. – Мы её взорвали.

Повисла пауза. Жуга неловко откашлялся.

– Так ты думаешь, что это и была вторая э-ээ… ладья?

– Ничего не могу сказать наверняка. Но очень похоже на то.

Здесь Кай заинтересовался чёрными фигурами, и травник стал подумывать, как бы незаметнее сменить тему, как вдруг их размышления весьма кстати прервал громкий крик Яльмара.

– Хэй, земля! – вопил варяг. – Земля!

Все повскакали с мест: «Где? Где?»

– Вон там, видите?

Рукою в рукавице великан норвег указывал на запад. Над чистой поверхностью моря поднимался чуть заметный на фоне вечернего неба белый дымный столб. Самой земли пока видно не было.

Жуга почувствовал, как сердце забилось сильнее. Сглотнул.

– Это уже Исландия?

– Гайрфугласкер, – Яльмар налёг на стиринг, разворачивая корабль к юго-западу, и пояснил: – Остров пингвинов. Видишь, вулкан дымится? Это хорошо. Ещё денёк – и мы на месте. Если нам ничего не помешает, конечно.

Жуга вздохнул:

– Надеюсь.

* * *

На море было неспокойно. Седые волны долгим штормом грызли берега. С высоты пенные валы выглядели как серебряные всадники на взмыленных конях, возникающие ниоткуда и гибнущие в бесконечной битве – чёрные и белые фигурки на огромной бесформенной доске. Свет луны искрился на волнах, слепые точки звёзд усеивали сизое, затянутое дымкой небо. Опираясь на посох, Жуга стоял на краю утёса в молчаливом одиночестве. Очень сильный, но до странности тёплый южный ветер (Яльмар называл его «южак») давно уже сбил капюшон с его головы и теперь рвал волосы в попытке растрепать недлинный «конский хвост», а когда не получалось, яростно свистел в ушах, швыряя травнику в лицо солёные брызги и морось. Тот даже не делал попыток закрыться, просто стоял и смотрел на гибнущие волны, принимая как должное ярость зимнего шторма.

Всё равно поколебать земную твердь волны были не в силах.

«Наверное, вот так и мы, – подумалось травнику, – куда-то движемся, чего-то добиваемся, сражаемся и гибнем под пальцами богов, драконов или просто других людей. А если так, какая разница, кто двигает фигурки на доске?»

Доска, эльфийский Квэндум, АэнАрда, не давала травнику покоя, волновала его всё сильней. Конец игры неотвратимо приближался, и всё чаще Жугу одолевали мысли, что будет… что будет… после. Ответа будущее не давало. И вот сейчас он вновь бежал толпы, чтобы подумать в одиночестве и попытаться мысленно проникнуть в прошлое, чтоб выяснить, как началась и шла игра.

Играл дракон. Играл во сне, и секретом это уже не было. Но травника сейчас тревожило другое: когда два корабля варягов, две игровые ладьи сошлись в бою, дракон не спал. И тем не менее…

Тем не менее даже тогда игра продолжалась.

Почему?

Какую лавину стронули мальчишка и дракон?

Ответа не было.

Жуга поймал себя на мысли, что всё ещё считает Тила мальчишкой. В какой-то мере так оно и было, и плевать на то, что эльфу четверть века. Тил был мальчишкой в другом смысле – ребёнок действует и думает иначе, нежели взрослый. Не головой, но всё равно иначе. Руками, ногами… Чем угодно, но не тем, что между ног. И дерзость у мальчишки тоже иная – выпендрёжная, показная рисовка. Он не способен трезво оценить опасность, но способен отступить, когда не прав. Или позвать на помощь. Ему не свойственна тупая гордость, он не знает, что такое долг – долг воина, учёного или наездника дракона, ищущего Путь.

Рик был таким же. Его атаки были лёгкие, азартные, но планов он не строил. Рик не сражался – он действительно играл, и упоение игрой, несвойственное взрослым, заставляло его делать неразумные, нелепые ходы. Ходы непредсказуемые. И поэтому сначала Рик выигрывал. Но на одном азарте долго не продержишься, и рано или поздно Рику всё равно понадобилась помощь. Экипаж. Команда. И фигурки зажили своею жизнью. Нет, – поправил себя травник, – не своей, не их жизнью. Нашей. Им всё-таки удалось вырваться из-под влияния игры, хотя и очень странным образом. Жуга чувствовал, что его догадка верна – играл уже не Рик и даже не Тил. Играли все они. Все четверо.

И Олле. Маленький канатоходец Олле, вечный пересмешник и невидимый подсказчик, самодельная фигурка деревянного бродяги. Джокер в карточной колоде.

А тот, другой, постепенно сдавался, потому что двигал мёртвые фигуры, поскольку знал, что иначе нельзя, что иначе не делают, иначе опасно. Неизвестно, что может произойти, если дать фигуркам волю, вдруг они откажутся сражаться и умирать? Поэтому лучше будет ничего не трогать и оставить всё как есть.

Ведь только ребёнок может беспечно пойти и поймать волосатика.

Темнело. Помаленьку стало холодать. Жуга набросил капюшон и придержал его за края. Сосредоточился и попробовал, как советовал Тил, «пропустить холод сквозь себя». Получилось плохо. Позади послышалось пыхтение и шорох осыпающихся камешков, травник обернулся и разглядел в сгущающихся сумерках широкоплечую фигуру Яльмара – варяг карабкался по склону, время от времени останавливаясь и всматриваясь в темноту. Наконец он подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть стоящего. Из груди его вырвался вздох облегчения.

– Вот ты где! – он поравнялся с травником и шумно перевёл дух. – Ну, ты хорош, нечего сказать! Ушёл на пять минут, пропал на час.

– Так долго? – поразился тот.

– А то! Я все окрестности обшарил, уже думал, что тебя ненароком волной смыло. Ты чего тут торчишь?

Жуга перевёл взгляд на море.

– Думаю.

– Что, в доме думать места мало? Ещё только тебе не хватало заболеть. Идём в тепло, обсохнешь. К тому же еда поспела.

Жуга кивнул и вслед за Яльмаром зашагал туда, где в темноте светилось жёлтое оконце.

На первый взгляд идти было недалеко, но за то недолгое время, что они пробыли в Исландии, Жуга уже успел усвоить, сколь обманчива бывает эта ровная поверхность бесконечных кочковатых тундр и каменных проплешин. Огонь не приближался очень долго. Жуга теперь охотно верил тем историям, в которых люди замерзали, не добравшись до жилья каких-нибудь несчастных полверсты. Да и сегодня, будь хоть чуть холоднее… Травник поёжился.

Варяг шагал размашисто, привычно выбирая путь, заледеневшие кочки хрустели под его ногами. Жуга, напротив, постоянно спотыкался, не потому, что плохо видел, просто не привык ходить по бесконечному болоту. Вдобавок сапоги, такие удобные на корабле, оказались чересчур тяжёлыми и холодными для берега. Яльмар раздобыл для травника местную разновидность обуви – что-то вроде меховых чулок, крест-накрест перемотанных завязками, но к ним надо было приноровиться. Впрочем, Яльмар не спешил и то и дело останавливался подождать своего спутника.

– Я понял, в чём твоя беда, – торжественно сказал викинг во время одной такой остановки. – Ты слишком много думаешь.

– Вот как? – Жуга остановился перевести дух и рассмеялся. – Не знал, что всё так просто. А с чего ты это взял?

– Зря смеёшься. Не зря в «Изречениях Высокого» об этом сказано:

Человек неразумный

ночами не спит —

себя мыслями мучит.

Утро приходит —

усталым встаёт,

а заботы всё те же.

– Что, узнаёшь себя?

«А ведь, пожалуй, он прав, – подумал травник, глядя на широкоплечую фигуру викинга. – Уж если кому сейчас и спокойно, так это ему. Он не тревожится, не мечется, просто делает то, что считает нужным. Мне бы так. Нет, в самом деле, это он играет за ладью, а не его корабль, так же, как и Хальгрим играл за ладью чёрных. Странно. Я даже не задумывался над тем, как нам с ним повезло».

– Эй, ты о чём опять задумался? – тем временем снова окликнул его варяг.

– Так, – уклончиво ответил Жуга. – О хорошем. О плохом. О том, что с нами происходит.

– И чего больше?

– Что? – не понял тот.

– Чего больше, спрашиваю? Хорошего или плохого?

Жуга вздохнул.

– Плохого больше. Мы идём в никуда. Переходим реку и сжигаем мост. Вспахиваем поле и бросаем нашу мёртвую лошадь на земле. Ума не приложу, чем всё это может кончиться.

Яльмар некоторое время размышлял на ходу, кивая головой.

– Не бери в голову, – сказал он наконец. – Это всегда так бывает, особенно под конец истории. А счастливых концов всё равно не бывает.

– Почему?

– Потому что концов не бывает вообще. Вообще ничего никогда не кончается. Кончится одна дорога, начнётся другая. А если уж идти, так вперёд. И как бы плохо ни было в пути, помни, что всегда есть тот, кому сейчас ещё хуже.

Травник фыркнул.

– Это значит только то, что есть тот, кому хуже всех!

– Ха! Если б такой был один! Кто скажет, кто знает, сколько народу открывает последние двери каждое мгновение? Вот им, наверное, на самом деле плохо.

– Но ведь и мы когда-нибудь окажемся на их месте.

– Да, – вздохнул варяг. – Ты прав, зашиби меня Мьёльнир, тысячу раз прав. Но тогда ты точно можешь быть уверен, что хуже уже не будет!

Оба переглянулись, не выдержали и расхохотались.

Желтоватый отблеск медленно приближался, и наконец в темноте проступили очертания приземистого, распластанного по земле строения. Это была небольшая, если не сказать – маленькая хибара, притулившаяся в ложбине меж трёх невысоких холмов. Стены её были сложены из камня и корявых брёвен плавника, утеплённого снаружи толстыми пластами дёрна. Из отверстия в крыше вился дым, тотчас уносимый ветром. Жуге в который раз за эти двое суток подумалось, что она слишком мала для восьми человек… Или девяти.

А точней сказать – для пяти человек, дракона, эльфа и двух гномов.

И думалось там действительно плохо.

Минуло две недели с той поры, как причалили к исландским берегам, найдя приют в скалистой бухте Эскифьордюр. Жуга, как ни пытался, не смог это выговорить. А норвежцы невозмутимо сыпали названиями, рассуждая, где в это время года удобнее встать, и вскоре у травника голова пошла кругом от всех этих «Сейдисфьордюр», «Нескейпстадюр», «Кнаппаведлир», «Рейвархёбн» и «Брюнхоульскиркья». В итоге мореходы приютились в большом доме на ферме у очередного Яльмарова родича по имени Сакнус. Это был ещё не старый жилистый мужчина, носатый, рукастый, долговязый как весло и совершенно не похожий на Яльмара, но встретивший его весьма радушно. Дерево удалось сбыть исключительно удачно – как нарочно два-три окрестных фермера вовремя не подсуетились летом с починкой жилья и теперь устроили свалку, перебивая друг у друга подвернувшийся товар. Часть брёвен с удовольствием приобрёл Сакнус, а ещё часть Яльмар придержал на всякий случай. По поводу удачных сделок было сварено и выпито много пива, спето много песен и принесена в жертву Тору старая тощая лошадь. В итоге Жуга не сразу раскачал варяга на поиски. К тому же, все расспросы о таинственном Драконовом Ключе не дали ничего, и лишь на шестой день кого-то из домашних Сакнуса вдруг осенило, что это может быть большой горячий гейзер, который бьёт, не замерзая, на плато Хейкадалюр. Далее выяснилось, что гейзеров там множество, но лишь один, самый большой, так и называется – «Гейсир».

Теперь Жуга и Тил были совершенно уверены, что речь в предсказании канатоходца шла именно о нём. Дело было за малым – отправиться в путь. Но тут, как назло, к концу недели мореходов внезапно подкосили кашель и простуда. Слегли почти все. Телли и обоих гномов болезнь не тронула, но из экипажа кнорра на ногах остались только Яльмар, Хансен и сам травник. Жуга ходил по дому мрачный, грыз чеснок, поил больных отваром трав и разведённым уксусом, но помогало это мало. Излечились только Хельг и, как ни странно, Вильям. А ещё через день Тил, не менее угрюмый, чем сам травник, сообщил ему, что шкура у дракона стала роговеть в тепле ещё быстрее и почти совсем заскорузла. Так Рик мог и вовсе никогда не полететь.

Поразмыслив, Телли и Жуга решили более не медлить и выходить в поход на днях. О том, чтобы взять кнорр, и речи не было, добираться решили по суше. Яльмар заявил, что они оба наверняка сумасшедшие, и тотчас вызвался идти с ними, поскольку им требуется постоянный присмотр. Спорить с ним никто не стал, и все трое стали собираться в дорогу. Оба гнома с Хансеном в придачу тоже не захотели оставаться. Жуга не стал их отговаривать – их помощь могла пригодиться. Последним к походу в качестве проводника присоединился младший сын фермера – четырнадцатилетний любознательный мальчишка по имени Арне. Парень напросился сам, отец его сперва артачился, но после, заручившись словом Яльмара, махнул рукой и согласился. Видимо, к подобным чудачествам сына он давно привык.

– Всё равно дома не усидит, – сказал он. – Потом, надо же ему когда-нибудь взрослеть!

Именно тогда он и принёс в жертву Тору ту лошадь, и через день отрядец вышел в путь. Сакнус неожиданно расщедрился и дал им с со- бой в дорогу пару низкорослых вьючных лошадок мышастой масти с белой гривой, смирных и, как показали следующие дни, очень выносливых.

– Сакнус – годи [77], – пояснил Яльмар, – Человек Закона. Его слова имеют вес на тинге [78]. Здесь ему привыкли доверять.

Яльмар первый обнаружил, что за ними увязался кто-то ещё. Ни слова никому не говоря, на второй день варяг намеренно отстал, притаился за скалой и вскоре выволок к костру упирающегося барда. Возвращаться Вильям отказался наотрез, тем более что и провизию пришлось бы разделить. Разгорелся спор: брать Вильяма с собой или прогнать, в итоге травник плюнул и махнул на всё рукой. Так путешественников стало восемь, если не считать Рика.

А ещё через два дня их накрыл шторм. Ураганный ветер сбивал с ног, холод не давал дышать, и даже гномы не смогли разжечь огонь, чтобы просушить отсыревшую одежду и обувь. Лошади устали. Рик стал совсем вялым, безразлично плёлся позади и тормозил всю группу. Они вряд ли смогли бы выбраться, если б не их проводник: именно Арне сумел отыскать среди холмов бесформенную каменную хижину, которая служила окрестным жителям охотничьим домиком. Такие строения – здесь их называли «boër» – путешественникам попадались и раньше, но эта неказистая хибара, почти землянка, с маленьким загоном для скота, пришлась особенно кстати. Протёкшую крышу подлатали, навалив на неё пластинок битого сланца, а вскоре разожгли очаг и, наконец, впервые за два дня по-настоящему согрелись.

Шторм бушевал уже два дня, и неизвестно было, когда непогода кончится. Жуга вздохнул, нагнулся и вслед за Яльмаром пролез в дымное нутро натопленной избушки.

Внутри было невероятно душно, зато тепло. Посередине маленького помещения потрескивал огонь, над выложенным глиной очагом лениво булькал котелок. Всю хижину заполнили запахи гороха, пшёнки и промокших шкур.

– Ноги сырые, голова сырая, – пробурчал Вильям, с неудовольствием разглядывая травника. – Какого чёрта ты там шлялся столько времени?

Жуга ничего не ответил.

Бард с Хансеном расположились у окна, затянутого тонким промасленным пергаментом. В двух местах он продрался, отогнувшиеся уголки легонько трепетали на ветру. Натерпевшиеся от холода путники сначала порывались их зашить, но Арне их отговорил: дырочки, как выяснилось, были сделаны нарочно, чтоб сочился свежий воздух. Вильям еле слышно пощипывал струны лютни, Хансен дремал, привалившись к бугристой стене. Дракон загромоздил собой весь дальний угол и хорошо хоть вылезать оттуда не стремился. Остальные разлеглись кто где, подложив под рёбра одеяла и охапки старого сухого дёрна, в изобилии наваленного в хижине. Гномы спорили на своём гортанном языке, негромко, но с жаром – Жуга успел увидеть, как Орге сделал странный жест, будто указывал одновременно на землю и на небо, потом плюнул в костёр и умолк, отвернувшись и нахохлившись, словно большой неряшливый воробей. Из груды одеял сердито поблёскивали его маленькие выцветшие глазки. Завидев травника, все с облегчением задвигались и помаленьку сгрудились вокруг котла, а когда с едой было покончено, стали располагаться ко сну.

В хижине был маленький светильник, слепленный из глины, но всё масло из него путешественники выжгли ещё в первый день, когда пытались развести костёр. Жуга подбросил дров в огонь и смерил взглядом кучу сложенного рядом плавника. Нахмурился. Запас топлива не внушал опасений, но под утро могло похолодать. К тому же ветер сегодня был особенно силён. Жуга помедлил и потянул с потолочной перекладины меховую куртку.

– Ты куда? – вскинулся Хансен. – Не нагулялся, что ли?

– Пойду дров пособираю, – сказал Жуга. – Ну как до утра не хватит?

– Не надо, – Арне помотал головой. Все посмотрели на него. – Хватит с нас той сырости, которую вы принесли. Всё равно под утро выйдем в путь. Соберём дров для тех, кто будет ночевать здесь после нас, и сразу пойдём.

– Под утро? В путь? – воскликнул бард. – В такую бурю? Ты с ума сошёл!

– Ветер утихнет.

Вильям с сомнением поскрёб в отросшей бороде. Поймал блоху, поморщился и щёлкнул ею меж ногтей. Потряс рукой.

– Что-то верится с трудом, – сказал он. – Уж больно завывает. Откуда знаешь?

– Нам ещё долго идти? – перебил его Жуга. – Где он, этот Гейзер?

Мальчишка перевёл взгляд на травника.

– День, – он помедлил. – Может, два. Ветер утихнет. Если присматривать за костром, до утра дров хватит.

– Я присмотрю, – сказал Ашедук.

Усталость брала своё. Жуга кивнул, повесил куртку обратно и заёрзал, раскладывая на полу мозаику пружинящих пластов сухой травы, стараясь, чтоб комья глины не так сильно впивались в бока. Стянул с ног меховые сапоги, подложил под голову свой мешок, закутался в одеяло и закрыл глаза. Если гном брался поддерживать огонь, за костёр можно было быть спокойным.

Холод и усталость притупили острый коготок тревоги.

* * *

Проснулся травник от того, что его трясли за плечо. Открыл глаза и разглядел склонившийся над ним неясный силуэт. Волосы у человека были белые.

– Тил, ты?

– Вставай, – угрюмо сказал Телли вместо ответа.

Травник сел и огляделся. В хижине было темно – маленький эльф растолкал травника задолго до утра. Костёр почти погас, светились только несколько угольков. Фигуры спящих можно было различить с трудом.

– Что случилось?

– Гномы ушли.

– Что?!

От возгласа травника стали просыпаться остальные. Приподнял голову Вильям, зашевелился Хансен. Яльмар так и вовсе подскочил и схватился за топор. Жуга торопливо нашарил в темноте подсохшие за ночь дрова, подбросил их в очаг и раздул огонь.

Орге с Ашедуком в доме не было.

– Я ничего не понимаю, – Жуга с силой потёр виски и потряс головой. – Как ушли? Зачем ушли? Ты это видел?

– Нет, я от холода проснулся… Где твой меч?

Жуга обернулся и похолодел – мешка в изголовье не было.

– Мешок… – пробормотал он, поднял взгляд и вздрогнул, натолкнувшись на холодный антрацит внимательных эльфийских глаз. Казалось, Телли именно этого ожидал и потому не удивился. Все переглянулись. Яльмар громко и замысловато выругался.

– Яд и пламя, Тил, они забрали мой мешок!

– Мой тоже, – хмуро ответил тот.

– Но… там же меч!

Эльф медленно кивнул.

– Они забрали меч, – словно бы прислушиваясь к себе, повторил он. И, помолчав, добавил: – И АэнАрду.

Несколько мгновений в хижине царила тишина. Все молча переваривали новость. Затем Жуга вскочил и суматошно заметался, собирая вещи. Стряхнул с подошв приставшие комочки мха и принялся натягивать сапоги.

– Ты что, всерьёз намерен их догнать? – спросил Хансен.

– А ты что предлагаешь? – огрызнулся Жуга, остервенело затягивая ремни. – Сидеть и ждать, пока они к нам сами придут? Одевайтесь. Они не могли уйти далеко.

– Эй, Лис, остынь! – нахмурился Яльмар. – На камне следов не найдёшь. Откуда тебе знать, куда они пошли?

Казалось, фраза Яльмара заставила травника на миг задуматься, но только на миг. Он помотал головой и потянулся за курткой.

– Нет, я пойду. Я должен их догнать. Найду какую-нибудь гору повыше, может быть, оттуда разгляжу…

Хансен вскочил.

– Жуга, перестань! Ты ничего не сделаешь, только всё испортишь…

– Что ты несёшь, ну что ты несёшь?! – закричал вдруг тот, срываясь на визг. – Ты хоть немного понимаешь, что у них мой меч?! И доска! У, гады, рассчитали всё… Змея! Гадюка! – он остановился и топнул ногой. – Две змеи! А ты, – он обернулся к Хансену, сжимая кулаки, – ты тоже с ними заодно? Вы что, сговорились, да? Ну и чёрт с вами, яд и пламя, я один пойду! Никто…

Ни слова не произнеся, Кай Хансен вдруг шагнул вперёд и засветил Жуге пощёчину. Травник поперхнулся словами, бухнулся задом на свою лежанку и озадаченно умолк, держась рукою за лицо. Щека его зарделась красным.

– Прекрати орать, – отчеканил Хансен, – приди в себя. Ведёшь себя, как ребёнок, у которого отняли игрушку! Как будто ты, сам по себе, без этого дурацкого меча ничего не значишь.

Воцарилась тишина. Травник помотал головой, оглядел всех и потупился.

– Чёрт… – выругался он. Взъерошил волосы рукой. – Извини, Герта. Похоже, ты и впрямь права – я не в себе сейчас. Понимаешь…

– Не стоит благодарности, – кисло усмехнулся Кай. – Бывает с каждым. Сдаётся мне, они на это и рассчитывали, что ты помчишься за ними и сдохнешь в тундре.

Яльмар, недоумевая, переводил взгляд с Хансена на Жугу и обратно.

– Герта? – озадаченно повторил он. – Как – Герта? То есть… В смысле…

Он всмотрелся Хансену в лицо и ошарашенно умолк.

Лишь теперь до травника дошло, что он в запале назвал Гертруду старым именем. Он отвернулся и заёрзал, соображая, как теперь выпутаться из сложившегося положения, однако Хансен, к его удивлению, предпочёл не выкручиваться.

– Да ладно, – отмахнулся тот, – чего уж теперь… Тоже мне, тайна, известная всем. Я был Гертрудой, Яльмар. Я.

– А… э… ты? – варяг ошеломлённо выпучил глаза и покраснел до кончиков волос. – Зашиби меня Мьёльнир, как это понимать?

Арне молча, но с интересом наблюдал за происходящим.

– Да так и понимай.

– Я тебе потом объясню, – торопливо выпалил Жуга, в сумасшедшем темпе краснея то правой, то левой половиной лица. – Сейчас есть поважнее дела. Для начала, как…

– Нет, ты погоди! – Яльмар упрямо выставил в его сторону ладонь и снова повернулся к Хансену: – Так ты девчонка или парень?

Хансен устало поднял глаза к потолку.

– Ох, как мне всё это надоело… Да мужчина я, мужчина!

– А чего ж тогда ты в юбке шлялся?

– Надо было, вот и шлялся, – проворчал тот и вслед за этим, будто в рифму, добавил: – Чтоб никто не догадался.

Вильям прыснул, прикрылся рукой и полез в карман – не то за носовым платком, не то за бумагой и карандашом. Некоторое время Яльмар озадаченно кряхтел и скрёб в бороде, бросая на Гертруду/Кая/Хансена косые взгляды, потом развёл руками.

– Ну, Лис, с тобой не соскучишься! Как ты ещё только сам себя не обхитрил. И что у тебя за манеры – всякий раз, когда тебя ждёшь справа, так ты обязательно появишься слева!

Он повернулся к Хансену:

– Хоть теперь ты не врёшь?

– Доказательств надо? – огрызнулся тот. – И что прикажешь сделать? Снять штаны? Или в морду тебе заехать?

Заявление Хансена насчёт варяжьей «морды» показалось травнику несколько опрометчивым, но Яльмар, кажется, вполне удовлетворился этим.

– Клянусь Одином, меня давно так ловко не обводили вокруг пальца, – пробормотал он. – Пожалуй, с тех пор, как Зерги… ну, ты помнишь, Жуга.

Он снова смерил Хансена взглядом с ног до головы. Хмыкнул.

– Нет, но надо же… А ведь я к тебе чуть было не подъехал как-то раз!

Вильям с Жугой переглянулись. «И этот туда же!» – читалось в глазах у обоих.

– Как теперь тебя называть?

– Не всё ли равно? – устало отмахнулся Кай. – Зови, как звал, – Хансеном. А что до того, кем я был раньше…

Он не успел договорить: дверь скрипнула на кожаных петлях, и в хижину, шатаясь и держась за стену, ввалился…

– Орге! – изумлённо вскрикнули все пятеро.

А Рик ещё вдобавок что-то пискнул.

Выглядел маленький гном ужасно. Одежда его промокла, шлем на голове был разрублен, лицо и левое плечо покрывала бурая корка запёкшейся крови. Топора при нём не было. Прежде чем кто-то успел шагнуть ему навстречу, колени его подломились, и гном с грохотом повалился на пол.

Все повскакали с мест и бросились его поднимать. Через минуту маленького гнома уложили на лежак, сорвали с него куртку и закутали в одеяло: гном был холоден как лёд. Шлем с него слетел, открыв большую рубленую рану на голове. В тепле кровь заструилась с новой силой.

– Топором саданули, – со знанием дела сказал Яльмар, поднимая с земли разрубленный почти пополам гномский шлем. Просунул палец в щель и подвигал его туда-сюда. – Ещё б чуток поглубже – и готовь костёр. Хотя у гномов черепушка крепкая, да и колпак хороший… был.

– А может, он просто ещё молодой, – памятуя разговор на кладбище, встрепенулся Вильям. – Ну, я хотел сказать – для гнома молодой…

– Да, крепкий народ, – рассеянно поддакнул Жуга, осторожно трогая края раны. Пощупал гному пульс. – Человек давно бы перекинулся… Орге! – позвал он. – Орге!

– Хува тараз барук… – невидящими глазами глядя в потолок, пробормотал двараг. – Хува тараз? Кара-юзин ба хиши, Ашедук…

– Что он говорит? – засуетился Вильям. – Что он говорит?

– Замолкни, – коротко распорядился травник. Наклонился над дварагом. – Орге, что случилось? Орге, ты меня слышишь?

– Ай йя хал, Ашедук, тангар хази… Квэндум аррэ ал ап харг… Хува тараз…

– По-моему, он бредит, – высказался Хансен. Обернулся: – Тил, ты хоть что-нибудь понимаешь?

– Ни слова, только имя.

– Имя-то и я разобрал…

– Так это что же… это Ашедук его так приложил? – вскинулся Вильям.

– Больше ж некому.

Яльмар хмыкнул:

– Как знать…

Одно мгновенье травник колебался, кусая губу, затем решительно стащил с себя рубаху и повернулся к остальным.

– Вильям, – распорядился он, – выйди, снега набери. Тил, займись огнём. Яльмар, поищи дров. Герта… то есть, чёрт, прости…

– Не трать зря слов, – перебил его Хансен, – делай, что считаешь нужным, я помогу. А вот рубашку… Взял бы запасную, что ли. Эта ж грязная, небось.

– Нету жапашной, – угрюмо бросил Жуга, надрывая зубами краешек подола. Сплюнул. – В мешке была. Сам виноват, пусть радуется, что хоть эта есть. Однако, – он нервно усмехнулся, – последнюю рубашку на него трачу. Хотя, чёрт с ней – всё равно заплесневеет на здешних туманах.

Травник вздохнул и с треском оторвал от рубахи первую полосу.

– Кровь ещё течёт, – заметил Хансен, осторожно раздвигая слипшиеся, похожие на жёсткий мех гномьи волосы. – Ох, Господи… Он что, по земле башкой елозил? Ты взгляни только: пыль, грязь… Не воспалилось бы.

Травник пробежался кончиками пальцев от затылка гнома до виска и вытер руку о штаны.

– Большие сосуды не задеты. Череп цел. И потом, где это видано, чтобы дварагу чем-нибудь повредила земля?

– Всё равно надо шить.

– Чем? У нас даже ниток нет. Хоть из рубашки дёргай.

– У меня есть, – невозмутимо сказал Арне и протянул моток сапожной дратвы. – Это подойдёт?

Короткое мгновение Жуга таращился на мальчика, потом привалился к стене, закрыл лицо руками и тихо застонал.

– Дратва! – выдохнул он сквозь стиснутые пальцы, не зная, плакать ему или смеяться. – О-ох, дратва… Вы что, все с ума сошли? Ничего получше предложить не мог?

Хансен взял клубок и рассмотрел его.

– Не смолёная, – объявил он. – Если разделить на пряди, может, и сгодится.

Жуга махнул рукой: «Разделяй». Нагнулся над дварагом.

– Есть чем нитку протереть?

– Только ликёр.

– Ох, яд и пламя, – пробормотал Жуга, вращая глазами. – Ох…

Через полчаса двараг слегка отогрелся. Тело уже не было таким деревянным. Рану прочистили, после чего Жуга отжёг и изогнул сапожную иглу и принялся шить. Хансен взялся помогать, у него оказались быстрые и ловкие пальцы. Голову гному перевязали, вместе с ложем придвинули его поближе к огню, а Телли с ложки напоил его водой. Так и не придя в сознание, Орге погрузился в сон.

– Всё, – сказал Жуга, споласкивая в котелке испачканные руки. – Больше я не знаю, чем ему помочь: травы они сами спёрли.

– А может, заклинанием? – заикнулся было Вильям. Жуга покачал головой.

– Будь он человеком, может, получилось бы. А как лечить дварага, я не знаю. Хотя… – он на мгновение задумался, потом покачал головой. – Нет, лучше не надо: от добра добра не ищут. Полежит, глядишь, сам оклемается.

– Что делать будем? – спросил варяг. – А?

Жуга поднял голову:

– Ты меня спрашиваешь?

Ответом ему было молчание. Травник нервно дёрнул себя за волосы. Оглядел по очереди всех, задержал взгляд на Рике, посмотрел на Орге и нахмурился.

– Тил?

– Нельзя задерживаться, – отозвался тот, – и так все сроки пропустили. Где этот Ключ, Арне?

– Погоди, – остановил его Жуга. Покосился на лежащего дварага. – Гер… Хансен, как думаешь, скоро он придёт в себя?

– Орге? – тот пожал плечами. – Я не знаю. А зачем тебе?

– Порасспросить. Хочу узнать, что стряслось промеж ними. И где меч с доской. И куда Ашедук направился.

– А что потом? Не бросать же его тут!

– Может, к Сакнусу обратно отнести? – предложил Тил.

– Не донесём, – не дав ему договорить, хмуро высказался Яльмар. – Холод, ветер… Не донесём. Кто-то должен с ним остаться. Здесь остаться. Если Ключ недалеко, вернёмся через пару дней, а там… – он помолчал и после паузы закончил: – Там видно будет.

Травник подобрал ноги под себя и уставился в огонь.

– Яд и пламя, вилка, – пробормотал он, нервно обгрызая ногти. – Снова вилка…

– О чём ты?

– Ни о чём, – он встал. – Так. Нам придётся разделиться. Рик и Телли пусть идут до Гейзера. Арне покажет дорогу. Яльмар, пойдёшь с ними?

– Пойду, – кивнул варяг. – А…

– Есть смысл послать кого-нибудь в усадьбу к Сакнусу, – сказал Вильям. – Пусть помощь приведёт. А то у нас жратвы осталось – кот наплакал.

Друзья переглянулись.

– Дельная мысль, – одобрил Яльмар. – Раз так, может, ты и сходишь?

К такому повороту дела Вильям, похоже, был не готов.

– Да я бы… собственно бы… э-ээ… – мучительно замялся он, почувствовал, что влип, и смолк, не найдя разумных аргументов.

– Вот и отлично, – истолковав сомненья барда как согласие, удовлетворённо кивнул варяг. – Дорогу помнишь?

– Что я, маленький? – обиделся тот. – Найду как-нибудь…

– Но, но! – нахмурился Яльмар. – Ты нос-то не задирай, поосторожнее иди. Одного посылаем, если что случится, помочь будет некому. Как доберёшься, скажешь Сигурду: так, мол, и так – Орге ранен, пусть пришлёт пару человек на подмогу… Арне, ты в самом деле думаешь, что потеплеет?

– Должно потеплеть, – кивнул фермерский мальчишка. – Ветер уже стих. Дня три погода будет солнечной, а дальше… Дальше – не ручаюсь.

Яльмар оглядел остальных, прежде чем задать последний, уже ненужный вопрос.

– Кто остаётся?

– Я, – сказал Жуга.

– И я, – сказал, вставая, Хансен.

Все переглянулись и промолчали.

– Добро, – решил наконец Яльмар, усаживаясь и подбрасывая дров в очаг. – Дождёмся, пока солнце взойдёт, и делаем как задумали.

– Почему не сейчас? – спросил бард.

– Обледенело всё, – снисходительно ответил тот. – Сломаешь ногу в темноте – куда потом идти? Поесть, опять же, не помешает на дорогу… Да и потом, поспешность – она только при ловле блох хороша.

И словно в доказательство последних слов, варяг поймал блоху и с громким щелчком раскусил её зубами.

* * *

Уходили медленно. Одну из лошадей двараг увёл с собой, вторую после недолгого совещания отдали Вильяму. Все трое шли пешком. Брели вдоль берега, с опаскою ступая по камням. Не оборачивались, чтоб не видеть тех, кто оставался, чтоб не брать с собою чужую, лишнюю удачу, но и не оставить ненароком часть своей. Дракошка плёлся позади, виляя задом: он сегодня не успел согреться, шаг его был неуклюж. Жуга рассеянно смотрел им вслед. Казалось, что хорошая погода установилась ненадолго – он чувствовал, как медленно зудит и ноет незаживший шрам на голове. Кровь стучала за глазами. Несмотря на яркое солнце, было холодно.

Хансен обернулся:

– Как думаешь, они скоро вернутся?

Жуга пожал плечами. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Снедало что-то тёмное, как будто душу, словно рыбу, подцепили на крючок и медленно вываживают к проруби, где нет воды, а только воздух, который высушит жабры и заморозит кровь.

– Я чувствую его, – сказал он вдруг неожиданно для себя самого. Хансен снова обернулся, пристально взглянул на травника. Бессловесный взгляд, как у собаки – лишь тревога и вопрос в глазах.

– М-м?..

– Он здесь, – Жуга провёл языком по губам, ощутил горьковатую свежесть морозного утра и вдохнул прерывисто и глубоко. – Я чувствую его. Он здесь.

Он посмотрел наверх. Луна и солнце спорили на небе. Странный край…

– Ты думаешь… что это он? Тот, другой?

– Не знаю, – дёрнулось плечо. – Не знаю. Просто чувствую.

– Что именно?

– Горят огни. Тени в глазах… и вой – где-то глубоко… глубоко подо мной… как будто плавится душа. Иначе он не может. Это как… – на мгновение Жуга задумался, подыскивая подходящее сравнение, и закончил: – Это как весь мир в одном глазу.

– Что он чувствует?

– Страх.

– А ещё?

– Ему больно.

– А ещё?

Травник поднял взгляд.

– Он ждёт.

* * *

Шаг.

Ещё шаг.

Размеренность движения не позволяла мыслям течь свободно, подчиняясь ритму перехода. Море было тихим и спокойным, в небесах светило солнце. На снег ложились тени. Лёд и битый сланец покрывали берега. Кое-где проглядывали жухлая трава и мшистые зелёные кочки. С ребристых козырьков подтаявших прибрежных снежников сочились медленные капельки воды. Подошвы меховых сапог скользили: шаг, снова шаг, чёрное поле – белое поле… Недавний шторм прогрыз неровные проплешины земли в сплошном покрове снега, сквозь которые проглядывал чёрный базальтовый песок. Казалось, вся Исландия стала как одна гигантская игральная доска.

И сверху на доске – четыре маленьких фигурки: высокая мужская, две ребячьи и ещё одна – четвероногая, большая, золотистая.

Дракошка замыкал процессию, вертя хвостом и с любопытством поглядывая по сторонам; его когти, уже порядком затвердевшие, с хрустом крошили застывшую глину. Когда варяг оборачивался, Рик дружелюбно лез ему под руку ласкаться, что совершенно не сочеталось с его свирепой зубастой мордой. Всякий раз от этого проявления дружелюбия Яльмару становилось не по себе; он мужественно трепал дракона за загривок и невольно прибавлял шагу. Гладкая шкура была холодна.

Варяг не любил ходить пешком. Не то чтобы он уставал или страдал от жары, просто не любил. Пусть даже Арне оказался прав и погода в самом деле исправилась. Над головой синело небо с редкими мазками облаков. День ещё только перевалил за середину, однако горизонт на западе уже светился розовым – зимою солнце здесь не поднималось высоко. Яльмар, однако, так и не решился снять меховую куртку: ветер, хоть и тёплый, пробирал насквозь. К тому же опыт подсказывал, что куртка на плечах – это одежда, а куртка за плечами – это уже поклажа. А поклажи и без этого хватало. Глаза заливал пот. Пеший ход разогревал, мешок с припасами тянул к земле. Впрочем, как философски размышлял варяг, лучше париться, чем мёрзнуть.

День клонился к вечеру, а Тил и Арне шли и шли вперёд. И, в общем, были правы – устраивать привал перед закатом не имело никакого смысла. Чуть-чуть тревожила варяга тишина. Конечно, было не до разговоров, но Тил, казалось, не хотел ни о чём говорить, да и Арне, несмотря на свою жадную до новых знаний душу, тоже отличался прямо-таки нездоровой замкнутостью. Так они и шли в молчании, остановившись только днём на полчаса – перекусить лепёшками и вяленой бараниной. Полоски солоноватого подвяленного мяса (мировецкая закуска под пивко) всухую вызывали только раздражение и вязли на зубах. Кусок не лез в горло. В животе у викинга урчало, Яльмар то и дело ловил себя на мысли, что ждёт не дождётся полновесного, нормального привала с ночевой, обедом и костром.

В очередной раз повернули за какую-то скалу. Арне остановился в основании глубокой балки, огляделся, подошёл к огромной засыпанной снегом коряге, выброшенной на берег, и пнул её. Плюнул на снег. Повернулся.

– Здесь остановимся, – он сбросил мешок и расправил плечи.

– Так не темно ж ещё, – сказал Яльмар. – Дорогу видно.

– Лучше места не найти, – спокойно возразил мальчишка. – Дров много, и от ветра есть где укрыться. Домов тут всё равно нет.

Больше возражать варяг не стал, молча вытащил из-за плеча топор и принялся рубить корягу на дрова.

Темнота упала быстро. Сумерки сменились ночью так, словно задули светильник. На небе высыпали звёзды. Запылал костёр. Единственный на всю компанию котелок оставили в землянке – надо было в чём-то готовить отвар для раненого гнома. Арне размочил в кожаном ведре полоски мяса и теперь поджаривал их на раскалённом плоском камне. Камень уже дважды треснул. Дрова дымили, парились, стреляли искрами. Из дырочек, проточенных в колоде червячками и личинками, толчками пузырилась пена. После нескольких с трудом проглоченных кусков аппетит у всех троих пропал. Распаковали спальные меха. Яльмар разомлел от близости огня и теперь лениво наблюдал за тем, как Тил снимает башмаки.

Яльмар никогда не видел, что за ноги у эльфёнка: предложенные Сакнусом меховые сапоги тот отказался взять. Яльмар ожидал увидеть что угодно – копыто, перепонки между пальцами или вообще шесть пальцев на ноге, но ноги у мальчишки оказались самые обычные, быть может, чуть поуже, нежели у прочих. Норвег задумчиво поднял голову, натолкнулся на пристальный взгляд чёрных глаз и торопливо отвёл взгляд.

Молчание действовало на варяга уже совсем нехорошо – Яльмар нервничал. Хотелось встать и отойти, побыть с собой наедине, подумать. Это было странно. Теперь варяг понимал, зачем Жуга всё время уходил от шумных сборищ. «Один и Фрея, – подумал он, – я становлюсь таким же, как он. Думаю, наверное, много. Скоро тоже с ума свихнусь». Он встал, стараясь не глядеть в глаза мальчишкам, глухо буркнул в бороду: «Пройдусь», скорее, для себя, чем для них, и медленно направился вдоль берега – подумать, справить малую нужду, побыть наедине. Дракошка поднял голову, меланхолично проводил его взглядом, медленно зевнул и снова положил её на скрещенные лапы. Крылья острыми кожистыми складками торчали в стороны.

Осторожно, стараясь не наступать на скользкие камни, Яльмар перебрался через низкий длинный холм и здесь, в ложбине совершил свои нужды. Морские волны плескались возле самых ног, пологий берег был покрыт сплошной ледовой коркой. Варяг немного отошёл назад, набрал пригоршню снега и растёр лицо. Стряхнул с ладоней стаявшую влагу и долго стоял у кромки воды, глядя на уснувший океан. Горбушка матовой луны купалась в сизых облаках.

– Яльмар.

Тот вздрогнул и обернулся.

Эльфийские шаги были неслышны и легки, немудрено, что викинг не услышал Телли, пока тот не подошёл к нему вплотную.

– Чего тебе? – немного раздражённо и поэтому громче обычного спросил норвег и закашлялся.

Мальчишка медлил с ответом, ожидая, пока кашель смолкнет. Его тонкие белые волосы резко выделялись в темноте. Неверный серебристый свет луны подчёркивал кошачьи скулы, мелким отблеском кружил в его глазах. Варяг моргнул. Взгляд эльфа завораживал и вместе с тем пугал: невозможно было распознать – узки зрачки в его глазах, расширены или их там нет вообще.

– Ты зря меня боишься, – сказал Телли. – Я тебе не враг.

– Я? Боюсь? – расхохотался Яльмар. – С чего ты взял?

Сердце его, однако, частило.

– Страх в глубине тебя, – ответил Тил. – Он ищет любую причину, чтобы вырваться. Сейчас его причина – я. Ты сам так хочешь. А я не хочу, чтобы со мной был тот, кто мне не доверяет.

– А почему я должен тебе доверять? – опять немного резко возразил варяг. – Ты втянул всех нас в эту дурацкую историю, ты и твой дракон. Это по твоей милости мы сейчас идём неизвестно куда! Скажешь, я не прав?

– Нет. Не скажу.

Вновь воцарилась тишина.

Общаясь с Телли, Яльмар чувствовал себя странно. Словами он не смог бы объяснить, в чём заключалась эта странность, но сравнения, которые шли ему на ум, заставляли холодеть и гнали по спине мурашки. Как будто ты нанёс врагу удар, а у того из раны хлещет вовсе даже не кровь, а самая обычная вода. Или не вода, а скажем… скажем, пиво. Или ничего не льётся вовсе. А враг при этом не дёргается, не хрипит, не бьётся в смертных корчах, а спокойно улыбается и снова поднимает меч, как тролль или берсерк. Да, как берсерк, в экстазе боя забывший, что такое боль и смерть, и с пеной на губах смеющийся в лицо врагу… Впрочем, в глубине души Яльмар чувствовал, что Тил из тех противников, для коих меч – не самая ужасная угроза.

Внезапно Яльмар понял, что эльфёнок прав. Он никогда не понимал берсерков, божественное бешенство обходило его стороной. Страшила непонятность, неизвестность, невозможность объяснить. «Дайте мне цель, – всегда говорил он себе, – и уж я до неё доберусь». А что делать, если есть одно движение без цели, ожиданье без конца, игра, в которой непонятно, за кого играть и как?

И не играть уже нельзя.

– Мне кажется, ты понимаешь, – словно прочтя его мысли, вдруг заговорил Телли. – Тебя пугают не опасность и не я. Тебя пугает неизвестность.

– Почему он тебе помогает? – спросил варяг. Голос его хрипел.

Тил убрал с глаз прядь волос. Взглянул варягу в глаза.

– А почему помогаешь мне ты?

– Я?

– Ты, ты. Ведь я не тянул тебя, ты сам вызвался идти.

Яльмар не нашёлся, что на это ответить. Остервенело поскрёб в бороде. Тил невозмутимо уселся на камень, подобрал ноги под себя. Яльмар только сейчас заметил, что мальчишка бос, и теперь не мог оторвать взгляда от его ступней. Было холодно. По-настоящему холодно.

– Ну, я не знаю… – нерешительно промямлил он, кляня себя за эту нерешительность. – Мне казалось, кто-то должен идти с вами. Потому что Жуга и этот… Я не могу помочь больному дварфу. А идти на ферму – с этим справится и Вильям. Надеюсь, что справится.

– Ты говоришь, что по моей вине ты сделался несвободен, – сказал Тил. – Но свобода есть и бесполезность тоже. Свободный дом – ничейный дом, кто захочет, тот в нём и поселится. А ты ведь не умеешь и не хочешь быть бесполезным. Не так ли, а, Яльмар Эльдьяурссон? Это ведь ваша, людская черта – помогать друзьям, а иногда и недругам, за просто так.

Варяг молчал, слегка ошеломлённый поворотом в разговоре.

– А кроме того, – безжалостно продолжил маленький эльф, – ты наверняка хотел ещё и посмотреть, не выкину ли я какое-нибудь коленце. – Он усмехнулся, заметив, как Яльмар закряхтел и отвёл взгляд. – Хотел, хотел. Брось, Яльмар. Мир не делится только на друзей и врагов, на чёрное и белое. Всегда есть сумерки, полутона и свет, который мы не видим… то есть вы не видите. Незачем винить меня во всех бедах, ведь это очень просто – обвинить другого. Мы все упали в одну яму, и теперь нам надо сообща оттуда выбираться. Мы расстанемся, когда наступит срок, я обещаю, но сейчас я хочу сказать спасибо за то, что ты пошёл со мной.

Варяг долго молчал.

– Я всегда не мог взять в толк, – проговорил он наконец, – зачем вы, эльфы, в былые времена подкидывали нам на воспитание своих детей?

– А-а, – Телли, глядя в сторону, чуть склонил голову набок, будто прислушивался к голосам внутри себя. – Да. Ты правильно задал вопрос. Мы это делали затем, чтоб научиться сострадать, чтобы уйти от холода и равнодушия. Мы тоже не любим быть бесполезными. От долгой жизни устаёшь, наваливается скука. Пусть это больно, но для нас это великий дар – иметь друзей, детей… Любимых. Я слишком человек теперь, я не могу всё это объяснить. Но ты, наверное, и сам поймёшь.

Он отвернулся и уставился на небо. Взгляд его бездонных чёрных глаз кошачьего разреза сделался задумчив и печален. Варяг, пусть на одно короткое мгновение, но почувствовал холодную тоску по призрачным мирам, которых он не мог увидеть. «Там нет Альфхейма, Лис», – вдруг вспомнил он свои же слова. А где он? Где та прародина народа эльфов, из которой они вышли и в которую потом ушли? Тил смотрел на звёзды так, как узник смотрит за окно своей темницы – с грустью и тоской от невозможности здесь больше пребывать и невозможности отсюда вырваться. Яльмар снова ощутил, как чужд и как одновременно близок людям этот сказочный народ, для которого весь мир стал клеткой, который уже вышел за пределы понимания, и даже – за пределы бытия. Который вышел и ушёл… Куда?

В небытие?

В забытие?

Перед мысленным взором Яльмара возникли силуэты белых кораблей с высокими носами и парусами из самоцветных камней, наполненными звёздным ветром, тем самым, что едва не сбил с пути его корабль. И драконы. Да, драконы! Золотистые, большие, с всадниками на спинах… Варяг невольно оглянулся на костёр.

Единственным, кто мог отыскать обратный путь, был Рик.

Яльмар чувствовал себя так, будто обнаружил в борту своего корабля дыру, о которой раньше и не подозревал. Через мгновенье он поймал себя на том, что его губы сами шепчут строфы старой висы:

Сохнет сосна

одинокая в поле,

отвалились кора и иглы.

Таков человек,

никем не любимый.

Сколько он проживёт?

Телли повернулся к нему и долго молчал. Затем кивнул. Один раз. Текучим, пластичным, коротким, красивым движением.

«Зашиби меня Мьёльнир, – в смятении подумал Яльмар. – Жуга помогает ему просто потому, что они друзья. Он не сулил ему ни царства, ни всезнания, ни власти, ни горшка с золотом. Зашиби меня Мьёльнир, как я не догадался? Однако у чертёнка ловко получается приобретать себе друзей…»

– Тил.

– Что, Яльмар?

– Расскажи, на что похожи ваши корабли.

– На стрекоз. На облака. На латную перчатку. На сетку жемчуга на волосах красивой женщины. На раковину. На танцующую девушку. На птичье перо.

Яльмар сморщил лоб, соображая, затем вздохнул и расстроенно покачал головой:

– Не понимаю. Не получается представить.

– И не получится, – ответил Тил.

Некоторое время они молчали.

– Зачем мы идём на Гейзер? – спросил наконец Яльмар. – Ты думаешь, это поможет твоему дракошке?

– Узнаем.

– Когда?

– Скоро.

…Когда они вернулись, Арне занимался странным делом – нагревал в огне камни и бросал их в ведро. Над водой клубился парок, рядом лежали приготовленные для похлёбки мясо и мука.

– Яльмар, – вдруг позвал мальчишка, – скажи мне, этот ваш Хансен… ты давно его знаешь?

– Нет, не очень. А чего?

– Он правда чародей?

– Хёг его знает, – варяг задумался. – Жуга мне говорил про Герту, будто та неплохо смыслит в алхимии. И в магии. И в книгах. Я сам видел, как она заклятьями лечила. Он даже к ней в ученики одно время пойти собрался, только не заладилось у них.

Старательно отводя глаза, Арне бросил в воду ещё один раскалённый булыжник и помешал ложкой мутноватую мучную болтушку.

– А ты не знаешь, не нужны ему ещё ученики?

– Хочешь в обученье поступить? – догадался варяг.

– Хотелось бы. Хочется узнать побольше, как всё вокруг устроено, и вообще. А неоткуда. Была одна книжка, и ту отец сжёг. Сказал, от них одна морока.

– Это он так зря, – укоризненно крякнул Яльмар. – Хотя оно, конечно, книги ещё никому ума не прибавили. Не знаю я, а врать не буду. Может, и возьмёт он тебя в подмастерья. Вернёшься, сам с ними поговоришь, с обоими… Что, готово варево твоё? Давай снимай. Жрать охота, сил нет.

* * *

– Что, рыжий, нелегко играть вслепую?

Жуга приподнял голову, всмотрелся в тёмный силуэт в глубине маленькой халупы. Покосился на Орге, на спящего Хансена и сел на лежанке, спустивши ноги на пол. Поморщился. Поскрёб ногтями кожу под разодранной рубахой.

– До чего же ты мне надоел, дурак канатный… – сонно выругался он. Провёл ладонью по лицу. – Даже выспаться из-за тебя нормально не получается. Чего тебе?

Олле скорчил расстроенную мину. Помахал рукой с зажатым в ней зонтиком и поставил его в угол. Обхватил руками согнутые ноги, обтянутые тонким, в ромбах, домино, и носком башмака толкнул в костёр отбившуюся деревяшку.

– Зануда ты, право слово, – недовольно сказал он. – Нет чтоб спасибо сказать за подмогу. Стараешься, из кожи вон лезешь, и вот тебе награда.

– Не очень, я смотрю, ты надорвался, когда нам «подмогал». Насоветовал ерунды. Доволен? Вон куда завёл, на край земли. Ни доски, ни меча. Да ещё у Орге в голове дыра. Глянь, – он указал на гнома. – Что, весело?

– Как знать, Лис, как знать… Быть может, ты хотя бы сейчас почувствуешь, каково это – видеть, но не знать, что видишь, знать, но не уметь сказать, что знаешь, говорить, но не уметь хоть что-то изменить.

– Молчать ты не умеешь, вот чего, – проворчал Жуга, уселся поудобнее и подобрал ноги под себя. – Ладно, давай короче. Что случилось? Разбудить Гертруду?

– Не надо. Всё равно игра кончается.

– А, Драконов Ключ, – понимающе кивнул и вслед за тем нахмурился Жуга. – Ну искупается в нём Рик, а дальше что? Куда идти, что делать?

Лицо канатоходца изумлённо вытянулось.

– Искупаться… где? в Ключе Дракона? – Олле захихикал. – Ты, должно быть, шутишь! Хотя, – здесь он на миг задумался, – может статься, кое-кому это придётся проделать. Да, очень может статься.

Жуга сердито фыркнул, ни дать ни взять – разъярившийся кошак. Глаза его пылали синевой.

– Мне не до шуток, Олле, – резко сказал он. – Давай начистоту: Тил и Яльмар справятся и без твоих дурацких советов. А вот где Ашедук?

– Ого! Вот как теперь ты задаёшь вопросы? – Олле сложил колечко из двух пальцев и через него взглянул на травника. – Это что-то новенькое… А может, всё-таки передумаешь за ним гоняться, а? Опасная эта затея – играть со сном дракона.

– Пытаешься меня отговорить? Напрасно. Я его из-под земли достану.

– Эй, эй, осторожнее с такими обещаниями: они иногда сбываются. А впрочем, поступай, как хочешь, моё дело – предупредить. Только помни, что проигрывать надо с достоинством.

– Чёрт тебя побери, как ты не можешь понять, что я не играл?! Можешь ты хоть раз помочь нам? Скажи хотя бы… – он замешкался и оглядел осточертевшую хибару, – ну, хотя бы – где мы будем послезавтра ночью?

– В темноте.

Терпение травника лопнуло. Нагнувшись, он нашарил у подножия лежанки меховой сапог и прямо так, не разгибаясь, запустил им в ухмылявшуюся рожу циркача. Олле мигом растаял в воздухе, сапог влепился в стену. Жуга негромко выругался и сел обратно.

Грохот разбудил Хансена, он зашевелился и выглянул из-под одеяла.

– Ты чего вскочил в такую рань? – спросил он, сонно моргая. Зевнул. – Что случилось?

В это мгновение взгляд его упал на зонтик, так и оставшийся стоять в углу. Объяснений больше не потребовалось.

– Олле?

Прежде чем травник успел ответить, послышалось негромкое: «Простите… Оп!», худая длинная рука на краткий миг обрисовалась в темноте, схватила зонтик и исчезла. Воцарилась тишина.

– У меня плохие новости, – медленно проговорил Жуга.

– Плохие новости? – Взгляд Хансена тревожно метнулся к лежащему гному и, не обнаружив ничего опасного, вернулся обратно. – Ничего не понимаю… Кто-то умер?

Жуга покачал головой:

– Кто-то умрёт.

Он медленно встал, подобрал недлинный шест, который выломал вчера из кровли старой хижины, и двинулся к двери.

– Куда ты?

– Разомнусь.

Светало. Разминался Жуга больше часа, то и дело слышались удары дерева по камню, гул рассекаемого воздуха и быстрый скрип снега под его башмаками. За это время Хансен успел натаять снега, поставить на огонь похлёбку и поменять повязку Орге. Маленький гном лежал без движения, и только грудь его размеренно вздымалась и опадала. Глаза дварага были закрыты. Горячка шла на убыль, и Хансену впервые за два дня подумалось, что Орге получил шанс выкарабкаться. Сквозь приоткрытую дверь в нутро натопленной избушки зверобоев медленно сочился холодок, угар ночного костерка вытягивало прочь. Мысли постепенно прояснялись.

Травник возвратился потный и взъерошенный, таща охапку дров, собранных на берегу. Притворил ногою дверь, швырнул в угол две половинки посоха, перехватил верёвкой рыжий хвост волос и принялся натягивать рубаху.

– Сломал? – сочувственно заметил Хансен.

Жуга поморщился.

– Гнильё.

Он подтолкнул обломки в костёр и уселся рядом. Огонь тлел еле-еле, подобранное на берегу сырое дерево не хотело разгораться. Жуга недовольно передёрнул плечами, скрестил над костром пальцы, напрягся на мгновение и резко выдохнул два слова. Пламя полыхнуло чуть ли не до потолка, потом опало до прежних размеров, но заплясало уже не в пример веселее. Вода в котле тихонько зашумела.

Хансен со стоном закатил глаза.

– Ну почему, почему такие способности достаются дуракам? – спросил он, обращаясь к потолку и гневно заламывая руки. – С таким расходом силы я бы вылечила пятерых больных или привила на новом месте восемь розовых кустов, а этот недоучка жжёт себя в костре! Жуга, у тебя совершенно нет терпения! Где те ограничения, которым я тебя учила? Ты совсем себя не контролируешь.

Как всегда в момент волнения верх одержала Герта – Хансен снова говорил о себе как о женщине. Жуга притворился, что ничего не заметил. Помолчал. Провёл ладонью по лицу, царапая отросшую щетину, посмотрел на пальцы и рассмеялся – нервно, резко, неожиданно.

– Мне кажется, я спятил, – объявил вдруг он. Хансен взглянул на него вопросительно, и Жуга пояснил: – Сейчас я видел мышь с копытами. Сначала думал – показалось, а потом она второй раз вылезла.

– Мышь с копытами? – теперь уже Хансен расхохотался. Вытер выступившие слёзы. – Ох, господи, Жуга, это лемминг! Просто лемминг. Мышь-пеструшка и ничего больше. У них зимой отрастают копытца, чтобы снег копать.

– Ах, вот оно что… А я уж невесть что подумал. – Травник с облегчением потряс головой. – Проклятая равнина. Плоская, как стол, ни деревца, ни кустика. Всё время так и тянет оглянуться. А тут ещё эти как выскочат…

– Ещё бы! Ты, наверное, так топотал, что перепугал их до полусмерти, – Хансен всё ещё улыбался, хотя глаза его посерьёзнели. – Что-то я не припомню, чтобы ты раньше бегал от мышей. В последнее время ты вообще принимаешь всё слишком близко к сердцу. Здесь север, Жуга. Все чувства обостряются, а ничего не происходит. Любое, даже самое малое событие становится как гром, как вспышка света. А ты и без того дымишься, как вулкан. Смотри не взорвись.

– Легко тебе говорить! – неожиданно резко огрызнулся тот, вскочил и зашагал по хижине, сутулясь, чтоб не стукнуться о потолок. – А с меня как будто кожу ободрали: я без этого меча будто голый. Олле ещё… Яд и пламя! – Жуга остановился, нервно отгрыз заусеницу. Топнул ногой, развернулся к Хансену лицом. – И ведь что самое смешное – Ашедук сам меня предупреждал, что проколет бурдюки!

– Проколет бурдюки? – удивлённо переспросил Хансен. Нахмурился. – Так. С этого момента давай поподробнее. Во-первых, когда предупреждал? А во‑вторых, что это значит: «проколет бурдюки»?

Сосредоточенно моргая от плавающего в воздухе дыма, Хансен выслушал рассказ травника и задумался.

– Чего молчишь? – спросил Жуга.

– Постой, не торопи. А знаешь, интересная получается история. Как ни крути, везде один конец: хочешь остаться в живых, хочешь, чтоб тебя не предавали – не имей друзей. Так, что ли, получается?

– Получается, что так. Не взял бы я его с собой, сидел бы сейчас спокойно.

– Знал бы прикуп, пил бы пиво… Ведь сразу можно было догадаться, кто стрелял!

– Догадаешься, как же, – буркнул травник. – Мы ведь лысого искали.

– А Ашедук какой был?

– Кто знает! Он колпака при нас ни разу не снимал… Хитрый, зараза, слов нет.

– Да, запутались, – признал Хансен. – Значит, говоришь, он как бы их король?

Жуга поднял голову. Впервые за весь день в его глазах проглянул интерес.

– Почему «как бы»?

– Насколько я знаю свободных гномов, вряд ли ими можно править. Что он задумал?

Травник пожал плечами. Не ответил. Вместо этого потянул к себе сумку и вытряхнул оставшуюся провизию на одеяло. Поворошил рукою твёрдые лепёшки сухарей, кручённые двойным жгутом полоски вяленого мяса и сушёную рыбу, отложил в сторонку толстый брус копчёного сала. В другом мешке была крупа и сушёные ягоды, Жуга не стал их распаковывать, только взвесил на руке. Гора провизии на первый взгляд выглядела внушительно, но было ясно, что даже при самом экономном расходе на троих её едва хватит на неделю. Последние два дня двараг не ел – лишь иногда Хансену удавалось накормить его похлёбкой с ложечки.

– По берегам треска валяется, – сказал Жуга, ероша волосы рукой. – Волною набросало после шторма, она и замёрзла. Надо пойти собрать, пока птицы не склевали. Да и птиц неплохо бы пристукнуть парочку-другую. Смерть как свежатинки охота.

– Чем пристукнуть? Это тебе не пингвины. А арбалет гномы упёрли.

– Стрелы-то при мне, – Жуга показал колчан. – Короткие, конечно, но сойдут и эти. Найти бы деревяшку, лук соорудить. Дратва есть. Стреляю я, правда, плохо, но вдруг повезёт? Всё равно особо делать нечего.

– Постой, постой, – вдруг встрепенулся Хансен. – Зачем тебе ещё еда? Яльмар с остальными вот-вот вернутся, и обратно двинемся, а не сегодня завтра Вильям подойдёт…

Он помолчал.

– Ты что задумал?

– Я не собираюсь возвращаться, – угрюмо бросил травник, собирая всё обратно в два мешка. – По меньшей мере до тех пор, пока не рассчитаюсь с Ашедуком. Если всё сложится так, как напророчил Олле, и Рик полетит, я больше здесь не нужен. Управитесь одни. Я ухожу.

– Какого чёрта! – Хансен соскочил с лежанки и оказался перед травником. – Мы уже говорили об этом! Ты ничего не знаешь здесь, ты заблудишься и пропадёшь. Да и где ты собираешься его искать?

– Не знаю, – травник упрямо мотнул головой, стараясь не глядеть Хансену в глаза, и завязал горловину мешка. – Где-нибудь найду.

Хансен замер, кусая губу. Беспомощно оглянулся на лежащего Орге.

– Ты не можешь бросить нас одних. Что, если нам понадобится помощь? Подожди, пока не вернутся Яльмар и остальные. Арне может рассказать тебе о здешних местах… Да ты вообще слушаешь меня, нет?

– Хансен, – устало проговорил Жуга, – ты слишком многого не знаешь. Ты и понятия не имеешь, как для меня важны этот меч и эта доска. Я бы мог тебе об этом рассказать, но у меня нет времени – Ашедук уходит всё дальше, понимаешь? Всё меньше надежды, что я смогу его догнать.

– Гномы – неважные ходоки.

– У него лошадь.

– И верхом скакать не в их привычках. Он ведёт её в поводу.

– Всё равно, – упорствовал Жуга. – Ашедук упёр треть наших запасов, оба топора, твой арбалет, мой меч и мой мешок. И он торопится, потому что боится погони: он не знает, что Орге остался жив. Ты их недооцениваешь. Двараги могут идти весь день и тащить груз в половину себя, они выносливые, как ослы…

– Полегче со сравнениями, Лис! – внезапно раздалось со стороны лежанки.

Жуга и Хансен вздрогнули и обернулись.

Маленький гном приподнялся на локтях и теперь буравил их мрачным взглядом из-под съехавших грязноватых бинтов. Вид у него был до ужаса серьёзный и вместе с тем нелепый и комичный.

– Яд и пламя, – пробормотал Жуга. – Чтоб мне лопнуть, Герта, посмотри – да он сидит!

– Не только сидит, но и ругается, – поддакнул Хансен.

– Не только сижу и ругаюсь, но и выйти хочу по нужде, – огрызнулся гном, яростно выпутываясь из одеяла. – Клянусь Имиром, меня давно так здорово не били по башке… Ах, Ашедук, Ашедук… Чего уставились?

Травник бросил быстрый взгляд на костёр, где закипало варево.

– У нас всего один котёл, – сказал он. – И мне, честно говоря, не очень хочется, чтоб ты использовал его как ночную посудину. Но если по-другому не получится, уж лучше так, чем на кровати…

– Не нужно, – Орге сделал ему знак остановиться. – До угла, пожалуй, я дойду. Ну-ка, помогите мне встать.

Поддерживая гнома с двух сторон, Жуга и Хансен вывели его наружу и тактично отвернулись, пока тот занимался своими делами. Струя журчала по камням минуты две, Жуга невольно поразился, как двараг вообще не лопнул от такого воздержания. Немудрено, что он сегодня пришёл в себя, хотя человека этакая рана продержала бы без памяти недели две.

– Нам есть о чём поговорить, Жуга, – сказал двараг, завязывая штаны и глядя снизу вверх на травника.

– У меня к тебе тоже есть пара вопросов, – нетерпеливо теребя себя за ухо, хмуро отозвался тот. – Во-первых, объясни, зачем вы украли мой меч и доску. Затем скажи, кто и зачем стрелял в меня? И наконец – куда ушёл и что задумал Ашедук?

– Ты говорить кончил? – подождав, осведомился гном. Жуга кивнул. – Я теперь скажу. Сейчас мы в дом идём, я буду есть и пить. Большая миска мне нужна, желаю много съесть еды. А после отвечать мы будем на вопросы.

Похоже, удар не прошёл для гнома без последствий – он необычно строил фразы и весьма нетвёрдо держался на ногах. И всё же травник не смог побороть искушения.

– Ответь пока хотя бы на один.

– Отвечу разом на все три. Скавены, Лис. Колено Хиши. Ашедук думает об основании царства. И это он стрелял в тебя, хоть я был против.

Хансен присвистнул. Видно было, что он потрясён.

– Aut Caesar, aut nihil [79], – пробормотал он. – Так, Орге?

Гном лишь устало отмахнулся. Лицо его сделалось серым.

– Пойдёмте в дом. Я всё вам расскажу.

* * *

Едва три путника успели выйти из-за камней, покрытых влажным мхом и пятнами селитры, едва успели двинуться вдоль осыпей и длинного пологого откоса, дракошка бросился в галоп. Он мчался меж нагромождений валунов, подушек мха и грязевых вулканчиков, сверкая золотом чешуи и совершенно не глядя под ноги. Складки кожистых крыльев то топорщились от возбуждения, то опадали, то топорщились опять. Галоп был дикий, сумасшедший и ужасно быстрый.

Телли на мгновение остолбенел, сбросил с плеч мешок и припустил за Риком.

– Ихэл! – вскричал он. – Рик, ихэл! Айвэнгилэ! Рик, греч!

Но всё было бесполезно: измученный ходьбой и холодами маленький дракон что было сил мчался к тёплому, маячившему в глубине неровной котловины озерку, над которым колыхались облака пара. Голубоватая прозрачная вода неясно отражала эту белизну, на дне проглядывали камни.

– Куда он мчится? – изумлённо вскрикнул Арне. – Это ж Гейзер! Сварится, дурак!

Но Яльмар его уже не слушал и тоже бежал вниз по склону, скользя и оступаясь на окатышах. Он уже всё понял, и оставалось только ругаться сквозь стиснутые зубы.

Купаться дракошка любил больше жизни.

Весь предыдущий день все трое чувствовали, как теплеет воздух. Долина, где подземное тепло сочилось на поверхность, по мере приближения напоминала о себе всё отчётливей. Камни вокруг были чёрными от отливавшей радугой на солнце плёнки окислов. Над мокрой и оттаявшей землёй скользил туман – клокастый, желтоватый, с отвратительным запахом тухлых яиц. Лёгкие, но хорошо заметные в холодном воздухе струйки пара то здесь, то там вырывались из трещин в сером камне. Слезились глаза. Со всех сторон слышались свист, шипение, негромкое побулькивание горячих луж и дымовых вонючек, чавканье и хлюпанье, а грязевые фонтанчики издавали звуки вовсе неприличные. Рик долго топтался около каждой проталины, нервно принюхивался и возмущённо фыркал, если капельки горячей грязи брызгали ему на морду. Наконец, когда уже спускались сумерки, впереди замаячила седловина перевала.

– Лонг Ёкуль, – объявил Арне. Остановился, вытер пот со лба. – Мы почти пришли.

– Почти? – Тил поднял бровь.

– Ага. Долина гейзеров за этим перевалом. Пойдём вперёд или отложим на завтра? Устроиться удобней будет здесь.

Однако Тил не колебался ни секунды.

– Сейчас, – сказал он, неотрывно глядя вверх, на перевал. – Пойдём сейчас.

Закатное солнце окрашивало его волосы в красный цвет.

– Как скажешь.

Подъём был утомителен и долог. Беспорядочный хаос огромных валунов заставлял глядеть под ноги и соизмерять шаги, иначе можно было запросто попасть ногою в каменную щель и что-нибудь себе сломать. От тряски и прыжков болела голова. Изъеденные солнцем, льдом и ветром окрестные скалы имели формы самые причудливые и фантастические, однако любоваться ими у Яльмара не было никакого желания. Когда подъём закончился и перевал остался позади, а долина гейзеров открылась с высоты во всей красе, Рик, ошалев от этакого зрелища, присвистнул и помчался вниз.

«Проклятье, – думал Яльмар, громко топая по узенькой тропе и глядя на мелькающую впереди спину Телли. – Куда мы так спешим? Ведь всё равно не догоню. Да и что ему сделается? Побарахтается в озерке и вылезет… Проклятье!»

Мешок за его спиной подпрыгивал, гравий хрустел под ногами. Варяг ругался про себя, но чувствовал, что Телли прав. Неясная тревога усугублялась криками Арне, который, безнадёжно отстав, пытался их предупредить.

Рик мчался по склону холма Лугерфалл, словно бешеная лошадь. Телли и варяг бежали следом.

Арне кричал.

На протяжении веков гранитная нашлёпка острова в Атлантике подогревалась снизу, словно сковородка на огне. На глубину почти трёхсот локтей, под сердце скал, ветвясь, змеились тоненькие трещины разлома. Снег, лёд растапливались в воду и просачивались вглубь. Вода в течение веков растачивала камень, с каждым днём всё сильней. Тепло земли ворочалось, дремало, тонкая кора не сдерживала жар. Вода нагревалась. Десять, двадцать, сто – бесчисленное множество источников минута за минутой медленно копили горное тепло, копили, чтобы каждый час и двадцать семь минут вскипеть фырчащим, брызжущим фонтаном, вырваться в одно большое каменное горло и взлететь к небесам.

Раз в один час и двадцать семь минут Великий Гейзер извергал на высоту ста шведских локтей струю крутого кипятка.

Зелёное озерко не вызывало тревоги. Рик радостно зашлёпал по воде, с разбегу плюхнулся на глубину и забарахтался, повизгивая от восторга. Тёплая вода доходила ему до колен, дракошка прыгал и брыкался, брызги летели во все стороны. Телли чувствовал, как еле ощутимо содрогается земля, и понимал, что уже не успеет. Понимал и всё равно бежал.

– Назад! – кричал Арне, вертя руками, словно мельница. – Назад! Он вас ошпарит!

Тил не добежал. Ударил жар. Сотрясение земли взорвало воздух, невероятной силы свист и шипенье резанули по ушам, заставив Яльмара присесть. Рик взвизгнул, на мгновение завис в фонтане разлетающихся брызг, заверещал, забил ногами и… взлетел! Крыла расправились с хлопком, забили, загребая воздух. А Гейзер продолжал хлестать. Броня драконьей чешуи дымилась паром, порывом воздуха сорвало шапку с Яльмаровой головы. А ещё через мгновенье Рик вдруг выскочил из тени скал и вспыхнул золотом в закатном солнце. Тил, разинув рот, смотрел, как неумелыми, но мощными ударами дракошка поднимается в вышину.

Яльмар вдруг захохотал и что было силы хлопнул Телли по плечу.

– Зашиби меня Мьёльнир, парень, а ведь он летит! – вскричал он. – Летит! Он всё-таки летит!

Варяг набрал побольше воздуху и закричал что было сил:

– Лети-и-ит!

Подоспевший наконец к горячему источнику Арне насилу отдышался, некоторое время молча наблюдал, как Рик выписывает гордые и вместе с тем растерянные долгие круги в вечернем небе, и некстати произнёс:

– А вода-то горячая…

В этот момент дракон неловко заложил свой первый вираж, чуть не сорвался на крыло, но выровнял полёт и со второго захода приземлился на вершину огромной каменной глыбы. Уцепился всеми четырьмя лапами, потоптался, подвигал неуверенно крылами и сложил их. Посмотрел наверх, затем вниз, нашарил взглядом Телли, напружинился и гордо пискнул:

– Вот!!!

Тил и Яльмар посмотрели друг на друга и расхохотались. Они смеялись всё громче и громче, не в силах остановиться, а Арне лишь непонимающе косился то на одного, то на другого и растерянно повторял:

– Чего смеётесь? Ведь горячая вода же… В самом деле горячая…

Яльмар подошёл к озерцу, присел и тронул пальцем воду. Поскрёб под рубашкой широкую волосатую грудь. Обернулся:

– Как насчёт того, чтоб выкупаться самим?

* * *

Дракончик долго никого не подпускал к себе. То ли кожа у него ещё болела, то ли попросту боялся. Подпрыгивая и перелетая с места на место, он изводил их больше часа, прежде чем угомонился и дал себя осмотреть. Ко всеобщей радости все опасенья Телли развеялись, как дым – дракончику невероятно повезло: золотистая шкура успела затвердеть настолько, что кипяток не причинил вреда. Но Рику вряд ли удалось бы взлететь (а может, вообще расправить крылья), если бы он их не распарил перед тем в горячей ванне.

Пока они гонялись за ним, Гейзер снова выбросил струю кипящей воды.

– Ты, Рик, наверное, родился не в рубашке, а в кафтане, – заявил Яльмар, с кряхтеньем выбираясь из-под драконьего брюха. – Или даже в шубе.

– В своей драконьей шкуре он родился, – усмехнулся Тил. Он растянул крыло и посмотрел на свет тугую перепонку. Чешуйчатая кожа, несмотря на свою прочность, была на удивление мягкой и шелковистой, и только складки, малость затвердевшие, бугрились, словно жилки у листа. Телли покусал губу и в который раз покосился на коварное озерцо.

– Вот ведь как складно всё выходит, – пробормотал он. – Неужели в самом деле кипяток помог? Эх, взглянуть бы на доску, вдруг игра закончилась… Ну, что, давайте спать укладываться, что ли? Завтра двинемся обратно.

– Не надо бы спать здесь, – Арне коротко поёжился. – Тут всякое бывает. Многие не просыпаются. И зверьё, бывает, помирать приходит. А может, просто так приходит, а всё равно помирает.

– От чего? – насторожился Яльмар. Арне пожал плечами:

– А я знаю? Задыхается, наверное.

Яльмар почесал в затылке.

– Что же нам, обратно ползти, за перевал?

– Выходит, что обратно.

Тил нахмурился.

– Пожалуй, парень прав, – сказал он наконец. – И вот что: надо бы поторопиться. Будем пробираться, пока совсем не стемнеет, а поутру опять пойдём.

– Отчего такая спешка?

– Сам не знаю. Только чувствую – неладно что-то.

Тил как в воду глядел. Обратная дорога заняла у них два дня и ночь, и когда все трое добрались до старенькой избушки, то не застали там ни Хансена, ни травника, ни даже Орге.

– Да что ж такое? – недоумённо бормотал Яльмар, вороша давно остывший пепел очага. – Может, Вильям с Сигурдом пришли и нас решили не дожидаться? Быть того не может: я Сигурда знаю, он бы так не сделал.

– Эй, – позвал Арне, – взгляните.

На туго натянутом пергаменте окна, коряво выписанные углём, чернели буквы.

Все переглянулись.

– Не умею читать, – признался Яльмар. – А ты, Арне?

– Только руны. А это буквами написано. Наверное, по-немецки или по-голландски.

Телли долго молчал, сосредоточенно разглядывая надпись. Там было только одно слово, но что оно значило, оставалось загадкой. Наконец он вздохнул и тоже помотал головой.

– Не знаю, – объявил он. – Не могу понять. Здесь написано: «Снайфедльс» – и всё. Никаких объяснений.

– Снайфедльс? – вскинул голову Арне. – Это гора. К югу отсюда. День или полтора ходьбы.

– Только-то? – повеселел варяг. – За чем дело стало? Пошли.

Арне покачал головой:

– Я никогда там не был. То есть я, конечно, знаю, что такое место есть, но где оно, показать не смогу.

Яльмар казался растерянным.

– Но надо что-то делать! Это нам оставлено, чтобы мы знали, где искать. Тил! Придумай что-нибудь!

Некоторое время Телли размышлял, затем кивнул и вышел из хижины. Яльмар и Арне поспешили за ним.

– Рик! – позвал он. – Рик, иди сюда.

Дракошка подбежал, ластясь и подлезая под руку. Взглянул на Тила снизу вверх. Тот потрепал его по холке и присел, заглядывая ящеру в глаза.

– Жуга, – мягко сказал он. Рик мгновенно вскинул морду. – Понимаешь, Рик? Жуга. Искать. Аэлла хис, н’ес? Искать.

Короткое мгновенье Рик таращился на Телли, затем кивнул, расправил крылья и с коротким писком взвился в облака.

Тил встал, отряхивая руки. Повернулся к спутникам:

– Идём.

Tabula rasa

– Старый Дракон скончался!

Нерешительный

– Нет, я не думаю, что это была ошибка. И доведись мне сейчас выбирать, я поступил бы так же. Только, наверное, попробовал что-то сделать, прежде чем идти: дождаться остальных, подумать, помолчать… Но я не мог ждать, понимаешь? Он уходил. Ты понимаешь? Уходил. Никто не мог его догнать. Орге был прав. Но я всё же настоял на том, чтобы идти. Я долго клял себя потом, но это было после, а тогда… Тогда я ни о чём не думал. Ни Телли, ни Вильям с дружиной викингов так и не появились, и ничто не говорило за то, что они придут. Проклятая игра… Мы пёрлись к этой чёртовой горе с одним топором и одним ножом на троих. Я ничего не знал, но чувствовал, что должен, ДОЛЖЕН разыскать его! Я ведь не знал тогда, зачем… Ты слушаешь меня?

Ты слушаешь?

* * *

– Нелепость, – сказал Хансен. – Нелепость, авантюра и глупость.

– Снайфедльс, – словно бы не слыша его, задумчиво повторил Жуга, – Снайфедльс… Это далеко?

– Пешком – далеко, – Орге опустошил вторую миску с кашей, громко рыгнул и вытер губы рукавом. – Это вулкан, но потухший. На нашем языке мы зовём его Кара-юзин – «Чёрный Клык». Там дом Серых гномов.

– Зачем они ему?

– Ашедук мечтает возродить былую славу нашего народа, мечтает о Великом Царстве. Он думает, что такие вещи, как доска и твой меч, способны придать вес его словам.

– А они способны?

– А никто не знает. Хиши – очень древнее колено гномов, откололось так давно, что даже старики не помнят. Огонь земли здесь залегает неглубоко, это их и привлекло. Ты всё ещё хочешь идти за ним?

– Хочу, – кивнул Жуга.

– Упорный ты, Лис. Упорный… Как втемяшится тебе чего-нибудь в голову, не выколотишь. Не ходил бы ты. Не надо.

– Не отговаривай, всё равно пойду. Жаль, оружия нет.

Хансен вынул из-за пояса свой нож и молча протянул его травнику рукоятью вперёд.

– Мой топор поблизости валяться должен, – сказал Орге, сосредоточенно укутываясь в одеяло. – Помню, я тащил его, но обронил. Найдём, если поискать.

Травник помотал головой.

– Нож, топор – всё это ерунда, – сказал он. – Против этого меча с таким оружием не выстоять. Ты сам знаешь.

– Оно, конечно, так, – согласился Орге. – Только всё равно ведь тебя не отговоришь. Пойду с тобой.

– Ну уж нет! – вскинулся Жуга. – Вот этого не надо. Раненого я не потащу.

В ответ Орге лишь презрительно фыркнул.

– Подумаешь, голову сотряс.

– Скажи спасибо, что вообще не потерял! Вон, у тебя до сих пор глаза в разные стороны смотрят.

– К завтрему пройдёт, – беспечно отмахнулся гном. – Голова – кость, там болеть нечему. А вот тебе нельзя идти туда одному. Заблудишься в пещерах и пропадёшь.

– Это тебе с твоей разбитой черепушкой нельзя туда идти! – огрызнулся травник. – Ни одному, ни скопом.

– Ты не понимаешь! – гневно парировал маленький гном. – Это мой долг мести, мой умбар, и я этого так не оставлю.

Хансен задумчиво переводил взгляд с одного на другого. Покачал головой.

– Так мы ни к чему не придём.

– А нам и не надо ни к чему приходить, – сказал Жуга. – Я ухожу. Вы остаётесь.

– Нам всем нельзя идти, – спокойным голосом подытожил Хансен.

Травник устало махнул рукой и умолк. Некоторое время в хижине царила тишина, прерываемая только треском дров. Жуга по очереди оглядел Хансена и Орге. Лица у обоих были непроницаемо серьёзны.

– Ладно, – буркнул он, – чёрт с вами. Выходим завтра.

– Всё равно это глупость, – не преминул вставить Хансен.

– Ну так и нечего тогда тащиться за мной! Как будто если глупость делают трое вместо одного, она перестаёт быть глупостью… Давайте спать. Раз уж мы решили идти, надо отдохнуть перед дорогой.

– Дельная мысль, – заметил гном и, первым подавая пример, накрылся с головой и отвернулся к стене. – Только не вздумайте уйти и бросить меня здесь, – глухо донеслось из-под одеяла. – Предупреждаю: сон у меня чуткий.

Вскоре он захрапел.

Приятели подбросили дров в огонь и тоже стали укладываться спать. Однако сон не шёл. Через некоторое время Жуга уселся и потянулся за водой. Напился, собрал волосы в горсть, да так и задумался с флягой в руке. Хансен некоторое время неодобрительно глядел на него, потом тоже сел.

– Идёшь вразнос, Жуга, – с тревогой в голосе сказал он. – Расшатываешь себя, как гвоздь в доске. Далеко ль до беды.

– Хансен, перестань, – отмахнулся травник. – Без доски нам не выиграть, а меч… Мне без него нельзя. – Он снова отхлебнул воды и уточнил: – Пока нельзя.

– Это безрассудство, Лис. Безрассудство и гибель.

– Насрать, – травник плюнул в костёр.

– Терпение – вот чего тебе не хватает, – вздохнул Хансен. – Помнишь наш разговор на скале? Ты ещё спросил, когда мы начнём учёбу. Уже в то время мне это было ясно, и я просил тебя не торопиться. Смотреть на волны – это тоже надо уметь.

– Смотреть на волны, – пробормотал Жуга. – Да…

Из-под одеяла торчала косматая, со вздувшимся рубцом макушка маленького гнома. Травник некоторое время задумчиво созерцал её, потом перевёл взгляд на валявшуюся рядом миску из-под каши и усмехнулся.

– Нет, ты только посмотри, – сказал он. – Ещё позавчера этот двараг лежал пластом и дышал через раз, а сегодня каши стрескал целый котелок. Если б сам не видел, в жизни б не поверил.

– Vis medicatrix naturae [80], – невозмутимо пожав плечами, сказал Хансен. – Хотя немного полечиться ему бы не мешало. Три дня полного поста не красят человека… то есть я хотел сказать – гнома.

– Что верно, то верно… Однако же, какой рубец! Хоть рашпилем его скобли.

Он помолчал, потеребил отросшую рыжую бороду. Потряс головой.

– И как я его не раскусил?

– Кого?

– Ашедука. Думал, если он мне доверился, то он мне друг, и опять перепутал откровенность с честностью. Ведь знал, что нельзя им доверять! Гнилой они всё-таки народец, эти гномы. Прокати по столу золотой – верный способ проснуться с ножом в брюхе.

– Этот меч, – спросил вдруг Хансен, – почему он так опасен?

– Он не то чтобы опасен, – рассеянно ответил Жуга, – он просто – оружие. Очень хорошее оружие. Жаль будет потерять. А уж кому он служит – дело десятое. Это Золтан подстроил, чтобы он попал ко мне. А началось всё года полтора тому назад, когда в корчме в Маргене зарезали боярского сынка. Тогда же я и с Орге познакомился.

– Расскажи.

– Да долго.

– Всё равно рассказывай, я должен знать.

В молчании Хансен выслушал рассказ о том, как меч попал к травнику и как они, вместе с Золтаном и Бертольдом Шварцем, подорвали цитадель дварагов, а точней – плотину в этой цитадели.

– Ах, так, стало быть, это и есть тот самый Хриз, – пробормотал он. – Золтан говорил мне об этом деле, но я не думала… не думал, что это был ты. Оказывается, я многого не знала… То есть не знал.

– Да брось ты извиняться, – отмахнулся травник. – Я давно уже не замечаю твоих оговорок.

– Но при других-то мне нельзя ошибаться. А скажи, та девушка – Линора, кажется? – что связывало вас?

– Вряд ли тебе нужно это знать. Хотя… какая разница теперь?

Слово за слово, Жуга вновь принялся вспоминать, перескакивая с места на место. События чередовались в полном беспорядке, Хансен часто переспрашивал, и в итоге вся история растянулась чуть ли не на час. Закончив, травник вновь подбросил дров в огонь и потянулся за котелком.

– Всё равно сидим, – сказал он. – Хотя бы поесть на утро сготовим.

– Поспал бы лучше.

– А, – неловко отмахнулся тот. – Уж если на меня нашло, всё равно не усну. Уж я себя знаю.

Он потёр грудь, где раскалённый пламенем янтарь навек впечатал в кожу солнечный безглавый крест. След был едва заметен и вместе с тем вполне отчётлив. Жуга перехватил взгляд Хансена, потупился и затянул завязки ворота.

– Вот, выжгло, – буркнул он, не глядя Хансену глаза. – Когда в костре плясал там с этим… С Чёрным.

– Да, – сказал, помедлив, Хансен. – Может быть, теперь я лучше понимаю, что ты чувствуешь. На самом деле интересно, что бы было, если б ты остался у себя в горах, женился на той, первой… Но посмотреть уже нельзя.

– На первой? Ты о чём? А, Мара… Странно, – Жуга задумался. – Я вспоминаю о ней, как о чём-то далёком-далёком. Вроде было, а на деле будто не было. А ведь я думал, что любил её. А выходит, что нет? Иначе как же все другие – Зерги, Аннабель?..

– Вечной любви не бывает. Просто иногда жизнь кончается раньше, чем любовь. Есть прошлое и прошлое. Не надо их путать.

– Не понимаю… В чём разница?

– Одно можно вспоминать, но нельзя вернуть. Другое можно вернуть, но нельзя вспоминать.

– Однако… – травник казался ошарашенным. – Может, и так, – задумался он. – Но толку мало. Всё равно скребётся в душе, будто ноет. Не могу забыть. И больно.

– Зудит – значит, заживает, – кивнул Хансен. – Выкарабкаешься.

– Ты думаешь?

Хансен кивнул:

– Vis medicatrix naturae.

До утра Жуга не спал и грыз ногти, и когда с рассветом вышли в путь, по своему обыкновению не сказал ни слова о том, что было ночью. Лишь едва заметные круги темнели под глазами – от бессонницы и давящей усталости последних дней. И всё.

И больше – ничего.

* * *

Дождь и оттепель ударили внезапно, обнажив облизанные ветром камни и пожухлую траву. Зелёные подушки мха оттаяли и брызгали водой, когда по ним ступали. То была земля неплодородная, скупая и ранимая, но всё, что здесь росло, имело жуткую, невероятную способность жить. Приземистая цепкая растительность мгновенно слизывала с обуви любую смазку; ноги тотчас промокли.

Вскоре стали попадаться горы – небольшие, они вырастали из тумана внезапно, и каждый раз сердца путешественников невольно замирали от мысли: вдруг это и есть их цель? Орге сразу начинал всех радостно подбадривать и пёр вперёд, как будто не ему на днях чуть не пробили голову. Но всякий раз их ожидало разочарование. Дорога поглотила целый день и половину следующего, пока перед троими путниками в белёсых облаках не замаячила большая чёрная гора с обрезанной вершиной – Снайфедльс.

– Чтоб я сгорел, – Орге остановился, сдвинул капюшон и прищурился из-под ладони. – Вот он, Чёрный Клык! Выходит, правильно мы шли.

– А ты, значит, сомневался, – съехидничал Жуга. – И что? Куда теперь?

– Куда-куда… На кудыкину гору. Наверх, куда ж ещё!

Все трое задрали головы. Гора и сама по себе была высока, в тумане же казалось, что вершина Снайфедльса и вовсе уползает в бесконечность. Серый камень покрывали капельки воды, там и тут вдоль склонов по расщелинам сползали белые дорожки ледников.

– Здоровая, зараза, – Орге сплюнул. – Тут саженей с тысячу будет, а то и все полторы. Как считаешь, а, Лис?

– Это смотря чьих саженей… Ну, пошли, что ли?

Хансен только поправил на плечах мешок и промолчал.

Восхождение было несложным, но утомительным. После ночи, проведённой у скупого костерка, у всех троих сводило ноги от холода и сырости. Усталость сковывала мышцы. Плащи набухли водой, по волосам стекали капли. Жуга взбирался осторожно, с многолетней сноровкой горца, коротконогий Орге морщился, пыхтел и часто застревал у трещин: сил, чтобы их перепрыгнуть, маленькому гному пока не хватало. Туман был непрогляден. Изредка отыскивались тропки, впадины, ложбины, осыпи. Застывшая в незапамятное время лава под дождём блестела, словно смазанная жиром. Заночевать на склоне горы было бы безумием.

На одном из таких крутых откосов Жуга потерял колчан. Нога в тяжёлом сапоге соскользнула, привязанный к мешку топор потянул назад, колчан зацепился за выступ скалы и опрокинулся. Держась одной рукой, Жуга растопырил пальцы, взмахнул свободной рукой в надежде поймать, не ухватил и лишь успел увидеть, как стрелы, кувыркаясь, канули в туман. Он помедлил, снял с шеи ремень и без сожалений швырнул вниз пустой кожаный цилиндр. Лишний груз был здесь опасен.

Уже темнело, когда они взобрались на самую вершину. Это была ровная, почти круглая площадка, пересыпанная щебнем, камнями, серыми кусками пемзы и туфа. Кое-где белели пятна снега, чудом не размытые дождём, в изломах рухнувшей скалы прослойками блестели шпат и слюда. Жерло потухшего вулкана образовало три отдельных кратера, размером каждый с двухэтажный дом.

– Который?

– Этот, – Орге указал на тот, что ближе к западу.

Жуга сбросил с плеч мешок и принялся разматывать верёвку. Хансен с интересом осматривался вокруг.

– А ничего вид отсюда, – заметил он. – Жаль, что туман. Стены от ветра закрывают, кратеры не дают проходы завалить… Ты уверен, что нам нужно лезть туда?

– Уверен, – Орге ухватился за другой конец верёвки и принялся помогать. – Если присмотреться, там видны следы. Ашедук мне рассказывал, через какую дырку надо лезть.

– Послушай, Орге, – слегка запинаясь, сказал Жуга. – Почему ты всё-таки с ним не пошёл?

– Не в моих привычках предавать друзей, – сердито зыркнул тот на травника с вершины маленького кратера. С мотком верёвки гном напоминал диковинного трубочиста, собравшегося прочистить вулкан. – Ну-ка, помоги.

– Ну, что, – многозначительно взглянул на травника Хансен, – ты всё ещё думаешь, что им нельзя доверять?

Жуга не смог ответить, лишь покраснел и молча стал карабкаться, чувствуя, что ему преподали очередной урок.

Они закрепили верёвку за большой валун и перебросили другой конец через край отверстия. Двараг подёргал за неё, проверяя на прочность, и первый полез вниз. Из чёрной глубины тянуло влагой и теплом. Некоторое время гном шуршал и ругался в темноте, потом из глубины провала донеслось негромкое: «Спускайтесь, здесь ступеньки». Травник сбросил в отверстие оба мешка и полез следом. К тому времени, когда спускавшийся последним Хансен ощутил под ногами ровный камень площадки, Орге и Жуга уже успели осмотреться. Узкое отверстие кратера давало достаточно света, но снаружи быстро темнело. Однако и этого хватало, чтобы разглядеть бугристые неровные стены, россыпь камешков и стёртые уступы старой лестницы, давно утратившие всяческое сходство с таковой. Царила тишина. Вулкан потух, должно быть, сотни лет тому назад. Не чувствовалось ни запаха серы, ни жара. Камень под ногами казался непоколебимо прочным, лава – старой и потрескавшейся.

Верёвку оставили.

Подобрав поклажу, путники направились в глубь горы. Наступила ночь. Ещё в хижине Жуга перетопил на свечки всё свиное сало, использовав на фитильки остатки дратвы. На всякий случай прихватил и жирник, найденный в хижине. Огонёк чадил и трепетал. Край лестницы обрывался в бездну меньше чем в двух шагах от стены. Смотреть в темноту не хотелось.

Казавшийся бесконечным спуск закончился в огромном зале, очертания которого скрывала темнота. Все трое так устали, что буквально валились с ног. Жуга прошёлся вдоль стены, угрюмо созерцая череду входных отверстий – старая гора была источена, как трухлявое дерево. Хансен нерешительно покосился на мешки.

– Заночуем прямо здесь или поищем место получше?

– Везде одинаково, – гном сплюнул. – Разве на глубине чуть теплей. Тащите одеяла.

Жуга насчитал восемь проходов, после чего остановился и вернулся.

– Если Ашедук ушёл туда, – сказал он, – то нам его не отыскать.

– Не впадай в панику, – гном стащил башмаки и разминал уставшие ступни. – На верхних горизонтах разветвлений особенно много. Это чтобы не бродили чужаки. Опять же, стражу выставлять не надо.

Жуга с сомнением покосился в сторону туннелей.

– Однако так и в самом деле затеряться недолго. Не хотелось бы соваться туда наобум. Ты в самом деле сумеешь отыскать дорогу?

– Не беспокойся. Я вас выведу, если меня, конечно, не прихлопнут.

– А если прихлопнут? – угрюмо спросил Хансен. – Что нам тогда делать?

Орге смерил его пристальным взглядом, прикрывшись от огонька свечи. В кромешной тьме расширившиеся зрачки дварага казались двумя тёмными провалами.

– Значит, у вас теперь есть повод прикрывать мне спину, – наконец сказал он. – Что делать? Оставляйте метки: делайте следы, коптите стену… Что угодно делайте, лишь бы запомнить путь. Воспользуйтесь своим уменьем наконец, волшебники несчастные. Как рты кому затыкать, так первые.

Хансен потупился. Ничего не ответил.

Они распаковали провизию и в молчании перекусили вяленой бараниной и сваренной загодя, теперь уже холодной кашей, после чего стали укладываться на ночлег.

* * *

– Он был душой нашего отряда. Основой. Фундаментом. Я тогда не понимал, я думал о другом. Но остальные были не в счёт: Орге был проводником, а я, ну просто… Просто шёл. Я только сейчас понимаю, что он значил для меня. Это как рука или нога – не очень-то их замечаешь, когда они есть. И ты… И только ты со мной теперь. Наверное, ты не понимаешь меня. Не знаю, откуда он брал силы, чтоб смеяться. Ёрничал. Грустил. И всякий раз поддерживал меня, когда мне было худо, думал за меня, не спал, когда мне не спалось. Зачем – не знаю. Он обещал стать моим учителем, но я никогда не замечал, как он меня учил. А он меня учил всё время, постоянно. Вильям когда-то говорил: бумага стерпит. Был прав, наверное, дурацкий рифмоплёт. Бумага стерпит, да, бумага всё запомнит. А как мне вспомнить то, что он мне говорил?

Три дня мы шарахались по этим чёртовым подземным лабиринтам. Все свечки догорели. Кончилась еда. А мы всё шли и шли… Ах, Олле, Олле, маленький подлец! Я долго думал, что означает его ответ, что следующую ночь мы встретим в темноте. Ну да, а где ж ещё? – подумал я, ведь глупо ожидать чего-нибудь другого. Но как я мог забыть, что все его ответы на деле означали не то, что мы в них слышали! Совсем не то… Ты слушаешь меня? Скажи что-нибудь!

Ведь ты же слушаешь?

Ответь…

* * *

– Эй, кто здесь? Жуга, ты, что ли?

– Я.

Зашуршало одеяло. Хансен сел и вытаращился в темноту.

В тесном закутке, где этой ночью троица расположилась на ночлег, было сухо и тепло. Десятки вёрст запутанных подземных коридоров остались у них за спиной. Силуэт травника едва заметно выделялся на фоне сероватого мерцания, как утверждал Орге – светящейся краски, нанесённой на стену скавенами. Хотя Жуга не исключал возможности, что это мог быть какой-нибудь светящийся лишайник. Всё могло быть в этих пещерах – всё, что можно и чего нельзя было придумать.

Всё могло быть.

– Ты не спишь?

– Не сплю.

– Какого чёрта… – он отбросил одеяло. – Нет, ну это совсем никуда не годится! Третью ночь сидишь без сна. С ума сошёл? Ложись сейчас же.

– Чего ворчишь? Вам же лучше. Лишний раз на карауле не стоять. Я ж говорю, что это у меня всегда так. Только не вздумай колдовать, чтоб я уснул – я всё равно почую.

– Да уж, почуешь, это точно… – Хансен потёр шею странным жестом, от которого Жуге на память приходили старый дом и тамошний подвал, и передвинулся поближе. – Что теперь спать мешает?

– Да всё то же: Ашедук. Не могу взять в толк, зачем он мне рассказывал про Локи… И про остальных зачем рассказывал.

Хансен закатил глаза.

– Ох, господи, опять ты за старое. Придётся, видимо, всерьёз тобой заняться, а иначе ты совсем себя загубишь. Всё считаешь, что допустил ошибку?

– Не ошибку. Хуже, Хансен, не ошибку, – травник повернулся лицом к нему. В темноте блестели белки глаз. – Я боюсь, что тогда поступил правильно.

– Когда?

– Когда мы танцевали на углях. Ну, я и этот Лис. Помнишь, я рассказывал? Я одолел его, победил, чтобы остаться собой… Но стал ли я собой? Тот – Локи или как бишь его…

– Не важно. Продолжай.

– Ага. Так вот, он сказал, что я был рождён, чтоб стать всего лишь оболочкой для него. Как ножны для меча. Нет, даже хуже – как вода для соли. Я – часть его, я был им до рождения. А раз так, то есть ли смысл бороться, чтобы быть собой сейчас? Ведь я наверняка исчезну, снова стану им, когда умру, или когда он всё-таки дождётся удобного момента, подкараулит и ударит в спину. Они всё время ударяют в спину, все – друзья, враги… Я первым напал на него, и только поэтому мы бились лицом к лицу. А сейчас я не знаю… – он покачал головой. – Не знаю.

– Та-ак, – с неодобреньем протянул Хансен. – А дело хуже, чем я думала. Ну, что ж, опять придётся говорить.

Он сел и положил ладони на колени. «Тело помнит лучше головы», – некстати вдруг подумал травник. Похоже, что от этих женских жестов Герте никогда не избавиться.

– Начнём издалека, – сказал Хансен. – Во-первых, нет смысла укорять себя за прошлое, поскольку ты уже стал не от мира сего.

– Что-о?

– Что слышал. Мир меняется, Лис. Пока ты часть его, ты этих перемен не замечаешь, поскольку ты меняешься вместе с ним. Но как только ты выпадаешь из него и начинаешь задумываться над происходящим, то сразу начинаешь видеть эти перемены. И переживать. Сейчас как раз такой момент. Уяснил?

– Забавно, – взгляд Жуги сделался рассеян. – Забавно… А ведь Ашедук мне тоже говорил что-то такое, будто мир меняется, а я в нём как бы прежним остаюсь. Ладно, – он шлёпнул себя по коленкам, – будем считать, что это я уяснил. Продолжай.

– Ты никогда не спрашивал себя, почему боги так редко спускаются на землю?

Травник с подозрением наклонил голову набок.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

– Я говорю, что боги редко появляются на людях. Ты вспомни все истории, что знаешь, или хотя бы попробуй вспомнить. Хотя бы тот же Лофт, или Христос, или хиндусский Кр’шна. Богов, которые рискуют задержаться на земле, обычно убивают очень быстро. Ты не обращал внимания? Потом придумывают сотни оправданий – приписывают их гибель то коварству или зависти других богов, то их собственному милосердию и жертвенности, но убивают, так или иначе. Легко вершить чужие судьбы, легко двигать фигурки на доске. А вот легко ли самому стать фигуркой? Так и так выходит, что не очень. Потому, что ихнее «там» и наше «тут» – это совсем не одно и то же. Им – их мир, нам – наш. А после нас ещё и заставляют в них верить.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь. Если я – не я, а только он, который стал… – Жуга прошёлся пятернёй по волосам и помахал рукою в воздухе, будто стряхивал с пальцев невидимую воду. – Впрочем, что я говорю… Не думаешь же ты в самом деле, что на поляне у менгира Локи бился сам с собой? И моя победа на самом деле – его победа?

Хансен уселся и привалился к стене. Должно быть, там, за гранитной толщей, пробил себе русло горячий источник – от камня тянуло приятным теплом. Хансен поразмыслил, не зажечь ли свечу, чтобы видеть лицо собеседника, даже потянулся за мешочком, где она лежала, но передумал – свечи приходилось экономить. В конце концов, хватало света от стены, а остальное было не так уж важно.

– Non sequitur [81], – сказал он. – Твои выводы опережают предпосылки. А потому возьмём другой вопрос. Точней, поставим его по-другому. Шире, что ли… Куда уходят боги?

– Куда… уходят? – повторил, не понимая, травник.

– Да. Рагнарёк. Армагеддон. Дагор Дагоррат. Допустим, это не выдумки церковников. Тогда кто-то в этих битвах должен побеждать. Куда исчезли греческие боги? Куда уходят боги викингов? И вообще, можно ли достичь чего-то и остановиться, ни о чём не думать и ничего не хотеть? Наш мир – всего лишь первая ступень. Ну, может быть, не первая. Вторая. Третья. Двадцать пятая. Но точно не последняя. Пройдя её, они уходят. Дальше. Далеко. Уходят, оставляя в памяти легенды и сказания, уходят, чтоб освободить площадку для других. Освободить игральную доску для новых игроков. И остаются только те, кто уйти не в силах. Те, кто погиб. Те, кто низвергнут в бездну, словно падший ангел. Те, кто прикован на скале, как Локи. Ты думаешь, им неохота вырваться? Они прикованы совсем не в том смысле, какой мы вкладываем в слово «приковать». В пределах мира они свободны. Вот только этот мир, мир детства, больше им неинтересен, как неинтересны для тебя рожок и погремушки. И если появляется возможность вырваться и стать другим, уйти и обмануть ловушку, это шанс для них. Ты – этот шанс, точнее, ты им был. Но ты им оказался не по силам.

– Ты хочешь сказать…

– Ты – это ты. Случайная подстава. Волшебник четырёх кровей, неловко окропивший кровью старый жертвенник, а вовсе никакой не Локи и, уж конечно, не дьявол. Ты – запертая дверь, корабль на якоре, и если те не подберут ключа и не поднимут якорь, ты останешься, кем был – останешься собой. Я думала, что ты давно всё понял сам. В конце концов, Единорог ведь ясно говорил тебе об этом.

– Но если это так, – проговорил задумчиво Жуга, – это немногим лучше того, о чём я говорил.

– Не скажи, – покачал головою Хансен. – Корабль ведь может плыть и сам по себе. И уж в любом случае останется при этом кораблём. Улавливаешь суть?

Жуга сидел и молча слушал рассужденья Хансена, а в душе невольно поражался, как тот может говорить такие вещи, за которые его вполне могли отправить на костёр. Впрочем, ведь и Хансен знал, что может ему довериться. Они были похожи, эти двое. Мальчишка (а по сути – девочка), которого воспитывала ведьма и который не общался с миром лет до двадцати, а в церковь не ходил, наверно, с детства, и горец из тех мест, где небо ближе и где обращаются к любым богам, от которых можно ждать помощи, а вся молитва выливается в два слова: «Пронеси, Господи!», сказанных на краю пропасти.

Они лежали молча, в темноте: учитель, ученик и спящий между ними гном, который вёл свой род от времени творения Земли.

– А как же сами боги? – наконец прервал молчание Жуга. – Ведь если так, то что же я… то что же мы тогда для них? Зачем? Разве важны их заветы, если жизнь идёт совсем по другим законам? Тогда, выходит, никакого смысла нет и в жизни, и в любви…

– Во всём есть смысл, Жуга. Во всём. Любовь без дел мертва. Сам посуди: стоит ли верить в перемены к лучшему, если ради них ты не пошевелил и пальцем? И даже если бога нет, это ничего не меняет: когда ты творишь божье дело, ты сам есть бог, когда диавольское – диавол. Выбирай.

– А если – человеческое? – усмехнулся травник. – Кто я тогда? Ага, молчишь! Неплохо бы сначала разобраться, что есть что, а уж потом других учить.

– Так люди ведь всю жизнь только тем и занимаются, что пытаются отличить одно от другого, – снисходительно пояснил Хансен и зевнул до хруста в челюстях. – Только у них не всегда получается. Вот и пытаются учиться… у других. Знаешь что, давай спать. От лишних мыслей только мусор в голове. Спокойной ночи.

Травник помедлил.

– Спокойной, – наконец сказал он.

* * *

– Мы натолкнулись на них на третий день. Должно быть, это было утро. Я не знаю. Мы давно потеряли счёт времени. Мы спали, если нам хотелось спать, и ели, когда уже сводило животы. Проходы извивались, путались. Широкие, и высотой такие, что даже мне не приходилось нагибаться. Лишь кое-где на стенах были следы от кирки и кайла, а в остальных местах – ровный камень, иногда блестящий, будто оплавленный. Не знаю, что пробило эти стены – гномья магия или огонь из-под земли, но места под вулканом было предостаточно, и не только для нас троих. В тот день мы нашли грибы: целую пещеру, заросшую грибами и белой плесенью, издалека похожей на шерсть. Там была вода. Проклятье… Уже тогда нам надо было повернуть, уже тогда мне было ясно, что нельзя оставаться. Но цель казалась такой близкой! Скавены… Потерянное колено. Серые гномы. Я всё равно не верил в них. Не верил, пока сам не увидел. Господи, да если бы я только знал заранее!

Если бы мы все хоть что-нибудь знали…

Ты слушаешь меня?

Ты слушаешь…

* * *

Они стояли и оглядывались. Несмотря на низкий потолок, в длину и в ширину пещера была велика. Пол и стены покрывал белёсый ковёр грибных шляпок, с потолка сочились капли. Под ногами тихо журчал ручеёк. Вода на поверку оказалась горячей, но вполне пригодной для питья. Жуга наполнил фляги, дождался, пока вода остынет, после чего все трое с наслажденьем напились. Воздух в пещере был тяжёлый и влажный, как в бане, с запахами плесени и чего-то неприятно кислого. Чуть в стороне зудели мухи.

– Грибная плантация, – сказал невозмутимо Орге, прогулявшись вдоль стены туда-сюда и отковыряв ножом пару тарельчатых, похожих на огромные уши и совершенно бесцветных шляпок. – Примерно это я и ожидал увидеть. Значит, всё это правда, и истории о потерянном колене Хиши – не пустые сказки.

– Ты думаешь?

– Ну, ведь… Ну, кто-то же их ест, эти грибы.

Жуга с сомнением поскрёб ногтями в бороде, пригнулся, зачерпнул воды и сполоснул лицо. Зафыркал, затряс головой. Брызги полетели во все стороны.

– Горячая, собака… Послушай, Орге, ты уверен, что этот вулкан в самом деле уснул?

– Ни в чём и никогда нельзя быть уверенным, если речь идёт о подземном огне, – наставительно сказал двараг, воздев к потолку указательный палец. – Кровь земли остывает медленно. Тысячи лет назад лава пробила здесь дорогу наверх. А потом, должно быть, отыскала новый путь. Полегче, покороче… в общем, поудобнее. Могу сказать лишь, что с тех пор здесь больше извержений не было. Тебе этого достаточно, чтоб спать спокойно?

– Вполне, – буркнул травник.

Двараг укусил гриб, пожевал его с задумчивым выражением лица и выплюнул. Потёр живот.

– Пивка охота, мочи нет, – пожаловался он. Повертел гриб в руках. – Интересно, можно самогонку гнать из этой штуки или не получится?

– Всё бы тебе пиво трескать, Орге, – усмехнулся Жуга.

– А то! Можно подумать, ты бы отказался.

Внезапно Хансен, отошедший в угол справить малую нужду, громко ахнул и замахал руками, подзывая обоих:

– Орге, Жуга! Взгляните!

У дальней стены, почти целиком укрытые белёсой порослью, виднелась пара-тройка тёмных холмиков. Из одного торчали клочья шерсти или волосьев, в другом месте угадывались очертания руки. Травник огляделся. Грибные холмики скрывались в темноте, по мере удаления становясь всё меньше и меньше. Чуть вдалеке белели только кости.

– Трупы, – буркнул Орге. – Это трупы. Грибам нужна подкормка.

– Чёрт возьми… – Хансен пошатнулся, ухватился за стену и торопливо отдёрнул руку, наткнувшись на грибы. Мгновение он созерцал ладонь, испачканную слизью, затем перекосился и вытер руку о штаны.

– Меня сейчас вырвет.

– Не советую, – серьёзно сказал Жуга, не отводя глаз от длинной вереницы гниющих тел. – Хреновый способ веселиться – жратва и так вот-вот кончится.

– Только не говори мне сейчас о еде.

– Не буду.

Смрад стоял невыносимый. Все трое торопливо отошли подальше и расположились у ручья, стараясь не оглядываться. Молчали.

– Нам надо хоть немного отдохнуть, – сказал наконец Жуга. Он стащил сапоги, опустил ноги в ручей и закатил от наслаждения глаза. – А-ах! Наконец хоть что-то хорошее! Целый месяц об этом мечтал… Чего уставились? Давайте присоединяйтесь. Воды на всех хватит.

Недолго думая Хансен с Орге скинули сапоги и последовали его примеру. Некоторое время все трое сидели в ряд на берегу, бултыхая ногами в ручье, и вскоре перестали обращать внимание на тошнотворный запах. Жуга распаковал мешок, достал мясо и лепёшки. Котёл, который всю дорогу без толку тащили на себе, наполнили водой, высыпали в него последние, уже начавшие плесневеть зёрна тархони и больше часа ждали, пока те разбухнут. Меняли воду. Мучная каша получилась не ахти, но в целом съедобная. Во всяком случае, никто не жаловался.

Внезапно Орге насторожился, поднял голову и перестал жевать.

– Ты слышал?

Травник с Хансеном переглянулись.

– Я – нет, а ты?

– Я тоже ничего не слышал. Что случилось?

– Тихо! – Орге поднял руку, призывая к тишине. – Вот опять…

Наконец сквозь тихое журчание воды донёсся шорох камня. В одно мгновенье травник оказался на ногах и выхватил топор.

– Кто здесь?

Движенье в темноте вначале показалось ему тихим и обманчиво медлительным, и только после стало ясно, почему: двигалась волна. Мохнатые тела обрушились внезапно, сразу с нескольких сторон. Воздух наполнился вонью, топотом и сдавленными воплями. Вокруг ног травника образовались мерзостное копошение и толкотня. Острое распороло штанину, полоснуло по ноге, ещё два или три кольнули под колени. Кто-то попытался перекусить сухожилие. Жуга истошно закричал и коротко ударил. Лезвие секиры с чавканьем врубилось в плоть, прошлось по нападавшим, как коса. Заверещали. Двое или трое с визгом отлетели прочь, остальные заработали ножами и зубами ещё быстрее.

– Сапоги! – возопил Жуга, отчаянно отпинываясь и отмахиваясь от наседавших тел. – Скорей обуйтесь!.. Хансен… ноги!!!

Крича скорей от омерзенья, чем от страха, Жуга с остервенением работал топором, стараясь не пустить противника к ручью. На смену убитым лезли новые. Маленькие тела с шипением и писком сталкивались в узком проходе. Обернуться не было возможности, оставалось надеяться, что друзья сумеют защититься.

Хансен торопливо бил кресалом. Наклонился, раздувая трут. Увидел, как Жуга упал под грузом нападавших, и теперь ошалело смотрел, как копошащаяся куча медленно раскачивается и вспухает изнутри. Через мгновенье холмик лопнул, как нарыв. Рыжее чудовище приподнялось, взмахнуло топором и выстрелило телом, словно камнем, в мешанине рук и ног. Движенья травника, казалось, сделались ещё быстрее.

– Зажигай! – вопил двараг, орудуя ножом. – Гертруда, зажигай!

Хансен наконец сосредоточился и выкрикнул заклятие. Трут вспыхнул, вспышка света озарила пещеру. Свеча занялась. Нападавшие разом развернулись и исчезли так быстро, словно растворились в толще камня. Ещё мгновение травник стоял с топором наготове, вслушиваясь в писк и удаляющийся топот, затем обернулся. Похоже, свет и был причиной столь стремительного бегства.

Хансен поднял свечу.

– Чёрт… Жуга, ты где? – спросил он, всматриваясь в темноту. – Ты цел, Жуга? Да не молчи же, чёрт тебя дери! Ты цел?

– Не знаю. – Травник выступил из темноты. Ноги его ниже колен были залиты кровью, штанины превратились в лохмотья.

– Ноги?..

– Вроде не достали.

Хансен облегчённо перевёл дух, хотел ещё что-то сказать, но горло перехватило. Он опустил глаза.

– Свет, – потребовал Жуга. – Неси свечу.

Хансен с Орге медленно приблизились. Травник нагнулся над убитыми. Перевернул лицом вверх одного, другого и выпрямился.

Помолчал.

– Это и есть твои скавены, Орге?

Маленький гном ничего не ответил. Казалось, он был потрясён.

Пересыпанные грибным крошевом, тела казались совершенно обнажёнными, лишь у двоих или троих виднелось пояса из кожи. Ростом подземные твари оказались травнику меньше, чем по пояс – они на полголовы были ниже Орге. Густые, слипшиеся от крови волосы покрывали серую рыхлую кожу с ног до головы, спадая на спину неровной гривой. Голые сморщенные мордочки со вздёрнутыми длинными носами и огромными глазищами почти ничем не напоминали лица. Ни у кого из них, ни выше пояса, ни ниже, не виднелось ни малейших признаков пола.

– Господи… – пробормотал ошеломлённо Хансен. – Господи… Они не женщины и не мужчины… Что это такое, Орге? Что ЭТО такое?

В его голосе слышались нотки истерики.

– Гринты, – пробормотал маленький гном и медленно встал. Руки его дрожали. – Яганы… Рабочие особи. Как пчёлы или муравьи. Имир, я даже подумать не мог, что все эти истории – правда!

– Но… но… – Хансен поднял голову. – Но… кто их рожает?

Орге побледнел, затем резко развернулся и схватился за горло. Его вырвало.

– Яд и пламя, – Жуга перевернул ногой ещё одно тело и плюнул. – Яд и пламя. Неужели Ашедук мечтал быть царём… над этими?

Он поднял узкий длинный нож и тронул пальцем лезвие. Покосился на ноги, все в порезах и в укусах, проковылял к ручью и стал смывать кровь и грязь, шипя сквозь стиснутые зубы. Хансен сунулся помочь, но травник отмахнулся от него: «Я справлюсь. Стерегите выход». Тем временем Орге всё равно подошёл к Жуге. Положил руку ему на плечо.

– Лис, – сказал он очень тихим и серьёзным голосом, – я никогда не видел ничего подобного. Не возьму в толк, как они могли дойти до такого.

– Грибы, – сказал Хансен. Подождал, пока оба не повернулись к нему, и пояснил: – Мутации. Грибной токсин – сильнейший мутаген. Чёрт знает, чем они питались все эти чёртовы века. Такие изменения трудно объяснить одним застоем крови. Возможно… Возможно… Чёрт, я совсем ослабела.

– Хансен, хватит, – мягко, но решительно прервал его Жуга. – Хватит. Мне не хочется сейчас выслушивать ненужные учёности. Они есть, и этого достаточно. Что будем делать?

Орге решительно нахмурил брови.

– Надо найти Ашедука, – сказал он. – Найти во что бы то ни стало. Будет настоящим кошмаром, если ему удастся сплотить этих тварей. Если вы не захотите, я пойду один.

Хансен промолчал.

– Значит, идём искать, – резюмировал Жуга. – Не отпускать же тебя одного.

– Послушайте, – Хансен всё-таки решился. – Мне кажется, не нужно этого делать. Наши руки в гнезде гадюк. Их слишком много, этих скавенов. Вряд ли Ашедук сумеет с ними договориться, я в это не верю. Они же вроде зверей, я даже сомневаюсь, что у них есть язык. Может статься, Ашедук уже мёртв…

Неясный шорох в темноте заставил всех вскочить, а Хансена – умолкнуть. Жуга от неожиданности поскользнулся, сел в ручей и выругался.

– Аш’дук агриш, – тихонько пропищали из темноты. – Аш’дук лик-лик. Аш’дук зилиб’ар мирза-мирза? М?

– Чёрт меня подери, – пробормотал Хансен. – Чёрт меня подери…

Мохнатое тельце медленно, на четвереньках, выползло из темно- ты. Блеснули чёрные прищуренные любопытные глаза. Веки моргали – часто-часто. На лбу пришельца багровела огромная шишка. Скавен за- мер, оглядел по очереди всех троих и оскалился, что, наверное, долж- но было обозначать улыбку. Вновь полились шипящие и щёлкающие звуки.

– Орге, что он говорит? – уголком рта спросил Жуга.

– Белиберду, – угрюмо бросил гном. – Я разбираю только, что Ашедук им вроде как обещал еду. И говорит, что Ашедук хороший. Хороший-хороший… Тьфу, дерьмо какое! Остального я не понял.

– Агриз-агриз, – понимающе закивало существо и протянуло руку. – М?

Орге повернулся к травнику:

– Дай ему чего-нибудь зажрать. Быть может, он покажет нам дорогу.

– Чёрт меня подери, – бормотал Хансен. – Чёрт меня дери…

* * *

– Она была там. Эта штука всё время была там. Я всё не мог взять в толк, с чего это мне взбрело в башку лезть под землю, а она влекла меня, не только управляла нами, но сама нуждалась в нашей помощи. Я как-то позабыл, что Рик должен полететь. Но даже если б я задумался об этом, мне и в голову бы не пришло, что́ это значит!

Ашедук… Он больше повредил себе, чем нам, когда украл мой меч и АэнАрду. Он был Охотником, Ночным Охотником, его фигура двигалась по чёрным клеткам. Он шёл на перехват. А я не знал, что наш поход – это отвлекающий манёвр. Герта так и сказала тогда: «Отвлекающий манёвр», как будто это целая армия была, а не один трахнутый гном, страдающий манией величия. Но мы могли и опоздать. О, да, ещё как могли! Ведь он уже сколачивал свою армию, собирал своих чёртовых пешек. И когда мы догнали его, я не знал, чего мне опасаться – моего меча или эльфийской АэнАрды. А оказалось, опасаться надо было совсем другого… И даже за других.

А она была там всё это время, в моём кармане. Я совсем про неё забыл.

Ты только не молчи. Ну почему ты молчишь? Смотришь на меня и ничего не говоришь. А впрочем, не надо говорить, если не хочешь. Ты только слушай.

Ты ведь слушаешь?

Слушаешь…

* * *

– Имир… – гном ошарашенно окинул взглядом серую толпу. – Я и не думал, что их тут столько!

– Что верно, то верно, – хмыкнул Жуга, – Ашедук умеет убеждать.

– Аш’дук агриш, – заслышав имя Ашедука, пискнул их нежданный проводник и посмотрел на них снизу вверх голодными глазами.

Серая толпа подземных обитателей негромко перешёптывалась и переступала. Звук напоминал осенний листопад в лесу. Зрелище тоже было ничего себе – казалось, будто на пол брошена огромная, расшитая блестящими бусинами, дышащая серая шкура. Огромный зал был освещён почти уже разрушенной системой зеркал под потолком, светящимися красками и плесенью, грибами, ползающими и летающими тут и там жуками-светляками. Слева был обрыв, зиявший непроглядной чернотой. На другой стороне разлома серебристые потёки плесени спускались чуть пониже, но и там они терялись в темноте.

Проводник задёргал Орге за рукав и указал наверх. Толпа вдруг зашумела громче. Все задрали головы.

По длинным стёршимся ступенькам медленно спускался Ашедук. А впрочем, нет, уже не Ашедук, – поправил себя травник. По лестнице спускался Тордион, сын Лаутира, Государь… Государь…

Государь… кого?

– Ну, что предложишь? – не сводя с него глаз, спросил Жуга у маленького гнома. Орге хмыкнул:

– Перебьём их всех.

– А если у них мирные намерения?

– Тогда извинимся… потом.

Ашедук наконец спустился, постоял, неторопливо оглядел всех троих и задержал свой взгляд на Орге. Хмыкнул. За поясом дварага был топор, из-за спины торчала рукоять меча.

– Значит, ты всё-таки выжил, – сказал он. – Должно быть, я старею. Раньше мне рука не изменяла.

Лицо маленького гнома полыхнуло красным.

– Ты подлец, Ашедук! – он сплюнул ему под ноги. – Предатель и подлец! Кровь человека говорит в тебе, предательская кровь! Бери топор и бейся, если ты тангар. Клянусь Имиром, я отомщу тебе за свой позор и за твоё предательство!

Ашедук равнодушно пожал плечами:

– Не дело Государя принимать вызовы всяких выскочек. Если это объявление войны, то собирай войска и приходи.

– Что ты задумал, Ашедук? – вступил в разговор Жуга. – Зачем ты обокрал нас? Чтобы стать царём у муравьёв? – он обвёл рукой пещеру. – Вот это твоя цель? Вот этого ты хотел?

Ашедук перевёл взгляд на травника.

– Ты не понимаешь. Это только сервы. Слуги. Воины. Там, в глубине, – он указал на пропасть, – путь в другую, новую страну. Вам, глупым, невдомёк, что и колено Хиши раскололось. Сильные ушли туда. Там травы, там течёт вода и пасутся мускусные быки. Там небо светится без солнца. Этот мир ждёт своего завоевателя. С твоим мечом я покорю его, а с моими знаниями добьюсь процветания.

– Ты принесёшь раздор. Войну.

– Война – последний довод королей, – ухмыльнулся Ашедук.

Жуга помедлил. На скулах его заходили желваки.

– Отдай мне Квэндум, – наконец сказал он. – Отдай мне АэнАрду. Только АэнАрду. Не Ксиал. Не меч. Только её.

Короткое мгновение гном колебался. Затем стащил с плеча мешок и швырнул его травнику.

– На, забери свою дурацкую игрушку, – сказал он. – Она мне всё равно без пользы. Может быть, тебе она послужит лучше. Знаешь, Лис, а ты мне даже нравился. До той поры, пока не обменял мой нож на гнилую железяку. Хочу дать тебе совет: никогда не оскорбляй дварага неуважением к его подаркам, а тем более – к оружию.

Жуга всё ещё стоял и отнюдь не спешил поднимать брошенное. Молчал.

– Я вернусь, – сказал он наконец. – Можешь мне не верить, но я всё равно вернусь. Мы встретимся опять и тогда узнаем, чьё оружие лучше. А напоследок тоже дам тебе совет. Быть может, ты не знаешь, в таком случае запомни: трутней убивают.

И он наклонился за сумкой.

– Жуга! – предостерегающе крикнул Хансен. Травник обернулся, но успел увидеть только Ашедука, поднимавшего арбалет.

– Так, значит, трутней убивают? – с бешенством сказал он, глядя на Жугу сквозь прорезь медного прицела. – Что же, получай!

Перед глазами промелькнуло тело – Хансен прыгнул, заслоняя травника собой. Послышался щелчок, стрела с коротким «Фф-п!» пробила плоть, и наступила тишина.

Хансен по инерции сделал несколько шагов и замер на краю обрыва. Медленно, словно с удивлением оглянулся на Жугу. Наклонил голову, посмотрел на стрелу в груди и поднял руку.

Колени его подломились.

– Герта… Не-ет!!!

Едва соображая, что творит, Жуга метнулся к Хансену, успел ухватить его за руку, но при этом сам не удержался на краю и повалился вслед за ним. Равновесие сместилось. Два тела заскользили вниз по каменистому откосу, становившемуся всё более крутым. Жуга перехватил топор кверху лезвием, что было сил ударил о гранит. Шип топора заскрежетал, скользя по камню, зацепился в трещине. Рвануло руку. Плечевой сустав едва не выбило из сумки. Травник вскрикнул, но запястье Хансена не выпустил.

– Держись! – крикнул он. – Подтягивайся вверх!

Хансен молчал. Висел безжизненно, как куль с мукой. Жуга почувствовал, что медленно слабеет, и покрепче стиснул пальцы. Ременная петля на рукояти топора затягивалась. Он оглянулся вверх, нелепо выворачивая шею. Испугавшиеся поначалу скавены опасливо, но неотвратимо подбирались к краю пропасти.

– Орге! – напрягаясь, крикнул травник. Перевёл дыханье. – Орге!!!

Гном не отозвался. Что было тому причиной, оставалось лишь гадать.

Жуга закрыл глаза. Перед глазами плавали круги.

«Вот и всё, – подумалось ему. – Ошибка. Ошибка. С самого начала. С самого начала. Я опять доверился не тем…»

– Ну, что вы встали? – закричал визгливо Ашедук. – Убейте его! Столкните вниз! Убейте, ну!

Казалось, тело Хансена уже не тянет так сильно, словно он постепенно становится легче. Мускулы деревенели. Жуга едва не рассмеялся от осознания своей беспомощности. Распятый на камнях меж телом Хансена и рукоятью топора, он оказался совершено беззащитным перед наступающими скавенами. Он мог бы отпустить его и тем спастись – ведь Хансен был, скорее всего, уже мёртв, но травник почему-то этого не делал. Он замер, словно время остановилось. Не хотелось делать ни малейшего движения. «Аш… аш-ш… – негромко слышалось со всех сторон, кроме той, где была пустота. – Аш-ш…»

Скавены медленно смыкали полукруг. Смотреть на них, а равно и на Ашедука, не хотелось.

И в этот миг раздался крик.

В первый момент травник подумал, что ослышался, потом – что очнулся Хансен, и опять ошибся: кричали совсем с другой стороны.

– Жуга! – снова донеслось из глубины коридоров. Травник в изумлении открыл глаза. – Жуга, хэй, где ты? Я иду! Держись, Лис, держись!

Весь напрягшись, как натянутая струна, Жуга вытянул шею и приподнял голову – как раз чтобы успеть разглядеть, как из отверстия туннеля вывалился Яльмар и остановился посреди площадки, в изумлении от открывшегося взору зрелища. Скавены попятились.

– Зашиби меня Мьёльнир, – ошеломлённо выдохнул норвег, – сколько же вас тут!

Глаза его вдохновенно загорелись. Варяг шагнул вперёд и отвесил скавенам гротескный в своей вежливости поклон.

– Извиняюсь, – сказал Яльмар, – но я вас перебью.

И поднял свой топор.

Ещё через мгновенье из туннеля вынырнул дракон, остановился, выдохнул огонь, и пламя осветило всё вокруг. Отступленье превратилось в повальное бегство.

Через минуту не осталось никого.

– Жуга, ты здесь? – Лицо варяга появилось над обрывом. – Ого, как вас угораздило… Держись, сейчас мы тебя вытащим. Держись. Арне, неси верёвку!

Пока дракон метался вдоль ущелья и преследовал отбившихся и не успевших спрятаться, варяг и два мальчишки осторожно подобрались к травнику и захлестнули петлю у него на руке. Вскоре, хоть и не без труда, вытащили обоих. Попутно выяснилось, почему не отзывался Орге – Тил обнаружил гнома лежащим неподалёку без чувств. Похоже, его снова треснули по голове.

– Отпусти руку, – скомандовал Яльмар. – Ну! Да разожми ты кулак!

– Не могу, – сказал Жуга. По лицу его текли слёзы.

– Чего не можешь?

– Пальцы разжать не могу… Яльмар, что ты делаешь! Ох, Яльмар…

– Ну чего ты дёргаешься, как мальчишка! Не рубить же их. Вот так, вот хорошо, вот и… Гм…

Воцарилось молчание.

– Один, – наконец пробормотал варяг. – Кто это?

А Телли ничего не произнёс. И лишь смотрел, смотрел…

Смотрел.

Жуга наконец нашёл в себе силы сесть.

– Хансен! – позвал он. – Хансен?

Тот не отвечал. Жуга наклонился над ним, отбросил волосы с его лица. Приблизился и замер.

– Бог мой… – пробормотал он. – Тил, ты это видишь?

– Девчонка, – подтвердил тот. – Лет двенадцать, может, чуть побольше.

– Яд и пламя, как же… Как же это?

Стрела свершила невозможное, и если б травник не держал Хансена всё это время за руку, то вряд ли смог поверить в это превращение. Девчушка не отвечала. Казалось, она спит. Одежда Хансена была ей велика и висела складками. Один сапог слетел с ноги и канул в пропасть.

– Что это значит? – Яльмар повернулся к травнику. – Жуга, это опять твои фокусы?

– Стрела, – угрюмо бросил тот. Распустил завязки на куртке девочки и непослушными пальцами зашарил в складках рубашки. Нашёл и вынул древко. Ран и крови на теле не было, наконечника у стрелы тоже. Жуга взглянул на Яльмара, на Телли. Опустил глаза.

– Это стрела Рудольфа? – внезапно догадался Телли. – Откуда?

– Она была в моём мешке. Мне её Вильям продал, ещё тогда, в Британии.

– С тобой никогда не знаешь, чего ожидать, – задумчиво сказал варяг. – И всё-таки поверить не могу. Неужто это в самом деле он? Не маска, не личина? – Травник покачал головой. – Вот ведь как… Всю жизнь девчонкой притворялся, а на деле вишь как оно обернулось… Как это может быть?

– Я тебе потом объясню, – сказал травник. – Если смогу… Где Орге?

– Лежи, не беспокойся. Выживет. Им Арне занимается.

Яльмар вытащил флягу и направился к лежащему без чувств дварагу. Жуга некоторое время сидел неподвижно, потом потянул к себе мешок. Раздёрнул завязки. Вытащил игральную доску. Фигурка пешки матово мерцала, разгораясь, угасая, вспыхивая вновь. Тил присел, дотронулся до неё рукой.

– К чему бы это?

– Может, надо сделать ход? – предположил Жуга.

– Может быть. А как?

Оба покосились на дракона, но тот ничем не выразил желания поучаствовать в игре: он медленно бродил вдоль стен, обнюхивал грибы и плесень, сердито фыркал, мёл хвостом. Повсюду догорали маленькие костерки, валялись мёртвые тела. Пахло кровью и горелой плотью.

– Это должны сделать мы, – задумчиво сказал Жуга. – Всё предопределено. Предпоследняя линия… Гертруда говорила – пешка на последней линии может стать любой фигурой, кроме короля, то бишь дракона. Вот только где её взять, эту другую фигуру? Может, оторвать одну из этих?

Тил вскинулся.

– Послушай! Та фигурка… Помнишь, ты забрал её?

Он не договорил. Жуга всё понял, переменился в лице и суматошно зашарил по карманам.

– Яд и пламя, Тил, ты прав! Я совсем про неё забыл. Куда я её засунул? Только бы не потерялась… А, вот она!

Травник вытащил фигурку воина и протянул её мальчишке.

– Ставь ты – у меня руки дрожат.

– А думаешь, у меня не дрожат?

Фигурку тем не менее Тил взял. Сделал несколько глубоких вдохов, примерился и со стуком поставил её в самую середину последнего белого поля. Придержал, как будто опасался отпустить, затем осторожно разжал пальцы.

Сияние угасло. Оба переглянулись. Жуга протянул руку, подтолкнул фигурку пешки, и та со стуком повалилась набок.

* * *

– Наверное, ты плохо помнишь, что увидела, когда открыла в первый раз глаза. А впрочем, что там помнить – только темноту. Я думал, что у Ашедука нету стрел. Я думал, все они остались у меня. Я совсем забыл про ту, которая в мешке. Яд и пламя! Мог ли я подумать, когда Гертруда объясняла мне про этот наконечник, где и как я после буду вспоминать эти объяснения! Лучше бы я бросил её за борт, ту стрелу…

А может быть, наоборот? Может, хорошо, что я её не бросил?

Я правда не могу понять, зачем я тебе всё это говорю. Но, может, так и надо. Что ты чувствуешь? Тебя тревожит что-нибудь? Я вижу, ты понимаешь, но не можешь говорить. Или не хочешь? Но ты слушаешь меня… Ты улыбаешься… Как хорошо, когда ты улыбаешься. Ты не поверишь, как мне от этого сразу становится легче на душе. Ну, да, Гертруда бы могла всё объяснить, могла бы, но её сейчас нет. А есть только ты. Tabula Rasa… Герта называла это – Tabula Rasa, «Чистая поверхность». Ей… Прости. Не ей. Наверное, всё-таки тебе уже однажды доводилось испытать такое.

Мы двинулись наверх, но тут же заблудились. Да, я забыл тебе сказать, что Орге начал слепнуть. Его ударили по голове, и он не видел… ничего не видел. А я ничем не мог помочь. А Герты больше не было…

Ты меня слушаешь?

Как важно, чтобы тебя когда-то кто-то выслушал…

* * *

Травник медленно водил рукой над гномьей головой, пытаясь по примеру Герты вылечить дварага. Маленькие дозы волшебства – целебной магии, сочащейся сквозь пальцы, окутывали его руку сероватым призрачным сиянием. Жуга работал осторожно, тщательно соизмеряя каждое усилие, но, как ни старался, причины слепоты не находил. Наконец он опустил руки.

– Ну? – выждав некоторое время, спросил двараг.

– Ничего не получается. Не понимаю, отчего ты слепнешь.

Орге помолчал.

– Подвёл я тебя, Лис, – сказал он наконец. – Не вывел, стало быть, подвёл.

– Чушь собачья. Кто знал, что тебя опять ранят.

– Может, Хансен где на стенах метки оставлял?

– Не знаю. Может, оставлял. Но мы сейчас в других коридорах.

– Но ты же маг. Хотя бы свет наколдовать можешь?

– Могу, – сказал Жуга, – только ненадолго.

– Если можешь, то давай.

– Подожди немного. Дай передохнуть.

Свечу не зажигали – оставшийся огарок берегли на крайний случай. Да и нужды в ней не было: на этих горизонтах стены светились не так сильно, как внизу, но всё равно разгоняли мрак. Девочка спала, укрытая одеялом. Про себя Жуга решил звать её Гертой, но на это имя девочка не откликалась, как и на любое другое, будь то «Хансен» или «Кай». Всё, что Гертруда хотела забыть, она забыла.

Жуга облизал пересохшие губы, уткнул лицо в колени и тихо зашептал. Чуть видимая искорка возникла над левым плечом, разбухла до размеров голубиного яйца и засветилась ярче.

– Ну, – спросил угрюмо Орге, – зажжёшь ты наконец эту свою дурацкую светилку или нет?

Жуга поднял голову и долго смотрел, как отблески холодного сияния отражаются в невидящих глазах дварага.

Вода, вновь запасённая в грибном ручье, подходила к концу. Шли четвёртые сутки со времени битвы в пещере, а путники всё ещё блуждали под землёй. Удар по голове сделал своё чёрное дело – Орге окончательно ослеп. Он и сейчас вспоминал дорогу, ориентируясь на ощупь и тепло от стен, ругался, то и дело поворачивал назад, но все понимали, что быть проводником двараг уже не может. И Яльмар, и Жуга, и Телли вслух описывали всё, что видят, но даже травнику с его глазами было далеко до гномского зрения. Орге хмурился и ничего не говорил, только шёл. Память гнома не сохранила всех поворотов каменного лабиринта, но, по крайней мере, помогла найти приметы, по которым удалось подняться на верхние горизонты. И здесь, в запутанных туннелях они потерялись совершенно.

– Гаси, – сказал варяг. – Он всё равно не видит.

– Попробуем сегодня повернуть назад, – сказал наконец Орге. – На третьем уровне должны быть тёплые источники. За левой стенкой. Должны были быть. Но что-то я их не припомню по пути назад. Наверное, мы не туда свернули. Надо возвращаться. А если уж совсем припрёт, вернёмся в грибную пещеру.

– Нет уж, – заявил варяг, – к чёрту эти чёртовы грибы. Я умру, а жрать их не стану. Я ж не дурак какой-нибудь, я видел, из чего они растут. Да и не дело это – возвращаться. Может, мы сидим в двух шагах от выхода, надо только за угол свернуть!

– Сворачивали уже.

– Всё равно, – Яльмар упрямо набычился, – надо всегда идти вперёд. Любая сказка, любая история учит этому. Где это видано, чтоб отступать у самого конца!

Жуга помедлил. Встал и перебрался до девчонки.

Тил уже был там, сидел у её изголовья. В свете стен лицо её казалось иссиня-бледным, очень спокойным. Чертами девчушка немного походила на Гертруду. «Ещё б она не походила», – грустно усмехнулся травник, поправляя на ней одеяло. Та зашевелилась, но не проснулась. Она нисколько не боялась темноты, а также людей и дракона. Мягко улыбалась, если с нею заговаривали, ничего не отвечала, только слушала так жадно, словно впитывала каждое словечко, каждый звук. Тил старался быть всё время с ней, будто тоже чувствовал вину, как и Жуга. В этом молчании оба они были солидарны.

Кто-то подошёл и встал у травника за спиной. Жуга даже не стал оглядываться – по осторожным, чуть шаркающим шагам он узнал дварага. Некоторое время Орге стоял неподвижно, потом тоже опустился на колени.

– Как она? – спросил он.

– Нормально. Спит.

– Спит… – хмыкнул Орге. – Что ж, хорошо. Жаль только, я её не вижу. Хансен был хороший парень. Чудаковатый, но честный. Осторожничал, но никогда не трусил. Надеюсь, девчонка из него получится не хуже. К слову сказать, ты уверен, что она девчонка? В смысле – настоящая девчонка?

– Уверен.

– Что ли, проверял? Под юбку лазил?

Жуга промолчал, и было в этом молчании нечто, отчего гном так и не решился продолжить разговор. Травник обернулся и встретился глазами с Арне. Мальчишка тоже нерешительно переминался рядом.

– Ну, а тебе чего? – угрюмо бросил Жуга. – Иди давай. Нечего тут пялиться.

Арне опустил глаза.

– Расскажешь мне о ней? – попросил он.

Теперь уже Тил поднял голову.

– Зачем тебе?

– Я… Я хотел… Ну, Хансен – он ведь был волшебник. А я хотел… к нему в ученики. Хотел попроситься… Только ты не думай, я не просто так. Я заплатил бы. Отработал…

– Поздно, – травник перевёл взгляд на девочку. – Это уже не Хансен.

– А кто?

– Не знаю. Энигма. Загадка. Чистая поверхность.

Маленький исландец стиснул кулаки.

– Всё равно я сделаюсь волшебником, – сказал он сдавленно. – Я не хочу просидеть на этом острове всю жизнь, я хочу знать больше! Я выучусь, найду учителя, я… я…

– Время покажет, – устало сказал Жуга. – Пойдём к остальным.

– Идите, – сказал Телли. – Я потом.

Травник чувствовал себя разбитым и усталым. На то, чтобы сварить похлёбку из крупы и вяленого мяса, ушли почти все его силы – воду пришлось нагревать при помощи магии. Бой, долгий путь, перерасход магической энергии обернулись тяжестью в голове и ломотой в костях. Даже простые заклинания давались травнику с трудом. «Яд и пламя, – вновь подумал он. – Похоже, Герта была права, и эти чёртовы ограничения и вправду могут пригодиться».

Тем временем у наполовину опустевшего котелка уже вовсю шёл разговор.

– Вот ты мне говоришь, что надо возвращаться, гном, – варяг после еды немного подобрел. – А ведь любое сказание, любая сага учит нас, что храбрые идут вперёд.

– Кто знает, – Орге пожал плечами, ощупью нашарил одеяло, набросил его на плечи и привалился к стене. – Если можешь отыскать дорогу, так иди. А я другого способа не знаю. Может быть. Тебе видней.

– Всё это христианские штучки, – не унимался варяг. – От тебя, двараг, я их не ожидал. Обычно это ихние попы выискивают всякие лазейки, только б обмануть.

– А чем тебе не нравится христианский бог? – спросил вдруг Арне.

– Не знаю. Не по душе он мне. На словах вроде добрый, а по делам – всё норовит прибить кого-нибудь. И ученики его такие же. И нет чтоб в открытую, как исстари, а как змеи – исподтишка всех друг против друга растравляют, чтоб никто не догадался. А сами в стороне. И жертвы булками приносят. А ещё детей купают в ледяной воде.

– Так ведь грех же первородный…

– А не надо было яблоки таскать!

– Да ты историй много ли слыхал? – вслух усомнился Арне. – Ты и читать-то не умеешь.

– А на кой читать? Проповедники и так всё время приплывают, сами рассказывают всякую всячину про белого Христа, знай только уши раскрывай. А иной раз викинги привозят рабов-христиан, так те тоже поболтать не прочь. Много знают. А как-то раз – ну, помнишь, наверное, – один такой проповедник-старикашка, видимо, совсем уж полный идиот, добрался до Гайрфугласкера, принял там сослепу пингвинов за людей и принялся их крестить. Когда за ним приплыли, он уже пол-острова крестил. Вот смеху было! Сам после этого суди, хорош ли бог, у которого такие слуги.

– Ну так расскажи тогда свою какую-нибудь историю, – бесцветным голосом сказал травник. – Твоя-то в нашем случае, наверное, полезней будет.

Яльмар с недоумением покосился на него, затем оглядел остальных спутников.

– Вы что, правда хотите послушать?

Гном не ответил. Тил пожал плечами. Герта и дракошка спали. Жуга махнул рукой: рассказывай, мол, всё равно делать нечего. Варяг воспринял общее молчание как знак согласия.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Хорошо. Я расскажу вам историю про двух братьев. Про двух братьев и того, кто скрыл лицо. Слушайте.

Он уселся поудобнее у стены, прикрыл глаза и начал свой рассказ:

– То был холодный год. Осеннее море с грохотом сотрясало гранитные скалы. Ветер подхватывал брызги и нёс над ущельями фиордов, над каменными перевалами, мимо снеговых шапок вершин. И даже орлы, гнездившиеся на неприступных утёсах, с трудом могли разглядеть далеко в море маленькую рыбацкую лодку. Шторм давно сломал мачту, сорвал парус и утащил куда-то в низкие тучи. Двое мореходов сперва пытались грести, но тяжёлые волны выхватывали вёсла из рук, да и силы кончились быстро – ведь старшему из гребцов едва минуло десять зим, а младшему и того менее – восемь. Это были Агнар и Гайррёд, сыновья Храудунга, одного из самых знаменитых вождей северных стран. Буря уносила их лодку от родного берега прочь. Братья едва успевали вычерпывать холодную воду, хлеставшую через борта. «Держись, Гайррёд! – крикнул тогда старший брат младшему. – Мы же викинги! Дымные очаги и тёплые постели – это не для мужчин!»

Сам Агнар был доброго и весёлого нрава: все ждали, что он сделается хорошим вождём, справедливым и щедрым. Отцовские воины охотно пойдут за ним, когда он подрастёт.

А Гайррёд отвечал ему так: «Пусть другие плачут или просят пощады». Судьба младшего сына – всё в жизни добывать самому, и богатство, и славу, и преданную дружину. Что ж, Гайррёд обещал стать замечательным воином. Кровавое Копьё – вот что значило его имя.

Двое промокших мальчишек упрямо сражались с волнами, чувствуя, как понемногу стынет кровь в жилах, как ледяной ветер высасывает последние силы… Но они были сыновьями вождя. Они хотели стать викингами. Они не привыкли сдаваться…

– Гайррёд… – вдруг пробормотал Жуга, чувствуя, как вспыхивают в мозгу смутные проблески догадки. – Гайррёд… Красное копьё… Так что же, «рёд», выходит, значит «красный»?

– Красный, ну, – кивнул варяг, намереваясь продолжать. – Так вот…

– А «гайр» по-вашему – «копьё»?

– Ага. Так вот, плыли они, пока наконец, уже в ночной тьме, впереди не заревел прибой…

– Яльмар, – глядя викингу в глаза, холодным голосом сказал Жуга, – ответь мне: «гайрфугл» случаем не означает «копьё-птица»?

Яльмар посмотрел на травника с недоумением. Поскрёб в затылке.

– Ну, да. Мы так их и зовём, пингвинов этих. А как их ещё звать? Клювы острые, как копья, мать их… Эй, ты чего? Чего вскочил-то? Да погоди ты, дай дорассказать!

– Потом дорасскажешь! – вскричал Жуга, схватился за голову и быстро заходил по пещере туда и обратно. – Вот оно! Гайрфугласкер!

В этот миг Жуга так походил на сумасшедшего, что Тил и Яльмар невольно отшатнулись.

– Остров пингвинов! – тем временем шумел он, разбудив и Герту, и дракона. – Место, где гнездятся копья! Чёртов Олле, вот что он хотел сказать, как я сразу не догадался! Вулкан – вот истинный Драконов Ключ!

Он обернулся, блестящими глазами оглядел по очереди всех и объявил:

– Мы плывём на Остров пингвинов.

– Сначала надо выбраться отсюда, – рассудительно сказал ва- ряг. – Ты вот что, ты это… сядь пока, угомонись. Подумаем, решим, а после…

– А знаешь, – вдруг сказал Телли, – может, ты и прав.

– Конечно, прав! Всё сходится! – внезапно травник перестал шагать и поднял руку: – Тихо! Слышите?

Сквозь толщу камня еле слышно доносился странный звук, похожий на комариный писк. Звуки становились то выше, то ниже, Жуга напряг слух и вдруг с изумленьем распознал заунывные переборы марша Кемпбелов.

Услышали его и остальные.

– Что это?

– Рой-Рой! – вдруг просиял варяг. – Один и Фрея, это Рой-Рой, это его волынка! Стало быть, они всё-таки сумели нас найти!

Все не сговариваясь зашумели и задвигались, торопливо подбирая вещи, и через минуту уже шли по коридорам, всякий раз сворачивая туда, откуда доносилась музыка. Звуки становились всё отчётливей и громче, и менее чем через полчаса ходьбы впереди забрезжил свет, и путешественники оказались в горловине старого вулкана.

Волынка сорвалась на визг, заклёкотала, забулькала и смолкла, обвиснув у шотландца на руках всеми своими рожками и трубочками. Сидевшие рядом викинги вскочили, обнажив мечи, но тотчас опустили их, завидев, кто пришёл.

Рой-Рой оторвался от мундштука. Щёки его были такими красными, что чуть ли не светились в темноте.

– Будь я проклят! – прохрипел он, облизывая растрескавшиеся губы. – Наконец-то! Ещё немного – и я, наверное бы, лопнул от натуги. Где вас носило?

* * *

– Когда мы вышли, было холодно. Погода поменялась. Вильям оказался молодцом – он не только дошёл до фермы и привёл людей, но догадался, где нас искать. Это он прочитал надпись в хижине. Это он придумал играть на волынке. Они нашли нашу верёвку, но не полезли в туннели, а просто ждали, день за днём. Они могли бы не поверить нашему рассказу, но они поверили. Когда же Яльмар заявил, что мы собираемся плыть на Гайрфугласкер, все ответили согласием, хоть Яльмар никого не стал неволить. Вильям, тот и вовсе готов был на себе волосы рвать оттого, что пропустил такое приключение. Викинги, те просто были злы на гномов, ведь все они выздоровели, стоило нам уйти, и теперь считали, что виной тому двараги, которые и навели порчу. Вдобавок мореходам надоело сидеть на берегу и бездельничать. Один лишь Бранд поинтересовался, почему плыть надо именно туда. Тут Яльмара поддержал Хельг. «Гайрфугласкер ничем не хуже прочих мест», – так сказал он, и на этом споры кончились.

Ты помнишь это плавание – день, ночь, и ещё часть дня, когда мы добирались до вулкана? Ты киваешь, значит, помнишь. Это хорошо. Ты умная, хорошая девочка и быстро учишься. Кто знает, сколько знания тебе досталось от… А впрочем, не надо об этом.

Ты не спишь? Тогда слушай дальше.

* * *

Неровные утёсы Острова пингвинов подступали к самому берегу. С лёгким шорохом на камни набегал прибой. Огромный серый конус поднимался к облакам. Вершина огненной горы курилась дымом. Впрочем, это был, скорее, пар – густой, белёсый, он вздымался вверх и уносился ветром. Воздух острова был горек и удушлив, как после взрыва пороха. Земля под ногами ощутимо подрагивала. Самих птиц, в честь которых остров получил своё название, здесь оказалось не так уж и много – на зиму гагарки расплывались по разным странам и морям.

– Кто с тобой пойдёт?

Жуга поправил нож за поясом. Задумчиво взглянул на девочку, на Рика, перевёл взгляд на варяга.

– Тил, – сказал он, – и Рик. Больше никого не надо.

Яльмар нахмурился.

– Одних я вас не отпущу.

– Не надо, Яльмар. Это ни к чему. Кто знает, что может с нами случиться? Мы пойдём втроём.

– Тогда тем более не отпущу. Ещё чего! Мальчишка с ящерицей… Тоже мне, помощники. Если там и вправду дракон, вы с ним не справитесь. Я с вами.

– Если там дракон, – сказал спокойно травник, глядя Яльмару в глаза, – то с ним не справится и вся твоя дружина. Потом, ведь кто-то должен привести домой корабль. И кто-то должен присмотреть за девочкой… если что. Ты понимаешь?

Тот молчал.

– Ты понимаешь? – повторил Жуга.

– Понимаю, – наконец сказал варяг. – Всё я понимаю, не дурак. И всё равно не могу с этим смириться. Нельзя вам идти одним, даже дрова вместе лучше горят. Возьми тогда хотя бы Сигурда. Или Верёвку.

– Не возьму.

– А меня? – вдруг подошёл к нему Вильям. – Меня возьмёшь?

– Вильям…

– Не говори, сначала выслушай! – пылко прервал его бард. – Я помогал тебе, я видел всю игру от самого начала. Моя вина, что Олле стал… тем, кем он стал. Ты помнишь наш уговор? Я не прощу себе, если не увижу, чем всё кончится, я должен. Если вы меня не возьмёте, я пойду сам, один!

– Яльмар, – холодно сказал Жуга. Налетавший ветер взметнул его рыжие волосы. – Возьми верёвку и свяжи его. А лучше сразу привяжи к мачте.

– Не имеете права! – вскричал бард, отступая. – Вы клятву давали! Ты… Ты же обещал, Жуга! И ты, Яльмар, тоже обещал, что я пойду с вами!

– А может, пусть его идёт? – сказал вдруг Яльмар.

Жуга с сомнением наклонил голову.

– Ты думаешь?

– Там, где сильным делать нечего, сойдёт и слабый. Он же скальд, а для них незнанье хуже смерти. И потом… – он посмотрел на Рика и закончил: – И потом, мне кажется, что вы вернётесь. Все. И скоро.

Жуга колебался недолго. Махнул рукой.

– Что ж, раз так… Ладно. Пусть идёт. Ждите нас два дня.

– А что потом?

– Решайте сами. Тил, ты идёшь?

– Иду, – эльф мягко высвободил руку из пальцев девочки, встал и принялся собираться. Широко раскрытыми глазами та смотрела ему вслед. В сундучке Гертруды отыскались платья, одно из них, зелёное с коричневым, Жуга укоротил ножом и подогнал для девочки. Оно было ей почти впору.

Оружия с собой почти не взяли. Все трое быстро собрались и двинулись вперёд, доверившись драконьему чутью. Рик ловко пробирался меж огромных валунов, распугивая птиц, поспеть за ним было нелегко. Дракон, похоже, знал, куда идёт. Тропа уводила их всё вверх и вверх. Кнорр вскоре превратился в маленькую лодочку, отсюда, с высоты, было видно, как варяги разбрелись вдоль берега и принялись бить птицу: порожних рейсов Яльмар не одобрял. А вскоре каменистый выступ мыса заслонил корабль, и путники остались наедине со скалами, слепыми бельмами снегов и скудными подушками растительности. Никто не говорил, шли молча. Вдалеке внизу шумел прибой.

Наверное, прошёл час или все два, прежде чем дракон привёл их к небольшой расселине меж скал и уверенно скользнул туда, не дожидаясь остальных. Жуга достал из сумки припасённые факелы из тряпок, пропитанных смолой, добыл огонь и покосился на Вильяма.

– Может, всё-таки передумаешь?

Тот решительно помотал головой:

– Нет. Я пойду. Дай мне тоже факел.

– Пока обойдёмся одним.

Он оглядел своих спутников.

– Ну, вперёд, что ли?

И первым вошёл под узкие своды пещеры.

Лаз петлял. Вёл в глубину горы. Чад факельного пламени щипал глаза. Вильяму выпало идти вторым, и он не слишком различал, куда идёт, и видел только спину травника. Трещина была широкая и достаточно высокая, чтоб не приходилось нагибаться. Дракон, во всяком случае, пролез без труда. В лицо тянуло тёплым сквозняком, который вскоре превратился в настоящий жар. Вильям вспотел. Куда мог вывести туннель? В глубины раскалённых недр? К подножию исполинского кузнечного горна? Вильям не знал и не хотел об этом думать, но думал всё равно. Он шёл и размышлял о событиях последних месяцев, об Олле, об Арнольде, о Линоре. О плавании варягов через океан. О собственных задумках, о набросках и черновиках незаконченной пиесы. В голове вертелись фразы, сталкивались рифмы. Не было только времени, чтобы остановиться, достать карандаш и записать их. «Ничего, – рассеянно подумал Вильям. – Ничего. Вернёмся – запишу».

За размышленьями бард пропустил момент, когда все трое вышли в полумрак пещеры. Он остановился и огляделся по сторонам.

Отблески мерцающего красноватого сияния скользили по стене и освещали потолок. Свет шёл снизу, из длинного широкого разлома, уходившего вдаль и терявшегося в темноте. Пещера была огромна. Справа-слева высились нагромождения камней. Воняло серой. Молодой вулкан был жив и яростен. Вильям помедлил, вслед за травником и Телли подошёл к обрыву и несколько мгновений там стоял, оцепенело глядя под ноги, туда, где далеко внизу остервенело клокотало варево подземного котла. Изломанные трещины удушливо краснели на поверхности тёмной, лениво колеблющейся лавы. Сухой и ровный жар вздымался в высоту и бил в лицо. Глаза у всех троих мгновенно заслезились, бард закашлялся и прикрыл лицо плащом. Вдоль стен ползли и извивались струйки пара – через трещины в подножии вулкана внутрь просачивалась вода.

– Яд и пламя, – вдруг выругался Жуга так хрипло и так неожиданно, что Вильям вздрогнул, не узнав его голос. – Где Рик? Куда он мог деваться? Тил, ты чувствуешь его?

Эльф на мгновение закрыл глаза. Лицо его окостенело.

– Он здесь, – сказал он наконец. – Он где-то здесь. Пошёл вперёд.

– Раз так, пойдём за ним. Ты взял доску?

– Да, взял. Ты хочешь посмотреть?

– Нет. После как-нибудь. Вильям, запоминай дорогу. Может быть, придётся возвращаться одному.

Бард промолчал.

Травник огляделся, выбирая путь, ткнул факел меж камней и затоптал ногой: света от вулкана было предостаточно. Жара снедала. Жуга и Вильям сбросили плащи, но всё равно были оба потные и красные. Лицо Тила оставалось бледным и казалось спокойным. Однако не прошли они и мили, как травник вновь остановился. Замерли и Тил с Вильямом.

– Что случилось?

– Гном, – негромким голосом сказал Жуга.

– Что? – бард с удивлением вытаращился в темноту.

– Гном стоит.

– Не вижу.

– Он прав, – сказал Телли. – Это Ашедук.

Едва лишь имя было произнесено, гном вышел из тени и загородил собой дорогу. Был он грязен и оборван, в бороде и на одежде чернели жжёные прорехи и подпалины. Каким неведомым подземным ходом он добрался до пещеры Острова пингвинов, оставалось лишь гадать. Гном был один. Ноздри дварага раздувались, глаза блестели безумием. В руках Ашедук сжимал травников меч – в ножнах, рукоятью вверх, будто совершал неведомый ритуал.

– Вот мы и встретились снова, Лис, – криво ухмыльнулся гном. – Ты думал, что сумел меня одолеть, но я знал, где тебя стоит ждать. Здесь нет другого выхода, в этой пещере. Ты отсюда не уйдёшь.

Жуга молчал.

– Я знал, что ты придёшь, – продолжил Ашедук. – Тебе не выиграть игру. Я не хочу, чтобы потомок Хитреца опять взял верх над племенем хазад. И без того он причинил нам много бед.

– Освободи дорогу, Ашедук, – глухо произнёс Жуга. – Ты безумен. Я не потомок Лофта. Пугай детей своими баснями о мёртвых богах. Пусть даже ты убьёшь меня, всё равно найдётся ещё кто-нибудь, кто захочет проверить, пойти и поймать волосатика. Уходи.

– Да? – с насмешкой крикнул тот. – А что же твой браслет? Твой драупнир, откуда он, по-твоему, взялся?

Жуга молчал.

– Ты, – медленно сказал гном, – не пройдёшь. – Клинок с коротким шорохом покинул ножны. – Пусть мне не помогла стрела, зато поможет этот меч.

«Чёрт, – промелькнуло в голове у барда. – Зря не взяли топор».

Он знал, что для травника гном – не противник. Для Жуги и двое не были противниками, и трое. Но сейчас противником был меч. Его же меч.

– Позволь мне, – сказал Тил, выступая вперёд.

– Нет, – Жуга отбросил плащ и одним движением достал из-за пояса нож Морна – тёмную источенную полосу железа с грубой вересковой рукоятью. – Ты без оружия. И потом, это моя вина, что меч попал к нему. Эй, Ашедук! – позвал он. – Я не буду биться. Я тебя просто убью. Сейчас.

Гном рассмеялся. Отшвырнул ножны и обеими руками ухватился за рукоять. Расставил ноги.

– Давай! – хрипло каркнул он. – Давай, Лис, нападай! Вертись, пляши свой танец, всё равно тебе не выстоять. Ты знаешь этот меч лучше меня. Лис против Лиса – схватка века! Ха! Ну, кто поставит на тебя? Ты…

Движение справа отвлекло его. Гном покосился в ту сторону, да так и не успел договорить.

Рик рухнул на дварага адовым нетопырём, ударил в подреберье, как таран. Гнома развернуло, он закричал, взмахнул мечом и потерял равновесие. Упал. Дракошка сделал разворот, ударил снова, закогтил и поволок дварага по камням. Кольчуга гнома лопнула, колечки брызнули серебряным дождём, рассыпались вокруг. Драконьи когти соскользнули, затрещал кафтан, и Рик упал на камни. Ашедук привстал на одно колено, закрутил мечом, ударил снизу. Рик встал, потряс головой, всем телом, по-змеиному скользнул назад, встопорщив крылья, чтобы не пораниться о лезвие. Зашипел.

Бард вскрикнул от неожиданности, сморгнул и упустил момент, когда Жуга вдруг бросился вперёд. Через мгновенье вспышка света осветила всё вокруг, а когда глаза Вильяма опять привыкли к полумраку и он вновь увидел травника, тот уже стоял в стороне. Дракона рядом не было.

Гном опустил глаза и несколько мгновений недоумённо созерцал торчащую у него из груди рукоятку ножа. Сглотнул. Посмотрел на свой меч. Лезвие было чистым.

– Дерьмовая сталь… – пробормотал двараг. Две тёмные струйки сбежали с его губ и затерялись в бороде. – Позор… Какой позор…

Глаза его закатились. Он сделал шаг назад, ещё один, ещё, оступился и канул вниз, в расцвеченную красными языками тьму провала.

Жуга пошатнулся и опустился на ближайший камень. Обхватил себя руками, словно его зазнобило. Поднял взгляд на Телли. Усмехнулся.

– Вот и всё, – сказал он. – Вот и нет меча… А я уж думал, не решусь. И Ашедук, похоже… так же думал…

Послышались писк и хлопанье крыльев. Тень дракончика скользнула по стене, Рик вынырнул из глубины провала и завис над пропастью – изящный, гибкий, золотисто-багровый. Кожистые крылья загребали жаркий воздух. Все трое на мгновение оцепенели. Дракон тем временем нашёл взглядом травника, в несколько взмахов преодолел разделяющее их расстояние и с коротким звоном уронил Хриз к его ногам. Мягко опустился рядом на камни и сложил крыла.

– Меч! – громко пискнул он.

Жуга долго сидел в неподвижности.

– Спасибо, Рик, – сказал он наконец. – Без тебя бы у меня не получилось. Видно, судьба у меня такая, что ли – убивать тангарских королей… Хотя, – тут он замешкался и махнул рукой, – какой он король…

Взгляд его замутился.

– Устал я, – тихо-тихо произнёс вдруг Жуга, осел и стал заваливаться на бок. Тил и Вильям подскочили с двух сторон, подхватили его и уложили на камни. Эльф осторожно сдёрнул с него куртку. Сбоку на рубашке травника открылось бурое пятно.

– Он ранен! – вскричал Тил и засуетился. – Погоди… Держись, Жуга, держись! Рубашкою перевяжу…

Травник безуспешно попытался отвести его руку.

– Уже ни к чему, – сказал он. Отнял ладонь от раны и поднёс к лицу. Растёр на пальцах кровь. Нахмурился.

– Тёмная, – пробормотал он. – Плохо… Вот что, Тил: оставьте меня и идите дальше.

Бард, как он ни был ошарашен, всё же удивился, как Жуга в такой темноте ухитряется ещё и различать оттенок крови. Тем временем эльф уже кончил бинтовать и затянул последний узел.

– Ещё чего! – прикрикнул он. – Я тебя здесь не брошу. Вильям! Беги наружу, приведи кого-нибудь. Скажи, чтоб захватили его сумку и какое-нибудь полотно.

– Это не поможет, – сморщившись от боли, травник приподнялся на локтях и медленно сел, привалившись к камню. – Герта, может, и смогла бы помочь, но Герты больше нет. А остальные… Остальные ничем не помогут.

– Перестань молоть чепуху. Ишь, раскомандовался! Ты разве так меня учил больных лечить? Так, да? Лежи, не дёргайся, сейчас мы вынесем тебя. Рана небольшая. Всё будет хорошо. Вильям! Бери его под другую руку.

Жуга покачал головой, однако сопротивляться уже не мог, лишь нашёл в себе силы усмехнуться:

– Да, рана не такая глубокая, как колодец, и не такая широкая, как ворота, но мне достанет и такой. У меня задета печень. Я не проживу и часа. Идите. Вы должны дойти… и выиграть. – Он перевёл дыхание и снова лёг на камни. – Жаль, – пробормотал он, – ах, как жаль… Не думал я, что это будет так. Хотелось бы под небом… чтобы видеть звёзды, а не потолок. Ну, чего стоите?

Ответа не последовало. Травник посмотрел на Телли, на Вильяма. Казалось, оба силятся увидеть что-то за его спиной. Затем вдруг лица у обоих разом вытянулись, а бард вдобавок охнул и попятился.

Увидели.

Жуга вздохнул и посмотрел наверх.

Темнота сгущалась. Высоко над головой Жуга увидел два мерцающих овала, словно в стенке кратера пробили два окна. А через миг он понял, что глядит ни в какие не в окна, а в глаза невероятно старого, огромного дракона, чёрного настолько, что тьма вокруг него казалась серой. Взгляд застилала пелена, в ушах шумело. Ему казалось, что он кружится, парит над серебром драконьих глаз, что поднимается всё выше… выше… выше…

Травник медленно проваливался в небытие.

* * *

Послышался протяжный долгий вздох и шелест чешуи, затем глаза приблизились, и темнота обрела очертания исполинской чёрной головы.

«Хаар-рр… – прохрипела темнота. – Ха-ха-арр…», будто дракон прочищал своё огромное горло после многолетнего молчания. Жаркое дыхание чувствовалось даже в дымной духоте пещеры. Источник лавы в глубине провала глухо рокотал. Некоторое время властелин пещеры молча созерцал своих гостей, затем приблизился, кроша когтями камни. Бесконечные извивы его тела уходили в темноту.

– Я вижу вас, – проговорил он наконец. – А значит, вы пришли.

Голос дракона заполнил пещеру. Гулкий, низкий, он, казалось, проникал в каждый её уголок. Дракон шепелявил, окончания некоторых слов звучали архаично, но речь его была вполне понятна и ясна. В провале грохнуло, язык слепого пламени взлетел над краем ямы и исчез, вдоль узкого карниза пронеслась удушливая жаркая волна. Рик пискнул и встопорщил крылья, удерживая равновесие.

Тил выпустил из пальцев руку травника и выпрямился.

– Настало время завершить игру, – сказал он. Вильям не решился заговорить.

Чёрный дракон неторопливо смерил взглядом Рика, перевёл взгляд на Жугу. Исполинская голова едва заметно качнулась.

– Настало время… – сказал он, словно прислушивался к собственным словам. – Да, настало. Хоть жизнь дракона – вечная игра, полёт сквозь время и миры, всему когда-то настаёт свой срок… Да, настаёт свой срок.

– Ты проиграл, – напомнил Тил и указал при этом на доску пред собой. – Твои фигуры далеко, остались только лис и пешка. Делай ход. Последний ход, дракон. И мы закончим наш поединок.

– Да, – признал дракон, – я проиграл. Anarinya qeluva. Что ж, так тому и быть. И хорошо. Lirima ye.

– Хорошо? – с недоумением нахмурился Вильям. – Что значит «хорошо»? Ты хочешь сказать, что эта эльфийская игрушка…

– Эльфийская игрушка? – повторил дракон, переводя на барда взгляд своих сверкающих как лампы глаз. – Ха-арр… Поэт! Не думаешь же ты, что я здесь просто развлекался? Неужели ты не догадался, для чего на свете существуют Сны Дракона?

– Сны Дракона? – тупо переспросил тот.

– Да. Драконовы Сны, та штука, что лежит сейчас перед тобой, та вещь, которую эльфы переняли много тысяч лет назад и пользовались ею как игрой. Как по-твоему, зачем она нужна?

Вильям, который так внезапно оказался в центре разговора, замешкался. Чёрный дракон терпеливо ожидал ответа. Бард покосился на лежащего Жугу, на Рика, на дощечку АэнАрды под ногами, и вдруг его осенило.

– Испытание, – проговорил он. – Это было испытание… Я прав?

– Да, поэт, – сказал дракон. – Да. Да.

– Но тогда зачем? Зачем всё это было нужно? Объясни!

– Затем, что для таких, как мы, весь мир – одна огромная доска, а люди в ней – фигуры. И не только люди. И я не мог оставить всё это кому попало. AenArda. Кровь Земли. Драконовы Сны. Я много сотен лет ждал, когда появится достойный преемник. Три моих противника погибли, проиграв, пока не появились вы. Это я открыл проход для тебя, Осенний Луч, чтобы вы попали в этот мир. И старая доска в доме Рудольфа тоже не была случайностью. И тот, кто зовёт себя Жугой, не зря пришёл в тот город.

– Все случайности мира… Не слишком ли много ты на себя берёшь?

– Когда идёт игра, случайностей не существует, – спокойно произнёс дракон. – Всё предопределено: ваши встречи, разлуки. И даже имя Tyel, которое ты взял, чтоб зваться им среди людей, ты выбрал не случайно. Ведь на Высоком Наречии это значит – «конец».

– Я его не выбирал, – отрывисто ответил Тил. Голос его подрагивал от еле сдерживаемого гнева. – Да и язык эльдар – не мой язык. Но пусть даже так. Шансы были слишком неравны. Ты оставил Рику только пять фигурок! Если ты так поступал со всеми, то немудрено, что ты выигрывал. Где твоя доска? Покажи мне её!

– Зачем? – с недоумением сказал дракон. – Что мне доска? Каждый играет столькими фигурками, сколько он в силах удержать в голове. Зато я убедился: ученик талантливей меня. Он одарённый мастер. Это хорошо. Теперь я спокоен.

Дракон умолк и пару долгих минут смотрел в глубь пропасти на пляшущий вдоль трещин каменный огонь. Горячий вздох опять пронёсся по пещере.

– Да, я устал, – сказал он. – Мой путь лежит дальше, но я стал тяжёл и стар, мне не подняться на крыло. Огонь, который грел меня, слабеет. Подступают холода. И только здесь, в пещере, я ещё могу почувствовать тепло. Тепло, которое меня согреет, станет мной, когда наступит срок моей последней линьки.

– Ну, хватит. Faarea yallume! – не выдержал Телли. – Наш друг умирает. Мы можем потерять его, если вовремя не выберемся отсюда. Ты можешь нам помочь?

– Жизнь, – словно бы не слыша их, пробормотал дракон, и в голосе его не прозвучал вопрос. – Что жизнь! Всего лишь навсего – один из снов. Теряют больше иногда.

– Ах, значит, сон! – вдруг вскинулся Вильям и шагнул вперёд. – А ты? Ты сам-то не боишься умереть, раз проиграл? Уйти и больше никогда не быть?

– Быть или не быть, – задумчиво проговорил дракон. – Да, это вопрос… Нет, умереть не страшно. Умереть – уснуть. И тоже видеть сны, быть может. Сны о великой, нескончаемой игре, где только вечность – правила. Драконы – существа вне мира и вне времени. Что время для того, кто может жить века? Я много странствовал, я был в таких мирах, которых вам не увидеть никогда. Я знаю тех, кто сотворил мир и ушёл. Я видел тех, кто уходил потом. И я смотрел им вслед и думал, что когда-нибудь и я уйду за ними вслед. Нет, бард, я не боюсь смерти. Умереть – значит уйти и стать легендой.

– А бог? – растерянно спросил Вильям. – А как же бог?

– А бога я не видел.

Воцарилась тишина.

– Рик выиграл, – сказал Тил. – Он вправе требовать награду?

– Да, – после недолгой паузы последовал ответ. – Да, Kallasilya Narqelion Anas Nu Laurealassion, он может требовать её.

Водовороты серебра драконьих глаз придвинулись к лежащему на камне Рику.

– Чего ты хочешь?

Несколько мгновений два дракона молча смотрели друг на друга, затем Рик сделал шаг к травнику, присел на все четыре лапы и осторожно, хоть и неуклюже, подтолкнул носом неподвижное тело. Поднял голову.

– Ты уверен? – спросил старый дракон.

– Да!!! – выпрямившись, пискнул Рик так громко, что у Вильяма зазвенело в голове.

– Ха-арр… – прохрипел задумчиво чёрный дракон, – ха-арр… Ах, молодость, молодость… Золотое время. – Глаза его подёрнулись туманом. Он посмотрел на Тила. – Лис всё ещё на доске?

– Да, – ответил тот, мельком взглянув на доску. – Он здесь.

– Странно. Что ж, пусть будет так. Однако знайте: как только вы покинете пещеру и взойдёте на корабль, я разрушу эти стены между морем и огнём, и острова не будет. Дракон не может просто так умереть, а я и так слишком долго ждал. Боль и холод снедают меня, а потому поспешите. Пусть Лис останется со мной. И ты, – он повернулся к Рику, – ты, Raamar Laurie, останься тоже.

Одно мгновенье Телли колебался.

– Ты поможешь ему?

– Клянусь своим именем.

– А как тебя зовут? – замирая от собственной наглости, прокричал Вильям. – Скажи, чтобы я знал, кого мне поминать добром или злом!

Глаза дракона повернулись к барду – одно большое, долгое, исполненное скрытой силы мягкое движение, от которого у Вильяма колени задрожали, как кисель.

…Серебряные искры…

…Шелест чешуи…

И нету чувства времени, а только – долго… долго…

…как весь мир в одном глазу.

…И гулкий голос в голове:

«Зови меня – N’yeman» —

Так сказал дракон.

– Н’йеман, – задумчиво повторил Вильям, торопливо нагоняя Тила, который уже направлялся к выходу из пещеры – Н’йеман… Что значит «Н’йеман», Тил?

– «Никто», – отрывисто бросил тот через плечо.

– Никто? – Вильям остановился. – Но тогда… тогда почему ты ему веришь?

Тил тяжело вздохнул, но шага не замедлил.

– Вильям, это долго объяснять. Драконы никому не открывают своего истинного имени за так. Но мне достаточно того, что он им поклялся.

– Но ведь…

– Идём, Вильям. Идём. В конце концов, иногда уйти – значит спасти.

* * *

Телли стоило больших трудов уговорить варягов собраться и отчалить. И стоило ещё больших трудов втемяшить Яльмару, что надо отплывать без травника. Сначала тот упёрся – ни в какую, скалился, хватался за топор, но всё-таки решился.

– В конце концов, ты мне доверяешь или нет?

– Но почему нам непременно надо плыть, не дожидаясь Жуги? Объясни! Я требую, чтоб ты мне объяснил! Имир, имею я право знать, почему я должен бросить друга?

– Потому, что это наш последний ход, – устало бросил Тил. – Твой ход, которым завершается игра. Давай же, ну! Поверь мне ещё один раз!

– Он жив? Скажи мне – жив?

– Да. Ранен.

– Ох, Жуга, Жуга, – яростно сказал варяг, сжимая кулаки, – я прям как чувствовал, что вас не надо отпускать! Связался я с вами, с дураками. Как вы его бросили одного, ещё и раненного? Тоже мне, друзья называются! А?

– С ним Рик.

– Невелика подмога! – Яльмар сплюнул на песок, растёр ногой и огляделся. – Имир, хоть сам на выручку беги… Сколько у нас осталось времени?

– Вообще не осталось.

– Всё равно пойду.

– Не надо, Яльмар.

– Почему не надо, почему, зашиби меня Мьёльнир?!

– Потому, что Рик не вынесет двоих, – сказал негромко Тил.

С минуту Яльмар молча размышлял, разглядывая маленького эльфа, затем решился.

– Ладно, будь по-твоему. Поверю, если в самом деле так.

Он стукнул кулаком о борт и обернулся к берегу. Сложил ладони рупором:

– Ребята, все сюда! Сюда, я говорю! Отходим! Рэйво, Грюммер, Сигурд! Отплываем! Быстро! Быстро! Где Винцент? Что значит «за скалой»? Ищите этого обжору! Чёрт… Рой! брось этих дурацких куриц! Брось, пока я не заставил тебя их слопать вместе с перьями и потрохами! На воду! Скорей! Скорей!

И сам первый спрыгнул в воду и двинулся к кораблю.

Шёл прилив. Прибой бурлил и пенился меж скал. Темнело. Пока норвеги стаскивали в воду кнорр, грузились сами и грузили битых птиц, бард наскоро пересказал Яльмару события, произошедшие в пещере.

– Мальчишки! – пыхтел варяг сквозь зубы, упираясь в борт плечом. Дно кнорра медленно, со скрежетом, скользило по камням. – Сопляки! Довериться какой-то ящерице!

– Он поклялся своим именем…

– Да будь это хоть сам Нидхёгг [82], всё равно! Что, если он обманет? Что, если не сдержит слово? Что тогда?

Девочка в зелёном платье с неровно срезанным подолом стояла возле мачты и смотрела на вулкан. Телли был рядом, держал её за руку, повторяя: «Всё будет хорошо, вот увидишь». Бард покосился на неё, на Тила – и опустил голову.

– Тогда, – ответил он, – я сам вернусь за ним.

– Мы все тогда за ним вернёмся, – буркнул Яльмар. – Все-е вернёмся, зашиби меня Мьёльнир! И уж тогда этому гаду не поздоровится. Садись за весло.

Вёсла вспенили воду. Закачало. Мореходы вышли за прибойную волну и стали выгребать в океан. Скалы Острова пингвинов, нависавшие над самой головой, постепенно удалялись. Прошло, наверное, никак не меньше двух часов, прежде чем варяги опустили вёсла. Ветер стих. Дым от вулкана поднимался вертикально, словно белый столб, и только высоко вверху сгибался кочергой и уходил на север, падая и растекаясь по воде. Похолодало. После получаса напряжённого ожидания Яльмар запахнул плотнее куртку и нахмурился. Взгляд его неотрывно был прикован к острову и конусу вулкана, который походил отсюда на большое перевёрнутое ведро, в котором выломали дно и разожгли костёр.

– Что он задумал? – пробормотал он. – А, Тил?

– Кто? Дракон? – обернулся тот. – Ничего хорошего. Сказал, что разломает стенку между морем и огнём, и всё взорвётся.

– Один и Фрея! Для чего? Он что, с ума сошёл? И долго ждать?

– Нет.

– Вот как. Хм… Тогда на всякий случай отойдём подальше.

Однако отойти не удалось – лишь только вёсла опустились на воду, началось.

Тим Норел первый закричал и вскинул руку, указуя на вулкан: в склоне горы образовалась трещина, откуда столбом повалил пар. А через несколько томительных мгновений тишины ударил гром. Ударил так, что все присели и втянули головы. Пар повалил сильнее, скалы стали рушиться. Огромные куски камня падали в воду. Грохотало непрерывно. Верхушка горы вдруг брызнула осколками, из жерла с рёвом и шипением ударил к небу бешеный фонтан огня, камней и пепла. Рвануло сбоку. Ещё и ещё. Кнорр закачало на волне, с темнеющего неба на воду и головы варягов посыпались щебень и камни.

– Щиты! – вскричал Яльмар. – Прикрывайтесь щитами! Рэйво, Хельг, Винцент, хватайте вёдра, поливайте палубу, а то сгорим!

– Господи боже… – пробормотал Вильям. – Господи…

– Да поможет нам Ньёрд[83], – стуча зубами, выдохнул Тим Норел. – Эта огненная гора утопит нас живьём! Яльмар, куда ты нас затащил?

Хуфнагель дёргал кадыком. Винцент крестился и шептал молитвы.

– Дальше надо было отходить, – проговорил невозмутимо Арвидас, раскуривая трубку. Раскурил, поднял щит, встал поустойчивее, замер и прищурился на небо, высматривая, не летит ли камень. Происходящая на острове катастрофа, казалось, мало его интересовала.

На острове творилось страшное. Стенки вулкана были непрочны – толкни, где надо, и они обвалятся, а старый дракон умел находить сопряжения скал. Вулкан кипел и клокотал, проваливаясь сам в себя. Весь остров содрогался, уходил под воду, исполинская гора шла трещинами вдоль и поперёк: кипящая вода в минуты разрывала камень. Пар и огонь сошлись в последней битве, раскалённые камни разлетались на мили и мили вокруг. Часть северного склона вдруг обрушилась, наружу вылился поток текучей красноватой лавы и пополз к воде, как мерзкая светящаяся каша. В холодных сумерках вулкан был тёмен и неистов. Волны расходились от него кругами, одна выше другой, корабль качало и подбрасывало. Вулкан грохотал и бомбил небеса, камешки и камни били и шуршали по щитам. Слой пепла на палубе достиг уже двух дюймов, штук пять больших дымящихся булыжников попало в кнорр. На глазах у Вильяма один такой ударил в Ларсов щит, викинг выругался и перехватил его в другую руку. Мореходы с ужасом смотрели на происходящее. Красные отблески ложились на их лица.

– Где же они? – Яльмар напряжённо всматривался в чёрное от пепла небо. – Один, ну где они?!

Он обернулся к морякам, окинул взглядом их испуганные, напряжённые и злые лица и нахмурился.

– Чего расселись? – рявкнул он, перекрывая грохот извержения. – К Мидгарду в гости захотели? А ну, на вёсла! Всем грести, а то потонем!

Договорить он не успел. Внезапно часть горы обрушилась совсем, и море хлынуло в образовавшийся пролом широким ледяным потоком. Взрыв ударил по ушам, скалы зашатались и стали медленно заваливаться внутрь. Моряки, разинув рты, смотрели, как гигантский шлейф чёрного дыма вытянулся над обломками горы, растёкся и раскинул два крыла, став издали похожим на чудовищных размеров птицу или на дракона, а затем распался и исчез. Огромная, невероятно долгая волна прошла и схлынула, качнув последний раз корабль норвежцев; когда же взгляды мореходов опустились, Острова пингвинов не существовало. Повсюду расстилалось море – одна вода и ничего больше.

Tabula Rasa.

Чистая поверхность.

– Кончено, – сказал Яльмар и яростно сплюнул за борт. Покосился на Вильяма. – Вот и возвращаться некуда. Ну, что ж… Храбрейший гибнет только раз.

Внезапно поднялся ветер. Порывистый, он налетел со всех сторон и закружил, а после на мгновение утих и вскоре ровно, холодно подул с востока. Яльмар тотчас распорядился ставить парус. Белое с полосками полотнище мгновенно стало серым от летящих хлопьев пепла.

Тил не мог себя заставить посмотреть в глаза девчушке. И сказать не знал чего. Слова не шли. Больно было сознавать, что драконья клятва оказалась ложью. Не захотел он или попросту не смог помочь травнику? Так или иначе, разница была невелика. А Рик…

Телли вдруг почувствовал, как рушится вся его выдержка последних дней и через рассудительную взрослость, с кровью и слезами, пробивается забытый, брошенный мальчишка Тил, который просто потерял двоих друзей. «Я слишком человек теперь», – вдруг вспомнил он свои слова, сказанные Яльмару, и чуть не застонал. Что ему стоило заворожить, запутать гнома в сложном ритме боевого танца эльфов, когда одно движение становится опорой для другого, когда трудней остановиться, чем продолжить бой?

Но меч был козырем, той силой, с которой нельзя не считаться, и потому вступил в бой травник.

Лис.

Всего лишь лёгкая фигура.

Тил не смотрел в этот миг на доску, но знал и чувствовал, что воин и ладья побьют дракона без труда, а вот ладья и лис… Останься Телли вместо травника в пещере, и неизвестно, сколько бы ещё продолжалась игра.

– Не плачь, – прошептал Тил, крепче сжимая в своей руке узкую девичью ладонь. – Не плачь, lirima. Мы будем помнить о них. Toi nu huinenna ea lende ullume, nan laituvalme tet. Ты только, пожалуйста, не плачь…

– Я не плачу, – вдруг тихо сказала она. Тил, изумлённый, повернулся к ней: это были первые слова, которые она произнесла. От подступивших слёз лицо девочки расплывалось, виделось нерезко, и поэтому Тил не сразу осознал, что она… улыбается.

Улыбается и смотрит вверх.

Тил на мгновение сосредоточился, вслушался в себя и с изумлением почувствовал, как по его жилам разливается звенящая мелодия драконьей магии.

– Не может быть…

Он торопливо вытер слёзы, запрокинул голову и острыми эльфийскими глазами разглядел на фоне чёрных туч золотистую точку.

Сердце его пустилось вскачь.

– Летят! – что было силы вскричал он и засмеялся, полосами размазывая по щекам копоть и слёзы. – Яльмар, Вильям! Они живы! Глядите! Глядите!

Варяги повскакали с мест, забегали по палубе, зашумели, перекрикивая друг дружку. Искринка золота росла и вскоре стала пятнышком, затем огромной птицей, и наконец приобрела очертания летящего дракона с человеком на спине. Оба – и дракон, и всадник – были с ног до головы перепачканы сажей и копотью.

Сверкая красным золотом в закатных лучах, Рик сделал несколько кругов над кораблём, пал вниз и с третьего захода сел на палубу. Корабль качнулся, золотистые крылья в последний раз загребли воздух и сложились. Жуга неловко спрыгнул с драконьего загривка, потрепал Рика по холке, потом нагнулся и принялся отряхивать от пепла куртку и штаны.

– Проклятые тучи, – выругался он. Взъерошил волосы рукой и обернулся к выжидательно молчавшим мореходам. – Еле разглядел вас сверху… Ну, чего уставились? Все целы?

– Все… – несколько ошалело произнёс Вильям.

Травник улыбнулся.

– Вот и хорошо.

А Рик вдруг выгнул шею, развернулся мордой в сторону исчезнувшего острова и гордо, словно бы небрежно, объявил пустому океану:

– Мат!

* * *

– Я не помню, что со мной произошло в драконовой пещере. Очнулся я, когда Рик уже тащил меня к выходу. Я не сразу понял, что случилось, всё искал корабль, порывался бежать… Вокруг всё гремело, рушилось, а Рик всё ждал, пока я не сообразил, что надо лезть ему на шею. И только я забрался, мы взлетели!

Ты не представляешь, как это удивительно, когда летишь! Это… это… Я не могу пересказать. Это восторг и страх попеременно. А иногда – и то, и это разом. Помню, я сперва кричал: «Не так быстро, Рик! Не так быстро!», а потом вдруг засмеялся. Мы летели высоко, из-за туч и пепла я почти ничего внизу не видел, искал корабль и не мог найти. Я видел, как тонул вулкан, и подумал, что вы погибли. Между прочим, там, вверху кошмарный холод, а у меня вся куртка изнутри была в крови, потом посыпал снег – грязный, вперемешку с пеплом, а Рик всё летел, летел…

А после я увидел вас. Вернее, это Рик вдруг стал снижаться, а…

Постой… Да ты, похоже, спишь.

* * *

Травник умолк, поправил на девочке одеяло, ещё немного посидел у изголовья и тихонько перебрался в середину помещения, за стол, где Яльмар, Тил и Орге вели негромкую беседу. Вильям клевал носом над исписанным вдоль и поперёк листом пергамента. Арне молчал, обдумывая свой сегоднящний разговор с отцом. Вчера Яльмар распродал оставшиеся брёвна, и сегодня весь день на корабль грузили шерсть и провиант, готовясь к дальнему походу. Завидев травника, варяг кивнул ему, подвинулся и наполнил кружку.

– Уснула?

– Да, – кивнул Жуга. Пригубил пиво. Помолчал. В большом доме Сакнуса царила темнота и тишина. На столе, в светильнике из глины теплился неяркий огонёк.

– Когда отплываем?

– Завтра утром. Затемно, пока не рассвело.

– Думаешь, дойдём?

– Льдов нет, погода тихая, – хмыкнул Яльмар, – так отчего бы не дойти? Сидеть тут тоже не резон, сам видишь – холодов нынче нет особых. Урвём хороший день, потом другой, а там видно будет.

Жуга покивал задумчиво. Взъерошил волосы рукой.

– Да, – пробормотал он. – Тёплая зима… Вот и Золтан, помнится, мне то же самое говорил.

– Видишь, стало быть, я прав. Дойдём, не сомневайся. Хотя, конечно, будет нелегко.

– Вот это уж точно, легко вам не будет, – неожиданно послышалось из угла.

Все вскинулись и посмотрели в этот угол. Худая невысокая фигура с двумя зонтиками под мышкой выступила из темноты на свет и там остановилась.

– Легко не будет. Но вы дойдёте. Может быть.

– Олле! – изумлённо выдохнул Жуга. – Ты? Но ведь игра закончилась… Что ты здесь делаешь?

– Закончилась одна игра, начнётся новая.

– Мы выбросили доску, – торопливо сказал Тил. – О какой игре ты говоришь?

– АэнАрда – только часть большой игры, в которую играю я, – усмехнулся тот. – А вообще, я пришёл попрощаться.

– И куда ты теперь?

– Увидим. Есть один мальчишка в Дании, он любит меня слушать. Может быть, я буду приходить к нему рассказывать истории. А может быть, и нет. Грядут иные времена. На трон взойдёт другой король, вновь запылают грязные костры, война прокатится по городам, ячмень осыплется под ветром, и брат пойдёт на брата. Голод и страх поднимут народ на борьбу.

– Война… – устало повторил Жуга. Провёл ладонью по лицу. – Опять война.

– Увы, Лис, так заведено.

– Когда это случится?

– Не очень скоро, – уклончиво ответил маленький циркач. – Несколько лет мирной жизни вам ещё отмерено, так что цените их. Особенно ты, Лис.

– Почему? – пристально глядя ему в глаза, спросил Жуга. – Почему я, Олле?

– Вильям вернётся в Лондон, где построит свой театр, как задумывал. Яльмар будет плавать, как прежде. Гном уйдёт в свои пещеры… Кстати, зрение к нему вернётся. А ты… Волшебные мечи не зря меняют своих владельцев. Вот что ты, к примеру, собираешься делать, когда вернёшься в город?

– Жить. Лечить людей.

– А для чего сделан меч?

Взгляд травника сделался растерянным.

– Яд и пламя… – проговорил он. – Я об этом не подумал.

– То-то и оно, что не подумал. Пока есть битвы и сраженья, меч с тобой. Пока с тобою меч, есть битвы и сраженья. Одно не ходит без другого.

– Так что ж мне, бросить Хриз? Пусть ищет нового хозяина?

– И как ты думаешь, кого он после этого найдёт? – усмехнулся Олле. – Вот так, дорогуша.

– Не называй меня «дорогуша».

– Хорошо, лапочка, не буду.

– Не называй меня лапочкой!!! – рявкнул Жуга, побагровев. Девчушка беспокойно зашевелилась на лежанке, но не проснулась. Жуга осёкся и умолк.

– Ага, – глубокомысленно сказал циркач. – Ага… Значит, и лапочкой нельзя?

– Нет.

– А «душка»?

– Нет!

– А «симпапусик»?

– Нет!!!

– А «Фридрих»?

Травник поперхнулся, будто его стукнули по голове, и ошарашенно заморгал.

– Почему – Фридрих? – наконец осторожно спросил он.

– А что, хорошее имя. У моего приятеля собаку звали Фридрих.

Некоторое время травник молчал.

– К чему ты клонишь, Олле? – наконец проговорил он. – Я не понимаю.

– Не понимаешь? Странно. Сам ты бесишься, когда тебя зовут не теми именами. А её, – он указал на девочку, – всё время называешь как попало. Наверное, хватит, а? Что тебе стоит с твоим даром угадать её имя? Давай же, ну!

– Ну, хватит, – оборвал его Жуга, покраснев до корней волос. – Хватит, я всё понял. Не дурак. Наверное, ты прав, я попробую. А всё-таки ехидина же ты! Нет чтоб по-простому объяснить.

– А по-простому неинтересно. Поторопись, она сейчас проснётся.

– Знаю. Замолчи.

Жуга несколько раз глубоко вздохнул так, что заныла рана на боку, закрыл глаза, сосредоточился и соскользнул во тьму, в чёрный котёл без дна и крышки, туда, где в сумраке небытия рождались сны, слова и имена, туда, где спятивший циркач плясал свой танец на канате, натянутом над океаном снов, туда, где из осколков чёрного льда выложено слово «вечность» – во глубину той бездны, что облюбовали для себя драконы, чтобы видеть свои Драконовы Сны.

* * *

Обрыв.

Провал.

Скольженье в темноте.

В сознании сквозило, мысли разбегались, стоило огромного тру- да сосредоточить взгляд. Тёмные фигуры. Огоньки. Вуаль тумана вдалеке.

Жуга медленно двигался мимо чужих сознаний и мыслей, мимо шороха пустых, или наоборот – ужасно важных слов, мимо пугающей и великой прекрасности молчания.

«Оглянись! Оглянись!»

Фигура циркача скользила рядом. Длинное лицо смеялось.

«Помнишь меня?»

Даже здесь канатоходец оставался верен себе. Жуга хотел рассердиться на него – и не сумел: впервые он был не один, впервые у него здесь был попутчик. И терять его ужасно не хотелось.

«Что ты здесь делаешь?»

«Что, что… – хихикнул тот. – Живу я здесь. Иди за мной!»

Как зонтики, под мышками у Олле вдруг раскрылись два крыла, худое тело вытянулось, запестрело ромбами. Циркач, похожий на громадную неряшливую птицу, заскользил вперёд, туда, где в пелене тумана проступали очертания тёмной грани бытия и матово мерцали огоньки. Травник подавил желание сжаться в комок, сосредоточился и, замирая от собственной смелости, последовал за ним.

Догнал.

«Где мы, Олле? Что это такое?»

Олле оглянулся:

«Ты не знаешь?»

«Я бывал здесь, но откуда мне знать? Что это за место?»

«Бездна, Лис. Гинунгагап [84]. Первоисточник. Грань. Драконьи Сны».

«Здесь обитают сны?»

«Не только. Сделай шаг – и телом тоже будешь здесь. Здесь переход, и мы летим, и нет преград, пока все спят, пока мы снимся. Но берегись: здесь есть свои левиафаны и кракены, свои акулы и нарвалы. Только зазеваешься – съедят. Ты видишь эти искорки на грани? Вон те шарики огня? То сны людей. Они способны лишь ходить по краю и боятся оторваться: их пугает глубина. Но рано или поздно им придётся оторваться и уйти. И где-то среди них – та девочка. Ищи её, пока она во сне, ищи. Зелёным светят женщины, мужчины – красным».

«Смеёшься? Я не различаю цвета».

«Ах, да… Тогда прислушайся к звучанью и поймёшь. Не бойся, будь смелей, Лисёнок. Ощути всю силу Снов Дракона. Имя здесь. Оно другое. Не похоже на все прежние; не Кай, не Герта и не Хансен…»

«Где? Какое? Где?»

«Ты должен сам найти. Нельзя всю жизнь ходить по краю, если знаешь, как летать. Это нечестно. Угадывай».

Травник двигался, летел, кружился вдоль спирали времени, вглядывался в пляшущие огоньки и чувствовал, как вверх, к затылку, поднимается колючий холодок понимания.

Здесь были устье и исток. Но не только. Здесь была дверь, грань перехода, сны людей лишь чуточку касались этой стороны.

Жуга угадывал здесь имена и черпал силы для заклятий. Аннабель угадывала будущее. Вильям выискивал сюжеты своих пиес.

Канатоходец Олле жил и странствовал в безумии снов. Высокие эльфы прокладывали пути для своих белых кораблей.

Боги пользовались ею, чтобы уйти навсегда.

И лишь драконы здесь отваживались играть.

Не существовало никаких Ключей Дракона. Рик сам был Ключом.

Жуга и Олле, Олле и Жуга. Две тени в стране снов.

Чью спальню осеняли ныне два крыла? Кому приснился в эту ночь кошмар? Кто видел сладкий сон?

Кто умер навсегда?

Цепочка ярких блёсток уходила в темноту.

«А что там, дальше, Олле? Там, за пеленой?»

«Дальше? Дальше я не ходил… Эй, вот она! Поторопись».

Жуга замедлил бег. Тёплая искорка приблизилась, легла в ладонь. Замерцала. Травник наклонился, ощутил тепло. Сон был непрочен, пламя трепетало. Там, снаружи, девочка вот-вот должна была проснуться. Он вслушивался, перебирал слова, созвучья слов, обрывки, буквы, звуки, немоту, пока вдруг не возникло имя. Огонёк тянул за собой, сознанье возвращалось. Удивленье. Любопытство. Страх. Травник неудержимо выпадал в реальность.

Тени накатили и сомкнулись.

Тишина.

Свет погас.

Обвал.

Прорыв.

* * *

– Нелли… – выдохнул Жуга. Он поднял веки и тотчас столкнулся взглядом с широко раскрытыми глазами девочки. – Ты – Нелли?

– Да, – просто ответила она.

– Почему ты раньше этого не говорила?

– Я не знала, – она потупилась и провела рукой по одеялу. – Пока ты мне не сказал.

Глаза девчушки, карие, глубокого и тёмного янтарного оттенка, смотрели мягко и доверчиво. У травника защемило сердце.

Какие у Герты были глаза?

Какие?..

Он не помнил.

Яльмар и Арне переглянулись. Гном многозначительно хмыкнул.

– Хорошее имя, – помолчав, сказал Тил. – Мне нравится.

– За это надо выпить, – Яльмар встал и потянулся за кувшином.

Выпили.

– Раз уж ты нарёк её этим именем, – сказал варяг, поворотившись к травнику, – так подари ей что-нибудь. Обычай, как-никак, сам понимаешь.

– Я знаю, но ведь… у меня сейчас ничего нет. Хоть рубашку снимай.

– Ой ли? – прищурился Олле и погрозил ему зонтиком. – А ну, загляни в свой карман. Загляни, загляни… Да не в этот! В левый.

Жуга послушно сунул руку в глубину кармана и, к своему немалому удивлению, нащупал что-то гладкое и твёрдое. Вытащил.

То была маленькая фигурка белой пешки с АэнАрды, про которую он совсем забыл. Травник с какой-то беспомощностью покачал её на ладони и поставил посередь стола.

Некоторое время царила тишина. Когда же взгляды всех пятерых оторвались от костяной фигурки, канатоходца в доме уже не было.

Воздух

«Отличить сон от яви могут

лишь Жёлтый Предок и Конфуций».

Помощник

Вечер наступал неспешно. Старый Лиссбург погружался в сон. Отсюда, с высоты, закат был виден особенно хорошо. Ветерок убавил силу, от реки тянуло влажным холодком весенней свежести. Серел в оврагах старый зимний снег. Вставал туман. Замшелые зубцы огромной башни Берты быстро остывали.

Жуга долго стоял, рассматривая молодую поросль травы у основанья башни. В россыпи камней не видно было никаких следов, и только присмотревшись, можно было разглядеть тёмное пятно, уже почти стёртое ветрами и дождём, там, где отвесная стена переходила в утолщение фундамента. Жуга взъерошил волосы рукой. Вздохнул.

– Как это случилось? – спросил он тихо, не оборачиваясь.

– Никто не знает.

Голос Золтана был так же тих. Хагг не сказал ни слова с той минуты, как они взобрались на вершину, лишь стоял, прислонясь к щербатому зубцу бойницы.

– Он был один?

– Наверное. Пришёл сюда под вечер, никому не сказал, куда идёт. А утром стражники нашли его с той стороны стены, на камнях.

– Ещё живого?

– Шутишь? Полтораста локтей – никто не уцелеет. Да ещё о стену треснулся. Человек же, не птица, его воздух не удержит.

Жуга ещё немного постоял, глядя вниз, и обернулся.

– Думаешь, он сам?

Золтан пожал плечами, и опять стало тихо. Травник хотел спросить ещё, но раздумал. Голова была пуста. Он сделал шаг вперёд и оказался на краю. Помедлил и уселся, свесив ноги. Выглянул опять, вытягивая шею и пытаясь понять, что здесь произошло, когда Рудольф февральским вечером разбился у подножия Толстой Берты; разбился сразу и насмерть.

И никто не знал, почему.

События, которые предшествовали гибели старьёвщика, тоже ничего прояснить не могли. Не прошло и двух месяцев после того, как Телли с акробатами ушёл из города, а Лиссбургская гильдия воров уже лишилась головы (чуть позже Хагг узнал, что Рудольф один покончил со всеми заправилами). Спервоначалу Золтан был не склонен верить этому, но факты были налицо. На переделе власти «Красного Петуха» спалили, двоим-троим влепили болт из арбалета под лопатку, кого-то переехали телегой, кто-то утонул в реке. В итоге дело захватили молодые под предводительством некоего Матиаса. «Матиас? – заинтересованно переспросил Жуга, когда Золтан сообщил ему эту новость. – Матиас, Матиас… Не тот ли это Матиас, которому я задницу в камине подпалил?» – «Он самый, – усмехнулся Хагг. – Ждёт не дождётся, чтоб тебя отблагодарить».

Под «благодарностью», как ни странно, подразумевалась именно благодарность – препятствий травнику чинить не собирались. Дом Рудольфа отошёл травнику. Два дня Жуга и Золтан с величайшей осторожностью разгребали залежи загадочных предметов, оставшихся ещё со времени Эйнара. Тил здорово помог им в этом деле, но зачастую даже он был не в силах догадаться, для чего служила та или иная вещь. Память к маленькому эльфу постепенно возвращалась, но ускорить это возвращение не мог ни травник, ни сам Телли.

Золтан тронул Жугу за плечо. Сжал пальцы.

– Ты не сиди так, если кто-то стоит за спиной.

– Я не из пугливых.

– Я знаю. А всё-таки не надо, – он помедлил. – Ты не сказал мне, где ты хочешь поселиться.

– Да я и сам пока не знаю.

– Если хочешь, оставайся в Цурбаагене, в доме Герты. Думаю, она не будет… То есть я хотел сказать, что она не была бы против.

– Я подумаю.

– Подумаешь о чём? Чтобы остаться в доме Рудольфа? Тебе нельзя раскапывать всё это одному. Слишком опасно. Помнишь ту перчатку? Или щит?

– Помню, конечно. Но теперь я буду осторожнее.

– Ну-ну, – криво усмехнулся Золтан, – давай-давай. Похороны за твой счёт.

История со старым рыцарским щитом до сих пор заставляла травника вздрагивать. Щит этот отыскался в кладовой, куда Жуга перед уходом свалил ненужное барахло, перегораживал проход, всё время падал и вообще. Жуга хотел прибить его на стену, да Золтан отсоветовал – щит, да ещё с гербом, в аптечной лавке мог стать причиной скандала. Не обнаружив на щите никаких следов магии или наговора, Тил и Жуга решили выбросить его, но, как только его вынесли за порог, дом начал рушиться. Сперва отпала ставня – отпала и повисла на одной петле. Травник вздрогнул от неожиданности, выругался, но значенья этому не придал, но тут с крыши загремела черепица – разом штуки три, потом ещё, а после рухнула труба, дом заскрипел и стал заваливаться набок. Жуга опомнился первым. Прежде чем Тил успел сообразить, что происходит, травник уже схватил щит в охапку и опрометью метнулся обратно. И лишь когда щит водворили на место, разрушения прекратились.

– Щит, конечно, да, – признал Жуга, ероша волосы рукой. – Мерзкая штука. Там обратное заклятие. Я бы догадался, если бы чуток подумал. Должен же он был чего-то защищать.

– Легко тебе рассуждать, – огрызнулся Хагг. – Тебе что – вам, колдунам, только бы докопаться, что к чему, а там хоть трава не расти.

– Ну, не скажи. Зря, что ли, я обратно полез? Ты, поди, ещё и испугаться толком не успел. Скажешь нет?

Золтан промолчал. Во время катаклизма он был в доме.

Кнорр Яльмара добрался в Цурбааген по весне, к началу марта, как раз когда сошёл прибрежный лёд. Минуя бури и шторма, кораблик с честью выдержал поход и ныне был вытащен на берег для ремонта. Товар варяги сбыли, кое-что сейчас, а кое-что и прямо по пути – в Ирландии, в Британии и на Оркнейских островах. Но даже с учётом этого сделки и торговые дела заставили варяга задержаться. Что до травника, то он, едва успев сойти на берег, первым делом заявился к Золтану и от него узнал о гибели Рудольфа. На следующий день он, Хагг и Тил отправились до Лисса, препоручивши Нелли попечению Агаты, благо та души не чаяла в девчушке и не знала, куда её усадить.

Вильям остался в Лондоне.

Темнело небо. Холод выползал из-под камней. Край солнца исчезал за лесом.

– Золтан, – запинаясь, сказал Жуга.

– Да?

– Ты знал, что ты… что ты – чёрный лис?

– Да.

– А Герта… знала про себя?

– Да.

Опять возникла пауза.

– Напиться хочется, – Жуга втянул голову в плечи. – Черти лысые… Вы всегда всё знаете лучше меня. Почему всё так?

– Как?

– Так… нелепо, – травник помолчал. – Вот Герта говорила… то есть говорил: «Стоит ли верить в перемены к лучшему, если ради них ты и пальцем не пошевелил?» А если я пошевелил? И не пальцем, а рукой? ногой? мозгами? В лепёшку разбился, а перемен всё нет? Что тогда? Что-то крутится, вертится вокруг меня, а я ничего не могу понять. Почему так, Золтан? А?

– Не знаю, – тот пожал плечами. – Разве, помнится, мне Герта говорила, будто ты… ну, этот, как его… катализатор.

– Кто?!

– Катализатор, – повторил невозмутимо Золтан. – Это из алхимии. Такая, знаешь, штука – сама ничего не делает, только все другие вещи сталкивает лбами. Когда всё вот-вот готово сдвинуться, но не сдвигается, тогда он и нужен, этот самый катализатор… Эх, Герты нет, она бы лучше объяснила.

– Да, в общем, ладно, – буркнул Жуга, опять отворачиваясь. – И так ясно, что ничего хорошего.

– Скажи, Жуга… Та девочка, она на самом деле Герта?

Травник пожал плечами:

– Я не знаю.

За время плаванья Нелли стала разговорчивей, общительней; в глазах её проглянул интерес. Девчушка впитывала мир, как губка воду. Но по мере этого отдалялась от Жуги, будто сторонясь всего, что связывало травника и Герту. А может, не поэтому, а просто по своей природе. Так дочь, взрослея, сторонится и уходит от отца. Жуга не знал, как с ней теперь себя вести, и потому не вёл никак. На вид ей было лет четырнадцать, в Исландии, в доме Сакнуса она впервые уронила кровь и потому занемогла по женской части. Жуга был рядом, но уже не так, как раньше. Непрочный мостик дружбы и тепла, возникший между ними изначально, так и не смог окрепнуть. Но и не исчез совсем. Исчезло прошлое, включая её знания и колдовские навыки, и вот привыкнуть к этому Жуга не смог, да и не очень стремился. И только иногда, когда накатывала грусть или задумчивость, девчонка становилась вдруг похожей на Гертруду. И память Нелли в эти дни бывала словно палимпсест [85], где под написанными сверху строчками нет-нет да и проступали затёртые слова. В такие минуты травник её сторонился, боялся, что прошлое выскочит, сорвёт печати старой памяти и вновь ударит. В конце концов, стрела ведь выполнила самое заветное желание Герты, и кто мог поклясться, что это не было желание забыть? Зато теперь всё чаще Тил и Нелли были вместе, по ночам сидели на носу корабля, и Тил рассказывал ей про звёзды, про моря, про своего дракона, но никогда – про то, что было с Гертой. Про это Телли и Жуга условились молчать, и, наверное, правильно условились. Две недели тому назад, когда кнорр миновал Хук-ван-Холланд, Жуга впервые услышал, как она смеётся.

– Может быть, пойдём? – в который уже раз предложил Золтан.

Жуга поправил капюшон плаща. Нахохлился.

– Не знаю. Ты иди. Я тут побуду.

– Я подожду тебя внизу. Зайду пока, куплю чего-нибудь поесть.

Травник дёрнул плечом: «Покупай», и тот неслышно ушёл.

Небо из синего стало сине-зелёным. Багровел закат. Травник не видел всех его цветов, но всё равно смотрел как зачарованный. Туман клубился и густел, обретал очертания. Всё становилось расплывчатым, значительным. Загадочным. «Рожденье года, – думал травник. – Почему начало всегда такое блёклое? А ведь взять, к примеру, осень, та как раз наоборот – сплошная мешанина красок… Почему? Будто кто-то хочет нарядиться в последний раз и после умереть».

Земля внизу притягивала, поворачивалась медленно. Жуга сморгнул – впервые у него при взгляде вниз кружилась голова; он вздрогнул и поспешно отвёл взгляд. Что-то изменилось, только перемены были незаметны. Как стихия воздуха, которая меняется незримо.

«Он что-то сделал, – подумал Жуга. – Он что-то сделал, тот дракон. Что-то сделал со мною. И я не знаю, что».

За спиной раздались лёгкие шаги. Остановились.

– Прошлое – поделом, – проговорил Жуга, по-прежнему упрямо глядя вниз. – Это только кажется, что можно всё начать сначала, на самом деле всё возвращается. И жжётся. Может, Герта и была права, когда хотела всё забыть?

Ответили молчанием. Жуга напрягся. Обернулся тихо-тихо. Замер.

Пёс был здесь. Поджарый, мускулистый, он стоял, расставив все четыре лапы, менее чем в четырёх шагах за травником. На мгновение нахлынул страх, нахлынул и прошёл, сменившись безразличием. Пёс не стремился нападать, он просто пришёл и стоял. Шерсть рыжую покрыла ржавчина заката. Щурились глаза.

– Ну, что ж, – проговорил Жуга, – всё верно, ведь уже весна. Я так и думал, что один из вас придёт за мной.

«Я пришёл не за тобой».

– Мне всё равно, – Жуга махнул рукой и отвернулся, на мгновенье потеряв к собаке интерес. Затем вдруг обернулся снова и вгляделся повнимательней.

– Постой. Так ты… из тех, что приходили за огнивом?

Кивок.

– Ах, вот как… – травник закусил губу. – Так стало быть, Рудольф…

«Рудольф сам сделал свой выбор. Я тут ни при чём».

– Тогда что тебе надо? Если причина в деньгах, я тебе их верну, как только Яльмар уладит все свои дела. Или… Яд и пламя, неужели всё-таки Натан их разменял?

«Оставь себе. Теперь мне уже ничего не надо. Я видел то, что хотел увидеть. Можешь их менять и тратить – я больше не приду».

Сны.

Травник на мгновение прикрыл глаза.

Что делал страж сокровищ в бездне сновидений? Для чего явился в город, если деньги теперь не нужны?

Бездна наплывала. Сны опять вели дорогой к имени.

– Эйнар, – сказал он наконец, открывая глаза.

«Да, это я».

– Стало быть, ты вовсе не дельфин.

Пёс сел и стал чесаться, словно самая обыкновенная собака. Встряхнул косматой головой. Глаза мерцали в сумерках, как два фонаря. Большие такие глаза. Серьёзные. И была совершенно человеческая тоска в их глубине.

«Чья вина, что Рудольф сочинил некрасивую сказку? Может, было бы так, и я сейчас резвился бы в море, ни о чём не думая. Но он убил меня из-за угла, и вот тогда, наверное, моё желание поменялось. Я хотел только одного – отомстить. Всё это время – отомстить за мою поруганную любовь. Отомстить – и больше ничего».

Жуга опустил глаза. Долго молчал.

– Да, – сказал он наконец, – теперь я вижу, как мне повезло. Я мог бы стать таким, как ты.

«Твой наставник принял на себя стрелу, которая была предназначена тебе. Хороший учитель даже свою смерть превратит в урок. Помни это. И прости его».

– За что?

«За то, что он тебя оставил».

Травник встал и отошёл от края площадки. Остановился перед псом.

– Ты знаешь Сны Драконов лучше, чем я, Эйнар. Можешь ты ответить на один вопрос? Всего лишь на один.

«Говори».

– Заветное желание Герты. Какое оно было?

«Как и у всех. Чтобы её любили».

– И всё?

«И всё».

– Оно… сбылось?

Пёс непонятным образом ухитрился пожать плечами.

«Сильна, словно смерть, любовь. Тебе виднее, Лис. Тебе видней».

Травник неловко повёл руками. Прошёлся пятернёй по волосам.

– Я говорил ему… ей… В общем, я говорил… Как думаешь, у эльфов и людей могут быть дети?

Ответа не последовало. Очертания пса заискрились и поблёкли, и там, где только что стоял Эйнар, вдруг стали чернота и звёзды.

Наступила ночь.

* * *

Растрёпанное утро рвалось в окна пеньем птиц и свежим ветром, и ещё каким-то необыкновенным звуком, приходящим лишь во сне – звучаньем флейты-пикколо, звенящим радостным мальчишеским сопрано, звоном ручейков и свистом ветра в парусах. Ещё звучали в нём дикий зов, восторг и упоение.

Жуга продрал глаза, одно мгновение лежал, соображая, что к чему, затем вскочил и бросился к окну, лишь чудом из него не выпав.

Высоко над городом летал дракон.

С тех пор, как Рик поднялся на крыло, он вытянулся, сделался большим и гибким. На шее и спине его прорезался остроконечный гребень, длинные отростки на макушке превратились в настоящие рога, блистающие, словно зеркала; на левом роге трепетал кумачовый флажок. Рик упивался воздухом, кружил, выделывал курбеты и нырял воздушным змеем, и при этом непрерывно выпевал затейливую песню торжества и подступавшей взрослости. Бока его играли золотым и красным. Восходило солнце, город был ещё в тени, и потому все эти яркие цвета на фоне синевы небес казались невообразимо чистыми и светлыми.

Лиссбург просыпался. За то время, пока травник отсутствовал, руины разобрали, и вообще вся улица Синей Сойки помаленьку отстроилась. Теперь повсюду жители распахивали окна и смотрели вверх. Одни поспешно прятались, другие, наоборот, восхищённо охали и присвистывали. Народ выходил на улицы, карабкался на крыши.

Тил тоже был на улице, стоял и весело смотрел, как Рик выделывает в небе кренделя.

– Вот чудеса… – пробормотал Жуга. – Откуда он тут взялся? Ты позвал?

Телли обернулся и блеснул зубами. Рассмеялся звонко, весело. Подбросил на ладони тонкую отполированную палочку и протянул её травнику. Тот машинально взял. Это оказалась свирель чёрного дерева, которую они вместе с прочим хламом унесли в чулан.

– Держи.

– Свирель? Зачем она мне?

– Это не свирель.

– А что?

– Манок. Когда тебе понадобится помощь, позови, и я приду. Рик услышит её где угодно, даже если он уйдёт играть обратно в Сны.

– Ты… Погоди. Что значит…

– Я ухожу, – не дав ему договорить, ответил Тил. – Точней, не так: Нелли и я уходим.

– Но зачем?

– Так надо, – эльф пожал плечами и снова посмотрел наверх. – Память возвращается ко мне, и с каждым сном я всё сильней понимаю, что это тоже метод любви. Я теперь не усижу на месте. А она не хочет больше быть одна. Да ещё в том доме… Нет, ты только взгляни! Красавец, а?

– Говорят, – раздался сзади голос Золтана, – что город, над которым спел дракон, всегда будет богат, а его жители счастливы.

– Это правда? – спросил Жуга.

Хагг пожал плечами:

– Так говорят.

– Так было, – вдруг вмешался Тил. – И даже люди помнят, что мы когда-то жили здесь. Я вспоминаю эту башню, слышу эхо – камни говорят со мной, и эти камни уложил в её основание мой народ.

– Толстуха Берта? – догадался травник.

– Да. Беар’та. Ведь и Рик не просто так нашёл тогда подземный ход.

Золтан прикрыл глаза рукой от солнечных лучей. Дракончик пел.

– Зачем он это делает?

– Что делает? – не понял Тил. – Поёт? Ну, ты даёшь! Затем, зачем и все. Шлёт весть по всем мирам, что он уже взрослый и хочет жить, сражаться и любить.

– Да… – задумчиво проговорил Жуга, весь поглощённый мыслями о предстоящем расставании. – Это верно. Да. Но он ведь что-то выкликает? Или я не прав?

Улыбка Телли стала совсем уж хитрой.

– А разве ты ещё не догадался? Имя!

Золтан и Жуга переглянулись. Тил по-прежнему смотрел на небо и не обращал на них внимания.

– Хозяин года, месяца, – задумчиво проговорил Золтан, – всё это мне понятно. Пусть даже с чужих слов, но понятно. А он? – Здесь Хагг опять взглянул на небо, в котором резвился золотой дракон. – Он… кто? Хозяин чего? Века? Тысячелетия?

– Откуда мне знать? – пожал плечами травник. – Заранее эпоху не измерить: у неё есть границы, но не сроки. Поживём – увидим. Меня беспокоит другое.

– Что?

– Тил собирается уйти. И Нелли хочет увести с собой. Я не представляю, что делать.

– А, – кивнул Хагг, – я знаю. Он мне уже говорил. Может, так будет лучше.

– Ты думаешь?

– Она решит сама. Пускай идут: у них и так осталось мало времени для счастья. Ведь ты сам сказал, что близится война.

– Это Олле сказал, а не я. Притом, он ведь не сказал, когда она начнётся.

– Лет через пять. А может, через шесть. Когда наш молодой король немного подрастёт. Не знаю, кто с кем будет биться, но хорошего не жди. Пять лет мира – это, по-твоему, много или мало?

– Как сказать… – замешкался Жуга. – Наверное, всё-таки мало. Да, мало.

Они помолчали.

– Как ты думаешь, он справится? Сумеет защититься? Защитить её?

Ответить Золтан не успел: Телли вдруг обернулся к ним. Чёрные глаза его сверкали, словно бусины.

– Не надо трусить, Лис, – лукаво усмехнулся он. – Я справлюсь. Ещё как справлюсь! А если даже я не справлюсь, Рик поможет. Пусть я слишком человек теперь, но прежде чем уйти, мне ещё много надо разузнать и вспомнить.

Травник долго, пристально глядел ему в глаза. Вздохнул и помотал головой.

– Ох, Телли, – наконец сказал он, – чует моё сердце, натворишь ты дел… Что ж, если ты решил, иди. Перечить не стану.

Он отступил от двери. Солнечные лучи рванулись в дом.

– Может, что-нибудь возьмёшь на память?

– На память? – Телли на мгновение задумался. Кивнул. – Возьму. Вот эту вот сову. И это зеркало. Не жалко?

Травник улыбнулся.

– Забирай.

Силуэт дракона в небе замерцал, вдруг сделался нечётким и через мгновение исчез пред изумлёнными глазами горожан. И только песня продолжала литься сверху, помаленьку затихая, тая в светлой глубине. Жуга почувствовал томленье Бездны: Драконовы Сны замерли на миг в преддверии перемен. Начиналась новая игра.

А Рик так и ушёл, распевая свою новую песню.

И никто не знает, когда он спел последнюю.

And the Story’s End

Мыс Шмидта – Анадырь, Чукотка ноябрь 1997 – март 1999 гг.

И несколько слов напоследок

В романе «Драконовы Сны» использованы фрагменты следующих произведений:

Виктор Цой – фрагмент из песни «Мама» («Ты должен быть сильным…).

Джим Моррисон – стихи «Волк, живущий под скалой…».

Вильям Шекспир – стихи («Косматый Пирр…» и прочие), фрагменты пьес, сонет № 20 («Лик женщины, но строже, совершенней…»), речи Олле, Тила и самого Вильяма, разумеется, тоже.

Труды Владислава Глинского, создавшего гексагональные шахматы, а также Исаака Шафрана, тоже создавшего «шестигранные» шахматы и совершенно очаровательную игру «Козлик и волки» (в контексте – «АэнАрда» и «Гномы и дракон»). В детстве у меня была такая.

Алла Ястребицкая – «Западная Европа XI–XIII веков. Эпоха, быт, костюм».

Элек Мадьяр – «Венгерская кухня».

Амирдовлат Амасиаци – фармацевтический трактат «Ненужное для неучей».

Хаувамаул, или «Изречения Высокого» («Старшая Эдда», Песни о богах) – фрагменты речи Яльмара и прочих викингов.

Начало саги «О двух братьях и Спрятавшем лицо».

Жалостная песня Мамочки из фильма «Республика ШКИД» (в оригинале – «про кошку», а в данном случае – «про дракошку»).

Э. Эпплъярд – «Пересмотренная эльфийская грамматика».

В эпиграфах романа приведены цитаты из классических даосских притч.

Отдельную благодарность хочу выразить норвежскому вокальному ансамблю «Non Troppo», открывшему для меня музыку времён древних викингов.

За всё остальное автор ответственности не несёт.

Некоторые пояснения

«…Река, само собою, называлась Лисса…» – Лис (или Лея) – такая река действительно течёт в нынешних Нидерландах. Но и только.

«Мы называем их пингвинами. Из-за белой головы» – Пусть читатель не удивляется: северные пингвины (бескрылые гагарки) ранее в изобилии водились в Северном полушарии и были объектом промысла. Ныне они полностью истреблены. По поводу происхождения самого слова «пингвин» существует несколько разных гипотез. Мне по душе именно эта. Пингвины Антарктики стали известны науке значительно позже – это совершенно другие птицы и даже относятся к другому семейству.

«Сэр Гудвин… пожиратель кораблей…» – знаменитые песчаные мели, расположенные всего в 10 милях от устья Темзы, возле Дуврских утёсов, у мыса Саут-Форленд, где когда-то был остров Ломеа. Всё, сказанное о них Вильямом, – абсолютная правда. (Дорого бы я дал, чтоб это оказалось всего лишь выдумкой!)

«Это плавучий маяк… […] Раскачивает волнами… Звонит…» – тоже правда, за исключением того, что первый маяк на мелях Гудвина додумались установить значительно позже – в 1795 году, а первый плавучий маяк ещё позже – в 1805-м.

Гайрфугласкер – такой остров действительно существовал и действительно взорвался и исчез с лица Земли в результате извержения вулкана, только несколько позже описанных событий, в 1830 году. С ним исчезла и огромная колония бескрылых гагарок, там находившаяся. Дальнейшую судьбу этих северных пингвинов решил человек – все они стали жертвой мировой жиропромышленности.

Язык высоких эльфов (quenia)

«Aen Arda» – «Кровь Земли» (название игры).

«Anarinya qeluva» – «Моё время закончилось».

«Elen sila lumenn omentilmo, mellon» – букв. «Да осветит звезда твой путь, друг». Приветствие.

«Faarea yallume!» – «Довольно болтовни!»

«Kallasilya Narqelion Anas Nu Laurealassion» – букв. «Луч умирающего солнца в золоте листвы».

«Lirima» – «Прекрасная».

«Lirima ye» – букв. «Хорошо есть».

«N’yeman» – «Никто».

«Raamar Laurie» – букв. «Золотые крылья», т. е. Золотокрылый.

«Tangar» – «Гном».

«Tyel» – «Конец», «Завершение».

«Toi nu huinenna ea lende ullume, nan laituvalme tet» – «Они умерли (букв. «ушли под тень»), но мы двое будем скорбеть о них».

Звёзды и планеты

«Анарримэ» – «Пламенный венок», созвездие Северная Корона.

«Валакирка» – «Серп Валар», созвездие Большой Медведицы.

«Вильварин» – «Бабочка», созвездие Кассиопея.

«Ильмен» – Солнечная система.

«Карнил» – «Алая», планета Марс.

«Луиниль» – «Небесно-голубая», планета Уран.

«Менельмакар» – «Небесный Меченосец», созвездие Ориона.

«Хэллуин» – «Ледяная», звезда Сириус.

Язык зелёных эльфов (лаиквэнни)

«Аитас! Вайлун’ Айвэнгилэ!» – «Ко мне! Взять их!»

«Айло айвэтур энг Ихэл Айвэнгилэ!» – «Внимание! Рядом! Охранять!»

«Айло Айвэнгилэ эллома!» – «Внимание! Взять их, быстро!»

«Беар’та» – «Медвежья».

«Ихэл» – «Рядом» (команда).

«Греч» – «Стоять» (команда).

«Аитамьен Феайннамэ ас Фаулэ э-Лаик» – «Луч умирающего солнца в золоте листвы».

Времена года

«Ард Анденвил» – «Возрождение Земли».

«Ард Таэд» – «Смерть Земли».

«Аитам Тэйд» – «Сбор Осени».

«Бэл Тайен» – «Цветение цветов».

«Ис’са Феайннэ» – «Холодное Солнце».

Язык гномов

«Аой» – «Привет».

«Гринт» – «Слуга».

«Квэндум» – «Сражение царств» (название игры).

«Кара-Юзин» – «Чёрный Клык» (наименование горного пика).

«Умбар» – «Долг».

«Хагг» – «Вор».

«Хазад» – «Гном».

«Хиши» – букв. «Девятое» (название потерянного рода гномов).

«Хува тараз барук… […] Кара-Юзин ба хиши, Ашедук… […] Ай йя хал, Ашедук, тангар хази… Квэндум аррэ ал ап харг… Хува тараз…» (язык народа гномов) – букв. «За что топором… Чёрный Клык – жилище Хиши, Ашедук… Опомнись (вар.: «приди в себя»), Ашедук, это не гномы… Квэндум в руках не означает власть… За что топором…»

«Яган» – «Раб».

Примечания

1

Царвули – лёгкие открытые кожаные башмаки с обмоткой, распространённые у южных славян, болгар и некоторых других народов (болг.).

2

Электрон – янтарь (греч.).

3

Стригой – в Прикарпатье – домовой. Хозяином же именовали иногда медведя, иногда – лешего (молд.).

4

Стихи из сборника английской народной поэзии «Рифмы матушки Гусыни» в переводе автора.

5

Город Малин (Мехелен) в Бельгии в Средние века славился своими колоколами. Отсюда, кстати говоря, и пошло выражение «малиновый звон». Лучшие карильоны изготавливали там.

6

Кельты и юты – конечно же, не одно и то же, Готлиб ошибается в своих рассуждениях (прим. авт.).

7

Стихи Дмитрия Ревякина из песни «Колесо».

8

Кромлех – языческое сооружение из вкопанных в землю камней в Британии и Северной Европе. Назначение их неизвестно. Наиболее известным кромлехом является Стоунхендж (кельт.).

9

Когг – одномачтовое (позже – двухмачтовое) торговое парусное судно, обычное для Северной Европы на рубеже XIV–XV вв. Имело круглое в сечении днище, закрытый трюм и руль вместо кормового весла.

10

Ганза – торговый союз североевропейских городов.

11

Стихи Вячеслава Бутусова из песни «Белые волки».

12

Стихи Ильи Кормильцева из песни «Последний человек на Земле».

13

Лепрехун (Лепрекон) – один из младших домовых, по роду деятельности башмачник. Скрытен, жаден, не любит беспокойных людей. В тишине старых домов по ночам можно услышать стук его молоточка. Башмаки тачает всегда непарные, на одну ногу.

14

Перстень-гололит – перстень, вырезанный из цельного драгоценного камня.

15

Стихи М. Борзыкина из песни «Шествие рыб».

16

Отземок – быстрый словацкий танец.

17

Апостат – в католичестве: послушник, не решившийся принять монашество и вернувшийся к мирской жизни.

18

Папагал – в Средние века так называли попугая. Попугаем в то время назывался длинный пастушеский кнут.

19

Schnapsteufel (нем.) – в Средние века «чёртовым вином» в Германии называли крепкие спиртные напитки или сам спирт. Продавали его, в основном, аптекари.

20

Тарч – небольшой, как правило, почти квадратный щит, входивший в снаряжение рыцаря. Служит, в основном, для отражения копейных ударов. Также излюбленное место для размещения рыцарского герба.

21

Дирк – небольшой кинжал, кортик.

22

Картофель, лишь недавно завезённый в Европу, сперва выращивался как декоративное растение, а чуть позже подавался как экзотическое блюдо к столу аристократии. Широкое распространение получил значительно позднее.

23

Гизарм – древковое холодное оружие.

24

Стихи Осипа Мандельштама.

25

Стихи Алексея Цветкова.

26

Стихи Даниила Хармса.

27

Вильям Шекспир. Гамлет, принц датский.

28

Стихи Татьяны Каменских.

29

Талус – элемент средневековой замковой архитектуры, утолщение кнаружи в основании стены или башни для придания сброшенным со стен камням горизонтального разгона.

30

Стихи Татьяны Каменских.

31

Вильям Шекспир. «Король Лир».

32

Стихи Татьяны Каменских.

33

Тархоня (венг.) – заимствованное у турок блюдо – зёрнышки теста, мелко протёртые через сито и затем высушенные. Долго хранится. Заливается кипятком и быстро варится. Своего рода предтеча нынешней лапши быстрого приготовления.

34

Шнява (швед.) – небольшое торговое или военное парусное судно, похожее на бриг. Появилось позднее.

35

Патрициат – в средневековых городах своего рода совет, собрание знатных горожан.

36

Миннезингер (старонем.) – менестрель, бард.

37

Леббенч (венг.) – плотная лапша для супа. Режется квадратиками.

38

Плодовые коробочки растения ворсянки со множеством острых шипов. В Средние века использовались для ворсования сукна и культурно выращивались для этой цели.

39

Amico dei semplici (лат.) – букв. «Друг растений», травник.

40

Steel Yard (англ.) – «Стальной Двор» – торговая фактория Ганзейского союза в Великобритании Средних веков.

41

Флеккен (венг.) – жаренное полосками на решётке мясо со специями.

42

Kneipe (нем.) – студенческая пирушка, вечеринка.

43

Tabula Rasa (лат.) – Чистая поверхность (букв. «Доска чиста»). Соответствует русскому «С чистого листа».

44

Стиринг – рулевое весло, обычно крепилось с правого борта (отсюда «штирборт» – правый борт корабля).

45

Нагели – деревянные гвозди, скрепляющие корабельную обшивку.

46

Стихи Ильи Кормильцева.

47

По каким-то нелепым представлениям средневековой наукой считалось, что хамелеоны не едят обычную пищу, а питаются именно воздухом и более ничем.

48

Эгир – в скандинавской мифологии – морской великан, от гнева которого происходят бури и штормы.

49

У скандинавов ворон считался священной птицей Одина, и викинги часто изображали его на своих знамёнах.

50

В середине зимы в Древней Скандинавии праздновался языческий праздник плодородия – Йоль.

51

Погибший в битве воин, по верованиям древних скандинавов, уже отправлялся в Вальгаллу, то есть уже был удостоен высшей посмертной чести. Смысла в молитве, таким образом, не было, поэтому Яльмар и объясняет, что она, мол, «не повредит».

52

Вильям Шекспир. «Король Лир».

53

Скандинавский аналог ада (Нифльхель) выглядел как ледяная пустыня.

54

Аквавитом (лат. Aqua vitae – букв. «вода жизни») в Средние века назывался винный спирт.

55

Согласно одной из библейских легенд, Каин совершил убийство брата именно ослиной челюстью.

56

Гололит – перстень, целиком вырезанный из единого куска драгоценного камня.

57

Здесь: square – можно перевести с английского как «квадрат»; berry – «ягода». Bloomsberry square буквально означает: «Площадь спелых ягод».

58

Вильям Шекспир. Сонет № 20.

59

Пикты – букв. «крашеные» (лат. Pict) – северные кельтские племена, в основном, горцы Каледонии, некогда очень воинственные, во время войны и набегов раскрашивали себе лица для устрашения противника.

60

Стихи Антора (А. Ачкасова).

61

Стихи Антора (А. Ачкасова).

62

Остров Лошадиный – теперь Мейнлэнд, самый большой из островов Оркнейского архипелага.

63

Тафл (хнефатафл) – скандинавская настольная игра, зажимные шашки.

64

Бьярмы (соответственно «Бьярмаланд») – так скандинавы называли пермские земли, включая часть побережья Белого моря.

65

Норвежская народная песня XV века «Villemann og magnhild».

66

Одно из имён скандинавского бога Локи.

67

Слейпнир (букв. «быстро скользящий») – восьминогий серый конь скандинавского бога Одина.

68

Стихи Иосифа Бродского.

69

По обычаю викингов, закрывший убитому глаза (и ноздри) тем самым давал клятву отомстить за его смерть.

70

Ещё один жестокий обычай викингов казнить предателей – у жертвы на спине ломали и выворачивали рёбра, после чего извлекали лёгкие.

71

Скидбладнир (букв. «построенный из дощечек») – чудесный корабль из скандинавских саг, которому всегда дует попутный ветер и который может стать таким маленьким, что умещается в кармане.

72

Обычные у викингов обряды побратимства.

73

Хельгаффель – царство мёртвых, Нифльхель.

74

Сколль – застольный возглас скандинавов, вроде нашего «Будем здоровы». Бытует и ныне.

75

Скрелинги – так скандинавы называли эскимосов и индейцев, не делая между ними разницы. Первоначально слово имело унизительный оттенок «заморыш», «слабак».

76

На галерах, кроме каторжников, были и вольнонаёмные гребцы и моряки – беневоленты (от benevolent – «благожелательно», «добровольно»). Их приковывали только на ночь.

77

Годи – предводитель местной общины в древней Исландии, иногда исполнявший обязанности жреца.

78

Тинг – народное собрание в Исландии, аналог русского вече.

79

«Или государь, или никто» (лат.).

80

Vis medicatrix naturae (лат.) – целительная сила природы.

81

Non sequitur (лат.) – нелогично.

82

Нидхёгг – в скандинавской мифологии дракон, лежащий в колодце Хвергельмир и грызущий один из корней Иггдрасиля. Также он пожирает прелюбодеев, клятвопреступников и подлых убийц.

83

Ньёрд – скандинавский бог мореплавания, охоты, рыболовства.

84

Гинунгагап – в скандинавской мифологии – изначальная бездна, откуда вышло всё живое.

85

Палимпсест – документ, где затёрли старый текст, чтоб написать поверх него новый. В Средние века, когда пергамент был дорог, переписчики использовали подобным образом старые куски по несколько раз.

Content

Дмитрий Скирюк
Жуга. Осенний лис

Жуга. Осенний лис

От автора

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Оправа: Говорящий

Опал: Единорог

От автора(послесловие к первому изданию)

Жуга. Драконовы сны

Город на холме

Уж и гадюка

Старьёвщик Рудольф

Соломенный лис

Три сестры

Что-то не так

Драконов Ключ

Вспомнить всё

Кровь Земли

Герта

Весь мир и новые коньки

На запад далеко

Осколки

Враг мой

Поймать волосатика

Tabula rasa

Воздух

И несколько слов напоследок

Некоторые пояснения

Примечания