Константин Аверьянов

Рождение Древней Руси. Взгляд из XXI века

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты: чл. – корр. РАН А.Н. Сахаров, д. и.н. Д.М. Володихин

Карты: В.Н. Темушев (НАН Беларуси) и С.Н. Темушев (БГУ)

На обложке: картина Г.И. Семирадского «Похороны знатного руса в Булгаре» (1883 г.)

Предисловие

Для читателя, взявшего в руки данную книгу, необходимо сделать несколько общих замечаний. Как видно из ее названия, она посвящена происхождению Древней Руси.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что в настоящий момент этот период является едва ли не самым обширным «белым пятном» отечественной истории. Даже у специалистов вопросов о событиях данной эпохи гораздо больше, чем ответов. Несмотря на то что она, начиная с работ Г.Ф. Миллера, М.В. Ломоносова, В.Н. Татищева и других исследователей XVIII в., изучается почти три столетия, многие ее сюжеты до сих пор остаются дискуссионными. Таков, к примеру, продолжающийся несколько столетий знаменитый спор, получивший в историографии название «варяжского вопроса», о том, кем был по происхождению основатель древнерусской княжеской династии Рюрик и откуда он пришел на Русь.

Ни один из сюжетов русской истории не вызывал такой ожесточенной полемики, как рассказ летописца о «призвании варягов». Впоследствии он породил знаменитую дискуссию «норманистов» и «антинорманистов», продолжающуюся вплоть до сегодняшнего дня. При этом споры исследователей практически сразу же вышли за академические рамки, перейдя в плоскость политических дебатов. Главный вопрос дискуссии фактически был подменен другим – поскольку своим возникновением Русь была обязана если не завоеванию иноземцами, то, по крайней мере, иностранному влиянию, то в какой степени этот фактор играл свою роль в дальнейшем? В ходе споров противоположные стороны, не находя нужных аргументов, нередко прибегали, да и поныне прибегают к упрекам в «космополитизме» или, наоборот, в «отсутствии патриотизма», навешиванию политических ярлыков, а то и прямым доносам на своих противников.

Во многом это связано с крайней скудостью источников по истории Древней Руси. По сути дела, основным источником, последовательно рассказывающим о судьбах страны в древнейший период, является небольшая по объему Начальная летопись, или «Повесть временных лет»[1]. Что касается остальных письменных источников отечественного происхождения, то они носят крайне отрывочный характер. Это произошло из-за того, что огромное число когда-то существовавших исторических документов не дошло до нас, погибнув во время вражеских нашествий от многочисленных пожаров и других стихийных бедствиях. Иногда они просто уничтожались по невежеству.

Попытаемся оценить размеры имеющихся лакун. Сделаем это на примере числа городов, когда-то существовавших в Древней Руси и упоминаемых летописцем. По подсчетам академика М.Н. Тихомирова, в летописях за период IX – начала XIII в., то есть до нашествия Батыя, назван 271 город. Позднее выяснилось, что к этой цифре следует добавить еще 143 города. Судя по археологическим данным, они возникли еще в древнерусский период, но попали на страницы летописей лишь во второй половине XIII–XV в. Отсюда можно говорить, что в нашем распоряжении имеются летописные данные о существовании 414 древнерусских городов. В то же время археологами на территории, некогда принадлежавшей Древнерусскому государству, было зафиксировано существование примерно 1400 городищ (укрепленных поселений) X–XIII вв. Таким образом, оказывается, что в письменных источниках упоминается менее 30 % когда-то существовавших городов Древней Руси. При этом необходимо учитывать, что по разным регионам соотношение упоминаемых в летописях и «безымянных» городов колеблется от 1:3 до 1:7.

Укажем еще на одно обстоятельство. Как известно, «Повесть временных лет» датирует призвание Рюрика на Русь 862 г. Но сама летопись была составлена лишь в начале XII в., то есть спустя несколько столетий после описываемых в ней событий. Наиболее ранний ее список – Лаврентьевский – сохранился от последней четверти XIV в., а второй по древности – Ипатьевский – дошел от первой четверти XV в.[2]

Поскольку многие данные по истории Древней Руси приходится черпать из источников, написанных не современниками, а много позже, в них приходится сталкиваться с искажениями и различного рода поновленнями, возникавшими в результате того, что летописец не совсем четко понимал прошлую реальность. В частности, автор «Повести временных лет», пересказывая под 907 г. договор Олега с Византией, сообщает, что в Константинополь среди прочих приходили русские купцы из Переяславля (современный Переяслав-Хмельницкий на Украине). Ту же норму видим и в аналогичном договоре Игоря, помещенном летописцем под 945 г. В то же время н. э.ого же источника выясняется, что Переяславля в это время еще не существовало, поскольку под 992 г. говорится об основании города Владимиром Святым[3].

Чрезвычайно малое число источников по истории Древней Руси приводит к тому, что исследователь зачастую вынужден выстраивать свои концепции на одном или нескольких свидетельствах источников. Это же обстоятельство приводит к тому, что на истории Древней Руси паразитирует большое количество псевдоученых, а иногда и просто шарлатанов. Они создают «новую хронологию», или изобретают могучую языческую державу, потрясавшую мир несколько тысячелетий назад, или отыскивают истоки русского народа в Шумере и Вавилоне. В последнее время к ним добавились наши беспокойные соседи, на полном серьезе полагающие, что современная Россия украла у них историческое название «Русь».

Неудивительно, что в этих условиях усилия серьезных исследователей в первую очередь направлены на поиск других источников, которые могли бы добавить хоть крупицу нового знания о Древней Руси. При этом зачастую складывается ситуация, когда с появлением хотя бы одного нового источника прежние, казавшиеся незыблемыми, версии становятся лишь предметом историографического интереса.

Первым шагом в этом направлении стал поиск иноязычных источников, поскольку ни одна страна никогда не существует отдельно сама по себе: ее неоднократно посещают ближние и дальние соседи, зачастую оставляющие письменные свидетельства о своих поездках. Не являлась исключением н. э.ого правила и Древняя Русь. Сохранился целый ряд свидетельств восточных, византийских, западноевропейских, скандинавских авторов об интересующем нас времени. Но и здесь встает вопрос об их объективности. Насколько точно и верно может описать жизнь другого народа очевидец, пусть и внимательный, но зачастую не знающий его языка, обычаев и нравов и вынужденный получать информацию через посредство переводчика или по рассказам других людей?

С другой стороны, задачу понимания иностранных источников облегчает то обстоятельство, что зачастую в различных странах идут одни и те же процессы. Изучая их в одной стране, можно полагать, что в ту же историческую эпоху и у соседей шли похожие, тем более что никто не отрицает активного взаимодействия Древней Руси с другими государствами. Все это приводит к тому, что древнейшую историю нашей страны следует излагать не саму по себе, в рамках чисто национальной истории, а на широком фоне тогдашней мировой истории.

Вместе с тем в ходе написания книги и ее обсуждения в профессиональном кругу автору пришлось столкнуться с определенной косностью мышления ряда коллег, с тем, насколько чужды для многих обладателей даже высоких ученых степеней новые точки зрения на привычные для них взгляды на происхождение Древней Руси. Несмотря на очевидные аргументы и прямые свидетельства источников, многие по-прежнему цепляются за устаревшие теории, высказанные порой еще в XVIII в., забывая, что историческая наука развивается и не стоит на месте. В ход идут либо замалчивание, либо различные отговорки для того, чтобы не признаться в своих ошибках. Между тем их признание – это не показатель слабости, а подтверждение зрелости и мудрости исследователя. Данная книга имеет подзаголовок «Взгляд из XXI века». Это сделано не случайно, а в надежде, что непредвзятый читатель сам оценит доводы автора и тех исследователей, с которыми он спорит, по важнейшим вопросам древнерусской истории.

Общие правила написания научных работ обычно требуют подробного разбора мнений предшественников, анализа их позиций и доводов. Но в данном случае мы решили отказаться от этого, поскольку дискуссия о происхождении Древней Руси начиная с середины XVIII в. вылилась в огромное количество книг и статей. Достаточно сказать, что только одному небольшому по объему памятнику древнерусской литературы, как «Слово о полку Игореве», посвящена вышедшая в 1995 г. пятитомная «Энциклопедия „Слова о полку Игореве“».

Подобное обилие литературы по истории Древней Руси, как научной, так и околонаучной, заметно расширило бы объем нашего исследования и является задачей совершенно иного исследования историографического характера. Поскольку в основу книги положены в первую очередь источники, то постраничные ссылки даны исключительно на них, с тем чтобы читатель в первую очередь мог самостоятельно проверить основанные на них те или иные доводы автора. Что же касается высказанных ранее позиций других исследователей, то в конце каждой главы дается перечень главнейших работ по той или иной проблеме, по которым читатель может проследить ход научных дискуссий. Подобный подход не является чем-то новым. К примеру, авторы вышедшей в 2014 г. энциклопедии «Древняя Русь в средневековом мире» также отказались от рассмотрения историографических понятий и схем, поскольку это является предметом самостоятельного исследования.

Следует отметить еще одну особенность данной книги. Хронологически рамки образования Древнерусского государства можно обозначить периодом с середины IX в. – призвания Рюрика на Русь – до середины XI в. – времени правления великого князя Ярослава Мудрого, окончательно объединившего страну из отдельных, прежде разрозненных славянских племен. При этом мы не ограничиваемся указанным периодом, а расширяем его за счет предшествующего времени, которое условно можно назвать «предысторией Древней Руси».

Это связано с тем, что на огромных пространствах Восточной Европы, где, собственно, и зародилась Древняя Русь, проходили сложные процессы взаимодействия различных древних племен. Целый ряд исследователей видел в них если не прямых предков, то предшественников славян, ставших основой населения Древней Руси. Изучение их миграций, взаимодействия между собой и соседями позволяет дать цельную картину исторических процессов, предшествовавших возникновению Древнерусского государства, а значит, дает возможность проследить причины многих важных исторических процессов, в той или иной степени отразившихся на его истории.

Одновременно нам приходится затрагивать события и явления, выходящие за верхние хронологические рамки работы. Связано это с вышеотмеченными особенностями источников по истории Древней Руси, когда исследователь нередко вынужден обращаться к материалам более позднего времени.

Наконец, укажем еще на одну особенность книги. Историей возникновения Древнерусского государства на протяжении поколений занимались лучшие умы отечественной и мировой науки. За это время ими, если так можно выразиться, буквально «под микроскопом» были рассмотрены все имеющиеся в наличии источники по данной проблематике, высказаны все доводы как pro, так и contra. В этих условиях встает закономерный вопрос: может ли автор сказать что-то новое по сравнению с предшественниками?

Оказывается, что это вполне возможно. Данную возможность дает использование в работе методов исторической географии, положенных в основу данной работы. И хотя еще в XIX в. Н.И. Надеждин (1804–1856) писал, что «первой страницей истории должна быть географическая ландкарта: должна не как только вспомогательное средство, чтобы знать, где что случилось, но как богатый архив самых документов, источников», это пожелание в отечественной историографии осталось неисполненным. К сожалению, литература по исторической географии Древнерусского государства крайне скудна. Можно отметить лишь во многом устаревшие к нынешнему времени монографии Н.П. Барсова и А.Н. Насонова, специально посвященные данной тематике, и несколько отдельных изданий общеисторического плана, в которых хоть в какой-то степени затрагиваются историко-географические сюжеты. Показательно, что самые известные общие труды и лекционные курсы по отечественной истории, такие как труд С.М. Соловьева, курсы В.О. Ключевского, С.Ф. Платонова, не снабжались картами. Подобная ситуация во многом характерна и для современной научной литературы.

Однако в целом ряде случаев только использование историко-географического метода позволяет ответить на вопросы, на которые не способна дать ответ историческая наука в чистом виде. Часть исследователей, ссылаясь на источники, до сих пор полагает варягов скандинавами, а точнее, шведами, считая, что они жили на Скандинавском полуострове. Казалось бы, об этом прямо свидетельствует такой источник, как Вертинские анналы, именующий древних русов свеонами. Между тем привлечение данных исторической географии позволяет, на наш взгляд, однозначно решить данный вопрос. Под 1201 г. Новгородская первая летопись сообщает: «А варягы пустиша без мира за море… А на осень приидоша варязи горою (т. е. по суше)»[4]. Сопоставляя это свидетельство источника с картой, становится понятным, что варяги никоим образом не могли быть скандинавами, поскольку, добравшись до Швеции морем, они вряд ли могли вскоре возвратиться оттуда посуху, идя непроходимым тогда путем вдоль побережья Ботнического залива. Тем самым район поисков местожительства варягов резко сужается, а благодаря историко-географическому анализу других источников определяется окончательно.

Тем самым, с учетом выше охарактеризованных особенностей книги, для нас открывается возможность увидеть реальную историю Древней Руси.

Литература

Барсов Н.П. Очерки русской исторической географии. География начальной (Несторовой) летописи. Варшава, 1873 (2-е изд. Варшава, 1885; переизд: М., 2012); Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М., 1951 (переизд.: СПб., 2002 и 2006).

Глава 1

Предыстория

Древнейшие этапы освоения человеком территории Восточной Европы: палеолит, мезолит, неолит и бронзовый век. Древние племена Восточной Европы: киммерийцы и тавры. Скифы. Соседи скифов. Древнегреческие причерноморские колонии. Сарматы

Древнейшие этапы освоения человеком территории Восточной Европы

Историю любой страны обычно принято начинать с того момента, когда на ее территории появляется народ, давший ей современное название. Исходя н. э.ого положения историю Древней Руси следовало бы начать с момента образования Древнерусского государства в середине IX в. Однако этому предшествовала многовековая история народов, проживавших на территории Восточной Европы с глубокой древности.

Но где тот начальный пункт, с которого следует вести отсчет предпосылок возникновения Древней Руси? Некоторые исследователи считают, что его следует начинать с VI в. н. э., поскольку именно с этого момента в письменных источниках появляются первые сведения о славянах, составлявших основу населения Древнерусского государства. Другие полагают, что историю древних славян следует начинать с Трипольской археологической культуры на территории современной Украины, возникшей в конце 4-го тыс. до н. э. (Позднее ее начальная дата была удревнена до 6-го тыс. до н. э.) Именно в ней стали видеть начальный пункт истории славянства.

В данных условиях более верным представляется другой подход: поскольку любые народы и государства действуют на определенном географическом пространстве, историческую географию Древней Руси следует излагать со времени освоения территории Восточной Европы человеком.

Начало этого процесса относится к периоду палеолита (по-гречески палайос – древний, литос – камень), который является древнейшей, наиболее длительной эпохой в развитии человечества и характеризуется как время существования ископаемого человека, а также ископаемых, ныне вымерших животных. Хронологически он охватывает большую часть (около 99 %) времени жизни человечества и совпадает с большим подразделением четвертичного геологического периода – плейстоценом. Начало палеолита отмечено появлением на Земле древнейших гоминид (обезьяноподобных людей), изготовлявших примитивные каменные галечные орудия (около 2,5–2,6 млн лет назад). Конец палеолита, переход от него к промежуточной эпохе, мезолиту, датируется на территории нашей страны примерно 10 тыс. лет до н. э.

Термин «палеолит» был впервые введен в научный оборот Дж. Леббоком (1834–1913) в 1865 г. В целом он подразделяется специалистами на несколько эпох: олдувайскую и ашельскую, мустьерскую, которую сменяет поздний, или верхний, палеолит (с более дробным членением на периоды и культуры). Олдувай, ашель и мустье обычно принято обозначать под названием раннего (или нижнего) палеолита. Некоторые исследователи придерживаются трехчленной схемы, выделяя эпоху мустье в средний палеолит. Также существуют определенные разногласия по поводу датировок палеолитических эпох. Согласно новейшим разработкам на основе радиоизотопных методов датирования, олдувайская эпоха продолжалась до времени около 1,6 млн лет назад, ашельская – до 250 тыс. лет назад, мустьерская – до 30–40 тыс. лет назад.

В настоящее время в границах современной России известно несколько сот палеолитических памятников. При этом следует отметить, что некоторые из палеолитических эпох на территории страны не представлены. Связано это с тем, что процесс заселения территории земного шара первыми людьми был очень длительным и сложным процессом. Освоение новых территорий осуществлялось, по-видимому, из разных центров первоначального обитания человека, в разное время и имело разные масштабы. Огромную роль в этом процессе играли изменения в уровне развития материальной культуры.

Рис. 1. Археологическая периодизация каменного века

По предположению специалистов, расселение происходило небольшими группами, вероятно по 30–40 человек. Также были предприняты попытки подсчитать предполагаемую скорость продвижения. По мнению ряда антропологов, люди перемещались в течение жизни одного поколения в среднем на 10 км. Правда, сразу следует оговориться, что эта цифра, пригодная для оценки скорости миграций в межконтинентальных масштабах, базируется на целом ряде упрощений, в частности на постулате, согласно которому миграция имела изначально направленный линейный характер и занимала всю пройденную территорию. На практике, судя по всему, расселение людей носило пульсирующий веерообразный характер. Те или иные группы населения занимали новые очаги расселения, отделенные от прежних довольно значительными расстояниями, и только потом новые и старые зоны расселения постепенно сливались. Также можно полагать, что основными путями миграций в этот период являлись морские побережья и долины рек. Это приводило к определенной скованности освоения новых земель в стороне от них (карта 1).

Необходимо остановиться еще на одном обстоятельстве. Огромные расстояния и относительно невысокая общая скорость передвижения людей зачастую приводили к тому, что те или иные их группы оказывались в длительной изоляции друг от друга (порой до 25 тыс. лет). Незначительная численность отдельных групп людей в этот период была зачастую критической. В некоторых случаях она приводила к вымиранию, в других, из-за невозможности обновления и обогащения генофонда, ее следствием являлось то, что постепенно накапливались генотипические и фенотипические различия. Особенно это касалось групп, вырвавшихся далеко вперед. Следствием этого являлось то, что формировались отдельные подвиды рода Homo.

По известным в настоящее время материалам наиболее древние палеолитические памятники на территории нынешней России расположены в районах Кавказа, Прикубанья, нижнего Дона, примыкающих к зоне, в которой происходило выделение человека из животного состояния. Судя по всему, появление здесь первых людей относится к ашельской эпохе (карта 2).

Более сложным представляется вопрос с определением времени и путей первого проникновения людей на основную территорию Русской равнины. Особенностью палеолита является то, что в этот период происходили глобальные изменения климата, в частности наступления материковых ледников, захватывавших огромные территории Евразии. Ледники покрывали свыше 20 % территории современной России. Неоднократность оледенений была вызвана ритмическими изменениями климата, чередованием теплых и холодных, влажных и сухих периодов. Считается, что за последние 900 тыс. лет было девять глобальных похолоданий и оледенений и столько же потеплений. Следовательно, продолжительность одного цикла (похолодание – потепление) составляла около 100 тыс. лет. Из них лишь около 10 % времени приходилось на периоды потеплений, остальное – на холодную часть цикла. В настоящее время идет голоценовое межледниковье, начавшееся около 10 тыс. лет назад.

Во время максимального Днепровского (в Сибири – Самаровского) оледенения (около 200 тыс. лет назад), опускавшегося двумя большими языками по Днепру и Дону, в пределах Русской равнины возможность обитания первобытного человека сохранялась только в самых южных районах.

Вслед за отступлением ледника к северу продвигались и первобытные люди. Благоприятные условия Микулинского межледниковья, сменившего Днепровское оледенение, позволили людям освоить пространство Русской равнины примерно до 54° с. ш. Заселение умеренной зоны, в которой отчетливо выражаются сезонные климатические колебания от высоких летних до низких зимних температур с длительным снежным покровом, стало возможным только после получения человеком способов искусственного разведения огня, создания утепленных жилищ и теплой одежды. Именно огонь, жилище и одежда стали основными достижениями человечества, сыгравшими наряду с развитием охотничьего снаряжения, главную роль в расширении первоначальной территории обитания предков человека и первых людей. Можно предположить, что основное проникновение человека на восток Европейского континента происходило в мустьерскую эпоху с юга Западной Европы (карта 3).

Днепровское оледенение не было единственным на территории Русской равнины. Ледник снова наступал и отступал, а вслед за ним изменялось и расселение первобытного человека. При этом на фоне дальнейшего развития материальной культуры меняется и характер миграций первобытных людей. Для мустьерского времени уже характерна длительная оседлость. Памятниками этого времени на европейской территории России стали стоянки Сунгирь и Костенки, в Сибири – Мальта, Буреть и др. Вследствие приспособления людей к изменениям климата ареал обитания человека в результате новых наступлений материковых ледников сокращался не так резко, как в предшествующую эпоху. Все это привело к тому, что в период последнего крупного по времени Валдайского оледенения (около 20 тыс. лет назад) первобытные люди смогли в целом удержаться на прежних местах своего обитания.

Эпоху палеолита около 10 тыс. лет до н. э. сменил мезолит (по-гречески мезос – средний, литос – камень). Впервые термин «мезолит» для обозначения промежуточной эпохи использовал ирландский ученый Х.М. Уэстропп в 1866 г., после того как Дж. Леббок в 1865 г. разделил каменный век на палеолит и неолит. Вплоть до 1930-х годов этот термин оставался малоупотребительным, пока Дж. Кларк не предложил рассматривать мезолит как эпоху адаптации человека к резко изменившимся природным условиям. Обычно начало мезолита соотносят с окончанием плейстоцена и началом голоцена – современным, еще незавершенным этапом геологической истории Земли, в течение которого очертания рельефа и береговой линии приняли современный вид, сложились нынешние географические зоны (карта 4).

Этот период, хронологически продолжавшийся до 5 тыс. лет до н. э., характеризуется бурным отступлением ледника (до 160 м в год) и приближением природных условий к современным. Глобальное потепление привело к новым формам адаптации человека к окружающей среде.

Основой экономики, как и в позднем палеолите, остается охота. Но ее характер резко меняется. В Европе исчезли (или их количество и ареал резко сократились) крупные млекопитающие (мамонт, шерстистый носорог и др.), служившие для многих коллективов людей основным источником пищи. Это привело к их дроблению на небольшие подвижные группы, которые постепенно осваивали новые пространства.

Лук, изобретенный в позднем палеолите, утверждается в качестве основного охотничьего вооружения. Загонная охота, столь распространенная в предшествующую эпоху, сохраняется, вероятно, только как ее эпизодическая форма. Возникают новые, специфические формы охоты, как, например, охота на птицу. Такое развитие различных форм охотничьего хозяйства было незнакомо палеолитическому человеку и предполагает расцвет присваивающего хозяйства. Именно в мезолите целенаправленным, а не эпизодическим становится рыболовство, что подтверждается изобретением лодок, сетей, верш и т. п. Судя по всему, именно в этот период получают начало некоторые формы доместикации животных, первым из которых была домашняя собака. Усложняется собирательство.

Все эти явления привели к тому, что человек стал менее зависим от колебаний климата и, как следствие этого, усложнилась социальная организация населения. Ярким показателем этого является увеличение количества археологических культур, занимаемой ими площади. Общности людей принимают все более устойчивый характер. Это позволило человеку проникнуть в более суровые климатические зоны вплоть до 72° с. ш. на Таймыре.

Эпоха неолита (по-гречески неос – новый, литос – камень) стала важным этапом в освоении территории нашей страны. В отличие от палеолита и мезолита неолит относится уже к следующему этапу четвертичного периода – голоцену или, иными словами, геологической современности.

Общие хронологические рамки неолита в границах современной России определяются приблизительно 5 – 3-м тыс. до н. э. Современные исследования, основанные на радио-карбоновых датах и других данных естественных наук, в последнее время наметили тенденцию к общему удревнению начала эпохи неолита до 6-го тыс. до н. э.

Неолитическая эпоха стала важнейшим историческим этапом в развитии человеческого общества. Именно в этот период оно столкнулось с первым серьезным экономическим кризисом в своей истории. До сих пор главным занятием и основой хозяйства людей являлись охота и собирательство. Однако общее увеличение численности населения в регионах, наиболее приспособленных для жизни тогдашних людей, привело к истощению охотничьих угодий. По очень приблизительной оценке, на территории бывшего СССР тогда обитал примерно 1 млн человек (из 30 млн людей, живших на всей Земле).

Нехватка пищевых ресурсов привела к тому, что тогдашним человеческим коллективам необходимо было искать пути приспособления к новым условиям жизни. Часть людей покинула прежние места обитания и расселилась на новых, еще не освоенных землях. Этому во многом способствовало то, что начало неолита (5—4-е тыс. до н. э.) ознаменовалось благоприятными природными условиями к северу от 52–54° с. ш. Климат этого времени отличался от современного меньшей континентальностью и значительно большей (на один месяц) длительностью безморозного периода. Граница лесной зоны на севере проходила на 400–100 км выше современной. Это привело к тому, что именно в данное время были освоены все пригодные для обитания регионы современной России. В Восточной Европе, Сибири, на Дальнем Востоке на протяжении неолита завершилось освоение человеком самых отдаленных территорий, начатое еще в мезолите, когда отдельные коллективы охотников и собирателей достигли окраин Евразии, включая тундру и Заполярье.

Однако кризисная ситуация, вызванная относительным перенаселением, вызвала не только миграции людей на еще незаселенные территории, но также стала причиной качественного скачка в развитии хозяйства, который в литературе получил название «неолитическая революция» (термин введен в 1930—1940-х гг. Г. Чайлдом).

В экономическом отношении значение этой эпохи состоит в переходе от присваивающей экономики к производящему хозяйству, когда человек от простого присваивания природных богатств (в виде охоты, рыболовства и собирательства) приступил к их производству, пока еще в форме примитивного земледелия и скотоводства. По некоторым данным, обеспеченность продуктами питания населения, занимавшегося земледелием, превышала обычную для лесоохотников в 5–7 раз. При этом следует учесть, что если при охотничьем хозяйстве на каждого едока в умеренном поясе требуется 10 км^2 охотничьих угодий, то при самом примитивном животноводстве эта цифра сокращается до 1 км^2.

Первые очаги производящего хозяйства возникают в наиболее благоприятных для этого местах – по долинам южных рек, в степях. Результатом целенаправленного возделывания растений и выращивания скота стало создание избыточных пищевых ресурсов, что сделало человека менее зависимым от природы.

Однако было бы неверным полагать, что эти качественные изменения были свойственны только для ранних земледельцев и скотоводов. Даже там, где господствовали традиционные формы хозяйства, происходят серьезные изменения. Если в мезолите главным занятием и основой хозяйства населения являлась охота, а рыболовство и собирательство не имели решающего значения, то в неолите для многих регионов – в основном для прибрежных районов морей, озер и крупных рек – именно рыболовство и морские промыслы становятся определяющими видами хозяйства. Все это привело к тому, что спектр охотничьей добычи стал более разнообразным, складывается новая система жизнеобеспечения, основанная на добыче разнообразных пищевых продуктов, что, в свою очередь, придавало экономике охотников и собирателей более устойчивый характер. Усовершенствование форм охоты и рыболовства, проведение сезонных охот и промыслов были направлены на создание запасов пищи, обеспечивавших существование больших коллективов в течение длительных периодов (карта 5).

В итоге подобные изменения привели к оседлости населения. Показателем перехода к оседлому или более стабильному образу жизни можно считать появление глиняной посуды, которая нередко служила для хранения запасов продуктов животного и растительного происхождения. Все это позволило тогдашнему населению достичь относительно высокой степени адаптации к природным условиям, создать относительно надежную экономику, обеспечивавшую общее развитие и рост народонаселения.

Результатом дифференциации хозяйства стало то, что складываются большие этнокультурные общности со своими определенными территориями. Начиная с неолита практически вся территория нынешней России разделяется на две большие части. В северной, лесной, половине размещаются культурно-исторические общности с охотничье-рыболовецким хозяйством, в южной, степной, – с земледельческо-скотоводческим хозяйством.

Продолжением неолита явился бронзовый век, начало которого совпало с освоением металлургии бронзы. Эксперименты современных ученых с каменными и медными теслами показали, что вторые по количеству времени, затраченного на изготовление лодки-долбленки, на 25 % действеннее. Пластичность меди позволяла получать орудия неизвестной ранее эффективности, в частности рыболовные крючки. Один металлический нож заменял собой целый ряд вкладышевых орудий, использовавшихся ранее.

Историческая значимость открытия меди состоит в том, что оно не только повысило производительность труда, обогатило производственный процесс в целом и дало лучшие возможности для распространения технического опыта, но и обеспечило серийное производство наиболее рациональных форм изделий, создало возможности для выделения ремесленников как особой социальной прослойки общества, а также изменило характер торгово-экономических связей. Древнейшими центрами металлургии и металлообработки стали Балкано-Дунайский регион, Кавказ, Южный Урал и Алтай.

Однако было бы серьезной ошибкой полагать, что бронзовый век сразу же сменил эпоху неолита на всей территории. Этому препятствовало два обстоятельства. Прежде всего, в отличие от кремниевых залежей, служивших основным источником для производства каменных орудий, месторождения меди расположены не повсеместно, а лишь в отдельных районах. Во-вторых, на начальных этапах внедрения медных орудий они изготовлялись довольно трудоемким методом оббивки и не могли на первых порах конкурировать с кремниевыми. Неудивительно, что распространение медных орудий шло крайне медленно. Поэтому ряд археологов между неолитом и эпохой бронзы выделяют промежуточный период – энеолит (по-латыни энеус – медный, по-гречески литос – камень), или медно-каменный век. Хотя для него характерно появление первых металлических орудий, все еще подавляющим было преобладание орудий из камня.

Ситуация коренным образом изменилась после открытия способа плавки меди. Это изобретение резко повысило эффективность процесса изготовления медных орудий, позволило перейти к массовому их тиражированию. В середине – второй половине 2-го тыс. до н. э. происходит чрезвычайно быстрое распространение предметов из меди и бронзы. Отдельные металлические орудия (наконечники копий, топоры, кинжалы), произведенные явно всего лишь в одном или нескольких центрах металлообработки, находят на бескрайних пространствах Евразии – от Монголии до Финляндии и Молдавии. Эти вещи оказались разбросанными на гигантской площади примерно в 3 млн км.

Первые подобные находки стали известны археологам еще в конце XIX – начале XX в. Поскольку они были найдены на территориях, занятых памятниками разнообразных культур и общностей, стало ясно, что перед нами следы происходившего во 2-м тыс. до н. э. торгового обмена. Процесс распространения этих предметов в литературе получил название сейминско-турбинского феномена. Химический анализ металла данных находок позволил установить их связь с древними рудниками Южного Урала и Зауралья, Рудного Алтая, которые, судя по данным археологии, эксплуатировались по крайней мере со 2-го тыс. до н. э. Все это позволило зафиксировать направления движения металла от Алтая до Урала и от Урала на пространства Восточной Европы.

Массовый обмен изделиями из металла, многие из которых находят за сотни и тысячи километров от мест их производства, привел к появлению гораздо более широких специфических образований – культурно-исторических областей. Это обусловило определенную культурную интеграцию, которая, в свою очередь, вызвала резкую активизацию как внутренних, так и внешних связей, результатом которых явилась консолидация населения и взаимодействие отдельных прежде не связанных друг с другом человеческих коллективов на все более широких территориях. На огромных пространствах Евразии начинают складываться большие культурные общности, каждая из которых охватывала ряд племенных групп.

Подобная обоюдность взаимодействия разных областей становится характерной и весьма значительной особенностью бронзового века, в немалой степени определившей дальнейшую судьбу многих народов того времени, заметные этнические и культурные изменения в последующие эпохи.

Древние племена Восточной Европы: киммерийцы и тавры

До сих пор, говоря о древнейших этапах освоения территории Восточной Европы, мы вынуждены были опираться исключительно на данные археологии. При этом следует учитывать специфику археологических источников: они, как правило, не содержат надписей или других подобных материалов, которые могли бы прояснить этническую принадлежность той или иной археологической культуры. Имеются некоторые трудности в методике определения ареалов отдельных археологических культур, их вычленения одной из другой, выяснения границ и буферных зон между ними.

Начиная приблизительно с 1-го тыс. до н. э. в нашем распоряжении оказывается на порядок больше сведений за счет появления письменных источников. И хотя они весьма скупо повествуют о народах, населявших территорию современной России в древнейший период ее истории, все же в трудах античных авторов находим перечисление нескольких десятков племен, когда-то живших здесь. Правда, это мало что дает современному исследователю, поскольку их локализация представляет очень большую сложность. Тем не менее у нас все же имеется достаточно данных, чтобы дать хотя бы общую картину заселения в глубокой древности Восточной Европы.

Первые сведения о географии этого региона дошли до нас благодаря древним грекам. Согласно античной письменной традиции, древнейшими обитателями степей Северного Причерноморья, имя которых известно, являлись киммерийцы. Этот воинственный народ, знакомый грекам со времен «Одиссеи» Гомера[5], а под несколько измененным названием «гимиррай» упоминаемый в ассирийских клинописных текстах и дважды названный в Библии, обитал здесь вплоть до середины VII в. до н. э.

Память о нем еще долго сохранялась в ряде названий Восточного Крыма и, в частности, нынешнего Керченского пролива, который в Античности именовался Боспором Киммерийским. Судя по факту концентрации топонимов, производных от названия этого народа, можно было бы полагать, что область территории обитания киммерийцев в древности ограничивалась лишь современными Керченским и Таманским полуостровами. Между тем побывавший здесь в V в. до н. э. Геродот рассказывал, что ему показывали могилу «киммерийских царей» близ Днестра (карта 6).

Относительно географии расселения киммерийцев ныне существуют две противоположные точки зрения. Одна из них полагает, что, хотя этот народ составлял лишь одно из племен, живших в причерноморских степях, древние греки киммерийцами называли все племена, когда-то обитавшие на широком степном пространстве между Днестром и Азовским морем, т. е. пользовались этим термином как собирательным. Согласно другой версии, в глубокой древности киммерийцы были действительно единственными обитателями степей Причерноморья.

По сообщению Геродота (взятого им у Аристея Проконесского), киммерийцы были вытеснены в VII в. до н. э. из Северного Причерноморья скифами и переселились на южный берег Черного моря, в район современного Синопа[6].

Что касается этнической принадлежности киммерийцев, дошедшие до нас единичные имена киммерийских царей (Лигдамис, Теушпа) позволяют увидеть в них племена восточноиранского происхождения. Однако с абсолютной уверенностью ответить на данный вопрос в настоящее время все еще затруднительно.

Первым это попытался сделать на археологическом материале украинский археолог А.И. Тереножкин. По его мнению, киммерийцы населяли причерноморские степи от Дона до Дуная в IX–VII вв. до н. э. В 1970-х гг. он связал происхождение киммерийцев с племенами последнего (белозерского) этапа срубной культуры позднего бронзового века, продвинувшимися из-за Волги. В их культуре он выделил две хронологические ступени. Первая и наиболее ранняя из них (900–750 гг. до н. э.) получила название Черногоровской культуры (по названию кургана у хутора Черногоровский на Украине), вторая, более поздняя (750–650 гг. до н. э.), стала именоваться Новочеркасской (по названию города Новочеркасск, у которого был найден клад предметов).

Вместе с тем другие исследователи не согласились с подобной классификацией. Причиной стало слишком небольшое количество археологического материала, дошедшего от этого времени. Сейчас в степях Северного Причерноморья известно около 50 погребений предскифского времени, но лишь 10–12 из них содержат вещи, поддающиеся достаточно точной датировке. Вследствие этого общепризнанной является лишь конечная дата истории киммерийцев в Северном Причерноморье – середина VII в. до н. э.

Смена киммерийцев скифами стала первой известной нам, но не единственной сменой племен в причерноморских степях. На протяжении столетий и тысячелетий здесь постоянно сменялись различные народы: скифы, сарматы, аланы, гунны, авары, печенеги, половцы, татары и множество других племен, названий которых мы просто не знаем. Какова же была причина, раз за разом толкавшая кочевые народы переселяться из восточной части Великой степи в ее западные районы?

Данный вопрос – предмет давних и ожесточенных споров среди историков. В частности, ими отмечалось значение внутренних усобиц и неудачных войн с соседями, заставлявших проигравших бежать, как отдельными ордами, так и целыми народами. Но в случае с появлением скифов в Северном Причерноморье причина кроется в ином. Археологи уже давно обратили внимание на запустение этого региона в VIII–VII вв. до н. э., что выражается в значительном уменьшении числа археологических памятников, относящихся к этому времени, сравнительно с предшествующим и последующим периодами. Указывалась и непосредственная причина запустения, а именно уход киммерийцев в Азию. Скифы, прийдя в Северное Причерноморье, застали его уже покинутым. Поэтому говорить о каких-либо военных столкновениях не приходится.

Однако подлинной причиной миграции киммерийцев, очевидно, стало ухудшение климатических условий. Эта мысль впервые была высказана М.И. Артамоновым. Согласно археологическим данным, основой хозяйства киммерийцев являлось скотоводство. Со стороны может показаться, что за несколько тысячелетий своего существования скотоводство в степи нисколько не изменилось. Для случайного наблюдателя время в степи остановилось – так же как современные монголы пасут скот в бескрайних степях, так же пасли его и киммерийцы в далекой древности. Однако это представление является всего лишь глубоким заблуждением – за несколько тысячелетий степной способ хозяйствования прошел несколько ступеней своего развития.

Судя по всему, киммерийцы находились на той стадии его развития, которую в науке в настоящее время принято именовать пастушеством. Огромные стада скота паслись в степи круглогодично. Поскольку заготовка кормов на зиму отсутствовала, киммерийцы, после того как скот съедал всю траву на одном месте, переселялись на новые пастбища по соседству и, двигаясь таким образом по кругу, вновь приходили на прежние места, где к тому времени уже вырастала новая трава. Для нас более важным оказывается состав стада киммерийцев. Среди домашних животных имелось 50–60 % коров, 30 % лошадей, а остальное составлял мелкий рогатый скот и свиньи.

Подобный экстенсивный способ хозяйствования всецело зависит от погодных условий. В качестве иллюстрации к этому утверждению приведем несколько цифр. Согласно современным вычислениям, на одном квадратном километре разнотравной степи без ущерба для природы можно выпасать до семи голов крупного рогатого скота или лошадей. Разумеется, цифра эта носит весьма условный характер и самым непосредственным образом зависит от погоды. В годы с большим количеством осадков этот же участок степи может прокормить вдвое большее количество скота, но в засуху ресурсы кормовой базы резко снижаются. Все это приводит к тому, что число скота у одной семьи возрастает или уменьшается в прямой зависимости от климатических условий. По весьма приблизительным подсчетам, древние скотоводы в благоприятные годы имели на душу населения в среднем до 19 голов скота, в пору упадка их число сокращалось до 5–9 голов. (Для сравнения заметим, что на протяжении веков эти цифры мало менялись. Так, в предреволюционной Монголии в 1918 г. на душу населения приходилось около 17 голов всех видов домашнего скота.)

Для степной зоны Евразии очень характерны резкие перепады климатических показателей. Предугадать погоду всегда сложно, и понятно, что выдерживать оптимальные показатели соотношения голов скота на единицу площади древним скотоводам было крайне трудно. В этих условиях в ход, как правило, шел массовый забой скота, что позволяло уменьшать экологическую нагрузку на пастбища.

В ходе своей хозяйственной деятельности древним киммерийцам в итоге удалось приспособиться к подобным изменениям климата, когда вслед за дождливым годом приходит засуха и наоборот. Но они мало что могли противопоставить той глобальной эпохе похолодания, которая, по данным палеоэкологии, наступила приблизительно на рубеже VIII–VII вв. до н. э.

Результатом этой перемены климата, очевидно, должен был явиться кризис всей системы хозяйствования киммерийцев. Если раньше крупный рогатый скот, составлявший основу их стада, мог пастись круглогодично, то теперь на заснеженных равнинах причерноморских степей он не мог добывать себе корм из-под снега. Следствием огромных падежей скота явилась массовая миграция киммерийцев в более южные области и, как уже отмечалось выше, по сведениям Геродота, они очутились на южном побережье Черного моря.

Античные писатели после киммерийцев, начиная с VI в. до н. э., упоминают в причерноморских степях еще один народ – тавров и особенно много рассказывают о их жестоких обычаях, в частности об убийствах иностранцев, имевших несчастье попасть в их негостеприимную страну[7]. Память об этом народе сохранилась до сих пор в поэтическом названии Крыма – Таврида. Происхождение тавров покрыто мраком неизвестности, хотя некоторые ученые полагают, что они представляли собой не что иное, как потомков киммерийцев, вынужденных под напором скифов отойти в горные районы Крыма. Данное утверждение имеет под собой довольно серьезные основания. В дальнейшем, при описании различных миграций, увидим, что смены одного этноса другим никогда не бывали абсолютно полными – часть прежнего населения, несмотря на все невзгоды, оставалась на привычных местах прежнего обитания.

Несмотря на то что киммерийцы в основной своей массе покинули степи Восточной Европы, оставшимся таврам на протяжении долгого времени удавалось противостоять скифам, занявшим место своих предшественников на всем пространстве от Дуная до Дона, хотя в результате этого длительного процесса происходило смешение двух народностей. Об этом свидетельствуют античные источники, в которых встречаются термины «тавроскифы» и «скифотавры»[8]. Это позволило некоторым исследователям полагать, что тавры являлись не потомками киммерийцев, а были родственниками скифов.

Свою независимость таврам удалось отстоять на протяжении очень длительного периода в борьбе как со скифами, так и с Херсонесом и Боспорским царством. Но в конце II в. н. э. они попадают под власть Понтийского царства. С середины I в. н. э. на Южном побережье Крыма закрепились римляне, и постепенно начинается процесс романизации тавров. В дальнейшем они ассимилировались с другими племенами, оседавшими в горном Крыму во время Великого переселения народов, хотя письменные источники подтверждают существование тавров вплоть до IV в. н. э.

Скифы

О пришедших на смену киммерийцам скифах сведений сохранилось гораздо больше. Во многом это стало возможным благодаря Геродоту, который посвятил обитателям Северного Причерноморья IV книгу своего труда[9].

Поскольку письменные свидетельства не позволяют однозначно решить вопрос – откуда именно скифы появились в Северном Причерноморье, относительно их происхождения в литературе существует несколько версий. Одни выдвигают гипотезу о приходе скифов из степных просторов Центральной Азии, другие полагают, что они пришли несколькими волнами, начиная с середины II тыс. до н. э., из поволжско-приуральских степей. Достоверно можно говорить лишь о том, что скифы принадлежали к иранской языковой группе индоевропейской семьи языков.

По сравнению с киммерийцами скифы сделали новый шаг в освоении степных просторов. Выходом из хозяйственного кризиса, поразившего причерноморские степи и ставшего причиной миграции киммерийцев, явились изменения в составе домашнего скота. При тогдашнем экстенсивном способе хозяйствования, когда корм для скота на зиму не заготавливался, основой стада становился не крупный рогатый скот, а лошади и овцы, которые могли круглый год находиться на подножном корму и более других были приспособлены к тебеневке (добыванию корма из-под неглубокого снега). Именно овцеводство позволяло кочевникам наиболее эффективно использовать естественные пастбища. Овца хорошо приспособлена к поеданию и использованию пастбищной растительности. Заостренность морды, тонкие губы дают ей возможность откусывать траву очень близко к поверхности земли и находить для себя корм на пастбищах с низкорастущей растительностью. К тому же, в отличие от крупного рогатого скота, она более скороспела.

Это был период постоянной подвижности всего населения, стремившегося максимально расширить территорию для выпаса скота и захвата новых пастбищ. Для него были характерны свободное, непрерывное кочевание без определенных маршрутов в зимнее и летнее время. Необходимые продукты питания и ремесленного труда они получали от соседей главным образом военным путем, поскольку постоянно находились в состоянии войны-нашествия. Такую стадию кочевания, по мнению исследователей, прошли все народы евразийских степей. Именно к этому периоду в жизни скифов относится их красочное описание в труде Гиппократа:

«…называются они кочевниками потому, что у них нет домов, а живут они в кибитках, из которых наименьшие бывают четырехколесные, а другие шестиколесные; они кругом закрыты войлоком и устроены, подобно домам, одни – с двумя, другие – с тремя отделениями; они непроницаемы ни для воды, ни для света, ни для ветров. В эти повозки запрягают по две или по три пары безрогих волов… В таких кибитках помещаются женщины, а мужчины ездят верхом на лошадях: за ними следуют их стада овец и коров и лошадей. На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда ее не хватает, переходят в другую местность»[10].

Однако вместе с ростом стада и специализацией хозяйства возрастала и зависимость населения степи от погодных и климатических колебаний и состояния пастбищ. Любой сбой в природных циклах создавал кризисную ситуацию, которая не могла полностью компенсироваться незначительным земледелием, развивавшимся на зимних стоянках, в поймах рек и ручьев. В итоге это вызывало набеги, завоевательные походы и миграции.

Поэтому не случайно, что ранняя история скифов связана с походами в страны Передней Азии. Свидетельства об этом содержатся в ассирийских и вавилонских клинописных документах и у античных авторов, прежде всего у Геродота. Первое упоминание скифов (ишкуза или ашкуза клинописных памятников) на Древнем Востоке относятся к 70-м годам VII в. до н. э., когда скифы под предводительством Ишпакая в качестве союзников Мидии и страны Манна выступили против Ассирии. С этого времени они действуют иногда вместе с киммерийцами, но чаще отдельно от них вплоть до начала VI в. до н. э.

Впрочем, ассирийцы достаточно быстро поняли, что скифов можно привлечь на свою сторону, и при царе Партатуа (или Прототип, как его называет Геродот[11]), вероятно наследнике Ишпакая, убитого в ходе войны с Ассирией, ассирийскому царю Асархадцону удалось заключить с ним союз. Благодаря поддержке скифов ассирийцы удачно отражали атаки мидян и осаждали важные центры Маннейского царства.

После Партатуа царем скифов стал его сын Мадий, при котором роль скифов в делах тогдашней мировой политики резко возросла. Судя по письменным источникам, скифы совершили много удачных военных походов в Передней Азии. В 50-х годах VII в. до н. э. Мадий при поддержке ассирийцев вел успешную войну с киммерийцами в Малой Азии. По свидетельству Геродота, в 623–622 гг. до н. э. столица Ассирии Ниневия была спасена от осады мидян только благодаря скифам. Разгром Мадием мидийского царя Киаксара, осаждавшего Ниневию, ознаменовал начало скифской гегемонии в Передней Азии. Войска Мадия прошли через Месопотамию, Сирию и Палестину и достигли Египта, где фараон Псаметтих I (умер в 610 г. до н. э.), по свидетельству Геродота, смог остановить дальнейшее их продвижение, только откупившись богатыми дарами. Почувствовав свою силу, скифы изменили Ассирии и перешли на сторону коалиции Мидии и Вавилона. В 612 г. до н. э. они вместе с мидянами и вавилонянами овладели Ниневией и захватили огромную добычу.

Геродот сообщает, что скифы властвовали над Передней Азией 28 лет. По свидетельству древнего грека, они взимали с каждого дань, но, не довольствуясь только ею, постоянно совершали набеги и грабили все, что было у каждого народа[12]. Ужасы скифских набегов нашли отражение в книгах библейских пророков. А их археологическим подтверждением являются находки на огромном пространстве в Месопотамии, Сирии, Египте и Закавказье скифских стрел, мечей-акинаков, а также погребений, видимо принадлежавших скифским воинам, погибшим на чужбине.

Время скифской гегемонии в Передней Азии различными исследователями определяется по-разному. Наиболее распространено мнение, определяющее этот период отрезком между 625 и 585 гг. до н. э., что в целом соответствует хронологической схеме Геродота. Серьезные расхождения между историками имеются и по поводу характера господства скифов в Передней Азии. Одни полагают, что здесь в этот период возникло достаточно стабильное Скифское царство. По мнению других, походы скифов в Азию были чисто грабительскими и совершались периодически непосредственно из Северного Причерноморья.

Конец гегемонии скифов в Передней Азии положил мидийский царь Киаксар. По свидетельству Геродота, он заманил скифских предводителей на пир и там, напоив, перебил их. «Так, – пишет историк, – мидяне восстановили прежнее величие своей державы»[13]. Считается, что после вероломного истребления скифов Киаксаром основная их часть возвратилась туда, откуда и пришла, т. е. в Северное Причерноморье.

По рассказу Геродота, скифы, вернувшись на родину, выдержали войну с потомками рабов, с которыми вступили в связь скифские женщины вследствие продолжительного отсутствия своих мужей[14]. В этой легенде исследователи видят намек на то, что скифам пришлось покорять вновь отпавшие от них племена. Отчасти это подтверждается тем, что к началу VI в. до н. э. относится скифское давление на земледельческое население лесостепи, приведшее к установлению зависимости последнего от скифов.

В VI в. до н. э. скифы уже не совершают далеких походов и устанавливают торговые связи с возникающими в Северном Причерноморье греческими колониями. К концу этого же столетия (к 514 или 512 г. до н. э.) относится наиболее известная страница истории скифов. Персидский царь Дарий с огромным войском (по Геродоту, 700 тыс. человек, по Ктесию – 800 тыс. воинов) выступил против скифов. Но сражаться в открытом бою с гигантской армией скифы не решились. Отправив женщин и детей далеко в тыл, они избрали тактику партизанской войны и стали заманивать Дария вглубь своей страны. С большим трудом персам удалось выбраться из Скифии, пожертвовав при этом своим обозом и ослабевшими воинами. С тех пор в античном мире за скифами утвердилась слава непобедимых воинов.

Война с персами способствовала сплочению скифских племен. По всей вероятности, именно после войны с Дарием окончательно сложилась та картина расселения скифских племен, которую застал Геродот, побывавший около середины V в. до н. э. в одной из причерноморских греческих колоний – Ольвии, основанной выходцами из Милета на берегу Буго-Днепровского лимана (карта 7).

Свои сведения о скифах Геродот получал от целого ряда своих информаторов, включая и доверенное лицо скифского царя Ариапифа некоего Тимна[15], а также использовал собственные наблюдения. Страну скифов древний грек представлял себе в виде квадрата, каждая сторона которого равнялась 20 дням пути, или 4 тыс. стадий[16]. При выборе единиц длины Геродот, очевидно, пользовался аттическим стадием, равным 177,6 м. Таким образом, день пути в 20 стадий составлял 35,5 км, а Скифия представляла собой четырехугольник со стороной около 700 км. Южная граница Скифии проходила по побережью Черного моря от устьев Истра до Боспора Киммерийского, западная – по реке Петр, восточная – по реке Танаис. Северная граница определялась Геродотом по расселению нескифских племен между Танаисом и Петром.

Судя по Геродоту, через Скифию текли реки, из которых он называет восемь наиболее значительных: Петр с левыми притоками – реками Парата, Арар, Напарис, Ордесс и Тиарант; Тирас, Гипанис, Борисфен, Пантикап, Гипакирис, Герр и Танаис[17]. Однако на современной карте легко отождествляются далеко не все из них. Достаточно твердое соответствие находит из них Петр – современный Дунай. Но из его левых притоков современным определенно соответствует лишь Парата – Прут и, по всей видимости, Тиарант – Сирет. По поводу других притоков Дуная в литературе существуют различные мнения. Что же касается остальных рек, то установлено, что Тирас – это современный Днестр, Гипанис – Южный Буг, Борисфен – Днепр, Танаис – Дон. О приурочении рек Пантикап, Гипакирис, Герр до сих пор идут споры. Кроме восьми главных рек Скифии Геродот называет еще Оар, Лик и Сиргис, впадающие в Меотиду (Азовское море). Ученые предлагают видеть в них небольшие современные речки на северном берегу Азовского моря (карта 8).

Из достопримечательностей Скифии Геродот упоминает горький источник – Эксампей, впадающий в Гипанис на расстоянии четырех дней плавания по нему до моря, настолько горький, что, несмотря на свою незначительную величину, он изменяет вкус воды в Гипанисе, с которым немногие реки могут сравниться по величине[18]. О местоположении Эксампея было выдвинуто много версий. Кроме рек, Геродот несколько раз упоминает большое лесное урочище Гилею[19], обычно соотносимую с плавнями на нижнем Днепре.

Скифию, по Геродоту, населяли кочевые и земледельческие племена. Их описание идет в направлении с юга на север, при этом отправным пунктом служит Ольвия. Первыми названы каллипиды. Благодаря близкому соседству с греками они сравнительно рано подверглись эллинизации, и уже Геродот счел возможным назвать каллипидов и другим именем – эллино-скифы, настолько они, очевидно, ассимилировались с греческими колонистами. Далее в перечне Геродота следует другое племя – ализоны (или алазоны). И те и другие жили по-скифски, но сеяли хлеб, употребляли в пищу лук, чеснок, чечевицу и просо. Над ализонами жили скифы-пахари, которые сеяли хлеб, не для собственного потребления, а для продажи. Все эти племена жили по течению Гипаниса, к западу от Борисфена[20].

К северу от Гилеи, на протяжении 11 дней плавания по Борисфену, жили скифы-георгои, которых жители Ольвии называли борисфенитами. До недавнего времени термин «георгой» переводился как «земледельцы», и, таким образом, это племя считалось вторым оседлым земледельческим племенем в Скифии[21]. Но затем было предложено иное его толкование. Очевидно, термин «георгой» является самоназванием этого племени и звучит как греческая передача скифского названия gauvarga («разводящие или почитающие скот»), т. е. скифы-скотоводы. Тем самым получает аргументированное объяснение непонятная ранее синонимичность в наименовании племен у Геродота: «скифы-пахари» и «скифы – земледельцы».

В этой связи интересно отметить, что у Геродота встречается и термин «сколоты» – самоназвание всех или одной из групп причерноморских скифов[22]. Некоторые из исследователей полагали, что сколотами назывались скифские земледельческие племена, а также пытались связать сколотов с происхождением этнического наименования славян. Однако эта точка зрения зачастую отвергается из-за ее недостаточной аргументированности.

В степи на восток от Борисфена до реки Герроса жили скифы-кочевники, а еще дальше до Меотиды и Танаиса, а также в степном Крыму обитали скифы царские, которые считали всех остальных своими рабами и были самыми сильными из всех родственных племен[23].

Точных границ между племенами Геродот почти не называет, а если и говорит о них, то связывает их с реками или местностями, идентификация которых вызывает споры. Некоторую ясность в этом вопросе могли бы дать археологические данные, которые позволили бы связать то или иное скифское племя с конкретной археологической культурой, которых к настоящему времени на территории Скифии известно уже несколько. Однако не все н. э.их культур одинаково хорошо изучены, и это создает большие трудности, препятствуя сопоставлению данных археологических источников с письменными. К тому же существенным моментом, влияющим на распределение племен, упомянутых Геродотом, на современной карте является то, как исследователи понимают содержание термина «Скифия» у Геродота: или это чисто политическое образование, куда входили как собственно скифские племена, так и не скифские по своей этнической принадлежности, то ли Скифия – единое целое, как политически, так и этнически, когда все скифские племена, кочевые и оседлые, едины по своему происхождению, языку, религиозным верованиям и политически находились под одной властью. Все это заставляет поднять вопрос о других племенах, которые упоминаются Геродотом.

Соседи скифов

Древнейшее население Восточной Европы не исчерпывалось скифами. Со всех сторон во времена Геродота Скифию окружали другие племена. В горной части Крыма жили тавры, к югу от Дуная – родственные дакам геты. Позднее они пересекли Дунай и расселились по территории Валахии и Молдавии. В источниках геты продолжают упоминаться до середины I в. до н. э.

Непосредственными соседями скифов на северо-западе были агафирсы. Геродот локализовал их у истоков реки Марис, впадающей в Петр (современная река Муреш в Трансильвании). По соседству с ними жили невры, являвшиеся северными соседями скифов-пахарей. Обычно их связывают с археологической милоградской культурой VI–III вв. до н. э. и помещают в верховьях Тираса (Днестра) и Гипаниса (Южного Буга) и в северо-восточном направлении от него к Припяти и Днепру. Восточнее располагались земли андрофагов (от греческого перевода слова «людоеды»). По данным Геродота, они были кочевниками и жили к северу от Скифии[24]. Впрочем, достоверных сведений о них нет. Следуя не слишком ясному указанию Геродота, ученые отводили им очень разные территории, начиная с Днепровских порогов в среднем течении Днепра до нижнего течения Сулы, Пела и Ворсклы. Другая точка зрения доказывает, что андрофаги жили севернее Припяти. Археологически они сопоставляются с носителями днепро-двинской культуры, хотя существует и другая точка зрения, связывающая их с городецкой культурой (карта 9).

Еще одним племенем, соседствовавшим со скифами, Геродот называет меланхленов (от греческих слов melanos – черный и xlaina – плащ), получивших свое название по черной одежде, которую они носили[25]. Ряд исследователей связывал с ними население археологической юхновской культуры, распространенной по верхнему и среднему течению Десны и по Сейму. Однако это противоречит свидетельству Геродота о том, что меланхлены были северными соседями царских скифов и жили в 20 днях пути от Меотиды. Поэтому более обоснованной представляется другая точка зрения, отводящая им область среднего Дона и степную зону от него. Будучи близкими по образу жизни скифам, они участвовали во многих их походах.

За Танаисом жили кочевники савроматы (сарматы), чьи земли тянулись вплоть до Урала[26]. Еще до Геродота в этих местах побывал древний грек Аристей Проконисский (середина VI в. до н. э.), описавший их в своей поэме «Аримаспейя». Геродот знал об этой экспедиции и дополнил ее материалы сведениями, полученными им в Ольвии от греческих купцов, торговавших с этими отдаленными народами. Об экспедиции Аристея писали многие исследователи, однако среди них до сих пор нет единства мнений о направлении его маршрута и расположении стран, которые он посетил.

Предполагается, что путешествие Аристея началось в устье Дона, и далее он двигался через территорию савроматов. Покинув ее, он сначала попал в страну будинов. Вопрос о размещении на современной карте будинов, на земле которых обитали гелоны, которых Геродот считал эллинами, выселившимися из греческих торговых городов в Северном Причерноморье и говоривших отчасти по-скифски, отчасти – по-гречески, остается до сих пор дискуссионным.

Свидетельства Геродота об этих народах противоречивы и неопределенны. Ясно лишь, что они жили к северу от савроматов, но в то же время примыкали к неврам, и это дало повод исследователям связывать их местоположение с различными территориями. По одной из версий, они жили в бассейне Среднего Дона, а по другой – на Средней Волге и Оке. Они имели деревянные укрепления и участвовали в борьбе скифов с Дарием. Этническая принадлежность их не выяснена: некоторые исследователи считают их иранскими племенами, близкими по происхождению к скифам, другие – финно-угорским народом, возможно предками мордвы, третьи видят в них предшественников славян.

По сообщению Геродота, опиравшегося на данные Аристея, на самой окраине известного грекам мира жили тиссагеты и родственные им иирки. Добираться к ним нужно было от будинов. К северу от них на расстоянии 7 дней пути шла пустыня, к востоку от которой жили тиссагеты, а рядом с ними иирки. Последние обитали в лесистой местности, добывая средства к существованию охотой, питались преимущественно мясом, а кости убитых животных приносили в жертву богам. Особо отмечает древний грек конную охоту иирков с помощью собак[27]. В литературе эти племена локализуют по-разному, на огромной территории всей Северной Евразии, вплоть до предгорий Алтая. Однако эти названия племен, судя по всему, могут быть отнесены только к непосредственным соседям скифов и сарматов. Поэтому более оправданным выглядит соотнесение тиссагетов с племенами, обитавшими в лесной полосе Заволжья и западных районах Урала (по рекам Кама, Вятка, Белая и Чусовая), или, иными словами, в области распространения ананьинской культуры. Другие исследователи склонны связывать их с племенами городецкой культуры Волго-Окского междуречья. Вероятнее всего, тиссагеты принадлежали к древним угорским племенам севера Восточной Европы. Что же касается иирков, по некоторым предположениям, они жили в районе Уральского хребта и рядом исследователей рассматриваются как предки мадьяр.

Далее Аристей упоминает «других скифов», которые «восстали против скифских царей» и поэтому переселились в эту страну, которая описывается им как «ровная и плодородная». Это позволяет соотнести ее с черноземной областью к востоку от реки Тобол до Иртыша и далее, включая север современного Казахстана.

Еще дальше, в стране с каменистой почвой, у подножия высоких гор, жили агриппеи; они сооружали жилища из войлока, но имели мало скота. По Геродоту, даже с этим далеким племенем скифы производили торговый обмен. При этом им приходилось якобы прибегать к помощи семи переводчиков, чтобы объясниться с ними[28]. Некоторые предполагают, что агриппеи жили в предгорьях Алтая. Уточнить их локализацию позволяет предположение, что агриппеи были добытчиками металлов. В верховьях Иртыша и в западных предгорьях Алтая археологами были открыты оловянные и медные рудники этого времени, а в районе Змеиногорска, примерно в 150 км к северо-востоку от Семипалатинска, обнаружены следы древней золотодобычи.

Однако этими племенами отнюдь не исчерпывалось население этой самой далекой части ойкумены. Из рассказа Аристея становится известным, что он дошел до племени исседонов[29]. Где они находились – сказать точно нельзя. Некоторые отводят им области к востоку от Урала или же к северу от Аральского моря, в частности в районе Тургайского плато и Казахского мелкосопочника, от района современного Джезказгана (на западе) до Иртыша в районе Семипалатинска (на востоке). Другие помещают их в Туркестане и даже на Тибете. Последнее утверждение основано на том, что спустя 700 лет после Геродота Птолемей поместил на своей карте одну группу исседонов на Тянь-Шане, а другую – в Восточном Туркестане. Но сказать утвердительно – жили они здесь изначально, или же их перемещение произошло через несколько столетий после Геродота, – не представляется возможным.

Собственно на исседонах заканчивались более или менее достоверные представления античного мира о географии этих мест. Сведения о других здешних племенах у Геродота носят очень неясный характер. Сообщая об исседонах, он передает, что «выше них живут одноглазые мужи – аримаспы. Над ними живут стерегущие золото грифы, а выше этих – гипербореи, достигающие моря». Но при этом сам Геродот признавался, что «об областях севернее страны, о которой я начал свой расказ (т. е. Скифии. – Авт.), никто ничего определенного не знает. И я не видел ни одного человека, который сказал бы, что земли эти он знает как очевидец. Ведь даже сам только что упомянутый мною Аристей говорит в своей эпической поэме, что не заходил дальше страны исседонов; о землях севернее исседонов он передавал сведения по слухам, ссылаясь на рассказы исседонов»[30]. Известия относительно аримаспов Геродот даже не принимает всерьез: «Говорят, что одноглазые люди аримаспы похищают золото у грифов. Но я в это не верю, равно как и в то, что люди рождаются одноглазыми, имея прочие природные свойства такие же, как и у остальных людей». Возможно, что речь здесь шла о племенах, живших в долинах верховьев Оби и Иртыша, а также на Алтае.

Среди исследователей отношение к рассказу Геродота об этих племенах двойственное. Одни считают аримаспов, гипербореев и другие подобные народы сказочными. Другие, склонные видеть в них реальность, искали их по всей Евразии, начиная с Крайнего Севера и заканчивая Дальним Востоком. В частности, некоторые ученые локализовали аримаспов в Северном Казахстане, где в древности находились золотые рудники.

Соседями сарматов с юга были племена, называемые собирательным именем меотов, которые, собственно, и дали античное название Азовскому морю. Они населяли его восточное побережье, а также Таманский полуостров и часть Прикубанья.

Древнегреческие причерноморские колонии

Приблизительно в середине VII в. до н. э. в Северном Причерноморье обнаруживается новый элемент населения – греческие колонии. Их появление стало одним н. э.апов масштабного расселения древних греков по берегам Средиземного и Черного морей на протяжении трех столетий, начиная с середины VIII в. до н. э. В историографии оно получило название великой греческой колонизации. Оно было дано не случайно. Полагают, что за все время колонизации из материковой Греции было выведено несколько сот колоний, общее население которых составило от 1,5 до 2 млн человек (карта 10).

Идя вслед за своими предшественниками, финикийцами, греки оседали по морским побережьям, особо не углубляясь вдаль от них. По весьма точному выражению Сократа, «греки расселились по берегам моря, как широкая кайма на варварском плаще».

Главной побудительной причиной греческой колонизации были экономические мотивы: крайне малое количество земли, пригодной для пашни, в материковой Греции и связанное с этим аграрное перенаселение древнегреческих полисов. Наиболее активным направлением греческой колонизации стало западное: на побережье Южной Италии и Сицилии даже образовалась область сплошного расселения греческого населения, для отличия от метрополии получившая название «Великая Греция». Вторым по активности явилось северо-восточное направление, охватившее берега Черного и Мраморного морей. Третьим было южное и юго-восточное направление (Кипр, южное побережье Малой Азии, Киренаика, устье Нила).

Как уже говорилось, в Северном Причерноморье греки появились приблизительно в середине VII в. до н. э. Сначала они бывали тут наездами, а уже в VI–V вв. до н. э. письменные источники фиксируют здесь около 30 греческих городов, самыми крупными из которых были Тира, Ольвия, Херсонес, Пантикапей, Феодосия, Фанагория и Танаис. Расположенные узкой полосой вдоль Черноморского побережья, они просуществовали впоследствии в том или ином виде, будь то под властью греков или римлян, византийцев, татар или генуэзцев, почти две тысячи лет вплоть до XV в. Что же послужило причиной их возникновения?

В отличие от кочевников-скифов основой хозяйства их соседей – оседлого населения лесостепи – являлось земледелие. Как и у большинства народов Европы этого времени, оно было пашенным. Главным пахотным орудием являлось деревянное рало без железного наральника, подобное тем, которые известны по нескольким находкам в торфяниках и по изображениям на монетах Пантикапея III–II вв. до н. э.

Есть основания полагать, что система земледелия в лесостепи была переложной. Судя по находкам обуглившихся зерен, отпечаткам на керамике, здесь сеяли в основном пшеницу-двузернянку (полбу), ячмень, в меньшем количестве возделывали мягкую и карликовую пшеницу, гречиху и просо. Кроме зерновых культур были распространены бобовые – горох, чечевица, нут, кормовые бобы. Находки семян яблонь говорят о наличии садоводства. Основной тягловой силой при пахоте служили волы. Охота и рыболовство у земледельцев, как и у кочевников, не имели сколько-нибудь существенного значения в хозяйстве. Они приобретали главенствующее значение только далеко на севере, о котором от этого времени до нас не дошло каких-либо письменных источников.

Появление в Восточной Европе античного времени двух совершенно различных хозяйственных укладов взаимно дополняло друг друга и способствовало тому, что население этого региона, как скотоводческое, так и земледельческое, стало меньше зависеть от природных аномалий. В годы неурожаев земледельцы могли воспользоваться помощью скотоводов и наоборот. Все это вело к развитию обмена между кочевниками и оседлым земледельческим населением, подъему торговли, а следственно, и росту товарности производства.

Торговыми посредниками между ними явились греческие колонисты. Судя по имеющимся источникам, главным предметом вывоза из степей Восточной Европы стал хлеб. Уже с начала V в. и особенно в IV в. до н. э. Северное Причерноморье становится одной из важнейших житниц Афин и основным поставщиком хлеба в материковую Грецию и города южного Понта.

Торговля хлебом осуществлялась главным образом по водным путям: сначала по рекам к греческим городам побережья, где собирались оптовые партии товара, а затем по морским коммуникациям. Восстановить географию речных путей, по которым хлеб стекался к Черному морю, позволяют находки греческих товаров, которые шли в обратном направлении. В западной части Северного Причерноморья наибольшее значение имел Южный Буг (Гипанис) и его левые притоки Синюха и Ингул, а также Днепр с его притоками Ингулец, Тясмин, Рось, Ворскла, Сула, Псел. В бассейне Дона (Танаиса) функции торговых коммуникаций выполнял главным образом Северский Донец и притоки последнего Айдар, Оскол, Мжа, Уда, Лопань (карта 11).

В греческих портах хлеб перегружался на морские суда и далее через Черное море шел в Грецию. В течение долгого времени плавание по морю было каботажным. Существовало два основных пути. Первый шел от Босфора вдоль западного берега Черного моря к Ольвии и далее в Крым. Второй тянулся вдоль южного и восточного побережий к Боспору. Каждый н. э.их путей имел свои преимущества и недостатки. Важное значение имел и торговый путь по Азовскому морю к устью Дона (Танаиса).

По данным IV в. до н. э., плавание от Босфора до Пантикапея вдоль западного берега Черного моря занимало 7 суток. Начиная с конца V в. до н. э. осваивается и начинает регулярно функционировать третий, краткий путь через Черное море, пересекавший его напрямик в наиболее узком месте, что примерно в пять раз укорачивало путь. По сообщению Диодора Сицилийского, при попутном ветре плавание от Меотиды до Родоса завершалось на десятый день, а оттуда на четвертый достигали Александрии в Египте.

По археологическим материалам можно представить тот перечень продуктов, который шел из Греции в Скифию в обратном направлении: вино, оливковое масло, глиняные амфоры, металлические изделия из бронзы, золота и серебра. Греческие товары проникали, судя по находкам, уже в V в. до н. э. достаточно далеко на север по Днепру. При этом особо следует отметить, что если на первом этапе развития этой торговли греческие товары поступали в основном к земледельческим племенам среднего Приднепровья и Побужья, то позднее наибольшее число импортных изделий поступало теперь к кочевникам, точнее, к ее аристократии. Это четко говорит о том, что сравнительно рано скифы взяли на себя роль посредников и старались не допускать греков к прямым контактам с земледельческим населением. Особенно отчетливо это выясняется из слов Страбона, отмечавшего, что грекам знакомы лишь устья Танаиса, а выше них известна лишь небольшая часть реки[31]. Среди причин такого неведения он называет запрет кочевников общаться с другими народами, которым они преграждали доступ в свои земли по реке.

Но, судя по всему, действительной причиной этого являлось нежелание скифской знати терять огромную для того времени прибыль, которую она извлекала из хлебной торговли. О ее размерах можно только догадываться ввиду отсутствия всякой статистики. Тем не менее в нашем распоряжении имеются косвенные свидетельства, позволяющие хотя бы приблизительно оценить ее размеры. Сделать это позволяют письменные источники, относящиеся ко времени расцвета афинской хлебной торговли с Боспорским царством в конце V–IV в. до н. э. Судя по ним, в IV в. до н. э. в Боспоре существовала развитая система торговых пошлин. Со всех ввозившихся и вывозившихся товаров взимался портовый сбор в размере одной тридцатой части с цены товара (3,3 %), которым обычно облагалось вывозимое зерно. При прогрессивном увеличении покупаемого зерна пошлина пропорционально сокращалась – до одной шестидесятой (1,66 %) и даже одной девяностой (1,1 %). Можно полагать, что скифы, выступая посредниками в хлебной торговле, брали не меньшую часть. При огромных потоках зерна, шедшего в Грецию, эти пошлины в итоге складывались в весьма значительные суммы.

Об объемах вывозимого хлеба можно судить по сообщению Демосфена, что во времена боспорского царя Левкона I (389/8 – 349/8 гг. до н. э.) только из одного Пантикапея в Афины ежегодно привозилось 400 тыс. медимнов (более 16 тыс. тонн) зерна. При этом следует учитывать, что данная цифра составляла примерно половину от общего количества хлеба, поступавшего в Грецию[32].

То обстоятельство, что контроль над поставками хлеба, преимущественно пшеницы, к V в. до н. э. перешел из рук кочевников к грекам, имело несколько очень важных последствий, сыгравших огромную роль в дальнейшей истории Северного Причерноморья.

Долгое время для историков оставалось загадкой – почему богатейшее Скифское государство, быстро достигнув в IV в. до н. э. своего могущества, практически сразу же утратило свою гегемонию в степях Восточной Европы, уступив ее сарматам, и сократилось до размеров Тавриды. Ответ на этот вопрос необходимо искать в экономических последствиях столь бурного роста производства и вывоза хлеба.

Верхушка скифских племен, потеряв контроль над транзитной хлебной торговлей с греческими колониями, а соответственно и значительную долю своих доходов, постаралась компенсировать их утрату ростом производства зерна за счет расширения запашки. Чтобы показать, в каких размерах происходило это увеличение, сравним всего две цифры. Выше уже говорилось, что в первой половине IV в. до н. э. в Афины при Левконе, по известию Демосфена, вывозилось ежегодно 400 тыс. медимнов зерна. Буквально несколькими годами позже, по словам Страбона, после вступления в действие Феодосийского порта все тот же Левкои вывез в Афины только из Феодосии 2 млн 100 тыс. медимнов, или 86 тыс. тонн зерна[33]. Как видим, за очень короткий промежуток времени вывоз хлеба вырос более чем в пять раз.

Но при тогдашнем чрезвычайно низком уровне развития агротехники подобное расширение производства хлеба не могло продолжаться сколько-нибудь длительное время. Господствовавшая в степи и лесостепи переложная система земледелия давала высокие урожаи только в первые годы после распашки целины, а затем требовала все новых и новых площадей. Но это помогло лишь на время. В силу вступил антропогенный фактор – воздействие человека на природу, приведшее к тому, что в условиях, когда прежние пахотные земли резко снизили отдачу, фонд новых земель, пригодных для посевов зерновых, оказался исчерпанным.

Между тем скифская знать уже привыкла к огромным доходам, извлекаемым из посредничества в торговле хлебом. В политическом отношении стремление кочевников установить контроль над хлебной торговлей привело к качественному скачку скифского общества и переходу от союза племен к первичному государству. Из источников послегеродотовского времени становится известным, что IV в. до н. э. стал периодом наивысшего развития Скифии. Из сообщения Страбона следует, что в IV в. до н. э. царь Атей объединил под своей единоличной властью все племена Скифии от Дуная до Дона[34]. Письменные источники совершенно определенно свидетельствуют о стремлении Атея на всем продолжении его долгого правления расширить свои владения в западном направлении. Около середины IV в. до н. э. он достаточно прочно обосновался на правом берегу Дуная, захватив какую-то часть земли гетов на территории нынешней Добруджи. Тяжелыми повинностями была обложена часть фракийцев, а сами скифы стали играть важную роль в балканской политике, обострившейся в это время в связи с действиями Филиппа II Македонского, отца знаменитого Александра.

Как далеко заходили скифы во время набегов, свидетельствует, например, знаменитое погребение в Феттерсфельде (в среднем течении Одера), где было найдено много золотых изделий явно скифского происхождения, или скифские могильники на территории Венгрии.

Одновременно происходит дальнейшее усиление давления на оседлых землевладельцев лесостепи и продвижение скифского влияния на север от Черного моря. К сожалению, у нас нет источников, на основании которых можно было бы судить о деталях этого процесса, однако можно предположить, что зависимость земледельцев от кочевников, вероятно, ограничивалась лишь сбором дани и грабежами во время походов военных отрядов скифов на своих северных соседей.

Выражением могущества Атея на западных рубежах Скифии явились его переговоры «на равных» с Филиппом II, о которых рассказывают римские историки, чеканка собственной монеты. Но все же силы македонян и скифов оказались далеко не равными, и в 339 г. до н. э. в битве с Филиппом II близ Дуная престарелый царь Атей погиб в возрасте 90 лет. Македонянам в качестве добычи досталось 20 тыс. женщин и детей, проданных затем в рабство, и множество скота[35].

Активизация внешней политики скифов на западном направлении привела к тому, что они уже при Атее потеряли какую-то часть своих владений на востоке и вынуждены были отойти от Танаиса под давлением сарматов. Поражение же Атея знаменовало собой падение скифской гегемонии в Северном Причерноморье. Геты перешли на левый, скифский берег Дуная, и в их владении, видимо, оказалась вся территория между Прутом и Днестром. Но ослабленное царство скифов все же не распалось, как полагают некоторые исследователи. В частности, это способствовало тому, что после смерти Филиппа II натиск македонян на скифов ослаб из-за того, что сын последнего, знаменитый Александр Македонский, направил основные свои усилия на разгром Персидской державы, а скифам уделял недостаточное внимание. В 331 г. до н. э. Зопирион, наместник Александра во Фракии, вторгся в Скифию, осадил Ольвию, но скифы уничтожили его войско.

Попытки скифов возместить прежние доходы от торговли хлебом захватом земледельческих территорий успехом не увенчались. Результатом всех этих сложных процессов стало в итоге значительное повышение себестоимости скифского зерна, и причерноморская пшеница перестала пользоваться таким большим спросом, как в V–IV вв. до н. э. Она не выдерживала конкуренции с другими зернопроизводящими районами, и в период раннего эллинизма зерно выгоднее стало закупать в Египте. По свидетельствам античных авторов известно, что скифы одно время пытались было восполнить утрату места на зерновом рынке диверсификацией своего экспорта за счет поставок из Северного Причерноморья в материковую и малоазиатскую Грецию меда, воска, хороших сортов рыбы, шкур, скота, а также рабов «хорошего качества». Но все это так и не смогло возместить им былые доходы.

Чуть позже начинается интенсивное движение на скифские земли сарматских племен с востока, а с запада кельтов. Несмотря на это, скифам все же удалось вплоть до III в. н. э. сохранять свои владения в степном Крыму и в низовьях Днепра и Южного Буга. В определенной мере этому способствовало то, что к этому времени в истории скифов наступает третий этап процесса оседания кочевников на землю, для которого характерно появление уже постоянных поселений. Первоначально в этих поселках кочевники проводили лишь часть года, тогда как другую по-прежнему находились в движении, оставляя на месте семьи и бедноту, у которой не было стада. Чуть позже у скифов появляется уже крупный рогатый скот, а сами они все больше переходят к земледелию. Свою роль в этом сыграло и то, что, несмотря на существенное сокращение хлебного экспорта, в IV в. до н. э. Северное Причерноморье и в дальнейшем продолжало оставаться хотя и не главным, но все же важным зерновым районом античного мира. Это отчетливо вытекает из сообщения Страбона, что население Крыма и Таманского полуострова в I в. до н. э. ежегодно выплачивало царю Понтийского царства Митридату VI Евпатору дань практически одним хлебом в размере 180 тыс. медимнов зерна[36].

Что же касается скифов, их столица была перенесена в Крым, где на реке Салгир (городище Керменчик близ Симферополя) возник город Неаполь Скифский. По свидетельству Страбона, эта территория получила название Малой Скифии[37]. Нового расцвета Скифское государство в Крыму достигает во II в. до н. э., когда оно стремится захватить в свои руки внешнюю торговлю Крыма хлебом.

Скифы в это время с попеременным успехом воюют в Крыму с Боспорским царством за первенство на полуострове. Но сокрушительное нашествие готов в середине III в. н. э. нанесло скифам непоправимое потрясение. Они вынуждены были оставить практически всю свою территорию и укрыться в труднодоступных горных районах юго-западного Крыма. Окончательный удар был нанесен им в IV в. н. э. гуннами. После гуннского нашествия скифы перестали существовать как этническое целое, и само их имя сделалось достоянием истории.

Сарматы

Согласно античной традиции, восточными соседями скифов являлись кочевые племена, близкие к ним по образу жизни и известные грекам под именем савроматов, или сарматов. Первые указания на их местоположение дает еще Геродот: «По ту сторону Танаиса нет более Скифии; первая из тамошних областей принадлежит савроматам, которые занимают пространство в 15 дней пути, начиная с угла Меотидского озера по направлению к северу. Вся эта страна лишена диких и садовых деревьев»[38]. Хотя в литературе и высказывалось мнение, что под Танаисом следует подразумевать Северский Донец и нижнее течение Дона, более признанным считается, что под Танаисом все же нужно понимать именно Дон.

Судя по археологическим исследованиям (всего было найдено около 500 савроматских захоронений), сарматы первоначально сформировались на территории Южного Урала и степных областей к востоку от реки Урал. Поскольку находки из степных районов Казахстана вплоть до Алтайских гор имеют определенное сходство с предметами, обнаруженными на Южном Урале и в низовьях Волги и, несомненно, принадлежавшими сарматам, можно предположить, что предки сарматов когда-то кочевали в самом сердце Евразии.

Считается, что сарматы принадлежали к северной ветви ираноязычной группы индоевропейских народов, которую часто именуют скифской и в которую входили саки, жившие в Средней Азии. Они были ближайшими родственниками древних мидийцев, парфян и персов.

Большинство сарматов вело кочевой образ жизни, а н. э.ономика базировалась на разведении скота, в основном лошадей. Страбон утверждал, что страна их обитания была бедной и холодной: «Выдерживать такие суровые условия может лишь местное население, привыкшее на кочевой манер жить на мясе и молоке, но для людей из других племен это невыносимо»[39].

Упоминает он и о сезонных миграциях: зимой они жили рядом с Азовским морем, летом – на степных равнинах. Это свидетельство говорит о переходе сарматов, в отличие от скифов, к другой форме скотоводства – отгонной. Пастухи весной угоняли часть стада на дальние пастбища, перекочевывая вместе со скотом, и лишь осенью возвращались обратно. Отгонное скотоводство стало посредствующим звеном в переходе к более продуктивному способу освоения степных пастбищ – кочевому хозяйству. Переход к кочевничеству вовлек в хозяйственный оборот огромные незаселенные и ранее не использовавшиеся степные пространства. Следами этой формы хозяйствования являются так называемые «татарские шляхи» – широкие дороги, шедшие из Причерноморья к северной границе степи – Муравский, Ногайский и другие шляхи. Самый известный из них, Муравский, очевидно, получил свое название от слова «мурава» (молодая трава) и шел по водоразделам рек на протяжении полутора тысяч километров от Перекопского перешейка в Крыму вплоть до среднего течения Оки – туда, где открытые степные и лесостепные пространства переходили в непроходимые леса. На всем этом пространстве он пересекал всего две водные преграды – реку

Быструю Сосну у позднейших Ливен и Упу в районе современной Тулы. Тем самым он идеально подходил для перекочевок и активно использовался степными кочевниками почти два тысячелетия – вплоть до XVII в. (карта 12).

В этих условиях основой стада все более и более становилась лошадь, не требующая повседневного ухода и способная к тебеневке. Это позволило резко удлинить маршруты перекочевок и окончательно сделать их сезонными.

Сарматы также охотились на диких зверей и птиц, а в некоторых местах, главным образом в долинах рек, занимались и возделыванием земли. Это подтверждают и данные археологии: в степях не было обнаружено ни одного сарматского поселения, за исключением временных стоянок. Только на периферии сарматской территории (в районе Самары, на Южном Урале, на западе Северного Кавказа и между Доном и северным побережьем Азовского моря) были найдены остатки поселений с сарматскими находками. Люди, жившие здесь, занимались земледелием и происходили от смешения сарматов с местным населением.

Существовавшие в V в. до н. э. достаточно мирные взаимоотношения скифов и савроматов не отличались особой стабильностью. Если у Геродота савроматы живут за Танаисом, то у Гиппократа (460–377 гг. до н. э.), почти современника Геродота, одно из сообщений можно трактовать как свидетельство их перехода на правый берег Танаиса и расселения «в Европе… вокруг озера Меотиды». Правда, при этом Псевдо-Скилак, автор второй половины IV в. до н. э., все еще помещает савроматов в Азии к востоку от Танаиса[40].

Приблизительно на рубеже V–IV вв. до н. э. неустойчивое равновесие на скифо-сарматской границе было окончательно нарушено. Набеги и проникновение савроматов в скифские пределы становятся все более продолжительными, а часть савроматов оседает в этих местах. Судя по античной традиции, с IV в. до н. э. низовья Дона, а возможно, и некоторые участки северного побережья Меотиды принадлежали уже савроматам.

Все эти события, изменившие коренным образом политическую ситуацию в Северном Причерноморье, в определенной мере явились следствием кризиса, поразившего хлебную торговлю, когда скифы в погоне за ускользающими доходами пытались захватить земли на западе, ослабив свои рубежи на востоке. Появление в восточноевропейских степях сарматов отчасти могло быть спровоцировано отзвуками очень далеких перемещений кочевников (в частности, массагетов), которые, возможно, были связаны с походами Александра Македонского, всколыхнувшими всю Центральную Азию и нарушившими традиционные торговые и экономические отношения между кочевниками и соседним оседлым населением. На страницах сочинений греческих авторов IV–II вв. до н. э. появляются новые этнонимы – «сирматы» и «сарматы», которые в некоторых контекстах противопоставляются савроматам. По некоторым версиям, сарматы являлись одним из родственных савроматам племен, вынужденным уйти из мест своего традиционного кочевания в Южном Приуралье и Заволжье под напором других племен на запад (карта 13).

Очевидно, именно с этим связано то, что не позднее конца IV в. до н. э. новые пришельцы сарматы (в отличие от родственных им савроматов, живших по-прежнему за Танаисом) активно начинают тревожить скифов, проникая вглубь территории между Доном и Днепром. Очень красочно события подобного рода описал знаменитый сатирик II в. до н. э. Лукиан Самосатский. Он подчеркивает неожиданность нападения сарматов, которые всех скифов обратили в бегство, многих храбрецов убили, других увели живыми, угнали добычу и разграбили палатки[41].

Скифия, ослабленная после гибели своего царя Атея в 339 г. до н. э. и вступившая с III в. до н. э. в полосу затяжного кризиса, не могла противостоять натиску сарматов. В конце концов постоянные набеги новых кочевников завершились их массовой миграцией, после которой степи Северного Причерноморья между Доном и Днепром оказались подвластными сарматам, и здесь пролегли маршруты их кочевий. Именно об этом сообщает во второй половине I в. до н. э. автор «Исторической библиотеки» Диодор Сицилийский: «…много лет спустя, сделавшись сильнее (сарматы. – Авт.), опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню»[42].

Согласно имеющимся письменным и археологическим источникам, первая мощная волна сарматских орд остановилась на берегу Днепра. Именно на этой черте скифам на рубеже II–III вв. до н. э. удалось остановить натиск новых кочевников путем строительства опорных укрепленных пунктов. Однако отдельным группировкам сарматов удалось проникнуть и западнее Днепра, и они смогли дойти даже до Южного Буга.

С этого времени уже можно говорить о реальной гегемонии сарматов в Северном Причерноморье: с их силой вынуждены были считаться все соседи, включая даже Рим, а имя сарматов все чаще встречается в сочинениях того времени. Так, Полибий (II в. до н. э.) среди европейских властителей называет и сарматского царя Гатала. На карте Римского государства, составленной сподвижником римского императора Августа Агриппой (середина I в. до н. э.), среди 24 областей римского мира в качестве IX области названа Сарматия, западная граница которой проходила по Днепру.

Однако сарматы не являлись единым народом, а представляли собой конгломерат разных племен, хотя и близких между собой по языку. В «Географии» Страбона (65–25 гг. до н. э.) впервые появляются наименования отдельных сарматских племен: сираки, языги, роксоланы, аорсы[43]. При этом сарматы, очевидно, не составляли и единого политически целого, поскольку примерно в это же время в исторической и географической литературе укореняется деление на Европейскую и Азиатскую Сарматии, граница между которыми проходила по Меотиде и Танаису. В пятой книге своего труда Птолемей так определял границы последней: «Азиатская Сарматия ограничивается с севера неизвестной землей; с запада – Европейской Сарматией до истоков реки Танаиса и самой рекой Танаисом до впадения его в Меотийское озеро, а также восточной частью Меотийского озера, от Танаиса до Киммерийского Боспора»[44].

По данным Страбона, сираки и аорсы жили к востоку от Дона на территории Азиатской Сарматии. Роксоланов он помещает за Борисфеном, т. е. в междуречье Дона и Днепра, а языгов на западе, между Днепром и Дунаем, поблизости от бастарнов.

Археологические материалы позволяют уточнить на карте местоположение отдельных сарматских племен. Сираки, начиная с IV в. до н. э., локализуются в степях, простирающихся к югу от Дона до Кавказа, в бассейне реки Маныч. Языги, первоначально обитавшие в степях к югу от низовьев Дона, позднее перебрались в степи между Азовским морем и нижним течением Днепра, а к концу II в. до н. э. обнаруживаются в междуречье Днепра и Днестра и достигают дельты Дуная. Тот факт, что первоначально они упоминались под разными именами (яксаматы, иксибаты и др.), свидетельствует о том, что они являлись не чем иным, как племенным союзом, состоявшим из нескольких племен. Роксоланы в начале II в. до н. э. жили к востоку от Дона. Вслед за языгами они перешли Днепр. Страбон описывает роксоланов как кочевой народ, живущий в повозках. На зиму они переселялись в район Азовского моря, а летом откочевывали на север[45].

Наиболее многочисленной группой племен, обитавших в низовьях Волги и на Южном Урале, были аорсы. Имя «аорсы» в переводе с иранского означает «белые», что наводит на мысль о восточном происхождении аорсов и их родстве со своими восточными соседями – аланами Центрального Казахстана, поскольку в языках всех степных народов слово «белый» означало «западный». Первоначально аорсы жили в уральских степях, между современными Оренбургом и Орском. Здесь они упоминаются китайскими источниками II в. до н. э. под именем «яньцай». Вероятно, это было название самого крупного их племени. Аорсы, располагавшие 100 тыс. лучников, считались у китайцев могущественным народом, обитавшим где-то между Аральским и Каспийским морями.

Страбон застает аорсов в низовьях Волги и Дона. При этом он указывает, что на прежнем месте их обитания осталась их часть, поскольку помещает там верхних аорсов. Основным источником богатства аорсов был важный торговый путь, проходивший через их территорию, по которому индийские и «вавилонские» товары импортировались на верблюдах и продавались армянам с южной стороны Кавказа. Эта торговля была чрезвычайно выгодна аорсам, что они «могли себе позволить носить золотые украшения».

Как правило, в картине расселения племен сарматов, по Страбону, видят отражение реально существовавшей ситуации. Споры идут лишь о времени, к которому следует приурочить эту реальность. Разброс датировок идет от рубежа III–II вв. до н. э. до середины I в. до н. э. И хотя они остаются до сих пор спорными, принципиального значения для нас это не имеет, поскольку волна массовых переселений сарматских племен на этом не закончилась.

Языги, которые жили, согласно Страбону, между Днепром и Дунаем, не позднее середины I в. до н. э. прошли районы, населенные бастарнами и даками, и заняли равнину между Дунаем и Тисой. На карте к «Германии» Тацита (около 55—120 гг. н. э.) языги размещаются уже в Подунавье, к югу от бастарнов. Судя по свидетельству Плиния, обитая там, они постоянно беспокоили римские владения[46]. Очевидно, в конце I в. до н. э. на правый берег Днепра переправились и роксоланы. Начиная с середины I в. н. э. они уже известны в Подунавье, откуда совершали регулярные набеги на римскую провинцию Мезию.

Косвенные свидетельства римских авторов позволяют говорить о том, что языги и роксоланы не являлись отдельными племенами, а были крупными союзами племен и в их состав входили более мелкие объединения, названия которых нам не известны. Во всяком случае, Птолемей делил племена Европейской Сарматии на «многочисленные» и «менее значительные»[47]. Именно к первым он относил языгов и роксолан.

На другом конце сарматского мира, в Азиатской Сарматии, такими же союзами племен были аорсы и сираки, игравшие значительную роль в войнах Боспора с соседями и поддерживавшие то одну, то другую сторону. В частности, царь аорсов Спадин мог выставить войско из 200 тыс. всадников для участия в династическом конфликте в Боспорском царстве в 64–63 гг. до н. э. Имеются сведения о сарматском посольстве «с берегов Дона», прибывшем в Рим в эпоху правления Августа (23 г. до н. э. – 14 г. н. э.). В 49 г. н. э. Евнон, царь аорсов, живших между Волгой и Доном, был союзником римлян и нового правителя Боспора – Котиса. На фоне аорсов сираки были менее многочисленны.

Страбон пишет, что в 66–63 гг. до н. э. их царь имел в своем распоряжении 20 тыс. всадников, в то время как царь аорсов Спадин, являвшийся его северным соседом, – 200 тыс. Какая-то часть сираков состояла из полукочевников, перемещавшихся с места на место, другую составляли оседлые земледельцы, жившие в долине Кубани. Они занимались как пахотным земледелием, выращивая пшеницу, овес и просо, так и скотоводством, держа коров, лошадей, овец и свиней. Важную роль в н. э.ономике играла рыбная ловля.

Что касается их расселения, Страбон помещал сираков и аорсов в Азиатской Сарматии между Азовским и Каспийским морями вплоть до Кавказских гор[48]. Аорсы, по его сведениям, жили по Танаису, т. е. Дону, а сираки – по Ахардею, который одни исследователи идентифицируют с Манычем или его левым притоком Егорлыком, а другие – с Кубанью (карта 14).

Это размещение племен в общих чертах сохранялось, по-видимому, до рубежа эр. Но уже в середине I в. н. э. кочевья аорсов видим много западнее, в междуречье Дона и Днепра, откуда на запад ушли роксоланы, вытесненные аорсами. Плинию Старшему аорсы известны уже близ дельты Дуная[49].

Но приблизительно с конца I в. н. э. имена аорсов и сираков исчезают со страниц письменных источников. Причиной этого стало то, что с третьей четверти I в. н. э. сначала в Подонье, а затем и в степях Северного Причерноморья появляется новое крупное кочевое объединение – аланы, которые покорили или поглотили все остальные сарматские племена. По Иосифу Флавию, они обитали «по Танаису и у Меотиды». Вероятно, в конце I – начале II в. н. э. аланы создали здесь крупное объединение, включившее в себя большинство сарматских племен. И хотя основная территория аланов оставалась за Танаисом и в Предкавказье, своими постоянными набегами, участием во всех войнах и распрях окружающих их государств и непрекращающимися походами на восточные римские провинции и в Закавказье они внушали ужас всему оседлому населению. Не зря Амвросий, автор середины IV в. н. э., называет аланов племенем диким и неукротимым, а Секст Аврелий Виктор (вторая половина IV в. н. э.) говорит об аланах, «которые хуже всякой другой беды».

Однако господство аланов продолжалось всего несколько десятилетий. В конце IV в. н. э. по их территории огнем и мечом прокатились гунны. Этот подвижный и неукротимый народ, по свидетельству Аммиана Марцеллина, пылающий неудержимой страстью к похищению чужой собственности, двигаясь вперед среди грабежей и резни соседних народов, дошел до аланов, прежних массагетов. «И вот гунны, пройдя через земли аланов, которые граничили с гревтунгами и обыкновенно называются танаитами, произвели у них страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе»[50].

Часть аланов в составе гуннской орды дошла до западных окраин Римской империи, а часть влилась в новые этнические объединения раннего Средневековья в Северном Причерноморье.

* * *

Подводя итоги сказанному, можно констатировать, что в I тыс. до н. э. на юге Восточной Европы обитали различные по своему происхождению, этнической принадлежности и культуре племена, которые условно можно объединить в две большие группы. Первая из них состояла из ираноязычных кочевников-скотоводов и занимала степные пространства Северного Причерноморья начиная с низовьев Дуная и далее на восток к границам Европы. Лесостепную зону занимали оседлые земледельцы, этническая принадлежность которых недостаточно ясна. Те и другие существовали и развивались в тесном взаимодействии друг с другом, причем кочевники в этом симбиозе всегда составляли основную действующую силу.

Мы не случайно начали изложение исторической географии Древней Руси с рассмотрения вопроса о киммерийцах, скифах и других племенах Северного Причерноморья в античную эпоху. В исторической литературе, особенно старой, нередко встречаются утверждения, что все указанные племена являлись предками славян. Относительно киммерийцев это говорится еще с некоторой долей сомнения, что касается скифов, то данное положение утверждается с большей категоричностью, не говоря уже об описанных Геродотом неврах, будинах и меланхленах, по поводу которых едва ли не открыто заявляется, что они являлись не кем иным, как славянами. Доказательства последнего ищут в географической номенклатуре или этнографических обычаях восточных славян. Не вдаваясь в детальную критику этих доводов, отметим, что утвердительно можно говорить лишь о том, что данные племена могли лишь в той или иной степени сыграть свою роль в этногенезе восточного славянства. Что же касается славян, то с определенной долей уверенности говорить о них можно лишь начиная с I в. н. э. Только лишь спустя еще 500 лет – в VI в. н. э. – их имя впервые упоминается в дошедших до нас письменных источниках.

Литература

Палеолит СССР. М., 1984 (Сер. Археология СССР); Деревянко А.П., Маркин С.В., Васильев С.А. Палеолитоведение: введение и основы. Новосибирск, 1994; Ранний палеолит Евразии: новые открытия. Ростов н/Д., 2008; У истоков древних культур (Эпоха мезолита). М.; Л., 1966; Формозов А.А. О термине «мезолит» и его эквивалентах // Советская археология. 1970. № 3; Мезолит СССР. М., 1989. (Сер. Археология СССР); Лынша В.А. Понятие мезолита в современной археологии // Материальная культура и проблемы археологической реконструкции. Новосибирск, 1991; Клейн Л.С. Археологическая периодизация: подходы и критерии // Stratum Plus. 2000. № 1; Чайлд Г. Прогресс и археология. М., 1949; Childe G.V. Man makes himself. 4th ed. L., 1970; Cohen M.N. The food crisis in prehistory. New Haven; L., 1978; Шнирельман В.А. Возникновение производящего хозяйства. М., 1989; История человечества. Т. 1. Доисторические времена и начала цивилизации. М., 2003; Неолит Северной Евразии. М., 1996 (Сер. Археология); Энеолит СССР. М., 1982 (Сер. Археология СССР); Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., 1987 (Сер. Археология СССР); Черных Е.Н. Степной пояс Евразии: феномен кочевых культур. М., 2009; Черных Е.Н., Кузьминых С.В. Древняя металлургия Северной Евразии. М., 1989; Chernykh E.N. Ancient metallurgy in the USSR: the early Metal Age. N. Y., 1992; Черных Е.Н., Авилова Л.И., Орловская Л.Б. Металлургические провинции и радиоуглеродная хронология. М., 2000; Тереножкин А.И. Киммерийцы. Киев, 1976; Артамонов М.И. Киммерийцы и скифы. От появления на исторической арене до IV в. до н. э. Л., 1974; Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989 (Сер. Археология СССР); Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1992 (Сер. Археология СССР); Алексеев А.Ю., Качалова Н.К., Тохтасьев С.Р. Киммерийцы: этнокультурная принадлежность. СПб., 1993; Иванчик А.И. Киммерийцы. Древневосточные цивилизации и степные кочевники в VIII–VII вв. до н. э. М., 1996; Скорый С.А. Киммерийцы в украинской лесостепи. Киев; Полтава, 1999; Скифы и сарматы в VII–III вв. до н. э.: палеоэкология, антропология и археология. М., 2000; Дударев С.Л. Взаимоотношения племен Северного Кавказа с кочевниками Юго-Восточной Европы в предскифскую эпоху. Армавир, 1999; Махортых С.В. Киммерийцы Северного Причерноморья. Киев, 2005; Иванчик А.И. Накануне колонизации. Северное Причерноморье и степные кочевники VIII–VII вв. до н. э. в античной литературной традиции: фольклор, литература и история. М.; Берлин, 2005; Лесков А.М. Горный Крым в I тысячелетии до нашей эры. Киев, 1965; Крис Х.И. Кизил-кобинская культура и тавры. М., 1981; Колотухин В.А. Горный Крым в эпоху поздней бронзы – начале железного века. Киев, 1996; Khrapunov I. The Crimea in the Early Iron Age. Simferopol, 2012; Граков Б.Н. Скифы. М., 1971; Яценко И.В. Скифия VII–V вв. до н. э. М., 1959; Хазанов А.М. Социальная история скифов. М., 1975; Граков Б.Н. Ранний железный век. М., 1977; Ельницкий Л.А. Скифия евразийских степей. Новосибирск, 1977; Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М., 1982; Нейхардт А.А. Скифский рассказ Геродота в отечественной историографии. Л., 1982; Мурзин В.Ю. Происхождение скифов. Киев, 1990; Погребова М.Н., Раевский Д.С. Ранние скифы и Древний Восток. М., 1992; Подосинов А.В. Проблемы исторической географии Восточной Европы (античность и раннее средневековье). Lewiston, 2000; Иванчик А.И. Киммерийцы и скифы. М., 2001; Алексеев А.Ю. Хронография Европейской Скифии VII–IV веков до н. э. СПб., 2003; Агбунов М.В. Скифия: историко-географические очерки. Одесса, 2004; Рыбаков Б.А. Геродотова Скифия. М., 2010; Латышев В.В. Известия древних писателей, греческих и латинских, о Скифии и Кавказе. Т. 1–2. СПб., 1890–1906; Ростовцев М.И. Скифия и Боспор. Л., 1925; Мачинский Д.А. О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Вып. 13. Л., 1971; Он же. Некоторые проблемы этногеографии восточноевропейских степей во II в. до н. э. – I в. н. э. // Там же. Вып. 16. Л., 1974; Скрипкин А.С. Азиатская Сарматия. Саратов, 1990; Симоненко А.В. Сарматы Таврии. К., 1993; Максименко В.Е. Сарматы на Дону. Азов, 1998; Материалы и исследования по археологии Дона. Вып. 1. Сарматы и их соседи на Дону. Ростов н/Д., 2000; Кулаковский Ю.А. Избранные труды по истории аланов и Сарматии. СПб., 2000; Клепиков В.М. Сарматы Нижнего Поволжья в IV–III вв. до н. э. Волгоград, 2002; Малашов В.Ю., Яблонский Л.Т. Степное население Южного Приуралья в позднесарматское время. М., 2008; Медведев А.П. Сарматы в верховьях Танаиса. М., 2008; Яйленко В.П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э. М., 1982; Гайдукевич В.Ф. Боспорское царство. М.; Л., 1949; Античные города Северного Причерноморья. М.; Л., 1955; Цветаева Г.А. Боспор и Рим. М., 1979; Античные государства Северного Причерноморья. М., 1984 (Сер. Археология СССР); Толстиков В.П. К проблеме образования Боспорского государства // Вестник древней истории. 1984. № 3; Трейстер М.Ю. Боспор и Египет в III в. до н. э. // Там же. 1985. № 1; Очерки археологии и истории Боспора. М., 1992; Масленников А.А. Эллинская хора на краю Ойкумены: Сельская территория европейского Боспора в античную эпоху. М., 1998; Херсонес Таврический в середине I в. до н. э. – VI в. н. э. Харьков, 2004.

Глава 2

Происхождение славян

Начало славян. Споры о месте славянской прародины

Начало славян

Со времен Геродота в античной историографии долго не появлялось такого развернутого, как у него, описания стран Восточной Европы. На протяжении пяти столетий греки, а затем и римляне были склонны считать обширные территории к северу от скифов и сменивших их сарматов беспредельными и пустыми.

Новые сведения об этом регионе появляются у античных авторов лишь с I в. н. э. и содержатся в трудах Гая Плиния Старшего (вторая половина I в. н. э.), Корнелия Тацита (конец I в. н. э.), Клавдия Птолемея (II в. н. э.). Оказалось, что, помимо хорошо известных античным авторам скифов и сарматов, Восточную Европу населяли и другие племена.

Так, Плиний, погибший при известном извержении Везувия в 79 г. н. э., в «Естественной истории» упоминает о венедах. Вслед за римским географом Помпонием Мелой он сообщает рассказ проконсула Галлии Квинта Метелла Целера о том, что около 60 г. до н. э. на северный берег Германии близ устья Эльбы выбросило на странного вида судне неких «индов» или «виндов», необычно одетых и говоривших на неизвестном языке[51]. Некоторые видят в них энетов, о которых упоминал еще Геродот в V в. до н. э., когда писал о том, что «янтарь привозят с реки Эридана от энетов». Но большинство признает, что перед нами – древнейшее упоминание венедов.

Пользовавшийся данными карты римского полководца Агриппы и сам служивший в Германии, Плиний знал, что за нею тянулись территории, населенные негерманскими племенами. Поэтому он поместил венедов в числе племен, граничивших на востоке с группой германских племен – ингевонами: земли Сарматии «до реки Вистлы обитаемы сарматами, венедами, скирами и гиррами»[52].

Живший несколько позднее и оставивший подробный рассказ о Германии и ее обитателях, Тацит уделил внимание и восточным соседям германцев. Он называет не только венедов, но говорит об эстиях, певкинах и феннах, причем дает широкую, но точно не определенную локализацию венедов, согласно которой венеды «ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами»[53].

Сведения римских авторов об этих племенах носят гораздо более детальный характер, чем у Геродота. В частности, об эстиях Тацит сообщает, что они носят изображение дикого кабана, а также добывают янтарь на берегах моря и продают его необработанным. Однако в целом можно говорить о том, что огромная территория между феннами, обитателями северо-востока Европы, и певкинами, жившими в устье Дуная, вероятно, не была известна римлянам, и неясно, где именно жили венеды (карта 15).

Информация об этой части Европы поступала к античным авторам двумя способами – через греческие города Северного Причерноморья и через германские племена, с которыми римляне столкнулись со времен войн Юлия Пцзаря. Стремясь объединить знания, полученные из разных концов Старого Света, – со стороны Черного моря и из Германии, римские авторы расширяли территорию сарматов далеко на север, приписывая их владычеству неизвестные римлянам области, а границу Европейской Сарматии проводили по Висле, к западу от которой начиналась уже Германия.

Венцом античной традиции стал большой труд древнего географа Клавдия Птолемея, составленный около 160–180 гг. Согласно ему, «Европейская Сарматия ограничена на севере Сарматским океаном по Венедскому заливу и частью неизвестной земли… С запада Сарматия ограничивается рекой Вистулой, частью Германии, лежащей между ее истоками и Сарматскими горами»[54].

Для нас особый интерес представляет то, что упоминаемые античными авторами I–II вв. венеды являлись древнейшим названием славян. Это следует из позднейших сообщений готского историка Иордана, написавшего в 551–555 гг. свой труд «О происхождении и деяниях готов». Согласно ему, между Дунаем и Днестром «лежит Дакия, которую, наподобие короны, ограждают скалистые Альпы. У левого их склона, спускающегося к северу, начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами»[55].

В названии склавен нетрудно узнать славян. Вполне очевидно, что буква «к» здесь вставная, и неудивительно, что позднейшие византийские авторы именуют их привычным нам словом «славяне». Отсюда становится ясным, что термин «венеты» не является самоназванием славян, а был перенесен на них как восточных соседей германцев от более древнего, по-видимому, кельтского населения. По предположению В.В. Седова, данный этноним восходит к отдаленной древности, вероятно, к древнеевропейской общности, поскольку из нее помимо венедов – славян вышли венеты, зафиксированные античными источниками в Северной Адриатике (именно от них происходит название Венеции), а также кельтское племя венетов, жившее на полуострове Бретань и покоренное Цезарем во время походов 58–51 гг. до н. э. в Галлию.

И в «Географии» Птолемея венеды связываются с Вислой: «Заселяют Сарматию очень многочисленные племена: венеды – по всему Венедскому заливу; выше Дакии – певкины и за ними внутрь страны – амаксовии и скифы-аланы». В другом месте читаем: «Восточнее вышесказанных племен живут: ниже венедов – галинды, судины и ставаны до аланов»[56].

Какова была численность славян на начальном этапе формирования этноса? Никаких сведений на этот счет в источниках нет, кроме указаний на их многочисленность. Поэтому ее можно оценить лишь очень приблизительно. Так, общая численность германских племен в I в. н. э. оценивается некоторыми исследователями в 3–4 млн человек. По аналогии с соседями, примерно такие же цифры можно применить по отношению к славянам.

Собственно, этим и ограничиваются древнейшие сведения о венедах, являвшихся предшественниками славян. Поскольку данные о них крайне скудны, это заставляет поставить вопрос о месте первоначальной родины славян.

Споры о месте славянской прародины

Интерес к истории славян и их происхождению проявился очень рано. Впервые этот вопрос был поднят еще в начале XII в. автором «Повести временных лет». Согласно представлениям летописца, в древности славяне жили на Дунае, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарсьска»[57]. Затем на них напали волохи, и под их давлением славяне начали широкое расселение по Центральной и Восточной Европе.

Долгое время этот летописный взгляд на происхождение славян оставался единственным и, в свою очередь, явился основой так называемой дунайской теории происхождения славян, которую разделяли польские и чешские средневековые хронисты, а также некоторые российские историки, включая С.М. Соловьева и В.О. Ключевского. Позднее исследователи выяснили, что данное мнение летописца отражает, судя по всему, лишь небольшой эпизод сложной истории славянства.

Ко времени Средневековья относится и возникновение скифо-сарматской теории происхождения славян, согласно которой предки славян были известны античным авторам под именами скифов, сарматов, аланов и роксоланов. Ее основанием стало то, что все эти племена когда-то обитали на той территории, которую впоследствии занимали славяне. При этом данная теория игнорировала факт массовых миграций населения, которые неузнаваемо меняли этническую карту Европы.

Позднее, с развитием истории, сравнительного языкознания, археологии, антропологии и других дисциплин, выяснилось, что изучение происхождения и древнейшей истории славян представляет собой одну из наиболее трудных проблем исторической географии.

Самые большие споры вызывают хронологические рамки сложения славянских племен, определение первоначальной территории формирования славянского этноса, выяснение связей известных нам по раскопкам тех или иных археологических культур со славянскими племенами. Разногласия между исследователями в первую очередь вызваны краткостью и неопределенностью письменных свидетельств о славянах первых веков н. э., а также тем, что в этот период территория Восточной Европы становится ареной Великого переселения народов, в результате которого появлялись, распадались и тут же бесследно исчезали различные государства и целые народы (карта 16).

Все исследователи согласны с тем, что начало истории славян следует связывать с процессом выделения славянского этноса из остальных индоевропейцев и самостоятельного развития праславянского языка. Обычно начало славянского этноса датируют первой половиной или серединой 1-го тыс. до н. э., хотя некоторые удревняют этот процесс до 2-го тыс. до н. э., а третьи, наоборот, относят его к 1-му тыс. н. э.

В литературе нет единства мнений относительно территориальных истоков славянского мира. Eto этому поводу было высказано множество гипотез. Одни ищут прародину славян на западе (висло-одерская теория), другие – исключительно на востоке – в Поднепровье (днепровская теория), третьи считают, что первоначально славяне жили на территории, объединяющей все эти земли – от Одера и Вислы до Днепра (висло-днепровская теория). Подобная разноголосица мнений во многом объясняется тем, что на решение вопроса о первоначальном месте расселения славян направлены усилия специалистов различных дисциплин – историков, археологов, лингвистов, антропологов, этнографов. При этом каждая из перечисленных специальностей, располагая своим специфическим кругом источников, решает проблему присущими только ей методами. Понятно, что только сложение усилий всех исследователей может привести к решению этой проблемы.

Первыми за нее взялись лингвисты в 30-х годах XIX в. Известный исследователь славянских древностей П.И. Шафарик (1795–1861) попытался доказать, что славяне издавна заселяли территорию средней Европы, а их родина располагалась между южным побережьем Балтийского моря и Карпатами, по берегам реки Вислы.

Подобные выводы базировались во многом на тогдашнем уровне развития сравнительного языкознания. В те годы исследователи искренне полагали, что в условиях скудости исторических свидетельств именно эта дисциплина может дать ответ о месте происхождения того или иного языка. Филологами было установлено, что славянские языки принадлежат к индоевропейской языковой семье. Полагают, что все входящие в нее языки развились из когда-то единого индоевропейского языка, а формирование отдельных языков было обусловлено изолированным существованием отдельных племен, а также ассимиляцией иноязычных этносов. Выяснилось, что славянские языки наиболее близки к балтским и германским языкам, а также имеются определенные следы славяно-кельтских, славяно-иллирийских и славяно-фракийских языковых контактов. Отсюда был сделан вывод, что ранние славяне жили где-то между балтами и германцами, а также соседили с кельтами, иллирийцами и фракийцами. Исходя н. э.ого оставалось лишь локализовать прародину славян на географической карте, что и сделал П.И. Шафарик.

При этом он не учел одного существенного обстоятельства. Как известно, филологи имеют дело с современной им географией распространения языков. Между тем нынешние языковые ареалы далеко не соответствуют тем, что были в древности.

Учесть миграционный фактор попытался А.А. Шахматов (1864–1920). На его взгляд, в отдаленной древности восточные индоевропейцы обитали в бассейне Балтийского моря.

Позднее их часть (предки фракийцев) переселились в более южные районы Европы, а в юго-восточной Прибалтике остались балто-славяне. В 1-м тыс. до н. э. балто-славянское единство распалось, в результате чего выделились балты и славяне. Последние первоначально жили в низовьях Западной Двины и Немана, где соседили, помимо балтов, с германцами, кельтами и финнами. Во II в. н. э., когда германцы ушли из Повисленья, славяне продвинулись западнее – на территорию современной Польши, а уже оттуда расселились в те области Европы, где их застают средневековые источники.

При этом он порой опирался на достаточно экзотические методы лингвистического анализа для определения места славянской прародины. Так, по мнению польского ботаника Ю. Ростафинского, высказанному в 1908 г., следовало обратить внимание на названия деревьев: если граб, тис и плющ – славянского происхождения, то название дерева бук, принадлежащего к более южным широколиственным породам, не является исконно славянским. Отсюда следовал вывод, что славянскую прародину следовало отыскивать севернее – вне ареала бука, но в пределах распространения растений со славянскими названиями. Таковым, на взгляд исследователя, могло быть только Припятское Полесье и верхнее Поднепровье.

На практике подобные языковые «привязки» имеют такую же точность, как и показания Тацита, помещавшего венедов на огромном пространстве между Дунаем и северо-востоком Европейского континента. В этих условиях в конце XIX в. исследователи обратили внимание на материалы топонимики, точнее, на гидронимы – названия рек. Имена многих из них, особенно крупных, зачастую были даны первыми людьми, жившими на их берегах. Тем самым появлялась возможность нанесения на карту точного ареала славянской прародины.

Но результаты исследований А.Л. Погодина, Я. Розвадовского, М. Фасмера оказались противоречивыми. Это стало следствием того, что в силу тогдашнего уровня развития картографии и при отсутствии соответствующих справочников они использовали в своих построениях только отдельные примеры названий рек (в лучшем случае ⅓), а не всю совокупность имеющейся гидронимии. К тому же из-за слабой проработанности некоторые из гидронимов славянского происхождения они трактовали как балтские и наоборот.

Отсюда становилась понятной для поиска славянской прародины необходимость привлечения всей совокупности источников. Осознав этот факт, в самом начале XX в. чешский исследователь Л. Нидерле (1865–1944), обобщив воедино исторические сведения о древних славянах и систематизировав имевшиеся в его время археологические материалы, данные языка, топонимики, этнографии и антропологии, пришел к выводу, что славяне во 2-м и 1-м тыс. до н. э. образовывали единый народ с общим языком и лишь едва заметными диалектными различиями. Находившиеся в его распоряжении сведения привели ученого к мнению, что прародина славян находилась к северу от Карпат и была ограничена с запада бассейном Вислы, а с востока – средним Поднепровьем, включая Березину и Десну. Попытался он отождествить древних славян с одним из народов, упоминаемых Геродотом. По сообщениям последнего, Волынь и Подолию заселяли скифы-земледельцы, которые вели совершенно иной образ жизни по сравнению с подлинными скифами-кочевниками. По мнению Л. Нидерле, именно эти земли являлись территорией первоначального расселения славян. Лишь в 1-м тыс. н. э., под влиянием Великого переселения народов, прежнее единство славян начало распадаться и они образовали группы западных, восточных и южных славян.

В период между Первой и Второй мировыми войнами в польской и чешской историографии широкое распространение получила концепция западного происхождения славян, изложенная в трудах Ю. Костшевского (1885–1969). По его мнению, прародина славян сложилась на пространстве между Вислой, Одером и верховьями Эльбы. Основой для этого стало привлечение данных археологии и на основе их выявление славянского характера лужицкой археологической культуры, распространенной в период поздней бронзы и раннего железа (XII–IV вв. до н. э.) в бассейнах Вислы, Одера и в верховьях Эльбы. В конце 1-го тыс. до н. э. в области расселения лужицких племен распространяются носители поморской археологической культуры (IV–II вв. до н. э.), в результате чего в междуречье верхней Вислы и Эльбы со II в. до н. э. формируется пшеворская археологическая культура. Свое название она получила по могильнику близ городка Пшеворска на юго-востоке современной Польши. Ее основной ареал занимал земли Южной и Центральной Польши. Вместе с тем границы пшеворской культуры не оставались неизменными. Если на рубеже эр пшеворские памятники известны в среднем течении Эльбы и Одера, а также их притоков Мульде, Заале и Варте, то позднее их уже здесь нет. При этом происходит движение пшеворских племен далеко на юго-восток. Они захватывают верхнее Поднестровье и верхнюю часть бассейна Тисы. Пшеворская культура просуществовала вплоть до IV в. н. э., когда в результате Великого переселения народов происходят значительные перемены в этнической карте Европы. Для нас важно то, что первыми исследователями пшеворская культура связывалась с историческими венедами.

Сразу после Великой Отечественной войны вопрос о славянской прародине встал и в советской историографии. Ее поисками на основе археологических данных занялся М.И. Артамонов (1898–1972). Вслед за польскими археологами он признавал славянский характер лужицкой, поморской и пшеворской культур. Но при этом он полагал, что территория славян не ограничивалась Висло-Одерским регионом, а с глубокой древности распространялась далеко на восток, вплоть до Поднепровья. По его мнению, здесь славянам принадлежали археологические культуры Подолии и среднего Поднепровья, доселе считавшиеся чисто скифскими. Что касается невров, гелонов и будинов Геродота, то они являлись, на его взгляд, славянами. Позднее славянскими в Поднепровье он считал зарубинецкую (II в. до н. э. – II в. н. э.) и сменившую ее Черняховскую (II–IV вв. н. э.) археологические культуры.

Примерно тех же взглядов придерживался П.Н. Третьяков (1909–1976). Ввиду того что сведения письменных источников о древних славянах крайне отрывочны, он попытался определить территорию прародины славян методом исключения. Вполне обоснованно полагая, что народы развиваются не изолированно друг от друга, он установил, что в древности праславяне соседствовали с племенами, являвшимися предками германцев, кельтов, иллирийцев, фракийцев, балтов и финно-угров, известий о которых сохранилось больше. Выяснив, какие земли занимали эти народы, он смог вычленить территорию прародины славян на пространстве между средним течением Днепра и верховьями Днестра, охватывающую северное Прикарпатье, бассейн Вислы и, возможно, доходившую до верхнего течения Эльбы и Одера.

Данную территорию занимало несколько археологических культур, отличавшихся между собой по уровню развития. Вслед за М.И. Артамоновым он пришел к мнению, что ведущую роль в истории славянских племен играли представители зарубинецкой культуры, чьи памятники на рубеже н. э. прослеживаются к югу от Припяти. При этом он значительно удревнял исторические корни славян. Согласно его представлениям, не чем иным, как протославянами, являлись племена культуры шнуровой керамики (свое название она получила по характерной керамике: влажная глина украшалась отпечатками льняных либо пеньковых веревок). Во 2-м тыс. до н. э. эти племена расселились на огромной территории от Эльбы до Днепра.

Отсюда оставался один шаг до построений лингвиста Б.В. Горнунга и украинского археолога В.П. Петрова, полагавших, что историю древних славян следует начинать с трипольской археологической культуры конца 4-го – первой половины 3-го тыс. до н. э. Эта культура была открыта в 90-х годах XIX в. В.В. Хвойкой (1850–1914) и получила имя от села Триполье на правом берегу Днепра в 50 км ниже Киева. Именно в ней стали видеть начальный пункт истории славянства.

Но говорить о славянском характере трипольской культуры не приходится, поскольку в столь отдаленные времена славяне еще просто не выделились из общей индоевропейской этнокультурной общности. Поэтому Б.А. Рыбаков (1908–2001), хотя и определял территорию славянской прародины приблизительно в тех же пределах, был вынужден резко сократить изучаемый временной промежуток. По его мнению, праславяне отпочковались от массива индоевропейских племен примерно в середине 2-го тыс. до н. э.

На основе изучения ареалов археологических культур, которые он проследил на протяжении почти тысячи лет, им был поднят вопрос о вычленении праславянской зоны из обширной области скифской культуры. Анализ сведений Геродота, в сопоставлении с данными археологии, географии, лингвистики, топонимики, сведениями хозяйственной жизни Скифии, привел его к выводу, что праславяне, жившие на Днепре, во времена Геродота, в отличие от кочевников-скифов, занимались земледелием и были объединены в союз под именем «сколоты».

Образование позднейших различных групп славян он объяснял тем, что на протяжении веков обширная территория, занятая праславянскими племенами, испытывала различные влияния со стороны соседей. Одним н. э.их факторов стало завоевание во II в. н. э. римлянами Дакии. Тем самым границы Римской империи практически вплотную приблизились к территории славян, что вызвало усиление римского влияния. В то же время западная часть славян испытывала сильное влияние со стороны германских племен. В итоге эти факторы привели к нарушению славянского единства.

Вместе с тем позднее выяснилось, что сменившая зарубинецкую Черняховская культура, в которой многие видели недостающее звено между археологическими и письменными источниками, является не славянской, а сложной по составу многоэтничной культурой. Об этом свидетельствовали локальные особенности в домостроительстве, керамике, погребальном обряде. Это вынудило В.В. Седова (1924–2004) вновь возвратиться к теории западной прародины славян, охватывавшей бассейн среднего и отчасти верхнего течения Вислы, достигавшей на западе среднего течения Одера и на востоке – Полесья и Волыни. До сих пор археологи, строя свои построения о преемственности археологических культур, исходили из мысли об автохтонности славян, на территории, которую они занимали впоследствии. Тем самым априори отвергалась возможность каких-либо существенных миграций в глубокой древности. Между тем на целом ряде фактов археологами было доказано их наличие в те далекие времена. Поэтому, основываясь на данных лингвистики, антропологии, истории и археологии, В.В. Седов полагал, что первоначально славяне жили в регионе Вислы, а затем к рубежу эр славянская территория, расширяясь, возможно, достигла среднего Поднепровья, где в формирование славянского этноса внесло определенный вклад местное скифо-сарматское население. Аналогичный процесс расширения славянской территории наблюдался и на западе, где славяне ассимилировали даков. В результате этих процессов возникают три группы славян.

Иная точка зрения относит район сложения славянской общности к востоку, в Поднепровье. Д.А. Мачинский (1937–2012), изучая письменные источники о венедах, пришел к выводу, что со II в. до н. э. и до середины IV в. н. э. они обитали на территории, охватывавшей среднее течение Немана, среднее и верхнее течение Западного Буга. На востоке их земли доходили до верховьев Пела и Оки, а на севере они ограничивались средним течением Западной Двины и истоками Днепра. В середине I в. н. э. славяне двинулись к югу и западу, вытеснив прежнее неславянское население. Именно здесь застают венедов письменные источники. Другая группа славян направилась на юго-восток, где те же свидетельства фиксируют антов.

Определенные сведения на географию славянской прародины могут пролить данные языкознания. Достаточно давно было выявлено довольно значительное число иранских заимствований в славянских языках. Появление их можно объяснить тем, что на протяжении довольно длительного времени предки славян жили по соседству с ираноязычными скифами и сарматами. Однако позднее, благодаря работам О.Н. Трубачева (1930–2002), выяснилось, что большинство из иранских лексических заимствований в славянских языках является локальными, или, иными словами, попало в них в относительно поздний период и не принадлежит к древнейшему периоду славянской общности. К тому же, если раньше исследователи полагали, что славяне занимали промежуточное положение между жившими в восточноевропейских степях скифами и сарматами и обитавшими на севере Восточной Европы племенами балтов, то теперь оказались зафиксированными десятки балтских лексических заимствований из иранского. Подобное могло произойти только в случае значительного и тесного контакта между этими двумя этносами.

Как видим, изложенные теории относительно начала формирования славянской общности, помещающие прародину славян на огромной территории между средним течением Днепра, Днестром, Западным Бугом, Дунаем и Вислой, оказались достаточно противоречивыми.

Рис. 2. Схема классификации славянских языков

Уточнить возможные границы славянской прародины позволяет сравнительное языкознание славянских языков. Главной характеристикой любого человека является язык, накотором он говорит. Как известно, славяне делятся на три большие группы – восточных, западных и южных славян. Хотя, если быть абсолютно точным, надо говорить о делении не людей, а славянских языков. К восточной группе славянских языков относят русский, украинский и белорусский. К западной группе причисляют языки: чешский, словацкий, польский, верхне– и нижнелужицкий, язык поморских славян (кашубский) и вымерший к XVIII в. полабский, на котором говорили славянские племена, населявшие берега Эльбы. В южную группу включают языки: болгарский, сербский, хорватский и словенский.

Как видим, в основе этой классификации лежат исключительно филологические основания. Но всякая классификация условна. Хорошо известно, что любой язык не представляет собой что-то косное и неизменное. Под влиянием хозяйственных, политических и культурных связей с соседями он постоянно меняется. В качестве примера приведем факт, что, по подсчетам филологов, примерно 40 % лексики «Словаря» В.И. Даля, отразившего живой язык XIX в., уже не употребляется нашими современниками.

Подобное происходит и с языками, когда-то происшедшими из одного корня. Детальный обзор этих процессов увел бы нас далеко в сторону. Остановимся лишь на морфологии современных славянских языков. Так, все они, за исключением болгарского, сохранили формы склонения и старое число падежей. Русский язык утратил форму звательного падежа. На древнейших ступенях развития все славянские языки имели в именных, местоименных и глагольных формах двойственное число. В современных языках категория двойственного числа утрачена. Она сохранилась только в словенском и лужицком языках. Значительное разнообразие представляет система славянского глагола. Южнославянские языки характеризуются развитой системой времен (аорист, имперфект, перфект, плюсквамперфект), в чешском и польском языках отсуствуют аорист и имперфект, а в восточнославянских языках этих времен нет совсем, поскольку прошедшее время выражается формой глагола на «л» («читал», «писал»). Форм будущего времени славянские языки не имеют, так как это время выражается обычно формами настоящего времени от глаголов совершенного вида (рус. «я напишу», «я нарисую»; польск. ja zrobię). В некоторых славянских языках возникли новые формы для передачи будущего времени (боле, «ще пътувам», серб. ««умреħу»).

В этой связи лингвисты более тщательно присмотрелись к славянским языкам. Выяснилось также, что ни один из них не является чем-то цельным: в каждом существуют свои диалекты и говоры. К примеру, в словацком языке выделяются три диалектные группы. Но между ними имеются глубокие различия, как восходящие к праславянской эпохе, так и возникшие в более позднее время. Хотя словацкий язык и относят к западным славянским языкам, при более детальном рассмотрении это оказалось не совсем так. Западнословацкие и восточнословацкие говоры являются типично западнославянскими, но в среднесловацких концентрируются черты, находящие параллели в южнославянских и частично в восточнославянских языках.

Еще большая степень диалектной дробности характерна для словенского языка. В нем выделяется семь диалектных групп, включающих 37 диалектов и 11 поддиалектов, различия между которыми столь велики, что общение носителей разных диалектов нередко затруднено. Несмотря на то что словенский язык и относится к южнославянским языкам, будучи генетически близок к сербскому и хорватскому языкам, он обладает также рядом особенностей, связывающих его с западнославянскими языками (чешским и словацким). Подобное диалектное многообразие характерно и для русинского языка, представляющего совокупность разнородных славянских диалектов. В данной ситуации некоторые из филологов предпочитают говорить не о принадлежности этих языков к той или иной группе славянских языков, а об их близости к праславянскому.

Взглянув на карту, видим любопытную деталь: Словения расположилась в пределах Восточных Альп и Динарского нагорья, а центр Словакии занимают отроги Карпат (Татры), тогда как на юго-западе и юго-востоке страны лежат низменные равнины вдоль Дуная (Подунайская низменность) и Тисы (Потисская низменность). С другой стороны Карпат проживают русины.

В этой связи следует напомнить хорошо известный демографам факт, что смена одного этноса другим никогда не бывает абсолютно полной. Часть прежнего населения всегда оставалась на привычных местах своего обитания. Особенно это характерно для горной местности. Наиболее показательной в данном плане является находка в сентябре 1991 г. в Тирольских Альпах на границе Австрии и Италии вмороженной в лед мумии человека, получившего имя Отци или Эци. Ее возраст радиоуглеродным методом был определен приблизительно в 5300 лет, или, иными словами, относится к 4-му тыс. до н. э. В 2011 г. группой исследователей был секвенирован полный геном мумии. Было выяснено, что Y-хромосома относится к субкладу G2alb2. Был также проведен анализ ДНК около 4 тыс. мужчин из австрийского Тироля. Выяснилось, что 19 из них являлись родственниками «ледяного человека».

Подобное диалектное многообразие, с учетом того факта, что словаки сохранили в имени своего народа название славян, может указывать на близость Карпат к славянской прародине. При этом, разумеется, мы не склонны утверждать, что ранние славяне жили исключительно в горных долинах Карпат. Будучи земледельческим народом, они занимали близлежащие равнины и только после начала евразийских миграций вынуждены были, оставаясь, уходить в горы, тогда как большая их часть покидала родные места.

Поэтому, говоря о той или иной локализации славянской прародины, необходимо сразу выяснять, к какому времени относится. Думается, что автор «Повести временных лет» не ошибался, когда утверждал, что в древности славяне жили на Дунае, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарсьска»[58]. Хронологически данное известие восходит к рубежу III–IV вв., что подтверждает римская дорожная «Певтингерова» карта конца III – начала IV в. (она дошла до нас в исполнении XII–XIII вв.). Если античные авторы I–II вв. н. э. отмечают первоначальное единство венедов, то данный источник помещает славян сразу в двух местах – у западных склонов Карпат к северо-западу от бастарнов и рядом с гетами и даками между низовьями Дуная и Днестром[59]. Это явилось следствием их миграции в результате Великого переселения народов.

Рис. 3. Венеды на Певтингеровой карте

Литература

Шафарик П.Й. Славянские древности: от Геродота до падения Гуннской и Римской держав (465 до н. э. – 469–476 н. э.). М., 2015; Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919; Погодин А.Л. Из истории славянских передвижений. СПб., 1901; Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956; Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974; Русанова И.П. Славянские древности VI–VII вв. М., 1976; Артамонов М.И. Происхождение славян. Л., 1950; Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., 1982; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982 (2-е изд.: М., 1993; 3-е изд. под назв.: Рождение Руси: М., 2004); Мачинский Д.А. Территория «Славянской прародины» в системе географического и историко-культурного членения Евразии в VIII в. до н. э. – XI в. н. э. (контуры концепции) // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования). Л., 1989; Седов В.В. Происхождение и ранняя история \славян. М., 1979; Он же. Славяне в древности. М., 1994; Он же. Славяне: историко-археологические исследования. М., 2002; Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян (лингвистические исследования). М., 1991 (2-е изд. М., 2003); Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I–II. М., 1994–1995; Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. – первой половине I тысячелетия н. э. М., 1993 (Сер. Археология СССР); Зализняк А.А. От праславянской акцентуации к русской. М., 1985; Бирнбаум Х. Праславянский язык: достижения и проблемы в его реконструкции. М., 1987; Магомедов Б.В. Черняховская культура. Lublin, 2001; Бернштейн С.Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961 (2-е изд. М., 2005); Кузнецов П.С. Очерки по морфологии праславянского языка. 3-е изд. М., 2006; Мейе А. Общеславянский язык. 3-е изд. М., 2011.

Глава З

Великое переселение народов. Расселение славян

Причины Великого переселения народов, проблема периодизации. Готы. Гунны. Болгары и авары. Хазары. Распад славянской общности: венеды, склавены, анты

Причины Великого переселения народов, проблема периодизации

Середина 1-го тыс. н. э. стала временем серьезных потрясений в Восточной Европе. За крайне незначительный по историческим меркам период этническая карта Европы, Азии и Северной Африки изменилась самым радикальным образом. Из неведомых античному миру глубин Евразийского материка накатывались одна за другой волны неизвестных доселе народов, под непрерывными ударами которых в итоге пала могущественная дотоле Римская империя. У последующих историков эта эпоха получила название «Великое переселение народов». В научный оборот указанный термин (фр. Les Grandes invasions, нем. Volkerwanderung) вошел в первой половине XIX в. благодаря трудам французских и немецких исследователей, искавших исторические корни своих наций (карта 17).

Данный период европейской истории, охватывающий время массовых миграций в конце IV–VII в., явился временем зарождения новых этнических общностей, многие из которых составили впоследствии основу современных европейских наций. В этом бурно кипящем этническом котле, где перемешивались между собой славянские, германские, кельтские, сарматские и тюркские элементы, прежние племена приобретали совершенно иные качества.

Несмотря на то что историей Великого переселения народов занималось немало исследователей, нам, к сожалению, все еще остаются непонятными причины, заставившие сняться с насиженных мест столь огромные массы населения.

Советская историография видела главную причину этих миграций в «усилившемся процессе разложения родоплеменного строя у древних германцев, славян и других племен, сопровождавшимся образованием больших племенных союзов, зарождением классов, ростом дружин и власти военных вождей, жаждавших земель, богатства, военной добычи». Но вряд ли подобное толкование следует признать верным. Другая версия объясняла миграционные процессы «экстенсивным характером земледелия у этих племен, вызывавшим (при быстром росте населения) относительное аграрное перенаселение». Однако при этом совершенно непонятным оставалось то, почему указанные племена не прибегали к освоению свободных земель внутри районов своего обитания, наличие которых не подлежит сомнению. Указывали также на процессы, происходившие внутри Римской империи и делавшие ее более уязвимой со стороны варваров.

В конце XX в., когда были сведены воедино данные исторических источников и палеоклиматологии, широкое распространение получила точка зрения, что эти массовые миграции во многом были вызваны глобальными изменениями климата.

Выяснилось, что по материалам письменных источников приблизительно с рубежа эр в Европе наступил период относительного похолодания, достигший пика к IV–VI вв. н. э. Имеющиеся в нашем распоряжении хроники отмечают необычайно суровые зимы. Так, в 366 г. Рейн покрылся настолько толстым слоем льда, что по нему свободно проходили войска. Необычно суровая зима отмечена в 370 г. На рубеже IV–V вв. лютые морозы достигли даже Византии, где их до сих пор просто не было. Особенно холодными выдались V и VI столетия. Зафиксированы необычайно морозные и продолжительные зимы в 441/42 и 442/43 гг. Для VI в. отмечены шесть чрезвычайно холодных зим. Но это далеко не полная информация. По некоторым оценкам, это был период максимального похолодания не только для 1-го тыс. н. э., а для периода более чем в 2000 лет.

При этом глобальное похолодание сопровождалось резким повышением увлажненности земли, что связано и с низкими температурами, и с увеличением количества осадков. Очень часто шли обильные дожди, приводившие к сильнейшим наводнениям. Для всей Западной Европы очень холодным и дождливым был 586 г. Обильные осадки продолжались вплоть до 590 г. Все это привело к заметному повышению уровня вод в реках и озерах, подъему грунтовых вод, разрастанию болот. Поймы многих рек или затапливались, или покрывались аллювиальными отложениями и, таким образом, исключались из хозяйственного оборота. Археологические изыскания в северных районах Германии и Польши, характеризующихся низменным рельефом, показали, что уровень рек и озер в этот период повысился настолько, что значительные участки пашенных угодий стали непригодными для земледелия, а многие поселения римского времени оказывались настолько неоднократно затапливаемыми, что население вынуждено было покидать прежние места обитания. Известно, что именно необычайно сильные наводнения в Ютландии и смежных районах Германии заставили в итоге переселиться оттуда на новые земли племя тевтонов. Подобные глобальные перемены климата были характерны в это время и для других частей света, но, к сожалению, у нас в силу сохранности источников о них имеется гораздо меньше сведений.

Предлагались и более специфические объяснения столь обширных подвижек населения, как влияние циклов солнечной активности, всплесков «пассионарности» и т. п. Как бы то ни было, все это привело к тому, что в ситуации подвижного равновесия система взаимодействия Римской империи со своими соседями оказалась резко нарушена.

Но, вероятнее всего, следует искать более простые причины этих миграционных процессов. Важнейшая географическая особенность Евразии заключалась в том, что через весь континент, начиная от Венгрии вплоть до предгорий Алтая, и далее продолжаясь на территории Монголии и Северного Китая, протянулась широкая полоса степей. Даже при несовершенстве транспортных средств эти обширные безлесные пространства уже в древности давали возможность относительно быстрого передвижения. Именно они и стали той широкой столбовой дорогой, по которой еще со времен первобытности двигались различные племена и народы.

При этом исследователями было давно подмечено, что миграционное движение по ней шло не постоянным и равномерным потоком, а своего рода всплесками и волнами, когда тот или иной народ внезапно снимался со своих насиженных мест и передвигался в новые районы обитания. Затем демографическая ситуация вновь успокаивалась до нового всплеска.

Что же служило толчком для подобных передвижений? Особенности климата степной зоны, главными из которых являются засушливость и дефицит воды, с самого начала препятствовали тут развитию земледелия. Неудивительно, что главным занятием степных народов издавна являлось скотоводство. Оно не требовало особых трудовых затрат и вполне способно было прокормить значительное число кочевников. Вместе с тем любой сбой в погодных и климатических колебаниях, состоянии пастбищ сразу же создавал кризисные ситуации, к которым скотоводство было особенно чувствительно. Их не могло полностью компенсировать незначительное земледелие, развивавшееся на зимних стоянках, в поймах рек и ручьев.

В условиях относительно слабой заселенности степной зоны это вынуждало кочевников искать свободные места, которые могли бы прокормить скот. Но со временем их становилось все меньше, что в итоге вызывало набеги, завоевательные походы и миграции. Зачастую при этом движение, начавшееся на востоке Евразии, через довольно длительное время, нередко исчисляемое столетиями, доходило до западного края степной зоны, прокатившись через весь континент.

Другим спорным вопросом истории Великого переселения народов является проблема периодизации, а также пространственного континуума. Основная историографическая традиция была заложена в трудах западноевропейских историков XIX в., исследовавших обстоятельства крушения Римской империи и истоки современных европейских народов и государств. За исходную точку отсчета они приняли 375 г., когда гунны разгромили Готскую державу Германариха. Окончание Великого переселения народов они относили к середине VI в., когда завершилось становление Франкского государства. Позднее часть историков стала включать в эпоху Великого переселения народов миграции славян и тюрок, окончившиеся к концу VII в. становлением Первого Болгарского царства и Хазарского каганата.

В современной литературе наблюдается тенденция еще большего расширения хронологических рамок. Некоторые из исследователей предлагают отнести начало эпохи Великого переселения народов к маркоманским войнам второй половины II в. н. э., когда германцы (маркоманы, квады, лангобарды), представители сарматских и других племен вторглись на территорию ряда римских провинций. И хотя им был дан отпор, они получили право расселяться на землях Римской империи по ее границам. С другой стороны, ряд историков завершением эпохи полагают считать переселение венгров в конце X в.

Также предпринимались попытки рассмотреть Великое переселение народов в глобальном контексте, кроме Европы географически включающим Центральную Азию, Азиатско-Тихоокеанский регион, Северную Африку и Ближний Восток. При этом хронологические рамки расширяются до огромного временного промежутка – от 3-го тыс. до н. э. до 1-го тыс. н. э.

На наш взгляд, говоря об эпохе Великого переселения народа, целесообразно придерживаться привычных хронологических рамок: IV–VII вв. Именно в них мы будем рассматривать миграционные процессы, прокатившиеся по всей Европе.

Готы

Прологом Великого переселения народов стали перемещения на территории Восточной Европы готов, одного из племенных объединений германцев. По легенде, сохраненной историком VI в. Иорданом, местом их первоначального обитания была Скандза, т. е. Скандинавия. Оттуда они во главе с королем Беригом, рассказывает этот автор, переселились в Южную Прибалтику, как считается, в устье Вислы. Можно предположить, что готы первоначально были небольшим племенем, расселившимся в отдельных местностях нынешнего Польского Поморья среди массы инородного населения. Неудивительно, что вскоре они столкнулись с проживавшими здесь местными племенами и, победив, «вытеснили их с их собственных поселений». Очевидно, это были вандалы, которых, по известию Иордана, готы присоединили к себе[60].

В своем движении из Скандинавии готы увлекли за собой и другие племена. Речь, в частности, идет о гепидах – племени, родственном готам. Иордан сообщает, что гепиды вели свое происхождение от рода готов и вместе с ними переселились на южный берег Балтики. Новой родине готы дали название Готискандза. Именно здесь, на южном побережье Балтийского моря и в области нижнего течения Вислы, их застают античные писатели первых веков н. э. (Плиний, Тацит, Птолемей) (карта 18).

Долгое время прежнее местожительство готов в Скандинавии подвергалось сомнению, но позднее археологами, а также лингвистами было подтверждено, что они действительно переселились около начала н. э. из Южной Скандинавии в низовья Вислы. Было также установлено, что в начале н. э. готы расселились к западу от нижнего течения Вислы, а земли к востоку от них заняли гепиды.

Короля Верига историки обычно относят к середине I в. н. э. Имена его двух преемников Иордан не сообщает, четвертым королем был Гадариг, пятым – его сын Филимер. Пришельцам удалось объединить местные балтийские племена, а приблизительно в конце II – начале III в. н. э. готы двинулись на юг. По пути они присоединяли к себе все новые группы местного населения, и по мере продвижения миграционный поток все более и более пополнялся, превращаясь в широкую реку.

Относительно начала движения готов Иордан дает следующие подробности: «Когда там (в низовьях Вислы. – Авт.) выросло множество люда, а правил всего только пятый после Верига король Филимер, сын Гадарига, то он постановил, чтобы войско готов вместе с семьями двинулось оттуда. В поисках удобнейших областей и подходящих мест [для поселения] он пришел в земли Скифии, которые на их языке назывались Ойум»[61]. Здесь готы сразились с племенем спалов, в которых некоторые историки ошибочно видели предков славян.

Местоположение Ойума – области, куда пришли готы, – пытались отыскать многие исследователи. Одни локализовали ее и в низовьях Днепра, и на побережье Азовского моря, и на Керченском полуострове, и в окрестностях Киева, и в низовьях Дуная. Но, судя по всему, Ойум, куда прибыли готы, не являлся конечным пунктом их миграции, а был всего лишь промежуточным этапом на пути их движения к Черному морю. Это обстоятельство позволило В.В. Седову предположить, что речь идет о Волыни и Подолии, где наблюдается наибольшая концентрация памятников готской эпохи.

Несомненно, что готская миграция захватила племена, совершенно различные по хозяйственным занятиям. Археологические данные показывают, что, заняв в конце II в. н. э. Волынь и Подолию, этот миграционный поток разделился. Значительная масса переселенцев осела в этом регионе и занялась привычным сельским хозяйством, тогда как другая, более активная, часть населения продолжила свой путь к Черному морю.

Вопрос – в каком месте готы вышли к морскому побережью? – остается до сих пор нерешенным. В литературе высказывалась точка зрения, что это было северное Приазовье, другие полагают, что речь идет о междуречье Днестра и нижнего Дуная. Впрочем, на наш взгляд, эта проблема не является принципиальной. Дело в том, что состав готского союза непрерывно менялся, а сам он фактически представлял кочующую орду. Это подтверждает и Иордан. По его свидетельству, «первое расселение готов было в Скифской земле, около Меотийского болота (в нем, видимо, следует видеть Сиваш. – Авт.)\ второе – в Мизии, Фракии и Дакии, третье – на Понтийском море, снова в Скифии»[62].

Появившись на рубеже III в. н. э. в причерноморских степях, готы вышли на дунайскую границу Римской империи. При императоре Каракалле (211–217) они впервые столкнулись с римлянами. Потерпев поражение, готы отступили. Но это отступление было временным. Уже к середине III в. н. э. относится прослеживаемая по археологическим памятникам крупная миграционная волна готов в низовья Дуная. Этот регион настолько плотно был заселен готами, что получил название Готия и под этим именем фигурирует в источниках IV–VI вв.[63] Очевидно, именно с этой второй волной расселения готов была связана их дифференциация на два союза: западный – вестготов (или везиготов), и восточный – остготов. Впрочем, некоторые исследователи полагают, что главенствующими в этом переселении являлись уже не готы, а гепиды, вероятно еще остававшиеся какое-то время в низовьях Вислы после ухода оттуда основной массы готов. Как бы то ни было, все эти передвижения привели в итоге к тому, что в III–IV вв. в Юго-Восточной Европе, на границе с Римской империей, складывается Готская держава.

Под напором готов в 271 г. римляне вынуждены были оставить Дакию. Но наибольшего могущества готы достигли в IV в. н. э., когда Германариху удалось сплотить все готские племена. Под его властью образовался обширный союз племен, объединивший, кроме готов, различные местные фракийские и раннеславянские племена. По Иордану, Германарих «покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам… гольтескифов, тиудов, инаунксов, васинабронков, меренс, морденс, имнискаров, рогов, тадзанс, атаул, навего, бубегенов, колдов»[64]. Несмотря на то что начиная с XIX в. этот перечень народов неоднократно становился предметом внимания исследователей, им удалось более или менее надежно отождествить из него только меренс и морденс (позднейшие меря и мордва) и, возможно, имнискаров, в которых видят современных марийцев. Перед остальными терминами были вынуждены капитулировать даже лучшие толкователи.

Даже это далеко не полное перечисление подвластных готскому царю народов показывает, что Готская держава Германариха распространила свои владения на значительную часть Восточной Европы, включая почти все Поднепровье и Крым. Границей Готского государства с Римом служил Дунай, а на востоке пределы владений готов доходили до низовьев Дона. Среди побежденных готами народов были и венеды. По Иордану, «Германарих двинул войско против венетов, которые, хотя и были достойны презрения из-за [слабости] их оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться»[65].

Правда, Готскую державу нельзя назвать государством в привычном для нас понимании этого слова. Союз готов был крайне непрочным, не имел четко очерченной государственной территории. Сомнения вызывает у ряда исследователей и количество покоренных Германарихом племен – некоторые считают, что их перечень отражает линию торгового пути от Балтийского моря к Уралу.

Вопрос о пределах Готского государства Германариха вызвал определенные споры. Письменные источники не дают сведений по этому поводу, и поэтому приходится искать другие данные. В литературе неоднократно высказывались мнения об отождествлении этого политического объединения с археологической Черняховской культурой.

Эта культура была открыта В.В. Хвойкой и получила название по могильнику у села Черняхов под Киевом, исследованному в 1900–1901 гг. Им же была определена и датировка первых открытых памятников – II–V вв. н. э. Относительно принадлежности Черняховской культуры вплоть до конца 1940-х – начала 1950-х гг. господствовало мнение о ее славянской, точнее, антской принадлежности. В этот период высказывалась и другая точка зрения, что данная археологическая культура имела западные, среднеевропейские корни (карта 19).

Широкомасштабные раскопки 50 – 60-х годов XX в. показали, что территория Черняховской культуры была гораздо обширнее, чем это считалось раньше. Она охватывала всю лесостепь юга Восточной Европы, включая среднее Поднепровье, Волынь, верхнее Поднестровье, Днепровско-Прутское междуречье. Отдельные памятники стали известны и на территории Румынии. Данный географический размах заставил говорить о том, что Черняховская культура не могла быть оставлена антами, обитавшими лишь на части данного ареала. М.И. Артамоновым было высказано предположение, что общность культуры населения обширной лесостепной зоны Восточной Европы могла возникнуть только в результате миграции готских племен. Соответствовало этому выводу и то, что хронологически эта культура прослеживается в достаточно узком промежутке времени – III–IV вв., именно тогда, когда существовала Готская держава Германариха. Таким образом, удается довольно точно определить пределы объединения готов. Однако просуществовало оно весьма недолго.

Гунны

В последней трети IV в. ситуация в Восточной Европе резко изменилась. Движение готов из Прибалтики на восток, открывающее собой эпоху Великого переселения народов, встретилось в степных просторах Восточной Европы с еще более сильным напором азиатских кочевников, устремившихся на запад. Столкнувшись, эти два течения перемешались и составили мощный поток, затопивший практически всю тогдашнюю Европу.

Около середины IV в. н. э. в степях Юго-Восточной Европы из глубин Азии появился неведомый дотоле народ, именовавшийся гуннами. По созвучию с гораздо более древними азиатскими хунну европейские гунны считаются их потомками. Сильное объединение кочевых племен Северного Китая и Монголии, известное под именем хунну, издавна тревожило северные области Китая. Гигантским памятником этого времени является Великая Китайская стена, строительство которой началось в конце III в. до н. э. К 214 г. до н. э. она была практически закончена. Под ее прикрытием китайцы начали наступление на объединение хунну, пока наконец оно не распалось под ударами Китайской империи на две части. Одна из них, южная, подчинилась Китаю, а другая, северная, отступила в 93 г. н. э. на запад в Джунгарию. В течение нескольких десятилетий северная группировка хунну пыталась удержаться в Синьцзяне, ведя почти непрерывные войны с китайцами, но после поражения в 155 г. н. э. вынуждена была отступить еще дальше на запад. Часть из них смогла закрепиться вплоть до V в. н. э. в Семиречье, но остальные двинулись еще дальше – в степи Приуралья. Здесь они нанесли поражение такому большому племенному союзу, как массагеты, которые вынуждены были покинуть дельту Сырдарьи в середине II в. до н. э.

Полагают, что своими победами хунны были обязаны изобретению нового лука «гуннского типа». Он был больше привычного до той поры степнякам лука скифского типа и состоял из нескольких кусков дерева различных пород, укрепленных костяными накладками. Стрелы были длиннее, с трехгранными черенковыми наконечниками, сделанными из железа. Это оружие привело их к военному доминированию в азиатских степях и массовому исходу ираноязычных кочевников из степей Казахстана и Средней Азии. Этот процесс занял более пяти веков и продолжался вплоть до IV в. н. э.

С этого времени сведения о хуннах, живших где-то за Каспийским морем, начинают проникать к античным авторам. Первое упоминание о них содержится в «Описании мира» у Дионисия Периегета, писавшего в 124 г. н. э. По его данным, они жили за прикаспийскими скифами, в местности, прилегающей к Аральскому морю. Вторично они упоминаются под именем «хуны» уже Птолемеем, который поместил их между бастарнами и роксоланами в Причерноморье[66]. Если эта локализация верна, то следует признать, что уже во II в. н. э. их отдельные отряды проникали далеко на запад, вплоть до Днепра.

Однако главная масса хунну в это время оставалась еще в Приуралье, и античным авторам о них не было ничего известно еще на протяжении почти 200 лет. За это время вышедшие из Монголии хунну успели превратиться в гуннов и стали по своей сути совершенно новым народом. Относительно небольшая хуннская орда в степях Приуралья оказалась в плотном окружении местных, главным образом угорских племен. В результате их активного смешения с местным населением хунну утратили многие культурные признаки своих предков и усвоили распространенную среди угров здешнюю сарматскую культуру. Более того, у возникшего вследствие этих сложных демографических процессов нового народа угорский физический тип восторжествовал над монгольским. Однако военное и политическое господство завоевателей привело к тому, что тюркский язык пришельцев не только сохранился у гуннов, но и получил преобладающее положение у связанных с ними угорских племен. Хотя, если быть совершенно точным, следует отметить, что в нем заметно и влияние местных угорских племен.

Движение гуннов на запад продолжилось во второй половине IV в. н. э. Увлекая за собой угорские племена Сибири, они двинулись в Восточную Европу. Именно с этого времени они вновь привлекают к себе внимание античных писателей (карта 20).

Римский автор Аммиан Марцеллин, закончивший свою «Историю» в 90-х гг. IV в., знает гуннов за Меотийским озером (Азовским морем)[67]. По его словам, гунны отличались коренастым сложением, лица у них безбородые, «безобразные, похожие на скопцов». Питались они кореньями и полусырым мясом, одевались в шкуры или холщовые рубахи, на голове носили кривую шапку, на ногах мягкую обувь из козьей кожи. По свидетельству римлянина, они были кочевниками-скотоводами: «У них никто не занимается хлебопашеством и не касается сохи». Он же оставил и классическое описание образа жизни кочевников: «Все они, не имея ни определенного места жительства, ни домашнего очага, ни законов, ни устойчивого образа жизни, кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых они проводят жизнь. Здесь жены ткут им жалкую одежду, спят с мужьями, рожают детей и кормят их до возмужалости. Никто из них не может ответить на вопрос, где его родина: он зачат в одном месте, рожден далеко оттуда, вскормлен еще дальше…» Кибитки с изогнутыми покрышками делаются из древесной коры. «Придя на изобильное травою место, они располагают в виде круга свои кибитки и питаются по-звериному; истребив весь корм для скота, они снова везут, так сказать, свои города, расположенные на повозках… Гоня перед собой упряжных животных и стада, они пасут их; наибольшую заботу они прилагают к уходу за лошадьми… Все, что по возрасту и полу непригодно для войны, держится около кибиток и занимается мирными делами, а молодежь, с раннего детства сроднившись с верховою ездою, считает позором ходить пешком»[68].

Форсировав около 370 г. н. э. Волгу, гунны устремились в Предкавказье и Подонье. Первой их жертвой стали приазовские аланы, лишь часть которых спаслась в горах Северного Кавказа. По сообщению Аммиана Марцеллина, гунны сломили сопротивление аланов, занимавших своими кочевьями прикаспийские степи вплоть до Дона, «многих перебили и ограбили, а остальных присоединили к себе»[69], и таким образом стали еще сильнее. Вслед за тем, овладев Прикубаньем, гунны зимой переправились по льду через Керченский пролив и разгромили богатые города Боспорского царства. Многие из них перестали существовать, а Пантикапей из крупного города, каким он был в середине IV в., превратился в небольшой поселок.

После этого в 375 г. н. э. гунны ворвались в обширные владения Готской державы Германариха. И хотя внешне она казалась огромной и непоколебимой, охватывая всю степную и лесостепную зону Восточной Европы от Дуная до Дона, на деле она представляла собой разнородный и непрочный конгломерат различных племен, только и ждавших времени, чтобы освободиться от готского владычества. При первых же ударах со стороны гуннов этот союз распался, некоторые племена (например, росоманы) перешли на сторону врагов, а Германарих, не надеясь на успех в войне, покончил жизнь самоубийством. Оставшиеся готы (в основном вестготы) во главе с Витимиром отступили на запад. К ним присоединилась часть аланов. Преследуя беглецов, гунны вышли к Днестру и вынудили отступавших отойти к отрогам Карпат. В последнем сражении на реке Эрак готы были разбиты гуннским вождем Баламбером, а Витимир погиб в бою.

Гуннский разгром был опустошительным. За несколько лет гунны захватили всю причерноморскую периферию античного мира вплоть до Днестра. По словам современника этих событий Евнапия, «побежденные скифы (так античные авторы по привычке именовали готов. – Авт.) были истреблены гуннами, и большинство их погибло: одних ловили и избивали вместе с женами и детьми, причем не было предела жестокости при их избиении; другие, собравшись вместе и обратившись в бегство, числом не менее 200 тысяч самых способных к войне»[70] вынуждены были просить императора Валента разрешить им перейти за Дунай во владения Рима.

К 376 г. н. э. гунны, преследуя готов, докатились до Дуная и подошли непосредственно к границам Римской империи. «Невиданный дотоле род людей, – писал Аммиан Марцеллин, – поднявшийся как снег из укромного угла, потрясает и уничтожает все, что покажется навстречу, подобно вихрю, несущемуся с высоких гор»[71]. Здесь они разгромили несколько пограничных городов, но на этом их движение на запад временно остановилось перед мощью римских легионов.

Всего за несколько лет Готская держава Германариха канула в небытие. Готы в значительной своей части бежали за Дунай, в пределы восточных римских провинций. Другая же их часть (по преимуществу остготы) осталась на прежних местах под властью гуннов.

После первого столкновения на Дунае гунны сравнительно долго не беспокоили Римскую империю. Понадобилось несколько десятилетий для того, чтобы пришельцы прочно обосновались во вновь завоеванной обширной стране и подавили очаги сопротивления со стороны местного населения. Но то, что военная мощь и потенциал гуннов были далеко не исчерпаны, показывает их поход к югу от Кавказа, предпринятый в конце IV в. н. э. Здесь они опустошили Мидию, Сирию, часть Месопотамии, однако вынуждены были отступить ввиду угрозы выступивших против них персов. По сообщению одного из современников, этот поход был вызван голодом, свирепствовавшим в Скифии (так он называет Северное Причерноморье), что было вполне естественным после опустошения этого региона самими же гуннами.

Дальнейшее движение гуннов на запад продолжилось в 430-х гг. н. э., когда двигавшиеся в авангарде гуннов аланы, обосновавшиеся было в 406 г. н. э. в Паннонии, ушли вместе с вандалами в Галлию, а на их место, в междуречье Дуная и Тисы, продвинулась сильная гуннская орда, кочевавшая до этого где-то в степях Северного Причерноморья. Именно из нее вышел знаменитый Аттила, ставший в 445 г. н. э. единоличным главой гуннов. С этого времени центр гуннской политики перемещается на среднее течение Дуная. Гунны начинают нападения на римские владения. В 434 г. н. э. они осаждают Константинополь. Судьба дотоле могущественного Рима была предрешена. Кочевники прорвали римские пограничные линии, а их вождь Аттила вторгся в самое сердце Западной Европы. При этом он продолжал удерживать в своей власти восточноевропейские степи, составлявшие его основную тыловую базу и являвшиеся источником пополнения войск людскими ресурсами.

В 451 г. н. э. Риму, собрав франков, вестготов и бургундов, ценой величайшего напряжения сил удалось остановить продвижение гуннов. В семидневном сражении на Каталаунских полях (в 150 км восточнее современного Парижа) Аттила потерпел поражение. Но эта победа стала для Рима последней. Спустя четверть века Западная Римская империя просто перестала существовать.

К сожалению, историческая география державы гуннов изучена крайне слабо. Исследователи до сих пор не могут решить, в какой области находилась ставка Аттилы и каково было точное расселение гуннов. Для нас более важным представляется тот факт, что гунны не являлись единым народом, а состояли из множества разнородных племен, объединенных на время лишь жаждой наживы и грабежей. Хотя основная масса гуннов ушла на запад, значительная их часть продолжала оставаться в Восточной Европе. Это касается прежде всего акациров. Они жили в степях северного Приазовья, так как Иордан севернее их называет аэстов (айстов, древних балтов)[72].

Письменные источники не дают подробной и ясной картины расселения племен Восточной Европы в этот период. Византийские авторы VI в., описывая географию этой части континента, сообщают имена различных крупных народов, обитавших в данном регионе. При этом они часто противоречат друг другу, называя их по-прежнему то гуннами, то другими именами. Несомненно лишь то, что имя гуннов было общим собирательным названием различных племен, вовлеченных в мощный поток гуннского нашествия, а частая смена названий народов, возможно, являлась лишь следствием смены главенствующих племен в тот или иной исторически краткий промежуток времени. Мало что могут дать и археологические находки. Судя по отрывочным данным, новые жители востока Европы, как и их предшественники, были кочевниками. В середине VI в. Иордан об одном из таких племен писал: «Летом они бродят по степям, раскидывая свои становища в зависимости от того, куда привлечет их корм для скота; зимой же переходят к Понтийскому морю»[73]. Понятно, что целенаправленный поиск следов подобных культур почти невозможен, и археологи находят их лишь случайно.

Создававшиеся кочевниками государственные образования отличались крайней неустойчивостью, низкой конфликторазрешающей способностью. Они не обеспечивали безопасности хозяйственной деятельности, более того, порождали постоянные войны и набеги. После смерти Аттилы в 454 г. н. э. гуннское объединение распалось. Против гуннов восстали подчиненные им германские племена. Старший сын Аттилы Эллак был убит в одной из битв. Младшие братья последнего, отойдя со своими ордами в восточноевропейские степи, пытались было еще восстановить свою власть в Паннонии, но были отражены и, по словам современника, «направились в ту часть Скифии, вдоль которой текут струи реки Данапра» (Днепра). Однако эти обломки гуннской державы просуществовали всего несколько десятилетий и пали под напором новых кочевников.

Болгары и авары

Политический вакуум в степях Восточной Европы после распада остатков державы Аттилы очень быстро был заполнен появлением новых объединений кочевых племен, среди которых выделяются болгары[74]. Они говорили на одном из архаичных тюркских языков. По отдельным словам и грамматическим формам, сохранившимся в письменных памятниках и отразившим язык волжских и дунайских болгар (до славянизации последних), исследователями было установлено, что болгарское наречие было предшественником современного чувашского языка; его элементы сохранились также у татар Поволжья, гагаузов, кумыков и некоторых других тюркоязычных народностей.

Первое появление их на исторической арене зафиксировано источниками в начале V в. и было связано с тем, что они были сдвинуты с мест прежнего обитания гуннами. К сожалению, наши сведения о ранней истории болгар чрезвычайно скудны и неясны. Византийские авторы VI в. то отождествляют болгар с гуннами, то противопоставляют их друг другу. Соответственно по-разному решается вопрос о происхождении болгар и в научной литературе.

Также существуют разногласия и относительно места их первоначальной родины. Одни полагают, что в IV–V вв. н. э. она находилась в степях современного Северного Казахстана, другие склоняются к точке зрения, что болгары первоначально обитали в Западном Предкавказье. В 1990-х гг. среди некоторых болгарских историков стала популярной теория восточноиранского происхождения древних болгар. Согласно ей, они жили между Западным Гиндукушем, Памиром и рекой Оке (Амударья). В древности эта страна именовалась по-гречески – Бактрия или Балхара (самоназвание) с центром в городе Балх. От названия последнего выводится этноним «болгары». При этом указывают на то, что болгар армянские источники именуют булхи, а в индийских исторических сочинениях упоминается народ балхики. Впрочем, за пределами Болгарии эта версия не получила заметного распространения.

Многие исследователи полагают, что болгары представляли собой одно из подразделений гуннов, которое после распада державы Аттилы поселилось в Малой Скифии, т. е. в степях Северо-Западного Причерноморья, между Дунаем и Днестром, под началом любимого сына Аттилы Ирника. Основанием для этого служит так называемый «Именник» – список болгарских ханов, в котором Ирник упоминается вслед за открывающим перечень Авитохолом, которого отождествляют с Аттилой. Другие, напротив, полагают, что болгары являлись особым племенем, отличавшимся как от гуннов, так и от других степных племен Восточной Европы. При этом обычно обращают внимание на тот бесспорный факт, что византийские писатели называли гуннами народы различного происхождения, даже не имевшие к ним никакого отношения. Для византийцев достаточным основанием для причисления к гуннам иногда служило даже то, что эти народы входили в состав гуннской державы, или действовали вместе с гуннами, или просто оказывались на территориях, когда-то принадлежавших гуннам. В развитие этой точки зрения ряд исследователей пытается отождествить болгар с упоминаемыми византийскими авторами племенами утигур (в Приазовье) и кутригур (в Причерноморье), которые, как считается, в результате консолидации болгарского этноса превратились к VII в. в болгар.

Несомненно лишь одно: оказавшись на большой дороге гуннского вторжения, часть болгар была уничтожена, другая подчинилась гуннам, была сдвинута ими с мест прежнего обитания и вовлечена в их движение на запад. Что же касается самостоятельной истории болгар, то она достаточно уверенно фиксируется лишь после падения империи Аттилы (карта 21).

Однако болгары, представляя собой на этом этапе всего лишь одно из племен, увлеченных на запад гуннским нашествием, после их падения так и не стали хозяевами степей Восточной Европы.

Уже в середине VI в. из глубин Азии надвигаются новые завоеватели – авары. Исследователи полагают, что первоначально они являлись частью населения крупного азиатского каганата жуаньжуаней, разгромленного тюрками. Под натиском тюрков авары двинулись на запад. Сначала они вторглись в степи Западного Прикаспия, где встретились с племенами савиров, кутригур и утигур, а затем далее – в Северное Причерноморье.

В 558 г. авары направили посольство к императору Юстиниану I в Константинополь, с просьбой предоставить им место жительства на территории империи. И хотя в этом им было отказано, с ними все же был заключен союзный договор для борьбы против других кочевников восточноевропейских степей. К началу 60-х гг. VI в., подчинив себе кутригур и утигур, они стали представлять достаточно серьезную силу. В 565 г. авары во главе с каганом Баяном в союзе с франками начинают войну с Византией, а в 567 г. в союзе с лангобардами разгромили гепидов, господствовавших до этого времени в восточной части среднего Подунавья, и заняли их земли в Паннонии. В следующем году лангобарды ушли в Италию, и авары стали полновластными хозяевами этих земель.

В конце 60-х гг. VI в. после покорения аварами новых племен (в том числе и некоторых славянских) возникает обширная полиэтническая держава – Аварский каганат с центром в Нижней Паннонии. В источниках VII–VIII вв. она именуется как Avaria, terra Avarorum, или по старой традиции, помнившей еще гуннов, – Hunnja, Regnum Hunnorum, и локализуется между Венским лесом и тем участком Дуная, где тот течет с севера на юг, на территории Венгерской равнины, представлявшей собой самый западный участок пояса обширных евразийских степей. Поселения аваров простирались на восток по бассейну реки Тисы, а на юге доходили до Далмации, контроль над которой авары установили в начале VII в. Вместе с тем они продолжали удерживать за собой Северное Причерноморье.

При этом на новых местах обитания авары на протяжении двух с лишним столетий продолжали вести привычный кочевой образ жизни. Никаких сведений об основании ими городов имеющиеся в нашем распоряжении источники не содержат. Главным их занятием являлись грабительские походы против своих соседей.

Однако объединенная единственно силой оружия Аварская держава была крайне непрочным объединением. К тому же сами авары составляли всего незначительную часть ее населения. Об этом довольно выразительно свидетельствуют письменные источники. По данным византийского историка Феофилакта Симокатты, в 601 г. византийская армия во время одного из походов перешла Дунай и разгромила аварское войско, пленив значительную его часть. Правда, среди захваченных в плен авары составляли только одну пятую, половину составляли славяне, остальные же принадлежали к «другим варварам»[75].

Политическая история Аварского каганата – история беспрерывных войн с Византией и другими соседями. Уже в 570 г. авары вторглись в пределы Византии, однако их натиск был отбит. В 573 г. авары вынудили Константинополь заключить с ними мир при условиях выплаты империей ежегодной дани, размеры которой доходили до 120 тыс. солидов в год.

В результате постоянных войн могущество аваров слабело. Толчком к распаду их державы послужило сокрушительное поражение аварской рати в 626 г. под Константинополем. Внутренняя слабость каганата, восстания покоренных народов обусловили в итоге упадок военного могущества авар. Первыми от их власти освободились болгары. И хотя авары заключили союз с Персией, болгарам помогла Византия, и с ее помощью в 635 г. они разгромили захватчиков. В середине VII в. авары окончательно были вытеснены из Северного Причерноморья.

Следствием этой победы стало образование Великой Болгарии (635–660), раскинувшейся на территории Предкавказья и Приазовья. Правителем Великой Болгарии стал хан Кубрат. Но так же, как и Аварский каганат, эта держава не была слишком прочной. Кубрат умер примерно в 60-х гг. VII в., и созданное им объединение распалось на отдельные орды. Наиболее крупными из них были орда, возглавляемая ханом Аспарухом, и орда Батбая.

Что же касается аваров, то после отступления из восточноевропейских степей им некоторое время еще удавалось сохранять свою власть над Паннонией, однако на рубеже VIII–IX вв. они окончательно были разгромлены Карлом Великим, действовавшим в союзе со славянами. После этого Аварская держава так и не смогла оправиться. Спасаясь от франков, одна группа авар бежала на восток, за Тису, другая на какое-то время осела в Нижней Паннонии. Что касается прежней основной территории Аварского каганата, то в IX в. после франкского разгрома письменные памятники именуют эти земли «solitudines Avarorum», т. е. «аварской пустыней». Под зависимостью франков остатки аваров еще управлялись своими ханами. К 805 г. относятся сведения о крещении кагана, в Верденском договоре 843 г. упоминается «Аварское королевство», принадлежавшее наследникам Карла Великого, но в конце IX в. сюда переселяются венгры, и имя аваров навсегда исчезает со страниц исторических хроник. Именно это обстоятельство дало основание автору «Повести временных лет» воскликнуть: «погибоша аки обре» (славяне называли авар обрами)[76].

Хазары

Одновременно с болгарами на юго-востоке Европы появляются хазары. Хотя это имя является самоназванием, его этимология ясна не до конца. По одной из версий, оно происходит от тюркского слова kaz, означающего кочевание. Впрочем, были выдвинуты и другие предположения.

Относительно происхождения хазар также высказывались различные гипотезы. Согласно одной из них, они являлись потомками гуннского племени акациров. Другие полагают, что они имели уйгурское происхождение, третьи называют их потомками ираноязычного племени эфталитов, мигрировавшими из Хорасана, четвертые считают, что они сформировались из различных этнических групп, увлеченных гуннским нашествием. На это указывает хотя бы тот факт, что хазарский этнос не был однороден, объединяя два главных племени – белых и черных хазар (впрочем, в литературе была высказана точка зрения, что это деление было не этническим, а социальным). Твердо можно говорить о том, что хазары являлись племенным союзом, в состав которого, кроме собственно хазарского компонента, входили и другие, позднее частично ассимилированные, племена – барсилы, савиры, баланджары.

Несмотря на то что источники по истории хазар относительно многочисленны, они в своей массе весьма кратки и отрывочны, что позволяет наметить лишь основные вехи истории этого народа. Наиболее ранние достоверные сведения о хазарах относятся к VI в. Согласно им, начало этого племени связано с прикаспийскими степями Северного Предкавказья (в нынешнем Дагестане).

Спустя столетие хазары начинают расширение своей территории. Болгарское государство, разбившееся к этому времени на пять частей (по числу сыновей хана Кубрата), не смогло остановить натиска хазар. В итоге хазары присоединили к своим землям Приазовье, захватив пастбища болгар. Одна из болгарских орд во главе с энергичным ханом Аспарухом откочевала в низовья Дуная, где позднее им было основано новое государство – Дунайская Болгария (679), вскоре признанная Византией (681). Еще две части болгар ушли в Италию и современную Македонию, где позднее растворились среди местного населения (карта 22).

Другая из болгарских орд (хана Батбая) осталась и подчинилась хазарам, войдя составной частью в их объединение. Очевидно, под названием «черных болгар» их потомков упоминает «Повесть временных лет»[77]. При этом археологами отмечаются крупные оттоки болгарского населения. Один из них шел вверх по реке Кубань до Приэльбрусья, где они участвовали в этногенезе современных балкарцев. Вторая миграция болгар прослеживается на Таманский полуостров и далее в Крым. С приходом болгар, точнее, сугдов, входивших когда-то в состав Великой Болгарии, связывают основание в середине VII в. Сугдеи (Сурож, современный Судак), ставшей впоследствии крупным торговым центром. Отдельные группы болгарского населения ушли на север, где позднее вместе с другими народами составили ядро будущей Волжской Булгарии, названной историками так для отличия от Дунайской.

Хазары также овладели Каспийским побережьем и пытались захватить Закавказье. Но здесь они столкнулись с могущественным противником в лице Арабского халифата, который, покорив Персидское государство Сасанидов, сам стремился к экспансии на Северном Кавказе. Целый век – с середины VII до середины VIII в. – прошел в ожесточенной борьбе, в результате которой Закавказье осталось в руках арабов. Хазарская граница с середины VIII в. на юге проходила около Дербента, где еще Сасаниды построили стены для защиты от кочевников.

Распространение власти хазар, основным этническим компонентом которого были родственные болгарам племена, в частности савиры, привело к тому, что их территория распространилась, помимо степей и предгорий Дагестана, на все Прикубанье, частично степи Северного Причерноморья и часть Крыма. В восточном направлении Хазарский каганат доходил до реки Урал, где находился их передовой пост Сакси. Северная граница охватывала верхнее течение Дона и его притоков, о чем свидетельствуют данные археологии. Ряд исследователей пытаются отождествить территорию Хазарского каганата с салтово-маяцкой археологической культурой, хотя это признается не всеми. Западную границу хазар определить сложнее. «Повесть временных лет» сохранила свидетельство, что власти хазар были подчинены славянские племена вятичей (на Оке), радимичей (на Соже) и полян (в районе Киева)[78]. Но скорее всего, речь должна идти только о подвластной хазарам территории, поскольку основным районом их жительства являлся Азово-Донской район и Северный Кавказ. К VIII в. хазары становятся одним из могущественных племенных союзов практически всего юго-востока Европы.

Распад славянской общности: венеды, склавены, анты

Великое переселение народов и связанные с ним перемены на политико-этнической карте Европы самым непосредственным образом затронули славянские племена и разбросали их по обширным пространствам Центральной и Восточной Европы. Под давлением более сильных соседей они вынуждены были покидать места прежнего расселения.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники начинают фиксировать эти изменения приблизительно с III в. н. э. Как уже говорилось, римская дорожная «Певтингерова» карта помещает венедов сразу в двух местах, что, судя по всему, указывает на начавшееся движение славян в более южные области[79].

Все это в итоге привело к тому, что прежде единая славянская общность под воздействием внешних завоевателей нарушается, и из нее выделяются три большие группы. Начало этого процесса было зафиксировано готским историком Иорданом в VI в.: «Начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами» [80]. При этом он довольно четко называет места их обитания.

Первый миграционный поток славян двинулся на север Центральной Европы. Продвигаясь в этом направлении, они входили в контакт с местным германским населением. Именно этот поток славянского населения по-прежнему сохранял свое старое название венедов, которое, как указывалось выше, попало в античную литературу от тех же германцев. До сих пор в ряде диалектов и говоров немецкого языка wen-den – название славян (карта 23).

Другой поток славянской миграции пошел в южном направлении. Эту группу Иордан называет sclaveni (склавены). По свидетельству Иордана, «склавены живут от города Новиетуна и озера, именуемого Мурсианским, до Данастра, а на север – до Висклы…»[81]. Интерпретация данной географической номенклатуры показывает, что под Новиетуном Иордан, скорее всего, подразумевал нынешний город Невиетун на Саве. Рядом располагался и город Мурса (ныне Осиек). Но по соседству с ним крупных озер нет, и в литературе была высказана точка зрения, что Мурсианским озером прежде могло называться озеро Балатон в Паннонии, поскольку для римлян путь к нему начинался по преимуществу от города Мурсы. Таким образом, географическими координатами расселения склавенов, по Иордану, являлись озеро Балатон и нижнее течение реки Савы на юго-западе, Висла на севере и Днестр на востоке. Поскольку склавены являлись ближайшими соседями византийцев, в последующем название их племенного союза было распространено на всех славян.

Третья группа славян, анты, очевидно, представляла собой ту часть славянского населения, которая в результате Великого переселения народов вынуждена была закрепиться в Подольско-Днепровском регионе. По Иордану, земля антов находилась в междуречье Днепра и Днестра, там, где «Понтийское море образует излучину»[82]. Согласно византийскому историку Прокопию Кесарийскому, жившему в VI в., и анты, и славяне пользовались одним языком, у них был одинаковый быт, общие обычаи и верования, а «некогда даже имя у склавенов и антов было одно и то же»[83]. Вместе с тем из письменных известий очевидно, что анты выделялись из основной массы славян какими-то этнографическими особенностями, ибо они называются наравне с такими этническими группами того времени, как гунны, утигуры, мидяне и пр. Византийские документы VI–VII вв. четко различают антов и славян. Таково, к примеру, указание на одного из наемников империи: «Дабрагаст, родом ант». Очевидно, это было связано с тем, что анты сравнительно рано отделились от первоначального основного ядра славян и, в отличие от склавен, составляли первую, еще догуннскую волну миграции славянского этноса.

В литературе утвердилось мнение, что анты представляли собой отдельную большую группу славян, расселившихся среди местного ираноязычного (скифо-сарматского) населения Северного Причерноморья, которое постепенно включилось в славянский этногенез и оказалось в конечном счете славянизированным. По исследованиям языковедов, название этой ветви славян происходит от древнеиндийских antas – конец, край, anteas – находящийся на краю. Действительно, анты располагались на самой окраине ираноязычного мира. На востоке они граничили с землями утигур, жившими по побережью Меотийского озера (Азовского моря). Последние являлись ираноязычным этносом, и, очевидно, именно от них анты получили свое наименование.

Иордан завершил свой труд «Гетика» в 551 г. Но сведения о расселении отдельных ветвей славян, судя по всему, относятся к более раннему времени. Исследователи данного памятника утверждают, что они были позаимствованы Иорданом у Кассиодора, автора конца V – начала VI в.

Все вышесказанное подтверждается данными археологии, согласно которым в первые века н. э. выделяются две крупные группы славян, одна из которых представлена в составе пшеворской археологической культуры (II в. до н. э. – IV в. н. э.), а другая – в составе Черняховской (II–IV вв. н. э.). При этом особо следует указать на полиэтничный характер данных культур: наряду со славянами здесь проживали германцы, готы, фракийцы, даки, сарматы и другие племена. Но уже с конца V – начала VI в. датируются первые достоверно славянские археологические памятники. Они представлены пражско-корчакской, суковско-дзедзицкой и Пеньковской археологическими культурами. Локализовать их помогают находки славянских археологических древностей этого периода, отчетливо выделяющиеся благодаря очень характерным полуземляночным жилищам, особенностям керамики и погребального обряда среди соседних синхронных культур (карта 24).

Первая получила имя по свойственной ей лепной керамике, впервые обнаруженной близ Праги. Вторая часть названия происходит от села Корчак на Житомирщине, где были найдены наиболее характерные формы этой посуды. Благодаря раскопкам было установлено, что пражско-корчакская культура была распространена в Центральной и Восточной Европе на обширной территории от Эльбы до Дуная и среднего течения Днепра. При этом областью ее формирования в V в. являлась полоса от верхнего течения Одера до верхнего Поднестровья включительно.

Севернее ее между Эльбой, Вислой и южным побережьем Балтики фиксируется суковско-дзедзицкая культура V–VII вв., названная по двум памятникам – городищу Суков в Мекленбурге и селищу Дзедзицы в Польском Поморье. Она охватывала значительную часть бассейна Одера и среднего

Повисленья, а на западе – междуречье Одера и низовьев Эльбы и возникает на рубеже V–VI вв. на основе пшеворской культуры. Местом ее становления являлись земли, лежавшие между средними течениями Одера и Вислы.

Ареал памятников Пеньковской культуры V–VII в. – от Прута и низовьев Дуная до левобережья среднего течения Днепра. Свое название она получила по деревне Пеньковка близ Кременчуга на Украине, где в середине 1950-х гг. впервые были зафиксированы ее памятники.

Исходя из анализа археологического материала историки пришли к выводу, что под «венедами» письменные источники подразумевают группировку, представленную суковско-дзедзицкой культурой, под «склавенами» – пражско-корчакской культурой, а под «антами» – носителей Пеньковской культуры.

Широкое расселение славян, их взаимодействие с различными иноэтничными группами в итоге привели к тому, что прежде единая славянская общность нарушается, и из нее выделяются три большие группы – венедов, антов и склавен. В литературе в свое время высказывалось ставшее довольно популярным мнение, что именно они послужили основой для формирования западных, восточных и южных славян.

В частности, многие исследователи склонны были видеть в антах будущих восточных славян или их непосредственных предков. Так, по А.А. Шахматову, анты – первый этап в истории русского племени, а в результате их дробления позднее возникают древнерусские племена, упоминаемые в «Повести временных лет».

Казалось бы, данный вывод подтверждают сведения источников. В последний раз имя антов в известных нам письменных документах встречается у византийского автора Феофилакта Симокатты. Он сообщает, что в 602 г. во время одного из походов византийского войска в Подунавье аварский каган послал против антов, являвшихся в то время союзниками Византии, своего военачальника Апсиха с поручением истребить это племя. Источник не сообщает о результатах этого похода[84]. Поскольку затем ни один документ не упоминает антов, это послужило основанием для предположения об истреблении антов аварами. Но данную догадку опровергают данные археологии, не зафиксировавшие каких-либо следов аварского разгрома в культурных напластованиях Пеньковской культуры. Отсюда вполне логичным представляется иное предположение – уже к началу VII в. анты, расселившись на обширных пространствах Восточной Европы, оказались территориально оторванными друг от друга и разбились на целый ряд отдельных племен, а их имя было постепенно забыто, так же как канули в небытие названия позднейших кривичей, вятичей и радимичей.

В действительности распад прежде единой славянской общности являлся более сложным процессом. Мы не случайно столь подробно остановились на характеристике тех волн населения, что накатывались в Европу из глубин Азии. Авторы предположения, что венеды, склавены и анты в дальнейшем превратились в западных, южных и восточных славян или их непосредственных предков, не учли того очевидного факта, что распад славянского единства стал результатом не одного миграционного толчка, а нескольких.

Это подтверждает и «Повесть временных лет», судя по которой среди восточных славян отчетливо выделяются две группы. Одна из них имела в названиях племен окончание «-не» (поляне, древляне, словене и т. д.), другая – «-ичи» (кривичи, вятичи, дреговичи и т. д.). Рядом исследователей было замечено, что первые являлись более старым этносом на территории Восточной Европы, вторые же переселились сюда в более позднее время.

Об этом же свидетельствуют и данные археологии, согласно которым распад славянской общности явился результатом трех миграционных волн. Первая из них относится к III в. н. э. и связана с готами, которые смогли увлечь за собой на юг часть славянских племен в своем движении с берегов Балтики в Северное Причерноморье.

Вторая миграционная волна относится к рубежу IV–V вв. и была вызвана нашествием гуннов, затронувшим частично и территорию обитания славян. По различным археологическим материалам можно проследить широкий миграционный поток из средней Европы в более восточные области. Его начало достаточно надежно определяется рубежом IV–V вв.

Ряд находок (серпы, каменные жернова, культура ржи и овса) говорит о том, что это была миграция именно земледельческого населения.

Третья миграционная волна славянского земледельческого населения, отождествляемая с аварским нашествием, датируется VI–VII вв. и для славян имела гораздо больше последствий, чем гуннская. Вызвано это было тем, что, в отличие от гуннов, которые, видимо, удовольствовались лишь внешней зависимостью славян, нашествие аваров непосредственно затронуло районы славянского расселения.

Выяснить, из каких конкретных регионов Европы и куда шла миграция населения, пока не представляется возможным. Тем не менее имеющиеся в нашем распоряжении данные показывают, что складывавшаяся картина расселения славян в действительности была сложнее, чем это представляют авторы гипотезы о соответствии венедов, склавен и антов позднейшим группам западных, южных и восточных славян.

К тому же следует напомнить, что деление славян на эти группы является условным (как и любая классификация вообще). С самого начала оно строилось на чисто филологических основаниях с целью выделения сходства и близости отдельных славянских языков.

В следующей главе будет дана характеристика расселения отдельных славянских племен. При этом исследователи столкнулись с тем, что некоторые из племенных славянских названий фиксируются источниками в разных частях славянского мира. Это, к примеру, можно сказать про дулебов, обитание которых источниками связывается с Волынью, Чехией, на среднем Дунае близ озера Балатон, на верхней Драве. Разбросанность этих локализаций является безусловным показателем того, что когда-то единое славянское племя дулебов распалось под воздействием аварского нашествия и его представители вынуждены были мигрировать в различные стороны. То же самое относится и к хорватам, имя которых встречается в разных местах этнической карты средневековой Европы. Это – хорваты Адриатики, хорваты в Чехии, хорваты в Силезии и на верхней Висле. Очевидно, что перед нами следы древних миграций прежде единого племени хорватов, которое в ходе переселений оказалось разбросанным в ряде мест Средней Европы. Сербы также представляют собой древний славянский этноним, зафиксированный начиная с раннего Средневековья в двух регионах Средней Европы – на Дунае (нынешняя Сербия) и в левобережной части бассейна Средней Эльбы, где они известны до сих пор под именем немецких сорбов.

Уточнить маршруты древних миграций позволяют данные лингвистического анализа. Согласно предположениям О.Н. Трубачева, имя дулебов имеет иноязычное (германское) происхождение. Это могло произойти только в результате соседского проживания. Основываясь на этом, В.В. Седов полагал, что первоначально славянское племя дулебов в римское время проживало рядом с германскими племенами – в районе Висло-Одерского междуречья, а уже оттуда расселилось на Волынь, в Чехию и другие места. О.Н. Трубачев также выяснил, что имя хорватов этимологически тождественно сарматам, причем оба этих этнонима восходят к иранскому прилагательному sar-ma(n)t / har-va(n)t – «женский, изобилующий женщинами». Первоначально носителями этнонима harvat были иранцы, которые затем славянизировались, сохранив свое самоназвание. Подобная ситуация могла иметь место лишь в том регионе, где славяне вплотную соприкасались с сарматским миром, т. е. в Северном Причерноморье. Очевидно, это имело место в условиях славяно-иранского симбиоза, когда сформировались анты. Именно здесь и находилась прародина хорватов. Имя сербов также имеет иранские корни и может быть связано с иранским словом ser-v в значении «охранять, сторожить скот». С учетом вышесказанного можно полагать, что сербы и хорваты первоначально являлись остатками сарматских племен, включившихся в первые века н. э. в славянский этногенез. На территории нынешних Сербии и Хорватии они появляются в конце VI – начале VII в. вместе с аварами. Данное обстоятельство может свидетельствовать о том, что авары в своем движении увлекли их за собой на запад.

При этом данные примеры являются отнюдь не исключениями в общей картине. Ниже будет показано, что во второй половине 1-го тыс. н. э. в общей сложности удается обнаружить около десятка подобных объединений славян, следы которых обнаруживаются в различных частях Европы.

Все это в итоге заставляет отказаться от теории соответствия венедов, склавен и антов позднейшим западным, южным и восточным славянам.

Литература

Корсунский А.Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М., 1984; Засецкая И.П. Культура кочевников южнорусских степей в гуннскую эпоху (конец IV–V вв.) СПб., 1994; Буданова В.П., Горский А.А., Ермолова И.Е. Великое переселение народов. Этнополитические и социальные аспекты. М., 1999; Буданова В.П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. М., 2000; Браун Ф. Разыскания в области гото-славянских отношений. Т. I. Готы и их соседи до V в. Первый период: готы на Висле. СПб., 1899; Буданова В.П. Готы в эпоху Великого переселения народов. М., 1990 (2-е изд.: СПб., 1999); Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI в. (опыт исторической этнографии). СПб., 2003; Щукин М.Б. Готский путь. Готы, Рим и черняховская культура. СПб., 2005; Вельтман А.Ф. Аттила и Русь IV и V в. Свод исторических и народных преданий. М., 1858; Иностранцев К.А. Хунну и гунны (разбор теорий о происхождении народа хунну китайских летописей, о происхождении европейских гуннов и о взаимных отношениях этих двух народов). 2-е изд. Л., 1926; Бернштам А.Н. Очерк истории гуннов. Л., 1951; Гумилев Л.Н. Хунну. Срединная Азия в древние времена. М., 1960; Он же. Хунны в Китае. Три века войны Китая со степными народами. III–VI вв. М., 1974; Крадин Н.Н. Империя хунну. Владивосток, 1996 (2-е изд.: М., 2002); Черниенко Д.А. Гунны в Европе. Ижевск, 2003; Никифоров В.П., Худяков Ю.С. «Свистящие стрелы» Маодуня и «Марсов меч» Аттилы. Военное дело азиатских хунну и европейских гуннов. СПб., 2004; Хаттон Э. Аттила. Предводитель гуннов. М., 2005; Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. Степные империи древней Евразии. СПб., 2005; Томпсон Э. Гунны. Грозные воины степей. М., 2008; Менхен-Хельфен О. История и культура гуннов. М., 2014; Ивик О., Ключников В. Гунны. М., 2015; Ашмарин Н.И. Болгары и чуваши. Казань, 1902; Ковалевский А.П. Чуваши и болгары по данным Ахмеда ибн Фадлана. Чебоксары, 1965; Смирнов А.П. Древняя история чувашского народа. Чебоксары, 1948; Он же. Волжские булгары. М., 1951; Мерперт Н.Я. К вопросу о древнейших болгарских племенах. Казань, 1957; Ранние болгары в Восточной Европе. Казань, 1989; История татар с древнейших времен. Т. 1. Народы степной Евразии в древности. Казань, 2002; Гавритухин И.О. Хронология «среднеаварского» периода // Степи Евразии в эпоху средневековья. Т. 2. Донецк, 2002; Дайм Ф. История и археология авар // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Т. 9. Симферополь, 2002; Артамонов М.И. История хазар. Л., 1962; Плетнева С.А. Хазары. М., 1976; Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990; Ивик О., Ключников В. Хазары. М., 2013; Гавритухин И.О. Начало великого славянского расселения на юг и запад // Археологiчнi студiї. Т. 1. Київ; Чернiвцi, 2000; Седов В.В. Славяне. Древнерусская народность. М., 2005.

Глава 4

География славянских племен

Характер расселения славян и его связь с земледелием. Размещение западных славян. Расселение южных славян. География восточных славян. Племена или племенные союзы?

Характер расселения славян и его связь с земледелием

Первые довольно подробные сведения о картине расселения славян содержатся лишь в более поздних источниках VIII–X вв. При этом они заняли огромные пространства Центральной и Восточной Европы – от низовьев Эльбы и Одера на западе, вплоть до Балканского полуострова на юге и верховьев Волги на востоке.

Но прежде чем приступить к обзору их размещения, следует особо остановиться на характеристике того, как складывалась система расселения славян. Для начала следует напомнить тогдашние особенности географических условий Центральной и Восточной Европы: огромные, еще первобытные леса, масса непроходимых болот и редкие водные пути сообщения. Все это приводило к тому, что славяне расселялись как бы «гнездами», отдельными очагами – зачастую две соседние группы населения отделяли достаточно большие пространства незаселенных или слабозаселенных земель. Территориальная изолированность этих групп со временем явилась главным фактором их определенного обособления.

Гнездовой характер тогдашнего расселения славян подтверждается данными археологии. Так, в Припятском Полесье зафиксированы «гнезда», состоящие из 3–4 поселений, отдаленных друг от друга на 300–500 м. Расстояния же между «гнездами» достигали 3–5 км. Подобные скопления поселений зафиксированы и на Эльбе, где одно из таких «гнезд» располагалось на террасе, возвышающейся над долиной этой реки, и состояло из пяти поселений, каждое из которых насчитывало по 6—11 жилых построек (карта 25).

В качестве примера подобного расселения для более обширных регионов приведем работу, проделанную Л.В. Алексеевым (1921–2008) для Полоцкой земли. Известно, что для погребальной обрядности славян были характерны курганы. Нанеся эти погребения на карту, легко обнаружить, что, хотя на территории Полоцкой земли встречаются и одиночные курганы, огромное большинство их распределено по площади не равномерно, а сгруппировано в большие скопления, между которыми имеются значительные промежутки территории. Поскольку погребения всегда находились в относительной близости от поселений, становится вполне очевидным, что карта размещения курганов во многом повторяет картину расселения славянского населения в этот период.

Подобный характер расселения славян всецело зависел от их тогдашней системы хозяйства. Основным занятием славян являлось пашенное земледелие, а также животноводство с преобладанием крупного рогатого скота. Охоте и рыбной ловле принадлежала незначительная доля. Данные палеоботанических исследований позволяют уточнить набор культур, которые выращивались славянами. Сеяли в основном просо, ячмень, пшеницу, рожь. В меньшей степени – овес, бобовые (горох, чечевица) и технические (конопля, лен) растения. Данный состав посевов был довольно характерен для всего древнейшего периода истории славян, с момента первого упоминания венедов в I–II вв. н. э. вплоть до образования первых славянских государств, т. е. на всем протяжении 1-го тыс. н. э.

Разумеется, было бы ошибкой представлять сельское хозяйство славян как нечто застывшее и неизменное. За несколько столетий оно прошло различные фазы в своем развитии. По данным археологии, палеоботаники и других специальных дисциплин, у нас имеется возможность наметить основные ступени развития агрокультуры славянства, приурочив их к началу, середине и концу 1-го тыс. н. э.

На первом этапе развития земледелия преобладающей зерновой культурой у славян, очевидно, являлось просо, наиболее часто фиксируемое в этот период по палеоботаническим данным. Стабильное положение проса объясняется тем, что оно хорошо приспосабливается к почвенным и климатическим условиям, отличается высокой жаро– и засухоустойчивостью и дает надежные урожаи. Вместе с тем просо теплолюбиво и очень требовательно к чистоте поля от сорняков. Неудивительно, что его обычно использовали для посева по подсекам и гарям. Данные, полученные методами палеоботаники, подтверждают и письменные источники. Так, арабский автор первой половины X в. Ибн-Русте (не следует забывать, что его сведения относятся к гораздо более раннему времени) относительно славян сообщал, что «большая часть их посевов из проса»[85].

Вместе с тем у проса есть серьезный недостаток – наибольшие урожаи оно дает в первый год распашки. На второй-третий год урожаи резко снижались, и поля на длительное время приходилось забрасывать. Отсюда вполне понятным становится, что главным способом земледелия на начальном этапе его развития являлись экстенсивные методы – перелог, залежь и подсека. Суть их состояла в том, что на выбранном участке лесостепи сжигалась трава, в отдельных случаях вырубались кусты и мелкие деревья, а затем он распахивался и засеивался.

Именно это обстоятельство и объясняет чрезвычайную разбросанность населения, вызванную особенностями сельскохозяйственного производства. Подсечное земледелие, будучи чрезвычайно экстенсивным производством, постоянно требовало все новых и новых земель (старые при этом забрасывались – в среднем на 60 лет). По мере истощения плодородия окружающих полей поселения приходилось переносить на новые места. Это подтверждают и письменные источники. Так, Прокопий Кесарийский, говоря о славянах, писал, что «живут они… на большом расстоянии друг от друга, и все они часто меняют места жительства… Поэтому-то им и земли надо занимать много»[86].

Другим важным фактором, игравшим значительную роль в характере тогдашнего расселения славян, является то, что в техническом плане их земледелие являлось крайне неразвитым, даже по сравнению с кельтским и тем более древнеримским. Следствием этого была низкая производительность пахотных орудий. Пахали в основном деревянным ралом, в редких случаях с небольшим железным наконечником. Эксперименты, проведенные в свое время чешскими археологами по реконструкции пахотных орудий той эпохи, показали, что простая соха вполне годилась для распашки даже целинных земель, в особенности во влажную погоду. И все же такие рала более были приспособлены для обработки легких наносных почв на первых террасах по берегам рек, позволяя взрыхлять землю на 5–7 см, без особых усилий со стороны пахаря. Из-за характера орудий, обрабатывающих почву, новые поля могли появляться по преимуществу только в долинах рек. Это приводило к тому, что хозяйственная миграция славян распространялась почти исключительно по рекам, причем, как правило, от устьев к верховьям. Для подобной системы обработки земли более всего подходили зерновые культуры, хорошо растущие на плохо обработанных почвах и дающие при этом надежный урожай. Этому более всего соответствовало просо, чем и объясняется его преобладание на первом этапе развития земледелия у славян.

И все же, несмотря на необходимость частой смены участков из-за истощения плодородия почвы, такой способ ведения земледелия был относительно продуктивным при минимальной затрате сил, что типично для ряда примитивных способов сельскохозяйственного производства. Этому способствовало и наличие достаточного количества пригодных свободных земель.

К середине 1-го тыс. н. э. система земледелия у славян по-прежнему продолжала оставаться в основном подсечной или переложной. Но при этом наблюдаются довольно значительные изменения в составе выращиваемых зерновых культур. На смену господствовавшему до сих пор просу приходит пшеница.

Чем была вызвана подобная перемена? Главным недостатком проса является слишком мелкое зерно: тысяча их весит всего 4–9 г. Что касается урожайности проса, то одно проросшее зерно обычно образует куст из 3–7 стеблей в виде метелок (плодоносят обычно 3–4). В нормально развитой метелке обычно содержится 600—1200 зерен. По сравнению с просом пшеница гораздо урожайнее. В идеальных условиях она может выгонять из одного зерна до 130 стеблей. При этом следует отметить, что сильная кустистость нежелательна, поскольку побочные стебли могут быть совершенно пустыми. Но главное достоинство пшеницы заключается в том, что его зерно гораздо крупнее: 1000 зерен пшеницы весит от 20 до 50 г, доходя иногда до 70 г.

Однако начать выращивать более урожайную пшеницу славяне смогли только приблизительно в середине 1-го тыс. н. э., когда у них появляются плужные рала, являвшиеся первым шагом на пути к созданию настоящего плуга, характеризующегося в первую очередь широким асимметричным лемехом и получившего распространение в Восточной Европе только в эпоху развитого Средневековья. Во многом это было вызвано тем, что хотя пшеница является более урожайной по сравнению с просом, она является и более прихотливой культурой. Ее чувствительность к сорнякам, в свою очередь, требует более глубокой вспашки. Появление более совершенных пахотных орудий привело к тому, что у славян появилась возможность распахивать и более удаленные от речных долин участки, для которых была характерна большая плодородность земли.

Вместе с тем было бы заблуждением считать, что пшеница полностью вытеснила посевы проса. Для пшеницы очень большое значение имеет ее устойчивость к зимостойкости, выпреванию, вымоканию, ледяной корке. Нередки случаи, когда посевы пшеницы, особенно ранние, погибают от заморозков. Если весной на поверхности земли образуется корка, то всходы не могут пробиться наружу. Резко уменьшает урожай и засуха, поскольку пшеница довольно требовательна к влаге, особенно в период налива зерна. К этому следует добавить и то, что урожайность пшеницы колеблется очень значительно в отдельные годы. По подсчетам агрономов, нередко недоборы зерна достигают у пшеницы до 34 % относительно среднего уровня валового сбора за десятилетие, а переборы – до 25 %. Таким образом, разница между высшим и низшим ежегодным сбором этой культуры может простираться до 60 %. Все это приводило к тому, что пшеницу нередко пересеивали менее урожайным, но более скороспелым просом. По этнографическим данным известно, что даже в позднейшее время просо широко применялось для пересева погибших посевов пшеницы и ячменя.

В этих условиях приблизительно с середины 1-го тыс. н. э. определенное распространение получили озимые посевы, о чем свидетельствуют наблюдения палеоботаников над составом сорняков. Среди отпечатков культурных растений на керамике ими были обнаружены следы таких сорняков, как вьюнок полевой, василек синий, костер ржаной и полевой, которые характерны именно для озимых посевов. Это говорит о том, что постепенно земледелие все более распространяется на север. Очевидно, на север постепенно распространялось и славянское население.

Необходимо отметить и еще одно обстоятельство. В агрономическом отношении пшеница делится на несколько видов, основными из которых являются пленчатые и голозерные. Главное отличие между ними заключается в том, что у пленчатых пшениц (полбы) при молотьбе зерна не отделяются от цветочных пленок, составляющих долю в 25–30 % от общего веса. В отличие от них зерна голозерной пшеницы при молотьбе отделяются свободно. Но это же достоинство последней легко превращалось в ее главный недостаток: осыпание зерен пшеницы на корню при ее малейшем перестое. Данная причина сыграла свою роль в том, что именно полба – пленчатая пшеница составляла главный хлеб в Древнем Египте и античном мире. Она же являлась основной и для славян в середине 1-го тыс. н. э. В отличие от голозерных пшениц ее можно было собирать довольно длительное время.

К концу 1-го тыс. н. э. система земледелия у славян претерпевает еще большие изменения и становится более интенсивной. Сроки пребывания участков под перелогом все более сокращаются, что приводит к двуполью. На это указывают как письменные источники, так и данные палеоботаники. На протяжении VIII–X вв. под поля все чаще начинают использоваться не только легкие почвы приречных участков, но и тяжелые, зато более плодородные черноземы на плато. Это было связано с началом применения усовершенствованных рал с относительно широким симметричным наконечником и череслом, а также отвальной доской, которые уже могли отвалить подрезаемый пласт почвы в сторону с некоторым рыхлением, хотя и не переворачивали его. Применение ножей-чересел позволило, как считают некоторые исследователи, увеличить глубину вспашки до 10–15 см.

Следствием этого явились перемены в ассортименте выращиваемых злаков. Нетребовательные к качеству обработки почвы растения сменяются культурами, требующими глубокой пахоты и хорошо удобренной, очищенной от сорняков почвы. К их числу относятся голозерная пшеница и рожь, значение которых постоянно усиливается. Поскольку вспашка земли требовала тягловой силы, параллельно у славян развивается и приселищное животноводство. В нашем распоряжении имеются данные, подтверждающие этот вывод. К примеру, у чешских племен, судя по археологическим находкам, прослеживался следующий состав зерновых культур: 46 % – пшеница, 32 % – ячмень, 11 % – рожь, 10 % – овес, 1 % – просо. Что касается животноводства, то, по данным остеологии, состав здешнего стада восстанавливается в следующем виде: 52 % – крупный рогатый скот, 22 % – свиньи, 11 % – овцы, менее 2 % – лошади, куры – 10 %, утки – 2 %.

С продвижением славян на север и восток особенно быстрыми темпами возрастает роль ржи, которая из засорителя посевов пшеницы на рубеже эр становится одной из основных зерновых культур к концу 1-го тыс. н. э. Это подтверждается и нашим первым летописцем, который в житии преподобного Феодосия Печерского упоминает о ржаном хлебе как повседневной пище печерских монахов, тогда как белый хлеб употреблялся только в праздники[87].

В отличие от пшеницы, являющейся в основном степным растением, рожь можно возделывать гораздо севернее: ее семена прорастают уже при 1–2 °C. Как следствие этого, рожь дает урожай до 65–67° с. ш., тогда как озимая пшеница может возделываться лишь на территории южнее 60–63° с. ш. Зафиксировав перемену культур, можно говорить о массовом проникновении к этому времени славян вглубь лесной зоны Восточной Европы. Считается, что это произошло в VIII–IX вв., хотя не исключено, что отдельные славяне могли проникать сюда уже в VI в.

Другим, более важным для нас, следствием улучшения пахотных орудий стало то, что на всем протяжении 1-го тыс. н. э. изменяется география земледельческих полей. В начале этого периода славяне ориентировались не на более плодородные, но и более тяжелые для обработки черноземы, а на уступавшие им в плодородии, зато более легкие в обработке почвы надпойменных речных террас. Не исключено, что в некоторых случаях возделывались и болотные черноземы в пойме, в целом более пригодные для огородных, нежели для зерновых культур. С конца 1-го тыс. н. э. начинают осваиваться и черноземные земли, расположенные вне речных террас. Этот переход пахаря на чернозем привел к довольно существенному скачку в производительности земледелия, поскольку, по подсчетам специалистов, в среднем урожайность черноземных почв при одинаковых прочих условиях в 1,5 раза выше, чем соседних нечерноземных.

К сожалению, нарисованная нами картина смены сельскохозяйственных культур и изменения пахотных орудий носит довольно общий характер и не учитывает многих региональных особенностей. Виной тому два обстоятельства. Во-первых, пока для Восточной Европы отсутствует методика определения следов древних полей, известная для территорий Северной и отчасти Средней Европы. Пахотные угодья в указанных регионах, в силу природных условий, занимают весьма небольшую часть всей площади, обычно размещаются среди скал и других неудобий и практически все наперечет. Во-вторых, не учитывается тот факт, что развитие агротехники в разных частях славянского мира шло во многом неравномерно. Если в одних районах уже появляются более совершенные орудия обработки земли, то в других все еще по-прежнему господствуют старые. Остаются еще неясными и причины изменения орудий труда в 1 – м тыс. н. э.: их можно объяснять как следствием миграционных процессов и переноса более совершенных орудий со стороны бывших римских владений, для которых была характерна достаточно передовая античная агрокультура, так и их совершенствованием в результате приспособления к изменяющимся условиям.

* * *

Гнездовой характер тогдашнего расселения славян, связанный в первую очередь с основным их занятием – земледелием, приводил к тому, что, занимая новые земли, славяне начинают делиться на отдельные более мелкие племенные образования (карта 26).

Но прежде, чем приступить к обзору их размещения, следует особо отметить, что по состоянию источников нам известны далеко не все славянские племена этого времени. Если на относительно небольшой территории междуречья низовьев Эльбы и Одера из немецких источников нам известно о существовании практически всех живших тут славянских племен, то, чем дальше к востоку, наши сведения становятся все менее и менее определенными: применительно к огромному пространству Восточной Европы «Повесть временных лет» дает сведения лишь о 13 восточнославянских племенах.

Хотя выше и было показано несоответствие теории, что венеды, склавены и анты являются предками западных, южных и восточных славян, в дальнейшем изложении для удобства понимания мы будем придерживаться принятого деления славян. С учетом этой оговорки начнем обзор отдельных подразделений славянского мира VIII–X вв. с размещения западных славян.

Размещение западных славян

Самой крайней группой западных славян, граничивших с немецкими племенами, являлись полабские славяне, населявшие приблизительно с конца VI в. обширные территории от устья Эльбы и ее притока Заале на западе до Одера на востоке, от Рудных гор на юге и до Балтийского моря на севере. Полабские славяне образовали три крупных племенных союза: ободриты на севере, лютичи в центральных районах, лужичане на юге современной Восточной Германии. Родственными им являлись племена поморян, расселившиеся по южному побережью Балтийского моря примерно от устья Одера на западе и до устья Вислы на востоке, до реки Нотечи на юге.

Ободриты локализуются по побережью Балтийского моря от Любекского залива до Ратиборского озера, между реками Травной и Варной. Первое упоминание о них в этом районе содержится во «Франкских анналах» под 798 г. Однако тот же источник под 824 г. упоминает и других ободритов, живших где-то на Среднем Дунае[88]. Это обстоятельство заставило исследователей выдвинуть несколько гипотез об их первоначальном расселении. Судя по одной из них, ободриты жили сначала в районе среднего течения Одера, откуда одна часть племени переселилась на северо-запад, в позднейшие Мекленбург и Гольштейн, а другая мигрировала в Подунавье. Также несколько предположений было высказано относительно их названия. Одно из них выводит их племенное название от реки Одры (Одера), другое связывает их с именем Ободра, который, возможно, когда-то являлся их предводителем. «Баварский географ» знает ободритов как нортабричей (Nortabtrezi) и сообщает, что они «ближе всего сидят к пределам данов… область их, в которой – 53 города, раздельно [управляется] их герцогами»[89].

Действительно, ободриты являлись племенным союзом, в состав которого входили несколько племен. Собственно ободриты (или бодричи), давшие название всему племенному объединению, жили на побережье Балтики, к востоку от низовьев Эльбы, между Висмарским заливом и озером Шверинер-Зе. Еще восточнее от них по реке Варне (от нее они получили свое имя) жили варны. Предположительно их центром являлся Пархим. В восточном Гольштейне между Балтийским морем и рекой Травной, на полуострове Вагрия, обитали вагры, главным городом которых был Старград (ныне Ольденбург). Они были самым северо-западным племенем союза ободритов. Южнее вагров по правому берегу Эльбы проживали полабы, получившие название по реке Эльбе (Лабе), центром которых являлся Рацисбург (очевидно, славянский Ратибор). Еще выше по течению этой реки жили глиняне, центром которых был Лачин (современный Ленцен), а к югу от них, по правому берегу нижнего течения Эльбы, – бутипцы. Левобережную часть Поэльбья занимали древане (жили на территории современного района Люхов-Данненберг, этимология их имени, как и восточнославянских древлян, восходит к слову «дерево»). По соседству с ними жили смолинцы.

В IX в. они были завоеваны франками, а память о них сохранялась в названии Люнебургской пустоши или Вендланда (от вендов, немецкого названия славян) (карта 27).

Обширные области между ободритами и поморянами, Эльбой, Балтийским морем и Одером, принадлежали лютичам или вильцам (велетам). Название племени лютичи толкуется из общеславянского слова «лютый» (злой). Однако самоназванием их племенного союза было военное имя велети (от слова «волот» – великан) или вильцы (от слова «волк»). Именно под этим названием (Uuilci) их знает «Баварский географ», сообщающий, что у них имеется 95 городов и 4 области[90]. Основу их племенного союза, по-видимому, составляли ротари (в латинской форме – редари), поскольку их князь одновременно возглавлял все велетское сообщество. Локализуются редари к югу от реки Пены, впадающей в Одер у самого его устья, между Доленским озером и верховьями Гавелы и Доши, в окрестностях Редегоста (Ретры), где находилось их языческое святилище, упоминаемое Адамом Бременским. Предположительно оно находилось близ нынешнего Нейбранденбурга. Ближайшими соседями ротарей являлись доленчане, область заселения которых простиралась на север к реке Пене, а на юг к обширному лесу между рекой Укрой и Доленским озером, от которого они и получили свое название. Севернее ротарей источники фиксируют черезпенян. Они обитали за рекой Пена (Пене) и получили имя по этому гидрониму («живущие за рекой Пеной»). Основной ареал их расселения находился у Тетеровского озера, где ими был основан город Тетеров. Между черезпенянами и варнами по побережью Балтийского моря жили хижане (от славянского «хыжь» – рыбацкая хижина). Их племенным центром была крепость Чижын (ныне Кессин).

Регионом обитания толленцев являлась округа озера Толлензе, укрян – земли по реке Уккер (Укра), в междуречье Эльбы и Заале, вплоть до Щецинской бухты. Об их прежнем местообитании до сих пор напоминает название района Уккермарк с центром в Пренцлау в нынешней земле Бранденбург. Самым южным племенем велетского союза были стодоране, называвшиеся также говолянами. Их земли примыкали к реке Гаволе (Хафель), откуда и второе название племени, а главным центром являлся Бранибор (современный Бранденбург).

Кроме того, источники называют еще целый ряд племен, обитавших в пределах союза велетов. Область средней Эльбы и нижнего Хафеля к северо-западу от стодоран заселяли брижане или брежане, главной крепостью которых являлся Хоболин (ныне Хафельберг). Этимология их имени довольно прозрачна – «живущие на берегу». Восточнее стодоран жили спревяне или шпреяне. Ареал их расселения располагался по течению рек Шпрее (от нее они получили свое имя) и Хафель. На этих землях сегодня расположен Берлин. Юго-западнее стодоран локализуются моричане, получившие название от Морицкого озера. Кроме того, источники называют еще целый ряд мелких племен, обитавших в пределах союза лютичей (велетов). Среди них упоминаются дошане, жившие на реке Хафель, правом притоке Эльбы, а также в верховьях Доссе, по которой они получили свое имя. Возможно, они являлись частью стодорян. Семчичи (или земчичи) населяли области в среднем течении Эльбы. Также известны плоне и речане (в верховьях Хафеля; название происходит от слова «река») и другие.

Письменные источники также упоминают руян или ранов – обитателей острова Руяна (Рюген). Относительно них в литературе существуют две точки зрения: одни полагают, что они были частью велетского союза племен, другие считают их особой племенной группой балтийских славян.

Еще одна племенная группа славян расселилась в регионе среднего течения Одера и смежных землях бассейна Шпрее – Хафеля. Это были лужичане, заселившие историческую область Лужицу, от которой и получили свое имя. Они сформировались в условиях территориального смешения и взаимодействия нескольких славянских миграционных потоков.

В первый из них входили славянские племена, расселившиеся здесь еще в VI в. Главными из них были мильчане (упоминаются «Баварским географом» как Milczanie, владевшие 30 городами)[91], обитавшие в районе Будишина (ныне Баутцен) в современной Верхней Лужице, первоначально носившей название Будишинской земли. В этот колонизационный поток вместе с мильчанами входили также более мелкие племена, жившие к западу от реки Ныса Лужицкая: требовяне (жили в районе Ротенбурга близ нынешнего Дрездена), жаровяне (обитали в окрестностях Жарова, у впадения Гвизды в Бобру), слубяне (жили на реке Слубе, от них получил название город Слубице). В верховьях реки Ныса Лужицкая обитали безунчане, упоминаемые «Баварским географом» как Besunzane и владевшие двумя городами[92].

Но ведущую роль в этногенезе лужичан сыграли пришедшие сюда позднее другие славянские племена. Они идентифицируются исследователями с сорбами (названы так для отличия от южнославянских сербов), впервые упомянутыми в источниках под 631 г. В VIII–IX вв. сорбы локализуются между Заале и Эльбой, что подтверждается данными топонимики. На основании археологических материалов можно утверждать, что они представляли собой часть дунайского славянства, оторвавшуюся от основной массы. Импульсом их продвижения, очевидно, стала миграция большой массы племен, ведомых аварами, на Средний Дунай. Именно благодаря сорбам лужичане смогли консолидироваться в обширный племенной союз. При этом сорбы представляли собой объединение нескольких племен.

В их состав входили жирмунты, жившие на левом берегу Эльбы между Заале и низовьями Мульды. Рядом с ними (в бассейне реки Заале) обитали коледичи и житичи. К югу от жирмунтов находились нелетичи (жившие в междуречье Заале и Мульды в их нижнем течении) и ну дичи или нуджичи, укрепленным центром которых был Витин на Заале. К северу от нелетичей жили сиуслы (сусельцы), занимавшие территорию по берегам реки Мульды в ее верхнем течении. По обоим берегам Эльбы от города Бельтерн до места впадения Мульды в Эльбу обитали нижичи. В междуречье Заале и Мульды в их среднем течении, в районе современного Лейпцига, жили худичи (хутичи). В своем движении сорбы подняли с прежних мест обитания несколько племен. Одним из них являлись долеминцы, позднее (в X и XI вв.) упоминаемые как гломачи. Причины перемены названия долеминцев на гломачей неясны. В литературе была высказана мысль, что первое наименование является немецким обозначением этого племени. Но более вероятно другое объяснение. Судя по всему, долеминцы являлись племенным союзом, в составе которого позднее выдвинулись гломачи, в результате чего старое название было заменено новым. Долеминцы занимали область севернее Рудных гор к востоку от Мульды вплоть до Эльбы. Среди их укрепленных пунктов был древний Мейсен. Южнее долеминцев по обоим берегам Эльбы к северу от Рудных гор, в районе современного Дрездена, жили читане (или нижане), также увлеченные сорбским миграционным потоком. К востоку от долеминцев, уже за Эльбой, находились земли мильчан (территория в современной Верхней Лужице), бесунчан или бежунчан (населяли территорию в верховьях реки Ныса Лужицкая, на границе современных Германии, Чехии и Польши, а центр племени находился вблизи нынешнего немецкого города Герлиц).

Земли к востоку от Нижнего Одера занимали поморяне, этимология имени которых прозрачна – «жители Поморья». Впоследствии они дали название исторической области Померания. Хотя они и составляли с поляками одну родственную языковую группу, имеется достаточно много оснований полагать их особым племенным союзом, отличавшимся как от лютичей и ободритов, так и от поляков и образовывавших переходную ступень от одних к другим. Во многом это объясняется тем, что поморян от основной польской территории отделял обширный и непроходимый лесной массив. Поэтому заселение будущего Польского Поморья осуществлялось не с юга, а по Одеру, и поэтому вполне понятно, что первоначально славянами были освоены лишь его западные земли. Чуть позже прослеживается движение поляков вдоль нижнего течения Вислы, после чего они стали продвигаться вдоль моря.

Объединение поморян также состояло из нескольких более мелких племен. Такой источник, как «Баварский географ», упоминает здесь волинян (велунчан, Uelunzani), владевших 70 городами, и пыжичан (присчан, Prissani), обладавших также 70 городами[93]. Первые из них локализуются в окрестностях Волина, вторые – выше по течению Одера, на его правобережье.

В состав поморян также входили кашубы, обитавшие на побережье Балтийского моря, к западу от устья Вислы. Впервые они упоминаются в X в. арабским географом аль-Масуди, а в качестве польского субэтноса уцелели до сих пор. Разного рода географические и этнографические особенности стали причиной формирования внутри кашубов нескольких сравнительно обособленных групп – лесяков, морян, заборяков, быляков, гохов, гбуров и др. Близкими к кашубам являлись словинцы, обитавшие вокруг Лебского озера в районе современного города Слупск. Их потомки до сих пор именуют себя лебскими кашубами.

Одним из крупных племенных образований западных славян являлись польские племена (или, как их именует русский летописец, «ляхи»[94]), жившие на территории будущей Польши. Основой их объединения стало несколько племенных союзов. Следы их существования до сих пор уцелели в современном польском языке, в котором выделяется пять диалектных групп: великопольская, малопольская, силезская, мазовецкая и кашубская.

Главным из племенных союзов, из которых впоследствии сложилась польская нация, являлись поляне, которые начиная с VI в. локализуются в междуречье среднего течения Одера и Варты. Их центром было Гнезно. Этимология названия «поляне» прозрачна – от слова «поле». «Баварский географ» не упоминает полян, но ему известны «глопяне (Glopeani), у которых 400 или чуть более городов»[95]. Полагают, что, по-видимому, они тождественны полянам.

В состав Полянского племенного союза входил ряд более мелких племен, в том числе гопляне (название связано с озером Гопло в Куявии), главным городом которых являлась Крушвица, ленцичане (окрестности Ленчицы), любушане, жившие по обоим берегам Одера, южнее устья Варты, племенным центром которых был Любуш на западном берегу Одера, серадзане, обитавшие в верховьях Варты, главным городом которых был Серадз, куявы, жившие между средним течением Вислы и верховьями реки Нотец, в районе озера Гопло и цепи озер, связанных с рекой Нотец.

Помимо полян еще одним племенным союзом являлись известные «Баварскому географу» висляне (Uuislane)[96], получившие свое название от реки Вислы и объединившие в своем составе разрозненные группы славянского населения, сохранившегося в Верхнем Повисленье после великой миграции славян. Их племенным центром являлся Краков.

Кроме этого, на территории современной Польши известны еще две большие племенные группы славян: лендзяне (их имя образовано от праславянского слова «ляда» – необработанная земля), которые локализуются в районе современного Сандомира, и мазовшане, жившие в Среднем Повисленье и по течению Западного Буга. Мазовшане позднее других племен влились в состав польской нации и до сих пор считаются субэтнической группой поляков. О том, что в древности мазовшане являлись союзом племен, говорит тот факт, что до сих пор среди них выделяются отдельные этнографические группы: мазуры, ксенжаки, поляшцы, курпы, побожане (или поборяне), вармяки, бояры (в районе Белостока). Видимо, именно последних имел в виду автор «Баварского географа», когда в конце своего перечня записал: «бейры – не зовутся баварами, но боярами, от [названия] реки Боя»[97].

С юго-запада по среднему течению Одера на территории позднейшей Силезии с полянами соседило крупное племенное объединение родственных полякам силезских славян, в состав которого входили более мелкие племена. Их основой являлись слензяне, местом обитания которых являлось среднее течение Одера. Этноним этого племени обычно производят от притока Одера – реки Слензы и горы Сленз (Сленж), где, как свидетельствует «Хроника» Титмара Мерзебургского, находился центр племенного культа слензян. Также была высказана точка зрения, что в своей основе имя слензян восходит к наименованию древнегерманского племени силингов. Впервые они упоминаются как Sleenzane

«Баварским географом», сообщающим, что в их земле находилось 15 городов[98]. В состав слензян входили более мелкие племена, которые, по-видимому, приняли участие в этногенезе как поляков, так и чехов. Судя по учредительной грамоте Пражского епископства, из среды слензян вышли жившие выше их по течению Одера ополяне, и ниже – дедошане. Ополяне жили в верховьях Одера, а их главным центром являлся город Ополе. Впервые они названы как Opolini «Баварским географом», фиксирующим в их стране 20 городов[99]. Также тесно были связаны со слензянами дедошане, населявшие земли в среднем течении Одера и в нижнем течении его левого притока реки Бобры, в районе современных польских городов Глогув и Шпротава. Впервые названы как Da-dosesani также «Баварским географом», сообщающим, что они владеют 20 городами[100]. В зависимости от дедошан находилось племя бобрян, получившее название по реке Бобре, в среднем течении которой они проживали и по которой получили свое название. Впервые его название встречается в учредительной грамоте Пражского епископства. Наконец, у истока Одера жили голензичи (голенжицы), впервые упоминающиеся как Golensizi в «Баварском географе», как обладатели пяти городов[101], вместе с другими славянскими племенами Силезии.

Еще одна довольно крупная группа славян начала осваивать в VI–VII вв. Чешскую долину. По различным источникам X–XII вв. в целом восстанавливается картина расселения чешских племен.

Срединную часть будущей Чехии – центральную и нижнюю часть течения Влтавы по обеим ее берегам населяло племя чехов, которое впоследствии передало свое самоназвание чешскому народу. Занимая первоначально сравнительно небольшую территорию с главным городом в районе современной Праги, оно было наиболее крупным. Свою роль в возвышении чехов сыграло то обстоятельство, что их земли со всех сторон были прикрыты другими славянскими племенами.

Верховья Влтавы принадлежали дудлебам – части большого племенного образования славян, перенесенного сюда волной аварского нашествия. Память о них здесь уцелела до сих пор в названии городка Дудлебы-на-Орлицы на юге Чехии.

Западные окраинные регионы современной Чехии заселяли три небольших племени – седличане (в верховьях реки Огрже, в районе нынешних Карловых Вар), гбаны (их вероятным центром был город Хеб) и тугошть (они обитали в предгорьях хребтов Шумава и Чешского Леса, в окрестностях современного города Домажлице, по которому получили второе название – домажличи).

Северо-западными соседями чехов являлись лучане, жившие на реке Огрже. Свое название они получили от общеславянского слова «луг». Севернее ареала расселения чехов также размещались небольшие племена – лемузы (в бассейне Эльбы около нынешнего городка Теплице в предгорьях Рудных гор), литомержичи, видимо получившие свое название от личного имени их легендарного родоначальника Лютомира (фиксируются при слиянии Эльбы и Огрже, в окрестностях нынешнего городка Литомержице, сохранившего их название) и дечане (на правобережье Эльбы, у Рудных гор). К северо-востоку от чехов проживало небольшое племя пшован, живших при слиянии Влтавы и Эльбы, около современного Мельника. Свое название оно, видимо, получило по речке Псовке, правого притока Эльбы, где располагался их племенной центр. Восточными соседями чехов являлись зличане (их центром был современный городок Либице-над-Цидлиной), а за ними выше по Лабе и далее на восток до Моравии на значительной территории жили чешские хорваты. Территория, занимаемая ими, лежала в двух частях. Соответственно этому они делились на восточных и западных хорватов. Еще восточнее обитали моравы, жившие по реке Мораве, по названию которой стал именоваться весь этот регион, и представлявшие собой союз мелких племен. Наконец, на территории современной Западной Словакии проживали нитряне, жившие в районе современного города Нитра на одноименной реке.

Расселение южных славян

Гуннское и, главным образом, аварское нашествия привели к отделению от общего массива славянского этноса большой группы южных славян, занявших обширные территории к югу от Дуная – от Восточных Альп до Черного и Эгейского морей. Здесь известен целый ряд славянских племен.

Самую западную часть этого региона уже во второй половине VI в. заняли приальпийские славяне, поселившиеся между Альпами и Дунаем, в верховьях рек Дравы, Савы и смежных территорий, включая земли Истрии и части Северной Италии. Их переселение было связано с аварским нашествием. В источниках они обычно упоминаются как склавены (в этом видим сохранение общеславянского самоназвания), которое позднее превратилось в словенцы, что затем стало их названием. Судя по всему, они являлись племенным союзом. Косвенно об этом свидетельствует сохранившееся до сих пор чрезвычайное диалектное разнообразие. Филологи в современном словенском языке выделяют 49 диалектов и поддиалектов, объединяемых в 7 основных групп. Говоря о происхождении словенцев, нельзя не вспомнить о племени словинцев (из польских поморян).

Но упоминания входивших в этот союз более мелких племен, по состоянию источников, крайне скудны: встречаются лишь хорутане, упомянутые в «Повести временных лет» и ставшие предками словенцев, жили их ближайшие родичи зиляне, а также дулебы (аналогию им находим в чешских дудлебах и восточнославянских дулебах). По названию Стодорской долины можно говорить о существовании здесь племени стодорян (параллели им находим у полабских стодоран).

Другая крупная группа славянского племенного союза хорватов заняла более восточные земли Далмации. Согласно традиции, они пришли на Балканы в составе семи родов, но уже в X в., по сообщению Константина Багрянородного, Хорватия состояла из 14 жуп. Византийский император определял численность войска, выставляемого в его время христианскими хорватами, в 100 тыс. человек пехоты, 6 тыс. конницы и, кроме того, 180 морских судов[102]. К сожалению, нам практически неизвестны имена отдельных хорватских племен. Лишь к началу IX в. относятся сведения о племени гудускан, которые хорватскими исследователями отождествляются с гачанами, локализуемыми в бассейне реки Гадка, от которой они и получили свое название.

В западной части Балканского полуострова расселилась группа сербских племен. Их основой стали сербы. Они, как и родственные им сорбы на Эльбе, являлись частями праславянского племени сербов. В литературе было высказано мнение, что они восходят к античным сербам, упоминаемым в трудах Птолемея и Плиния и локализуемых на Северном Кавказе. Судя по всему, они представляли собой одну из групп сарматов, которая была впоследствии славянизирована. По данным геногеографии, вероятнее всего, это происходило в районе Карпат. Под влиянием аварского нашествия в первой половине VII в. сербы вынуждены были переселиться в Далмацию. Согласно византийской традиции, расселение сербов было санкционировано императором Ираклием I (610–641). На Балканском полуострове они заняли обширную территорию по течению Дрина и на Дунае севернее устья Савы.

В собственно сербских областях Подунавья источники не знают отдельных племен, за исключением названий 8 жуп, упоминаемых Константином Багрянородным. Можно лишь строить определенные языковые параллели, связывая нынешний сербский город Ниш и племя нишан (из лужицких сорбов).

Несколько славянских племен фиксируется источниками вдоль Адриатического побережья Далмации. Одним из них являлись захумляне, заселившие в VIII–XI вв. бассейн реки Неретва на западе Балканского полуострова. При этом они перешли Балканские горы, откуда и возникло их название («живущие за холмом»), и вышли на побережье Адриатического моря. Главным их центром стал город Стон. Приморские земли к северу от захумлян заняли неретвляне (наречане), получившие свое имя в VII в. от реки Неретвы, близ устья которой они жили (к востоку от современного Сплита). В Верхней Далмации, к югу от захумлян, с начала VII в. вдоль побережья Адриатического моря рядом с Дубровником проживало племя требунян или травунян. Их центром являлся приморский городок Требине к северо-западу от Дубровника. По соседству с ними с середины VII в. непосредственно на побережье Далмации обосновалось небольшое племя конавлян. Свое имя они получили по античному водопроходу, по которому назывались здешние места. Возможно, в состав сербского племенного союза входили дукляне, жившие в VII–XI вв. вокруг Скадарского озера в современной Черногории. Эти земли располагались в античной провинции Диоклея, от которой и происходит название этого племени.

Бассейн правого притока Дуная реки Моравы заселили мораване. Судя по всему, они являлись отколовшейся частью от западнославянского племенного союза моравов. Затем они растворились среди сербов. Расположенные рядом с ними земли по правому притоку Дуная реки Тимоку занимали тимочане, позднее ассимилировавшиеся в сербском и болгарском народах.

Что касается славянского населения, осевшего в VII в. на территории современной Болгарии и ставшего основой болгарского народа, то его этногенез имел свои особенности. Около 680 г. тюркское племя болгар во главе с ханом Аспарухом захватило у Византии территорию в низовьях Дуная. При этом болгары покорили здешних славян, живших к северу от Балканских гор. Позднее происходит славянизация завоевателей и к X в. на территории современной Болгарии формируется единая культура со славянским самосознанием и языком, но воспринявшая имя болгар. Не вдаваясь в детали этого процесса, укажем, что болгарские ханы использовали славян в противостоянии с Византией. Источники донесли до нас известие о существовании в VIII в. в горах на болгаро-византийском пограничье несколько племен, именовавших себя союзом семи племен, отдельные названия которых нам не известны. На юго-востоке Болгарии, у восточных балканских перевалов, локализуются северы. Имя последних находит параллели с названием восточнославянских северян. Определенную пищу для размышлений о славянских племенах Болгарии дает название города Варна, имеющее параллель с именем варнов, входивших в племенной союз полабских ободритов.

Что касается славян, занявших в результате миграции территорию современной Греции, наибольший сгусток славянских племен находился на территории древней Македонии, в районе Фессалоник (современные Салоники). Струменцы (или струмяне) локализуются по среднему и нижнему течению реки Струмы, впадающей в Эгейское море. Некоторые указания на происхождение этого племени дает тот факт, что в Силезии, на территории нынешней Польши, встречается довольно много топонимов, производных от имени струмян. Ринхины фиксируются источниками в южных районах полуострова Халкидика, там, где известна одноименная река. Где-то по среднему течению Вардара и его притокам проживали верзиты (или берзиты), впервые упоминаемые в начале VII в. Южнее, в Эпире, ближе к побережью Ионического моря, находилась территория вайюнитов, проживавших здесь в VIII–XI вв. Позднее они растворились в среде албанцев, а приморские группы были эллинизированы. Западнее Фессалоник (современные Салоники) на Солунской равнине по нижнему течению Вардара и вдоль Быстрицы размещались драгувиты (или другувиты). Лингвисты производят их название от славянского слова «дрегва», означающего «болото, трясина». Эта параллель заставляет искать их связь с восточнославянскими дреговичами. Сагудаты занимали сравнительно небольшую территорию между Фессалониками и Афоном. Из среды сагудатов, очевидно, вышла группа славян, известная с рубежа XI–XII вв. под тем же именем в Вифинии, на территории Малой Азии. Южнее сагудатов, на землях Фессалии и по побережью Эгейского моря, обосновались велегезиты, известные с начала VII в. Восточнее земель струменцев и ринхинов в Западных Родопах, по реке Места-Нестос, впадающей в Эгейское море, в том регионе, где ныне находится город Смолян, локализуется племя смолян. Их имя перекликается с названием русского города Смоленска, а также племенем смолинцев (из полабских ободритов). Славянское население, осевшее в Северной Фракии и Македонии, объединялось в несколько племен, названия которых нам не известны.

Несколько славянских племен, впервые упоминаемых Константином Багрянородным в середине X в., проживало на Пелопоннесе. Из них известны милинги, фиксируемые в его западной части. Этимология их названия является спорной, хотя некоторые слависты указывают на корень «миль» и делают предположение об их связи с мильчанами (в составе лужичан). В восточной части Пелопоннеса жили эзериты, чье имя восходит к эллинизированной форме слова «езеро» (озеро)[103].

География восточных славян

Еще одной большой группой славянского этноса являлись восточные славяне, на характеристике размещения которых остановимся более детально.

К VIII–IX вв. они занимали значительную часть Восточной Европы – от Чудского и Ладожского озер на севере, вплоть до Черного моря на юге. Именно здесь их застает «Повесть временных лет». Всего летописцу было известно 13 восточнославянских племен, населявших Восточную Европу. Летописное описание племен долгое время оставалось единственным источником по ранней истории восточных славян. Последуем за автором Начальной летописи и охарактеризуем указанные племена.

В среднем Поднепровье, вокруг Киева, на правобережье Днепра – примерно от устья Десны на севере до реки Рось на юге, жили поляне. Главным ориентиром при определении их территории летопись называет Днепр: «Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне…»[104]. В другом месте уточняется, что полянам принадлежало киевское Поднепровье. Рассказывая о возникновении Киева, летописец сообщает, что здесь жили поляне: «…бяху мужи мудри и смыслени, нарицахуся поляне, от них же есть поляне в Киеве и до сего дне»[105]. Происхождение названия этого племени достаточно прозрачно и объясняется самим летописцем: «Полями же прозвани быши, зане в поли седяху»[106]. Действительно, Киевское Поднепровье широко было освоено еще в скифское время земледельческим населением, и в славянский период этот район с большим количеством безлесных участков, перемежавшихся рощами и дубравами, резко отличался от соседних сплошных лесов.

Судя по летописным указаниям, полянам, кроме Киева, принадлежали города Вышгород, Василев, Белгород. В литературе долгое время господствовало мнение, согласно которому полянам отводилась лишь небольшая территория на правобережье Днепра, тогда как Днепровское левобережье целиком принадлежало северянам.

Вопрос о территории, занятой полянами, тесно связан с проблемой образования Древнерусского государства и происхождением названия «Русь» и требует специального рассмотрения. Здесь же укажем, что на основании археологических данных ныне в литературе считается, что территория полян имела следующие рубежи. На западе она доходила до лесных массивов на правобережье реки Тетерев, откуда начинались земли древлян. На севере Полянская территория доходила по Днепру до Любеча, а по Десне простиралась до устья реки Мены, за пределами которой обитали радимичи. На востоке территорию полян отделяла от земель северян полоса солонцеватых почв по левобережью Днепра. На юго-востоке полянам принадлежал Переяславль, а на юге границей их владений служил водораздел между правыми притоками Днепра – Ирпенью и Росью (карта 28).

Имеются некоторые основания считать, что поляне пришли с юга. В современном языке известно устаревшее слово «десница», означающее правую руку. От него происходит и название реки Десна. Эта река является левым притоком Днепра, но для славян, шедших с низовьев, она располагалась именно по правую руку, что и отразилось в ее названии. Более перспективной является другая версия, связанная с синонимичностью имен днепровских и вислинских полян. Согласно данным археологии, к VI в. относится проникновение носителей пражско-корчакской археологической культуры на Припять и в правобережную часть среднего Приднепровья. Возможно, среди них были и предки полян. Однако этот вопрос требует серьезной проработки.

Ближайшими соседями полян являлись древляне, получившие название по лесистой местности: «…зане седоша въ лесехъ»[107]. Более точно летописью территория древлян не определена. Известно лишь то, что это племя обитало по соседству с полянами, к северо-западу от Киева, а его центром был город Искоростень. Тем не менее попытки охарактеризовать территорию древлян на основе летописных указаний предпринимались неоднократно, хотя краткость сведений летописи приводила к весьма противоречивым суждениям по этому вопросу.

Сравнительно хорошо определяются только северная граница к югу от припятских болот и западная по реке Горынь, отделявшая древлян от волынян. Относительно восточных рубежей Древлянской земли ряд исследователей полагал, что они проходили по реке Тетерев, за которой начинались владения полян. Другие считали, что земли древлян заходили гораздо восточнее. Данное утверждение основывалось на интерпретации известного рассказа летописи о событиях 945 г., когда во время сбора дани в Древлянской земле был убит киевский князь Игорь. В следующем году его вдова Ольга с малолетним сыном Игоря Святославом предприняла военный поход на древлян. Их войско было разбито, а Искоростень сожжен. Вместе с тем, чтобы избежать будущих возможных волнений, Ольга вынуждена была четко регламентировать размеры и порядок уплаты дани: «И иде Вольга по Дерьвстей земли съ сыномъ своимъ и съ дружиною, уставляющи уставы и уроки; и суть становища ее и ловища… и по Днепру перевесища и по Десне»[108]. Анализируя это известие летописца, А.А. Шахматов полагал, что в ареал расселения древлян входили поречье Днепра с устьем Десны. Более того, упоминаемого в 946 г. древлянского князя Мала он отождествил с Мальком Любечанином, что позволило отнести к Древлянской земле и Любеч. Последователи А.А. Шахматова развили эти наблюдения и предположили, что первоначально даже Киев был городом древлян и только в X в. был завоеван полянами. Но позднейшие исследования историков и археологов показали ошибочность этого мнения А.А. Шахматова, и ныне считается, что восточная граница Древлянской земли проходила приблизительно по правобережью реки Тетерев.

Западнее Древлянской земли располагалась территория, которую занимала еще одна племенная группировка восточного славянства – волыняне, имевшая второе название – бужане. Этимология этнонимов «бужане» и «волыняне» достаточно прозрачна. Название «бужане» происходит от реки Западный Буг, подобно тому, как в современном языке от реки Волги образовано слово «волжане». Ряд исследователей полагает, что их центром был город Бужск (современный город Буек в Львовской области Украины, в 50 км к северо-востоку от Львова). Имя «волыняне» производят от исторического города Велынь (Волынь), находившегося на месте нынешнего городища Замчиско в Грудке Надбужском. Возникновение здесь поселения относится к VIII–IX вв., а существующие ныне валы были сооружены в XI в. От наименования этого города позднее образовалось историческое название «Волынь».

Краткость летописных известий о территории волынян вызвала определенные расхождения в литературе по поводу определения ее точных границ. Историки XIX в. полагали, что земли волынян IX в. примерно совпадали с территорией позднейшего Волынского княжества XII в., и на этом основании обрисовывали ареал расселения этого племени согласно границам позднейшей Волынской земли. При этом не учитывалось то, что политико-административные границы XII в. могли расходиться с племенными рубежами трехсотлетней давности. Данные археологии показывают, что пределами племенных границ волынян являлись на севере болота Полесья в бассейне верхнего течения Припяти. Восточная граница проходила по реке Случь, где полоса леса между ней и рекой Горынь служила естественным рубежом с древлянами. Южная граница совпадала с водоразделом между бассейнами Припяти и Западного Буга, с одной стороны, и Днестром – с другой. На западе пределом расселения волынян являлось поречье Западного Буга, где далее начиналась уже территория западнославянских племен.

Летопись связывает местожительство волынян с рекой Западный Буг: «Се бо токмо словенескъ языкъ в Руси:…бужане, зане седоша по Бугу, после же велыняне»[109]. Из этого известия летописца вытекает, что та часть славян, которая обитала в бассейне Западного Буга, первоначально именовалась бужанами, а позднее это название сменяется новым – волыняне. Ответить на вопрос – когда произошла смена названий? – помогает «Баварский географ», записи которого относятся к 873 г. Ему еще знаком этноним busani (бужане), а следовательно, название «волыняне» появляется уже после IX в. Этот источник сообщает, что бужане имели 231 город[110].

После известия о волынянах летописец сообщает, что прежде на Волыни жило племя дулебов: «Дулеби живяху по Бугу, где ныне велыняне»[111]. Летопись также вспоминает о них в связи с тяжелым аварским игом: «Си же обры (т. е. авары) воеваху на словенех, и примучиша дулебы, сущая словены, и насилье творяху женамъ дулебскимъ»[112]. Дулебы подверглись нападению со стороны аваров при византийском императоре Ираклии (610–641). Отсюда можно сделать вывод, что племя дулебов было известно уже в начале VII в. В период составления «Повести временных лет» в начале XII в. этого племени уже не существовало и о дулебах говорится лишь как о прежних жителях Волыни.

Принимая буквально сообщение летописи о том, что дулебы жили по Западному Бугу, там, где в летописное время расселялись волыняне, ряд исследователей полагал, что дулебами называлось то же самое восточнославянское племя, которое позже стало называться бужанами или волынянами. Они считали, что на Волыни происходила последовательная смена племенных названий: дулебы – бужане – волыняне. Другие историки допускали, что более древнее племенное образование восточных славян – дулебы – положило начало двум летописным племенам – волынянам и бужанам.

Но, вероятно, в действительности процесс этнического освоения данной территории был гораздо более сложным. В этой связи следует остановиться на версии А.А. Шахматова, согласно которой на Волыни происходила не смена племенных названий, а переселение племен. Первым славянским племенем здесь были дулебы, которые ушли отсюда, а их место заняли бужане, в свою очередь вытесненные волынянами. Думать так позволяют следующие обстоятельства.

Известные нам историко-географические источники, такие как сочинение византийского императора Константина Багрянородного, «Баварский географ» среди восточнославянских племен не знают дулебов. Вместе с тем их упоминает арабский хронист середины X в. аль-Масуди. Можно, конечно, предположить, что этот источник воспроизвел сведения гораздо более раннего времени, однако на страницах Начальной летописи дулебы упоминаются еще под 907 г. в рассказе о походе Олега на Царьград[113]. В свое время было высказано мнение, что летописец начала XII в. упоминает их только потому, что, по его разумению, в походе на Царьград должны были участвовать все известные ему племена.

Вместе с тем более вероятной представляется другая гипотеза. Языковеды выяснили, что имя дулебов восходит еще к праславянской эпохе и в своей основе имеет западногерманское происхождение. Это позволяет допустить, что племя дулебов сложилось еще в период существования Римской империи и обитало где-то по соседству с племенами германцев. Средневековые письменные источники фиксируют дулебов помимо Волыни, в Чехии, на Среднем Дунае между озером Балатон и рекой Мурсой, в Хорутании в верховьях Дравы. Данное обстоятельство отражает миграцию дулебов из одного региона в разных направлениях. Можно предположить, что дулебы являлись какой-то частью склавенов. Аварское нашествие привело к тому, что под напором превосходящих сил они были вынуждены оставить места своего прежнего обитания, а позднее были ассимилированы другими народами. Начальная летопись сообщает, что дулебы жили по Бугу. Это вовсе не означает того, что ареал их прежнего расселения ограничивался бассейном этой реки, а объясняется тем, что к XI–XII вв. только в области волынян еще сохранялась память о дулебах.

Еще одна версия предполагает, что восточнославянские дулебы к IX в., видимо, дифференцировались на четыре племенных образования: волынян, древлян, полян и дреговичей. Она основана на том, что культурное единство данного региона прослеживается в древностях этих племен X–XII вв.

Сходную с дулебами судьбу имели хорваты. Они упоминаются «Повестью временных лет» в перечне восточнославянских племен: «И живяху в мире поляне, и деревляне, и северъ, и радимичи, вятичи и хрвате»[114]. В 907 г. хорваты участвуют в составе войска, собранного из подвластных Киеву земель, в походе на Византию[115]. Третий и последний раз хорваты названы Начальной летописью под 992 г.: «Иде Володимиръ на Хорваты»[116]. Полагают, что поход Владимира Святославича в Хорватскую землю был вызван их захватом польским князем (впоследствии королем) Болеславом Храбрым. Этим и ограничиваются сведения летописи о хорватах.

Помимо русских хорватов, летописцу знакомы также южнославянские: «А се ти же словени: хровате белии и серебь и хорутане»[117]. Поскольку автор летописи не дает сведений о географии восточнославянских хорватов, важное значение для их локализации имеет известие Константина Багрянородного о белых хорватах, населявших в его время Далмацию. При этом он указывал, что далматинские (крещеные) хорваты происходят от некрещеных хорватов, живущих за венграми – мадьярами, рядом с некрещеными сербами[118]. На основании этих данных территорию первоначального расселения хорватов обычно помещают в Галиции и Прикарпатье.

В свое время Л. Нидерле высказал предположение, что в Прикарпатье первоначально когда-то жило единое хорватское племя. Оно имело характер раннего государственного образования, центром которого являлся Краков. Возможно, именно его имеют в виду арабские источники под именем Хордаб (Джерваб, Джрават, Хрваб, Храват). После распада этого объединения часть хорватов ушла в Далмацию, а остатки хорватов с течением времени смешались с чешскими, польскими и русскими племенами. В X в. одно из них все еще населяло восточную Галицию и упоминается русской летописью.

Анализ топонимической номенклатуры, археологических памятников, сведений письменных источников, данных языка позволяет считать, что славянское племя хорватов являлось юго-западным соседом дулебов и занимало северные и южные склоны Восточных Карпат, там, где ныне сходятся границы Украины, Польши, Словакии и Венгрии. Ряд исследователей в этой связи сближают имя хорват с названием гор Карпат. Впрочем, другие высказываются за его иранское происхождение. Вполне возможно в этой связи, что хорваты являлись одним из антских племен.

Судя по всему, распад объединения хорватов следует приурочить ко времени около 560 г., когда они, так же как и дулебы, подверглись нападению со стороны авар. В результате этого значительная часть хорватов ушла в Далмацию, где хорваты живут до сих пор, а также на запад, к верховьям Эльбы. Среди чешских племен, перечисленных в грамоте Пражского епископства 1086 г., названы хорваты, жившие в области Орлицких гор[119]. В грамоте Генриха II от 1008 г. упоминаются хорваты на реке Заале. В сочинении аль-Масуди говорится о хорватах, живших между Моравой и Чахиным. Несомненно, что восточнославянские хорваты, участвовавшие в походе киевского князя Олега на Византию в 907 г., являлись остатками этого прежде многочисленного племени. Позднее их исконная территория выделилась в конце XI в. в Галицкое княжество.

Самую южную часть восточнославянской территории занимали тиверцы и уличи. Летописные свидетельства о них отрывочны. «Повесть временных лет» отводит ареалу их обитания Поднестровье: «…а улучи и тиверьци седяху бо по Днестру, приседяху къ Дунаеви. Бе множьство ихъ; седяху бо по Днестру оли до моря, и суть грады их и до сего дне»[120]. В Ипатьевской летописи вместо Днестра почему-то указан Днепр и добавлен Южный Буг: «…а оуличи и тиверци седяху по Бугу и по Днепру и приседяху къ Дунаеви»[121]. Под 885 г. летописец сообщает, что киевский князь Олег воевал с тиверцами и уличами[122]. Комментируя это известие, исследователи обычно полагают, что Олегу не удалось подчинить тиверцев. Тем не менее в 907 г. в походе Олега на Византию участвовали и «тиверци, яже соу толковины»[123]. Последний раз тиверцы упомянуты под 944 г. как участники похода Игоря на Византию[124].

Здесь любопытно обратить внимание на то, что в известии 907 г. применительно к тиверцам прилагается термин «толковины». Еще раз это слово встречается только в «Слове о полку Игореве», где в уста князя Святослава Всеволодовича вкладывается выражение «поганые тльковины»[125]. Судя по контексту, «толковины» – иноплеменники, т. е., очевидно, половцы, усвоившие славянский язык. На этом основании А.И. Соболевский предположил, что тиверцы являлись одним из тюркских (печенежских) племен, подвластных Руси, а само название племени объяснял из тюркского tiv-ar («переводчик»). Последующие исследователи несколько пересмотрели эту версию. Было доказано, что летописные «толковины» имеют в основе древнерусское «тълкъ» («переводчик»). Очевидно, в местах активных языковых контактов более или менее значительные группы населения владели двумя языками, за что именовались «толковинами». В войске Олега тиверцы, знавшие в своей массе греческий язык своих соседей, могли действительно служить переводчиками. Что же касается названия непосредственно самого племени, то оно вполне могло быть образовано от античного названия Днестра – Тирас, а тиверцами, вероятно, стала называться та часть антов, которая издавна обитала в бассейне Днестра и среднего течения Южного Буга.

Вместе с тиверцами «Повесть временных лет» называет уличей. Летописные сведения о них так же скудны, как и о тиверцах. Выше говорилось о том, что Ипатьевская летопись, в отличие от «Повести временных лет», привязывает их не к Днестру, а Днепру. Это породило немало версий о месте обитания уличей. В древнерусском языке известно слово «улучье» – речной изгиб, угол (до сих пор существует выражение «речная лука»). Поэтому одна из гипотез помещала их по Днепру, там где он делал большой изгиб, пробираясь через пороги. Но наибольшее распространение получило другое мнение, помещавшее их в Нижнем Поднестровье, в междуречье Днестра и Дуная. Основой для нее послужил тот факт, что под 940 г. летописец упоминает город уличей Пересечен: «Въ се лето яшася уличи по дань Игорю, и Пересеченъ възять бысть»[126]. Уже в XIX в. исследователи обратили внимание на то, что в нынешней Молдавии известна деревня Пересечина, и отождествили ее с летописным городом. К тому же местность между Днестром и Дунаем по своей географической конфигурации напоминает угол и поныне именуется Буджак, что и по-турецки, и по-татарски означает «угол». Поскольку летопись, как правило, упоминает уличей вместе с тиверцами, ряд исследователей считали их одним и тем же племенем, а тиверцы представляли лишь его часть, жившую по Днестру – античному Тирасу.

Но позднее локализация уличей в районе Днестровско-Дунайского междуречья была подвергнута сомнению. Разведки археологов в окрестностях молдавской Пересечины не обнаружили следов древнерусского города. К тому же трудами А.А. Шахматова выяснилось, что «Повесть временных лет» является продуктом сложной переработки более древних летописей. Ипатьевская летопись, говоря об уличах, не случайно называет Днепр. В дошедших до нас отрывках ранних летописных сводов уличи связаны с Днепром и оказываются соседями днепровских племен – древлян и полян. Исходя н. э.ого А.А. Шахматов предположил, что уличи не являлись исконными обитателями Поднестровья, а пришли сюда откуда-то с низовьев Днепра. При этом он опирался на показания древнейшего свода, отрывки которого сохранились в новгородской летописи: «И беша седяще уличи по Днепру вънизъ, и по семь преидоша межю Бъгъ и Дънестръ, и седоша там»[127]. Анализируя эти свидетельства, Б.А. Рыбаков пришел к выводу, что центром уличей в первой половине X в. являлся город Пересечен, который упоминается в связи с событиями 1154 г. и позже в составе киевских городов в «Списке городов русских» XIV в. В этой связи следует также напомнить показание Константина Багрянородного, сообщающего, что одно из печенежских племен граничило с Русью (возможно, речь идет о полянах), а другое – с древлянами иультинами[128]. Под последними, видимо, следует подразумевать летописных уличей. Таким образом, по Б.А. Рыбакову, вырисовывается следующая картина размещения уличей. До X в. они жили в районе Днепровской луки и порогов, доходя на западе до Южного Буга, а на юге – до Черного моря. Печенежское нашествие заставило уличей отодвинуться к западу в междуречье Южного Буга и Днестра, по соседству с тиверцами. Позднее постоянные набеги кочевников привели в конечном счете к полному исчезновению этого племени и, возможно, их ассимиляции с тюркскими племенами.

На трех реках левобережья Днепра летописью локализуются северяне: «А друзии седоша по Десне, и по Семи, по Суле, и нарекошася северъ»[129]. Племенное название северян по происхождению явно не славянское. В свое время было высказано мнение о его иранских корнях – от иранского seu – «черный». Следует отметить, что в области расселения северян известно несколько географических названий, образованных от того же апеллатива (реки Сев, Сава), иранское происхождение которых не вызывает сомнений. Отсюда возникло предположение, что славяне, пришедшие сюда, застали небольшую группу ираноязычного населения и, ассимилировав ее, восприняли прежнее название.

Археологические данные позволяют наметить границы территории северян. На западе они по водоразделу Десны со Сновью и Ипутью соседствовали с радимичами, а на северо-востоке по водоразделу Десны и Оки граничили с вятичами. На юго-востоке территория северян охватывала бассейны Сейма, Пела и Ворсклы. Здесь северяне были соседями кочевых племен. На границе со степью колонизация северян достигала среднего и верхнего течения Дона, где она сталкивалась с таким же колонизационным потоком со стороны вятичей. Но уже в конце X в. славянское население покидает Подонье из-за активизации набегов печенегов. Аналогичная судьба в дальнейшем ожидала и самих северян, живших на самой границе со степью. Позднее от них сохранилась лишь небольшая этнографическая так называемых севруков, упоминаемых в документах XVI–XVII вв., в которых ряд исследователей видит потомков северян.

По соседству с северянами проживали радимичи, название которых происходит от имени их племенного вождя. Летописец определяет место их расселения в бассейне Сожа: «…и пришедына седоста Радимъ на Съжю, и прозвашася радимичи»[130]. В середине IX в. радимичи платили дань Хазарскому каганату. Вслед за походами на древлян и северян в 885 г. киевский князь Олег направляет свою дружину на радимичей[131]. В результате этого они были освобождены от хазарской зависимости. Вместе с тем довольно радимичи долго сохраняли племенную организацию и вплоть до конца X в. их взаимоотношения с киевскими князьями ограничивались выплатой дани и участием в военных походах Киева[132]. Новый поход на радимичей состоялся в 984 г. при киевском князе Владимире Святославиче. Авангард киевского войска во главе с воеводой Волчий Хвост встретился с радимичами на реке Пищань (приток Сожа, близ современного Славгорода). Радимичи были разбиты и с этого момента потеряли самостоятельность, а их территория вошла в состав Древнерусского государства[133]. Последний раз радимичи упоминаются летописцем под 1169 г., но уже не как самостоятельное племя, а в качестве этнографической единицы восточного славянства[134].

Судя по археологическим данным, в X–XII вв. радимичи занимали в основном бассейн нижнего и среднего течения Сожа и междуречье Сожа и Днепра. По Днепру они граничили с дреговичами (при этом отдельные поселения дреговичей заходили на днепровское левобережье). На юго-востоке, по междуречью Сожа и Десны, радимичи соседствовали с северянами, а на востоке соприкасались с вятичами.

Применительно к радимичам у нас есть определенные указания для установления района, из которого они пришли. Их дает топонимика. Сопоставление речных названий земли радимичей и других районов Средней и Восточной Европы обнаруживает сравнительно небольшой участок в бассейне Западного Буга и Нарева, в котором имеется около двух десятков гидронимов, повторяющих названия рек Посожья, где радимичей застает Начальная летопись. Очевидно, он и был прежним местом обитания тех славян, которые, поселившись на Соже, стали именоваться радимичами.

На востоке радимичи соприкасались с вятичами. Летописи связывают ареал их обитания с Окой. «Повесть временных лет» сообщает: «…а Вятько седе съ родомъ своимъ по Оце, от него же прозвашася вятичи»[135]. Как видим, их название производно от имени Вятко, уменьшительной формы Вячеслав. Можно полагать, что он был предводителем той группы славян, которая первой пришла на верхнюю Оку, на территорию, занятую балтским племенем голядь. Смешение славян с местным населением, изолированность этой группы привели в итоге к племенному обособлению вятичей.

Говоря о походе 964 г. Святослава, летописец уточняет: «И иде на Оку реку и на Волгу, и налезе вятичи»[136]. В политическом отношении вятичи достаточно долго сохраняли автономию. Яркой иллюстрацией этого положения еще в XI в. является известное упоминание Владимиром Мономахом в своем «Поучении» о походе к Ростову «сквозь вятичь». Данный поход рассматривался князем как «трудъ», что однозначно указывает на известные самостоятельность и враждебность местного населения по отношению к княжеской власти[137].

Ликвидация политической автономии вятичей, вероятнее всего, произошла в конце XI – начале XII в. Свидетельство об этом находим все в том же «Поучении» Владимира Мономаха, когда он сообщает: «В Вятичи ходихом по две зиме на Ходоту и на сна его и ко Корьдну ходихъ»[138].

Летописи и позднее упоминают вятичей. Так, под 1146 г. названы два вятичских города – Козельск и Дедославль. В первый из них бежал к вятичам Святослав Ольгович, а во втором созывается вятичское собрание, которое принимает решение воевать против Святослава Ольговича. В описании похода последнего в 1147 г. на князя Владимира Давыдовича Черниговского упоминаются города Брянеск, Воробин, Домагощь и Мценск, находившиеся поблизости от Вятичской земли или на ее окраинах[139]. Впрочем, как выяснил А.К. Зайцев, в XII в. «вятичами» именовалась административно-территориальная единица Черниговской земли, имеющая другие границы, нежели Вятичская земля предшествующих столетий и представлявшая собой ее небольшой осколок. Под 1185 г. к вятичским городам относится Карачев[140]. В «Вятичах» упоминаются города Воротинеск (на реке Высса, левом притоке Оки), Колтеск (на Оке), Мосальск (в бассейне Угры) и Серенек (в бассейне Жиздры). В поздних летописях находим указание, что на востоке Вятичская земля доходила до рязанского течения Оки: «Вятичи и до сего дне, еже есть рязанци»[141].

Но наиболее точную картину расселения вятичей все же могут дать только археологические материалы. Судя по ним, на западе вятичи соседствовали с северянами, радимичами и кривичами. Граница с ними шла по водоразделу Оки и Десны, затем по верховьям Жиздры и притокам Угры. Далее она поднималась к истокам реки Москвы и шла вдоль нее до Оки, по которой доходила до Переяславля-Рязанского. Затем, возвращаясь к истокам Оки, она захватывала бассейн Прони, но не задевала бассейна Дона. Таким образом, практически все течение верховьев Оки целиком принадлежало вятичам.

Каким образом вятичи оказались на Оке? О происхождении вятичей и радимичей «Повесть временных лет» сообщает: «…радимичи бо и вятичи от ляховъ. Бяста бо 2 брата в лясех, – Радим, а другой Вятко, – и пришедъша седоста Радимъ на Съжю, и прозвашася радимичи, а Вятъко седе съ родомъ своимъ по Оце, от него же прозвашася вятичи»[142]. В данном случае наше внимание привлекает выражение «в лясех». Как известно, ляхами пренебрежительно именовали поляков. Эти слова летописи средневековые польские хронисты Я. Длугош, М. Стрыйковский, а также ученые XVIII–XIX вв. безоговорочно принимали на веру, высказывая различные догадки о месте их прародины. Однако позднейшие исследования языковедов показали, что слова летописца вовсе не говорят о том, что радимичи и вятичи были ляшским племенем. Летописное «от ляхов» следует понимать не в этническом, а в географическом смысле. Очевидно, летописец имеет в виду, что раньше предки вятичей и радимичей жили где-то на западе, где в более позднюю эпоху, когда, собственно, создавалась «Повесть временных лет», по соседству с ними проживали ляшские племена.

Согласно археологическим данным, территория вятичей, как и у ряда других соседних племен, в разные периоды не была одинаковой. Первоначальное расселение вятичей на Оке датируют началом VIII в. При этом в северные районы позднейшей Вятичской земли вплоть до XI в. проникали только небольшие изолированные группы славян. В XI в. вятичи дошли из верховьев Оки до устья реки Москвы, повернули по ней на северо-запад, заселив районы ее нижнего и среднего течения. Лишь в следующем столетии они полностью осваивают левые притоки Оки – Жиздру, Угру, а также весь бассейн реки Москвы, дойдя на севере до верховьев Клязьмы, где сталкиваются с колонизационным потоком кривичей. На востоке они доходили до правого притока Оки Прони. Но при этом и в XII в. указанные районы оставались довольно глухими окраинами с редким населением. Вполне вероятно, что вятичи были также известны арабским источникам, упоминающим город Вантит[143], который ряд исследователей соотносят с землей вятичей.

К северу от древлян жили дреговичи. Начальная летопись отводит им пространство между Припятью и Западной Двиной: «…седоша между Припетью и Двиною и нарекошася дреговичи»[144]. Имя этого племени производно от слова «дрегва», которое в современном белорусском языке означает «трясину в болоте». Аналогичный смоленский диалектный термин имеет то же значение: «болото, зыбун, трясина». Украинское «дряговина» соответствует «болоту», а литовское dregnas обозначает «сырой, влажный». Таким образом, уже из названия племени видно, что дреговичи – это обитатели сырой, болотистой местности. Действительно, область их первоначального обитания – Припятское Полесье – до сих пор характеризуется сильной заболоченностью.

Историки, пытаясь определить ареал расселения дреговичей, обычно соотносили его с позднейшей Туровской землей XII в. И хотя основным ядром населения Туровской земли являлись именно дреговичи, ее границы в XII в. уже во многих местах сильно расходились с племенными рубежами. Летописи называют определенно дреговичскими Случеск и Клеческ (под 1116[145] и 1149 гг.). Дреговичским городом являлся и Туров. Хотя летопись и не говорит об этом прямо, анализ всей совокупности летописных данных позволяет считать, что этот город не только находился в земле дреговичей, но и был их племенным центром. Других указаний письменных источников на рубежи расселения дреговичей у нас нет. На основании археологического материала их можно уточнить следующим образом. Граница с древлянами проходила южнее Припяти, по болотистым районам Полесья – там, где до сих пор крайне редки поселения. Восточной границей служило поречье Днепра. Далее территория дреговичей граничила с землями кривичей, проходя на северо-востоке примерно по водоразделу Друти и Березины, а на севере – по линии Борисов – Заславль. На северо-западе рубеж шел по водоразделам бассейна Немана и притоков Днепра.

Говоря о пределах Дреговичской земли, следует отметить, что она не представляла из собой что-то застывшее, а постоянно расширялась благодаря процессам колонизации. Первоначально дреговичи жили в поречье Припяти, в районе Турова, но затем поток славянского населения по Днепру и Березине начал осваивать правобережные районы Верхнего Поднепровья. Другой колонизационный поток дреговичей из окрестностей Турова и Пинска шел по верховьям Припяти. Выйдя в бассейн Западного Буга, дреговичи столкнулись с таким же колонизационным потоком из Волынской земли. По мнению ряда исследователей, возникший здесь город Берестье был основан выходцами из дреговичей и первоначально принадлежал Туровскому княжеству. Позднее, по данным летописей, с XII в. основанные здесь города Берестье, Дрогичин и часть земель Среднего Побужья вошли в состав Волынского княжества. Далее эти два колонизационных потока сливались и шли на север в область Верхнего Понеманья, где они встречали аналогичное движение с востока со стороны другого славянского племени – кривичей. Указанные районы издавна были заселены балтским племенем ятвягов. Пытаясь определить время начала славянской колонизации обширной области ятвягов, мы можем опираться только на данные лингвистики, которые показывают, что славяне вошли в контакт с ятвягами между VII и X вв.

В летописях дреговичи упоминаются до середины XII в. Названы они и в сочинении византийского императора Константина Багрянородного[146].

Севернее дреговичей жили кривичи, самая крупная этнографическая единица восточного славянства. В этнографическом введении к «Повести временных лет» указывается, что кривичи обитали «…на верхъ Волги, и на верхъ Двины и на верхъ Днепра, их же градъ есть Смоленскъ»[147]. Под 862 г. летописец отмечает, что кривичи заселяли и Полоцк: «перьвии насельници… въ Полотьски кривичи»[148]. Ипатьевская летопись под 1140 и 1162 гг.[149], Воскресенская летопись под 1129 и 1162 гг.[150] именуют полоцких князей кривичскими. Кривичам принадлежала и будущая Псковская земля. В позднем Архангелогородском летописце сохранилось прямое указание об Изборске как кривичском городе[151]. Поэтому в литературе прочно закрепилось мнение о том, что в область расселения кривичей входила и Псковская земля. Об этом же свидетельствует и то, что латыши, ближайшие соседи псковичей, до сих пор называют всех русских термином krievi, а Россию – Krievija, производным от названия кривичей. Очевидно, латышские племена первыми столкнулись с кривичами и затем распространили их имя на все русское население.

Археологические данные дают возможность обрисовать территорию кривичей. На юге они вплотную соприкасались с дреговичами примерно по линии Заславль – Борисов – Шклов – устье Остера (левый приток Сожа). По Днепру кривичская территория языком опускалась до Рогачева. С радимичами четкого рубежа не существовало, а на востоке приблизительно по верховьям реки Москвы кривичи соседствовали с вятичами. При этом из-за очень слабой заселенности этого края колонизация кривичей шла еще дальше на восток, проникая в X–XI вв. в районы позднейшего Тверского Поволжья и Волго-Клязьминского междуречья, где она сталкивалась с аналогичными колонизационными потоками со стороны новгородских словен и вятичей.

К кривичам относилась и территория верховьев Волги приблизительно до современного Зубцова. От верхневолжских озер граница шла к верховьям реки Ловати, а затем реки Великой. Кривичам принадлежали верховья Западной Двины. На западе владения кривичей вплотную соприкасались с землями латгалов, а к югу граничили с литвой. Район, располагавшийся еще южнее в бассейне верховьев Немана и составивший позднее так называемую Черную Русь с центром в Гродно, был объектом освоения кривичского населения, шедшего из района Полоцка. Любопытно, что в западных источниках вплоть до XIV в. Черная Русь иногда называлась «кривичской землей». Но кривичи не были единственными переселенцами сюда. Здесь наряду с кривичами происходило расселение дреговичей и других славянских племен.

Данные лингвистики показывают, что кривичи появились на месте своего первоначального обитания достаточно рано и, по всей видимости, имели значительное западнославянское влияние. То, что первоначально кривичи являлись непосредственными соседями предков западных славян, указывают сохранившиеся до сих пор специфические черты смоленских и в особенности псковских говоров. Кривичи, расселившись на достаточно большой территории Восточной Европы, застали жившее здесь до них балтское и финно-угорское население. В результате взаимодействия с этими элементами приблизительно на рубеже 1-го и 2-го тыс. н. э. происходит процесе дифференциации кривичей на несколько этнографических групп. В бассейне реки Великой и Псковского озера под воздействием финно-угорских племен формируются псковские кривичи. В более южных районах, где кривичи сталкивались с местным балтским населением, складываются отдельные этнографические группировки, составившие ядро будущих Смоленской и Полоцкой земель.

В этой связи необходимо затронуть вопрос о происхождении полочан, которые упоминаются несколько раз Начальной летописью. Летописец, рассказывая о расселении славян, сообщает: «…инии седоша на Двине и нарекошася полочане, речьки ради, яже втечеть въ Двину, имянемъ Полота, от сея прозвашася полочане»[152]. Далее он пишет: «И по сихъ братьи держати почаша родъ ихъ княженье в поляхъ, а в деревляхъ свое, а дреговичи свое, а словени свое в Новегороде, а другое на Полоте, иже полочане… Се бе токмо словенескъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, ноугородьци, полочане, дреговичи…»[153]. Эти известия дали основание ряду исследователей полагать полочан отдельным племенем. Между тем все та же «Повесть временных лет», как указывалось выше, сообщает, что «перьвии насельници… въ Полотьске кривичи»[154]. Отсюда появилось мнение, с которым следует согласиться, что полочане были ветвью кривичей, расселившихся в полоцком течении Западной Двины. За это говорят и археологические исследования, не обнаружившие значительных различий раннеславянских культур Полоцкой и Смоленской земли.

Впрочем, данный вопрос еще не может считаться окончательно решенным. В частности, в литературе было отмечено, что в древнейших летописных сводах, предшествовавших «Повести временных лет» и реконструированных А.А. Шахматовым, полочане не упоминаются. Нет их и в тех частях Начальной летописи, которые имеют северное происхождение: в легенде о призвании варягов названы словене, кривичи, чудь и меря; в рассказе о походе Олега на Киев в 882 г. упомянуты варяги, чудь, меря и «все кривичи». Олег обложил данью словен, кривичей и мерю. Нет полочан и в перечне племен, участвовавших в походе 907 г. на Византию, хотя жители Полоцка все же были среди дружинников этого похода. Не упоминаются полочане и среди племен, принимавших участие в походе 944 г. Игоря на Царьград. В свое время была сделана попытка показать, что те места летописи, где упоминаются полочане, не принадлежат к основному тексту Начальной летописи, а являются позднейшими вставками редакторов. Было высказано предположение, что название большой этнической группы восточных славян – кривичей – сохранялось к началу XII в., когда составлялась «Повесть временных лет», только в Смоленской земле. В Полоцкой земле кривичи в летописное время назывались уже полочанами. Все вышесказанное заставляет поставить вопрос о том, когда полочане окончательно выделились из общей массы кривичей.

Еще одной значительной группой восточных славян являлись новгородские словене, занимавшие территорию вокруг озера Ильмень. Они были самым северным восточнославянским племенем и в своем имени сохранили общеславянское самоназвание. До славянского заселения эти земли принадлежали одному из прибалтийско-финских племен – водь. Славяне селились среди водских поселений, результатом чего явилась постепенная ассимиляция местных жителей и формирование племени новгородских словен. При этом они не сразу заселили территорию будущей Новгородской земли. С IX в. ими активно осваиваются области юго-восточного Приладожья – по рекам Сяси, Паше, Ояти. Но значительные группы словен проникают сюда только с XI в. Несколько раньше – в VIII–X вв. – славяне проникают в область Белоозера. В указанных районах словене сталкивались с другим финно-угорским племенем – весью. В XI в. словене начинают заселять нижние течения рек Луга и Плюсса, где начинают ассимилировать ижору. Примерно в X–XI вв. новгородцы начинают осваивать Волго-Клязьминское междуречье, приблизительно на территории нынешних Ярославской и Ивановской областей, где они сталкиваются с племенем меря. Возможно, что вместе с новгородцами сюда пришла и белозерская весь, может быть частично славянизированная. К XI – началу XIII в. относится начальный этап новгородского проникновения на крайний северо-восток Европы. Но славянская инфильтрация не внесла заметных изменений в этническую структуру местного финно-угорского населения, так как сюда проникали лишь отдельные группы новгородцев.

Племена или племенные союзы?

Говоря об образовании Древнерусского государства, отечественные историки обычно ограничиваются характеристикой восточных славян, оставляя за рамками своего интереса западных и южных славян. Подобный подход не позволяет выявить ряд важных особенностей. Между тем, рассмотрев историческую географию всех древних славян, нельзя не заметить одну любопытную деталь.

Судя по источникам, наибольшее количество славянских племен известно на западе славянского мира. Так, среди полабских славян, живших на территории площадью около 100 тыс. км^2, известно до 40 отдельных племен, тогда как в Восточной Европе площадью примерно в 700 тыс. км^2 зафиксировано всего 13 восточнославянских этнонимов.

Подобная разница в цифрах заставляет задать вопрос: все ли восточнославянские племена названы летописцем? На него необходимо дать отрицательный ответ. Он объясняется весьма прозаически. В тех районах, где славяне сталкивались с другими народами, имевшими к тому времени свою письменность (немцами и византийцами), сведения имеющихся в нашем распоряжении источников об отдельных славянских племенах являются относительно полными, но чем дальше они идут вглубь славянской территории, тем становятся все скуднее и скуднее. Именно это мы видим на примере полабских славян – лютичей и бодричей. Поскольку они граничили с немцами, постоянно воевавшими с ними, по их истории сохранилось довольно много источников, из которых известны не только названия их племенных союзов, но и отдельных племен, входивших в них. Восточнославянские племена располагались на окраине тогдашней ойкумены, и сведения о них практически не доходили до центров тогдашней цивилизации.

В этой связи необходимо задать вполне закономерный вопрос: что представляли собой названные летописцем поляне, северяне, дреговичи и т. д.? В советской историографии общепринятым был взгляд на этнонимы Начальной летописи, как на обширные племенные союзы. При этом исходили из того факта, что территория, занимаемая, к примеру, вятичами или радимичами, по площади примерно соответствовала территории, где размещались такие западнославянские объединения, как лютичи или ободриты. Относительно последних у нас нет сомнений, что они являлись племенными союзами, поскольку включали в себя 6–8 более мелких племен, названия которых, наряду с именем племенного союза, известны по имеющимся в нашем распоряжении письменным источникам. Отсюда возникло предположение, что в «Повесть временных лет» попали только имена крупных племенных союзов, в свою очередь состоявших из нескольких первичных племен. Автор Начальной летописи, составлявший свой свод в начале XII в., просто мог не знать местных названий мелких племен, существовавших за три столетия до его эпохи. За то, что подобные мелкие племена существовали, говорит фраза из недатированной части «Повести временных лет», что поляне «живяху кождо съ своимъ родомъ и на своихъ местехъ, владеющее кождо родомъ своимъ»[155]. Отсюда следовал приблизительный подсчет. Исходя из того, что каждое племя «Повести временных лет», подобно лютичам, вятичам или радимичам, распадалось на 6–8 более мелких племен, имена которых нам неизвестны, то можно предположить существование в Европе от 300 до 400 славянских племен, из которых около сотни должно было бы приходиться на восточную часть Европейского континента.

Первыми поиски в этом направлении начали археологи. В свое время Г.Ф. Соловьевой на основе анализа различий в погребальной обрядности была предпринята попытка выделить отдельные локальные группы внутри племенных союзов вятичей (6 групп), радимичей (8 групп), дреговичей (2 группы). Ею был сделан вывод, что перечисленные летописцем радимичи и вятичи представляли собой не что иное, как племенные союзы, куда могли входить до десятка племен.

Правда, высказанная исследовательницей мысль о поиске локальных групп внутри восточнославянских племенных союзов не нашла сторонников среди коллег. Оппоненты указывали на сложность выделения локальных вариантов погребальной культуры, на то, что выводы были получены на основе довольно поздних материалов. Но главным препятствием стала определенная узость взглядов ученых, специализирующихся, как правило, в рамках одной археологической культуры, тогда как данная методика требует более широкого в географическом отношении взгляда.

Затем в эту работу включились историки, попытавшиеся найти в сохранившихся источниках имена мелких племен, входивших в более крупные восточнославянские племенные союзы. Такие примеры были обнаружены.

Под 984 г. «Повесть временных лет» рассказывает о походе князя Владимира Святославича на радимичей. «Иде Володимеръ на радимичи. Бе у него воевода Вольчий Хвостъ, и посла и Володимеръ передъ собою, Вольчья Хвоста; сърете радимичи на реце Пищане, и победи радимиче Вольчий Хвостъ. Темь и русь корятся радимичемъ, глаголюще: Пищаньци вольчья хвоста бегають»[156]. Возникшая в результате этого поражения радимичей поговорка о том, что «пищанцы от волчьего хвоста бегают», интересна для нас тем, что позволяет выделить внутри племенного союза радимичей более мелкое племя пищанцев, получивших свое имя от реки Пищани, небольшого (15 км длины) притока Сожа. Интересно, что оно совпадает с территорией одной из локальных групп радимичей, выделенных Г.Ф. Соловьевой.

Еще одно подобное упоминание мелкого племени – семичи – в составе более крупного племенного союза встречаем в «Поучении Владимира Мономаха». В нем князь вспоминает о разгроме (около 1080 г.) половцев хана Белкатгина: «И на заутрее за Новым Городом разгнахомъ силны вой Белкатгина, а семичи и полонъ весь отяхом»[157]. В данном случае наше внимание привлекает выражение «семичи». Первые комментаторы памятника делили его на два слова: «се мечи» и переводили: «а мечи их и полон весь отняли». Позднейшие исследователи указали, что левым притоком Десны является Сейм, в долине которого известно Посеймье, а следовательно, семичи – жители Посеймья.

Данное предположение подтверждается дальнейшим текстом памятника. Владимир Мономах вспоминает о последующих боях в здешних местах. Двигаясь к Прилукам, он внезапно встретил до 8 тыс. половецких воинов. Биться с ними не было никакой возможности, поскольку, по тогдашнему обычаю, воины во время марша шли безоружными, а все доспехи были отправлены на подводах в город. Русской рати удалось спешно укрыться за городскими стенами почти без потерь, «толко семцю яша одиного живого, ти смердъ неколико»[158].

Как указывал Б.А. Рыбаков, «семичи» – типичное по своей форме племенное имя, что было типично для той эпохи, поскольку, как было показано выше, большинство славянских племен после Великого переселения народов имели названия, образованные от местности обитания. Это, очевидно, было одно из подразделений племенного союза северян, получившее имя по реке Сейм, что подтверждается свидетельством недатированной части «Повести временных лет» о том, что северяне делились как минимум на три более мелкие группы: «А друзии седоша по Десне, и по Семи, по Суле, и нарекошася север»[159].

Существование подобных мелких племен подтверждают не только отечественные источники. В сочинении византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» имеется хорошо известный исследователям рассказ о полюдье киевских князей. Он очень небольшой и поэтому приведем его полностью: «Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется „кружением“, а именно – в славинии вервианов (Βερβιάνοι), другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав. Потом так же, как было рассказано, взяв свои монок-силы, они оснащают [их] и отправляются в Романию»[160]. Здесь наше внимание привлекает то, что наряду с другувитами, кривинами и севериями, в которых легко опознать летописных дреговичей, кривичей и северян, Константин Багрянородный упоминает неизвестных автору «Повести временных лет» вервианов.

Кроме них византийский император называет еще одно племя, неизвестное русским источникам. Речь идет о лендзанинах. Они упоминаются в следующем контексте: «приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чернигоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины (Λενζανήνοι) и прочие славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы] впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову»[161].

Уже н. э.ого видим, что позднейший русский летописец не упомянул в своем перечне по крайней мере два племени – вервианов и лендзанин, известных византийскому императору. Свидетельство это ценно тем, что данный источник был составлен в 948–952 гг., т. е. значительно раньше, чем Начальная летопись.

Мы бы погрешили против истины, если бы сказали, что никто из историков не обращал внимания на это обстоятельство. «По мнению всех исследователей, – пишут комментаторы сочинения византийского императора, – этноним Beppiavoi (В вместо А представляет собой, несомненно, ошибку переписчика) обозначает древлян»[162]. Это отождествление «вервианов» Константина Багрянородного с прекрасно известными летописцу древлянами довольно прочно укоренилось в научной литературе. Однако комментаторы не учли того, что древляне были хорошо знакомы и византийскому императору. Они упоминаются у Константина Багрянородного в главе «О народе пачинакитов» (т. е. печенегов).

Характеризуя внутреннее устройство печенегов, он писал, что они разделяются на фемы, причем «фема Иавдиертим соседит с подплатежными стране Росии местностями, с ультинами (в них надо видеть уличей), дервленинами (Δερβλενινοι, это как раз древляне), лендзанинами (Λενζενίνοις) и прочими славянами»[163].

Относительно лендзанин предлагалось отождествить их с поляками, точнее, с лендзянами, одним из польских племенных союзов, район обитания которых располагался в районе современного Сандомира.

У нас есть возможность выяснить, где жили указанные племена. В свое время Б.А. Рыбаковым была составлена карта «Полюдье киевских князей в первой половине X в. по данным императора Константина Багрянородного». Согласно ей, киевские князья сначала сухопутным путем отправлялись в землю древлян, затем возвращались обратно на Днепр и шли по нему вплоть до верховьев. Там они системой волоков переходили в Десну и уже по ней спускались снова к Днепру в районе Киева. К сожалению, исследователь при составлении карты не учел целого ряда фактов. Преодолеть обширные и труднопроходимые пространства Древней Руси было делом достаточно сложным. Киевские князья не случайно ходили в полюдье зимой: замерзшие и скованные льдом реки представляли собой, пожалуй, единственную возможность продвижения княжеской дружины, которой приходилось везти с собой огромное количество полученных от населения в виде дани различных припасов. Именно поэтому маршрут полюдья в это время проходил исключительно по рекам. Однако на карте Б.А. Рыбакова мы видим огромный крюк киевских князей по суше в сторону столицы древлян Искоростеня, проходивший через сплошную труднопроходимую полосу дремучих и болотистых лесов, отделявших Древлянскую землю от Киева.

Подобная ошибка возникла из-за того, что Б.А. Рыбаков полагал упомянутых Константином Багрянородным вервианов не чем иным, как летописными древлянами. В свою очередь, она привела к другому неверному выводу. Добросовестно следуя за текстом византийского императора, исследователь отметил штриховкой территории тех племен, с которых собиралась дань, – дреговичей, кривичей и северян. Когда эти данные были нанесены на карту, выяснилось, что маршрут полюдья полностью замкнул землю радимичей, но в то же время византийский император их как данников руси не упоминает. Указанное противоречие пытались объяснить тем, что в середине X в. радимичам на время удалось восстановить свою независимость от киевских князей.

Чтобы понять данный парадокс, следует сказать несколько слов о том, что представляло собой полюдье. Судя по имеющимся в нашем распоряжении источникам, система полюдья, заключавшаяся в более или менее регулярном объезде князем вместе с дружиной подвластной ему области, являлась самой древней и наиболее архаичной формой управления. Для сбора дани и других доходов князь объезжал подвластную территорию, останавливаясь в заранее определенных пунктах, получивших название станов (от значения слова «стан» в смысле – остановка). Места княжеских остановок иногда находились в каком-либо населенном пункте, но очень часто и вне селений, в зависимости от маршрута следования княжеской дружины. В этих случаях они именовались «варями» (от необходимости варить горячую пищу во время привала). Именно в этом значении они дожили до середины XIV в., когда в духовной грамоте Ивана Красного упоминается право князей ставить коней «по станомъ и по варямъ»[164].

Эта система управления не была чисто русским явлением: ее проявления видим и на западноевропейском материале. При больших размерах малонаселенных княжеств подобные объезды были наиболее целесообразной формой управления, сбора дани, прокормления дружины, суда и управы. Вместе с тем из описания Константина Багрянородного со всей очевидностью вытекает то, что за достаточно ограниченный срок полюдья киевский князь с дружиной вряд ли физически мог лично объехать обширную территорию в несколько десятков тысяч квадратных километров и собрать дань со всех находившихся на ней селений. Судя по всему, «первичный» сбор дани осуществлялся непосредственно мелкими князьками дреговичей, кривичей, северян и т. д., свозивших ее в центр соответствующего племенного союза, а уже его князь доставлял собранные припасы к местам остановок киевской дружины. Именно там и происходил окончательный расчет киевского князя со своими данниками. Косвенно об этом свидетельствует упоминание древлянского князя Мала в описании сбора Игорем дани с древлян, помещенном в Начальной летописи под 945 г.[165]

Основная масса радимичей жила по реке Сож. Но добираться туда киевской дружине во время сбора полюдья было «не с руки», и, вероятно, радимичи отвозили предназначавшуюся ей дань на Днепр, к границе своих владений. Очевидно, именно здесь располагалась территория вервианов. Если полагать их одним из мелких племен, составлявших общность радимичей, снимается вопрос о сборе дани с радимичей во время полюдья киевских князей. Любопытно, что наше предположение подтверждается материалами Г.Ф. Соловьевой, сумевшей выявить восемь локальных групп на племенной территории радимичей, одна из которых располагалась как раз между Днепром и Сожем, где локализуются вервианы, упоминаемые Константином Багрянородным.

Что касается лендзанин, то из описания полюдья византийским императором следует, что они сидели на одном из притоков Днепра (выше Киева). Учитывая данное обстоятельство, в них предлагали видеть либо польских лендзян, продвигая их границу далеко на восток, либо жителей Луцка и его округи в бассейне Припяти, либо тех же радимичей (в последнем случае ссылались на летописную легенду о происхождении вятичей и радимичей от «ляхов»). Правда, этому противоречит другое описание лендзанин у Константина Багрянородного, согласно которому они обитали вместе с уличами и древлянами на печенежском пограничье.

Данное разногласие объясняется тем, что у византийского императора имелось два разновременных показания о лендзанинах: первое свидетельство – от русского информатора, а второе – от печенежского. В одном контексте с лендзанинами упоминаются летописные уличи. Выше уже говорилось, что до X в. они жили в районе Днепровских порогов, но позднее под напором печенегов вынуждены были отодвинуться к западу в междуречье Южного Буга и Днестра: «И беша седяще углице по Днепру вънизъ, и по семь приидоша межи Бъгъ и Днестръ, и седоша тамо»[166].

Можно предположить, что в результате данной миграции уличей одно из подразделений этого племенного союза, а именно лендзанины, не пожелало или не смогло перейти вместе с остальными сородичами, а переселилось ближе к кривичам, где его и застает показание русского информатора Константина Багрянородного. Византийский император не смог сопоставить эти сведения с более ранним печенежским свидетельством, и в итоге на страницах его труда лендзанины оказались локализованными в двух абсолютно разных местах.

Для нас выяснение этого вопроса интересно тем, что позволяет вычленить из состава по крайней мере двух восточнославянских образований входившие в них более мелкие племена (вервианы в составе радимичей и лендзанины, как часть уличей).

Судя по всему, как уже говорилось выше, такой же частью племенного союза кривичей являлись называемые летописцем полочане. При этом, на наш взгляд, полочане являлись доминирующим племенем кривичского племенного союза. Об этом говорит тот факт, что в перечне племен, участвовавших в походе 907 г. на Византию, полочан нет (упоминаются в целом кривичи), хотя они, несомненно, в нем участвовали. Во всяком случае, в заключенном по итогам этого похода договоре Олега с греками предусматривалась выплата дани для русских городов, в том числе и для Полоцка.

Приведенные выше примеры со всей очевидностью свидетельствуют о том, что упоминаемые автором Начальной летописи восточнославянские этнонимы (кривичи, радимичи, уличи и т. д.), так же как и западнославянские (ободриты, лютичи и т. д.), являются не чем иным, как племенными союзами, в состав которых входили отдельные племена.

Не все исследователи согласились с этим выводом. Так, по мнению А.А. Горского, «в науке племенами принято именовать общности, члены которых объединены кровнородственными связями». Но являлись ли таковыми славянские догосударственные образования? На его взгляд, нет. Думать так позволяют источники по истории западных соседей славян – германцев. Их прежняя этнополитическая структура, известная по римским источникам I–II вв. н. э., в ходе миграций Великого переселения народов практически полностью разрушилась. Общности V–VII вв., времени образования германских государств на территории завоеванной Западной Римской империи, уже не соответствовали германским племенам начала н. э.

Очевидно, и у славян в ходе их широкого расселения, вызванного «Великим переселением народов», шли аналогичные процессы. К сожалению, источники молчат о времени и обстоятельствах формирования подобных общностей у славян. Пытаясь приоткрыть завесу времени, А.А. Горский обратил внимание на имена славянских общностей, которых известно около ста. Три этнонима – хорваты, сербы и дулебы – фиксируются в различных частях славянского мира. Очевидно, это – уцелевшие в эпоху расселения славян названия прежних (до VI в.) племен, когда для славянского мира, равно как и германцев, была характерна прежняя племенная структура.

Подавляющее же большинство славянских этнонимов времени после Великого переселения народов составляют названия, образованные от местности обитания (например, мораване, говоляне – живущие соответственно на реках Мораве и Гаволе, моричане – обитающие у Морицкого озера). При этом в большинстве случаев местности проживания, по которым получали имена славянские общности, находились на территории, занятой славянами в процессе их расселения. На взгляд А.А. Горского, это означает, что подобные этнонимы являлись новыми и появились только при заселении, тогда как для «племен» в собственном смысле этого термина характерна устойчивость этнонима – одного из главных индикаторов этнической самоидентификации (именно это видим на примере сербов, хорватов и дулебов). Тот факт, что у славян происходило массовое появление новых этнонимов, дало основание историку утверждать, что скрывавшиеся под этими именами общности являются новообразованиями, сложившимися в результате миграций из осколков прежних племен или путем смешивания группировок разной племенной принадлежности.

Тем самым исследователь пришел к выводу о неплеменном характере славянской догосударственной этнополитической структуры, сложившейся после Великого переселения народов. Тем самым, по его мнению, славянские догосударственные общности неверно называть племенами или союзами племен. Поэтому А.А. Горский предложил применять к ним термин, употребляемый в византийских источниках, – славинии (от словене – славяне). Термин αι Σκλαβηνιαι впервые встречается в византийских источниках у Феофилакта Симокаты в отношении поселившихся в VII в. на Балканах славян и означал как район расселения одной из славянских общностей, так и совокупность здешнего населения, а также особую общественную структуру, позволявшую славянам регулировать внутренние отношения. Очевидно, именно в этих значениях употребляет данный термин и Константин Багрянородный.

Но насколько справедливы подобные рассуждения? В свое время византийские власти хорошо запомнили урок, преподанный им вестготами, когда в 376 г. римляне вынуждены были пропустить их, спасавшихся от натиска гуннов, через Дунай и компактно поселить в провинции Мезия. При этом вестготы сохранили привычную для них свою племенную структуру. В итоге уже через два года, в 378 г. в битве у Адрианополя, они разбили римскую армию, что в известной мере послужило одной из причин окончательного раздела Римской империи в 395 г. Поэтому, когда через несколько столетий византийцы вынуждены были пропустить славян на свою территорию, они стремились расселять их разрозненно. При этом отдельные славянские племена пользовались известной автономией в делах внутренного управления и именовались «славиниями». При этом главным для Константинополя являлось стремление не допустить образования крупных племенных союзов, которые могли бы резко изменить баланс сил. И хотя Константин Багрянородный и употребляет привычный ему термин для характеристики восточных славян, понятно, что он не отражает особенностей населения Восточной Европы.

Изучение исторической географии всех славянских племен позволяет решить вопрос о их родственных связях. В литературе считается, что после великого расселения славян у них сложилась двухступенчатая структура территориальных образований: несколько небольших общностей объединялись в более крупное целое. Первые из них традиционно принято называть племенами, а вторые – союзами племен. Именно такую структуру славянского мира мы могли наблюдать у западных славян, тогда как применительно к восточным славянам в источниках сохранились сведения только о племенных союзах и практически не известны наименования входивших в них племен.

Как говорилось выше, это связано с особенностями Источниковой базы. С VIII в. началась непрерывная германская экспансия на восток, получившая в российской и польской историографии с середины XIX в. название Drang nach Osten (Натиск на Восток). Борьба славян за свою независимость продолжалась несколько столетий, и именно этому обстоятельству мы обязаны той массе сохранившихся источников, которая позволяет едва ли не исчерпывающим образом охарактеризовать племенную структуру здешнего славянского мира.

Особый интерес для нас представляет то, что источники (императорские и папские грамоты) называют, к примеру, в области лютичей ряд еще более мелких общностей: нелетичи, лисини, минтга, дассиа (или доксаны), любушане. Наиболее показателен в этом плане пример входившего в состав племенного союза лютичей племени укрян, внутри которого источники называют еще более мелкие племена и населенные ими округа: речане, плоты, хорицы, мезиричи, грозвины, ванзлы, востроги. Относительно них в литературе было высказано мнение, что, судя по названиям, они являлись мелкими территориальными образованиями. Однако, на наш взгляд, следует говорить, что названные образования являлись не чем иным, как кланами, представлявшими собой родовые общины. Это позволяет говорить о том, что структура славянского общества была не двухступенчатой (как до сих пор полагают многие), а трехчленной: в состав племенных союзов входили отдельные племена, состоявшие из кланов.

Подобная трехчленная структура была характерна не только для лютичей. Аналогичную картину видим у соседей лютичей – сорбов. Источники называют в области их расселения целый ряд кланов, причем для некоторых известен даже ареал обитания. Среди них упоминаются: вета, тухурины, понзовы (с укрепленным центром Цейц), струпеницы, геры, брисинги, плисны (от реки Плисны), звики, добны, нацги, орлы.

Такое же деление было характерно не только для славян, но и для их соседей. К примеру, пруссы представляли собой племенной союз, состоявший из почти десятка племен со своими диалектами прусского языка. Их названия дали имена отдельным территориям (самбы из Самбии, натанги из Натангии, помезане из Помезании, погезане из Погезании, вармийцы из Вармии, надровы из Надровии, барты из Вартий, галинды из Галиндии (последние иногда рассматриваются как отдельный народ, хотя и близкий к пруссам). В свою очередь, эти племена делились на еще более мелкие единицы. К примеру, по свидетельству Петра из Дусбурга (в русской историографии XVIII в. он значился как Петр Тевтобургский), Самбия была поделена на 15 более мелких единиц, названия которых зачастую совпадают с прежними немецкими именами городов современной Калининградской области, что позволяет довольно точно локализовать их. При этом важно отметить, что племенные союзы обычно формировались вокруг одного более сильного племени. Так, первенствующую роль в прусском племенном союзе играли самбы, которые могли в случае войны выставить до 4 тыс. конных и 40 тыс. пеших воинов[167], тогда как остальные племена довольствовались 2 тыс. конницы.

Для обозначения наиболее мелкой единицы внутри славянского мира мы предпочитаем использовать термин «клан» (от кельтского klann – отпрыск, потомство). Связано это с тем, что подобное членение общества наиболее долго сохранялось именно у кельтов (особенно в Ирландии и Шотландии). Первоначально у кельтских народов он был синонимом рода, а позднее, в период разложения родовых отношений, обозначал группы кровных родственников, потомков одного древнего рода, носивших имя предполагаемого родоначальника. Клановая система отражалась в названиях племен (ирландские Clann Cholmain, Clann Mailgura). Аналогичную картину видим у восточных славян. Судя по «Повести временных лет», радимичи и вятичи получили свои названия от своих легендарных родоначальников Радима и Вятко[168]. Это доказывает, что нельзя отрицать кровнородственную основу восточнославянских объединений, как это делает А.А. Горский.

Более важным представляется то обстоятельство, что в наиболее глухих уголках Европейского континента клановая система дожила до Нового времени, и это позволило этнографам зафиксировать ее главные особенности. Клан имел определенную земельную собственность, которая фактически являлась неотчуждаемой и распределялась между его представителями. Клан нес ответственность за преступления своих членов, обеспечивал их защиту в суде, а изгнание из него воспринималось как тяжелейшее наказание.

Еще обстоятельство представляется более важным. А.А. Горский, анализируя славянские этнонимы, предположил, что только три из них – хорваты, сербы и дулебы – являются названиями древних, еще «праславянских» племен. Однако проделанный нами обзор расселения славян показывает, что таких примеров племен с одинаковыми или схожими названиями гораздо больше. Таковы дреговичи Припятского Полесья и драгувиты, жившие западнее современных Салоник. Этноним балканского племени север тождествен названию восточнославянских северян. Укажем на днепровских полян и западных полян, восточнославянских древлян и древан из племенного союза ободритов, обитавших на Эльбе, восточнославянских волынян и волинян из поморских славян.

На Балканском полуострове в Западных Родопах локализуется племя смолян, а среди полабских славян имелись смолинцы, проживавшие на правобережье низовьев Эльбы. Еще в XIX в. была высказана мысль о том, что с этими племенами каким-то образом может быть связано название русского Смоленска, имя которого, поданным филологов, действительно восходит к этнониму «смоляне» (Смоленск – город смолян). Не исключено, что смоляне Балканского полуострова, смолинцы Полабья и смоляне Верхнего Поднепровья некогда составляли единое «праславянское» племя, впоследствии расчлененное и разбросанное по разным регионам в результате великой славянской миграции. Примерно та же ситуация складывается при сравнении имен племени стодоран и Стодорской долины на западе Балканского полуострова, названий племени нишан (из лужицких сорбов) и сербского города Ниш.

К востоку от чехов по реке Мораве, левому притоку Дуная, жили моравы, получившие по ней свое имя. Южнее, в бассейне другой реки Моравы, правого притока Дуная, обитали мораване, судя по всему являвшиеся частью «праславянского» племени. Можно ли считать названия племен, образованные от местности обитания, как полагает А.А. Горский, появившимися сравнительно поздно и не сохранившими имя прежнего «праславянского» племени? На этот вопрос необходимо дать отрицательный ответ, если вспомнить о таком широко распространенном явлении, как перенос топонимов (в том числе и гидронимов), когда переселенцы на новых местах своего обитания называли природные и географические объекты привычными именами.

Согласно изложенным примерам, у нас складывается до десятка подобных параллелей. Это парадоксальным образом совпадает с тем, что, судя по археологическим данным, во второй половине 1-го тыс. н. э. фиксируется около десятка объединений славян. В этой связи намечается возможность попытаться связать те или иные славянские археологические культуры с именами «праславянских» племен. Однако этот вопрос достаточно сложен и нуждается в дальнейшем изучении, в ходе которого должны быть привлечены не только письменные источники, но и данные археологии, топонимики и других дисциплин.

Укажем еще на одно обстоятельство. Нередко приходится сталкиваться с довольно упрощенной картиной славянского расселения, когда говорится о том, что первоначально славяне разбились на три большие группы: венедов, склавен и антов, из которых соответственно выделились западные, южные и восточные славяне, позднее раздробившиеся на отдельные племенные союзы. Но этому противоречит целый ряд наблюдений.

В частности, в соответствии с указанной схемой обычно полагали, что новгородские словене оказались в Приильменье путем постепенного продвижения в бассейн озера Ильмень с юга, из Поднепровья. Это вполне укладывалось в теорию, согласно которой восточные славяне произошли непосредственно от антов.

Однако этому противоречили известные еще с начала XX в. некоторые данные этнографии, антропологии, языкознания и топонимики, позволяющие поставить вопрос о близости новгородских словен со славянами Польского Поморья и их западном происхождении. В частности, это было достаточно убедительно показано на основе лингвистического анализа языка Первой новгородской летописи. Об этом же свидетельствует и анализ гидронимов в районе Ильменя, говорящий о том, что новгородские словене сравнительно рано оторвались от основного славянского массива и какое-то время проживали изолированно от него.

Загадкой для исследователей долгое время являлось то, каким образом славяне из Польского Поморья могли добраться до окрестностей Новгорода, – археологические материалы Повисленья и бассейна Немана не обнаруживают каких-либо следов этой предполагаемой миграции. И только в конце XX в. В.В. Седовым было доказано, что миграция славян на Волхов действительно шла, но не сухопутным (как предполагали предыдущие исследователи), а морским путем – вдоль восточного побережья Балтики. Это объясняется тем, что непроходимые лесные массивы обходились переселенцами.

Топонимическими следами этой миграции новгородских словен до сих пор являются названия города Вентспилс и протекающей через него реки Венты, образованные от имени славян-венедов, о чем более подробно будет сказано позднее. При этом следует отметить, что подобный пример миграции на очень далекое расстояние не является единственным. В частности, как показал В.В. Седов, один из переселенческих потоков, связанных с движением готов, прослеживается примерно во II в. н. э. из Волыни в Самарское Поволжье, где в III–IV вв. фиксируются сходные с волынскими археологические древности славкинского и лбищенского типов.

Археологические материалы также позволяют выявить пути миграции другого восточнославянского племени – северян. Следы их пребывания на Днепровском левобережье четко отождествляются с роменской археологической культурой. При всей ее общности с другими славянскими археологическими культурами у нее имеется ряд небольших, но важных для нас особенностей. Одной из них является тип отопительных сооружений: печи в виде подбоя, вырезанные в стенке котлована или специальном гляном подбое. Эти печи известны на всем пространстве Северской земли и являются практически единственным типом отопительных сооружений начиная с середины VIII в. вплоть до рубежа IX–X вв. Это говорит о глубоко устойчивом традиционном типе печи. Есть все основания полагать, что первые носители роменской культуры пришли из тех районов, где этот тип печи успел сложиться. Аналогии данного типа печей находим на памятниках VII – первой половины VIII в. в Нижнем Подунавье, там, где, согласно византийским источникам, находилось крупное славянское объединение север.

Таким образом, история расселения славян оказывается более сложной, чем это представляется современным историкам, и еще ждет своего исследователя.

Литература

Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979; Он же. Восточные славяне в VI–XII вв. М., 1982 (Археология СССР); Он же. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995; Русь в IX–X вв.: Археологическая панорама. М., 2012; Пархоменко В.А. Древляне и поляне // Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. XXXI. Л., 1926; Рыбаков Б.А. Поляне и северяне // Советская этнография. Вып. 6–7. М., 1947; Русанова И.П. Курганы полян X–XII вв. М., 1966; Хабургаев Г.А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи с задачами реконструкции славянского глоттогенеза. М., 1979; Моця А.П. Население Среднего Поднепровья IX–XIII вв. (по данным погребальных памятников). Киев, 1987; Он же. Погребальные памятники южнорусских земель IX–XIII вв. Киев, 1990; Славяне Юго-Восточной Европы в предгосударственный период. Киев, 1990; Петрашенко В.О. До проблеми археологічної інтерпретації літописних полян // Старожитності Русі-України. Київ, 1994; Она же. Літописні поляни: міф чи реальність? // Восточноевропейский археологический журнал. 2000. № 2; Моця О.П. Поляни-русь та інші літописні племена півдня Східноі Європи // А се его сребро. Київ, 2002; Толочко А.П. Воображенная народность // Ruthenica. Т. 1. Київ, 2002; Рудич Т.О. Антропологiчний склад населения пiвнiчних районiв України X–XIII ст. (правий берег Днiпра) // Vita antiqua. Київ, 2003. № 5–6; Комар А.В. Киев и Правобережное Поднепровье // Русь в IX–X вв.: археологическая панорама. М.; Вологда, 2012; Он же. Поляне и северяне // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010 год. М., 2012; Русанова И.П. Территория древлян по археологическим данным // Советская археология. 1960. № 1; Звиздецкий Б.А. Городища IX–XIII ст. на территории летописных древлян: Автореф. дисс. … к. и. н. М., 1990; Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995; Село Київської Русi (за матерiалами пiвденнорусьских земель). Київ, 2003; Баран В.Д. Ранні слов’яни між Дністром і Прип’ятю. Київ, 1972; Русанова И.П. Славянские древности между Днепром и Западным Бугом. М., 1973; Седов В.В. О юго-западной группе восточнославянских племен // Историко-археологический сборник. М., 1962; Трубачев О.Н. Ранние славянские этнонимы – свидетели миграции славян // Вопросы языкознания. 1974. № 6; Смиленко А.Т. Союзы племен и археологические культуры // Славяне Юго-Восточной Европы в предгосударственный период. Киев, 1990; Etnogeneza Hrvata. Zagreb, 1995; Karatay O. In search of the lost tribe. Cǫrum, 2003; Paščenko J. Podrijetlo Hrvata i Ukrajina. Rijeka, 2006; Bijeli Hrvati. Sv. 1. Rijeka, 2006; Майоров А.В. Великая Хорватия: этногенез и ранняя история славян Прикарпатского региона. СПб., 2006; Heršak E., NikšicQ B. Hrvatska etnogeneza // Migration and Etnic Themes. 2007. Vol. 23. № 3; Федоров Г.Б. Тиверцы // Вестник древней истории. 1952. № 2; Добродомов И.Г. Два булгаризма в древнерусской этнонимии // Этнонимы. М., 1970; Рабинович Р.А. «Поганые толковины»: о происхождении тиверцев // Stratum plus. Кишинев, 2011. № 5; Он же. «Поганые толковины»: о происхождении тиверцев // Там же. 2011. № 5; Рабинович Р.А., Рябцева С.С. Особенности развития древнерусской культуры в Пруто-Днестровском междуречье // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света. СПб., 2009; Рыбаков Б.А. Уличи // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. 35. М., 1950; Трубачев О.Н. О племенном названии уличи // Вопросы славянского языкознания. Вып. 5. М., 1961; Сміленко А.Т. З історії літописних уличів // Етнокультурні процеси в Південно-Східній Європи в I тисячолітті н. е. Київ, 1999; Рабинович Р.А. «Волки» русской летописи (о тотемическом происхождении этнонима «уличи») // Стратум. СПб., 1997; Он же. От ултинзуров к уличам, или Предыстория одного летописного племени // Stratum plus. 2001–2002. № 5; Он же. Уличи и тиверцы в оценках историографии // Там же. 2003–2004. № 5; Борисова М.В. Питання похождения уличiв в iсторiографiї // Науковi працi Чорноморьского державного унiверситету iменi Петра Могили комплексу «Києво-Могилянська академiя». Сер. Iсторичнi науки. Миколаїв, 2009. Т. 94. Вип. 81; Багалей Д.И. История Северской земли до половины XIV ст. Киев, 1882; Самоквасов Д.Я. Северянская земля и северяне по городищам и могилам. М., 1908; Григорьев А.В. Северская земля в VIII – начале IX в. по археологическим данным. Тула, 2000; Он же. Население междуречья Днепра и Дона в VIII – первой половине IX в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010 год. М., 2012; Рыбакоў Б.А. Радзімічы // Працы сэкцыі археологіі Беларускай Акадэміі наук. Т. III. Менск, 1932; Богомольников В.В. Радимичи (по материалам курганов X–XII вв.). Гомель, 2004; Макушников О.А. О некоторых культовых памятниках земли радимичей // Слов’яни и Русь у науковій спадщинні Д.Я. Самоквасова. Материалы історико-археологічного семинару. Чернігів, 1993; Он же. Гомельское Поднепровье в V – середине XIII вв. Социально-экономическое и этнокультурное развитие. Гомель, 2009; Фетисов А.А., Щавелев А.С. Русь и радимичи: история взаимоотношений в X–XI вв. // Стародавній Іскоростень і слов’янскі гради VIII–X ст. Київ, 2004; Арциховский А.В. Курганы вятичей. М., 1930; Никольская Т.Н. Земля вятичей. К исследованию бассейна верхней и средней Оки IX–XIII вв. М., 1981; Смокотина Д.В. Вантит – город вятичей // Вестник Томского государственного университета. Сер. История. 2008. № 1 (2); Успенская А.В. Курганы Южной Белоруссии X–XIII вв. // Труды ГИМ. Вып. 22. М., 1953; Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970; Лысенко П.Ф. Дреговичи. Минск, 1991; Николаев С.Л. Следы особенностей восточнославянских диалектов в современных великорусских говорах. I. Кривичи // Балто-славянские исследования. 1986. М., 1988; Енуков В.В. Ранние этапы формирования смоленско-полоцких кривичей. М., 1990; Штыхов Г.В. Крывічі. По матэрыалах раскопак курганоў у Пауночнай Беларусі. Мінск, 1992; Горский А.А. Кри вичи и полочане в IX–X вв. (вопросы политической истории) // Древнейшие государства Восточной Европы. 1992–1993 гг. М., 1995; Шмидт Е.А. Кривичи Смоленского Поднепровья и Подвинья. Смоленск, 2012; Жих М.И. К вопросу об этнической принадлежности кривичей // Вестник Липецкого государственного педагогического университета. Серия Гуманитарные науки. 2013. Вып. 1(8); Носов Е.Н. Новгородское (Рюриково) городище. Л., 1990; Петренко В.П. Погребальный обряд населения Северной Руси VIII–X вв. Сопки Северного Поволховья. СПб., 1994; Конецкий В.Я. Древнерусские летописные племена: проблема интерпретации (на примере ильменских словен) // Новгород в культуре Древней Руси. Новгород, 1995; Петров Н.И. Поволховье и Ильменское Поозерье в IX–X вв. СПб., 1996; Конецкий В.Я. Этнические процессы второй половины I тыс. на Северо-Западе в контексте истории хозяйства // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Новгород, 1998; Он же. Раннеславянская культура Северо-Запада. Опыт построения теоретической модели // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 13. Новгород, 1999; Он же. Древнерусские погребальные памятники центральных районов Новгородской земли (К генезису бескурганных форм – грунтовых могильников и жальников) // Там же. Вып. 28. Великий Новгород, 2014; Носов Е.Н., Горюнова В.М., Плахов А.В. Городище под Новгородом и поселения Северного Приильменья (новые материалы и исследования). СПб., 2005; Носов Н.Е. Новгородская земля: Северное Приильменье и Поволховье // Русь в IX–X вв. Археологическая панорама. М., 2012; Соловьева Г.Ф. Славянские союзы племен по археологическим материалам VIII–XIV вв. н. э. (вятичи, радимичи, северяне) // Советская археология. Вып. XXV. М., 1956; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. 2-е доп. изд. М., 1993.

Глава 5

Соседи восточных славян

Балты: литва, аукштайты, жемайты (жмудь), латгалы (летьгола), селы, земгалы (земигола), курши (корсь), скалвы, пруссы, ятвяги, голядь. Финно-угры: емь (ямь), сумь (суоми), эсты (чудь), выру, сету, ливы, водь, норома, корела, ижора, саамы (лопь), весь, чудь заволоченая, тоймичи, меря, мурома, мещера, мордва, эрзя и мокша, буртасы, вяда, марийцы (черемисы), пермь, печора, югра

В своем продвижении в лесную зону славяне столкнулись с ее древними обитателями. Северную половину Восточной Европы вплоть до Уральских гор и далее до Западной Сибири с глубокой древности заселяли балты и финно-угорские племена. Выделение отдельных славянских племен в результате процесса колонизации связано с тесным взаимодействием славян с указанными этносами, что делает необходимым остановиться на их характеристике.

Балты

Сам термин «балты» является неологизмом кабинетного происхождения, который употребляется в научной литературе с середины XIX в. и предназначается для обозначения особой языковой общности народов, живущих по восточному побережью Балтийского моря. Впервые в 1845 г. его предложил использовать немецкий профессор Георг Нессельман (1811–1881) вместо ранее применявшегося термина «лето-литовцы».

В античных и средневековых источниках балты именуются айстами или аэстиями. Так германцы именовали своих восточных соседей. От них этот термин воспринял в конце I в. н. э. Тацит. В своем сочинении Getica Иордан отводит аэстиям в VI в. значительные пространства Восточной Европы. По его данным, они жили, с одной стороны, по берегам Балтийского моря, где соседствовали с видивариями – обитателями низовьев Вислы, с другой стороны соприкасались с тюркским племенем акациров, обитавшим в бассейне нижнего течения Дона[169]. В VI в. имя айстии (остин) фигурирует в англосаксонском переводе произведения Орозия. Аэстиев упоминает также биограф Карла Великого Эйнгарт. Последний раз они названы в сочинении скандинавского путешественника Вольфстана (890 г.) и в хронике Адама Бременского (1075 г.).

Древнерусские летописи термина «аэстии» не знают, но зато им хорошо известны отдельные их племена – литва, жмудь, летьгола, земигола, корсь, пруссы, ятвяги и голядь.

Название племени литва, послужившее основой будущей литовской народности и названием Великого княжества Литовского, упоминается уже в недатированной части «Повести временных лет»[170], а в западноевропейских источниках встречается впервые под 1009 г. в Кведлинбургских анналах (в рассказе о гибели миссионера Бруно Бонифация на границе Литвы и Руси)[171]. Начиная с XII в. литва достаточно часто упоминается в немецких и польских источниках. Основной территорией этого племени служил бассейн реки Нярис в нынешней юго-восточной Литве. В этой связи следует сказать, что в литературе было высказано мнение о связи этнонима «Литва» с рекой Лиетавой (Lietava), притоком Няриса.

Западнее литвы, в поречье Немана, жило родственное ей племя аукштайтов (первое упоминание в хронике Петра из Дусбурга при описании событий 1294 г.)[172]. На северо-западе современной Литвы находились земли жемайтов, которые в русских и польских источниках известны как жмудь. Имена этих племен достаточно прозрачны: в литовском языке известны слова zemutinus – «нижний» и aukstutinis – «верхний». И хотя в дальнейшем аукштайты и жемайты вместе с литвой консолидировались в единый литовский этнос, они до сих пор выделяются в отдельные этнографические группы литовцев с присущими им диалектами. Впрочем, далеко не все исследователи связывают жемайтский диалект с древними жемайтами. В литературе известно мнение о его формировании в XV–XVI вв. в условиях взаимодействия литовского языка с куршским. Основными занятиями литовских племен было земледелие и скотоводство.

Латгалы (или, как они именуются летописцем, летьгола) были обитателями нынешней восточной Латвии, где до сих пор известна историческая область Латгалия. И хотя впоследствии латгалы составили ядро формировавшейся латышской народности, полного слияния так и не произошло. И ныне в составе латышей существует этническая группа латгальцев, говорящих на латгальском языке. В отличие от других латышских говоров он сохранил больше архаичных черт древнего племенного языка. Хотя часть языковедов признает его самостоятельным языком, современными властями Латвии он официально признается лишь как «историческая разновидность латышского языка».

Южными соседями латгалов являлись селы (от латыш. Sell). Эти два племени были очень близки между собой. В целом их разделяла Западная Двина. Севернее ее жили латгалы, а к югу – селы. Последние являются, по-видимому, одним из древнейших балтских племен. Думать так позволяет римская путевая карта, составленная в конце III – начале IV в., где обозначено Fluoius Sellianus (река селов). Они также упоминаются в «Хронике Ливонии» Генриха Латвийского[173]. К XV в. известия о селах исчезают из источников. «Повесть временных лет» селов не называет, и поэтому ряд исследователей полагают, что летописец включал их в состав латгалов.

Западную часть нынешней Латвии занимали земгалы (или зимегола русских летописей). «Повесть временных лет» называет их в перечне племен без указания географических координат[174]. Под 1106 г. летописец рассказывает о неудачном походе на земгалов полоцких князей Всеславичей[175]. К XI в. относятся сведения о земгалах в скандинавских надписях на камнях[176] и в сагах. В частности, одна из них – «Сага об Ингваре Путешественнике», относящаяся к 1035–1041 гг., сообщает, что Ингвар совершил поездку к этому народу для сбора дани[177]. Начиная с XIII в. земгалы подробно описываются в немецких хрониках, благодаря которым можно определить их местоположение на юге современной Латвии и севере Литвы. Память об этом народе сохранилась в названии исторической области Земгалия (Семигалия).

На восточном побережье Балтийского моря, примерно до реки Венты на востоке, не достигая Рижского залива на севере и низовьев Немана на юге, жили курши, или, как их именует «Повесть временных лет», корсь[178]. В западноевропейских источниках это племя известно с IX в. Последние упоминания о куршах как народе относятся к концу XVI в., а к середине следующего столетия вымерли последние носители куршского языка, оставив по себе память в названии Курляндии, соответствующих залива и косы.

Южными соседями куршей являлись скалвы, заселявшие земли по обеим сторонам нижнего течения Немана, включая часть восточного побережья Куршского залива. Судя по археологическим данным, они были родственны куршам, а согласно письменным источникам, входили в прусский племенной союз, и поэтому неудивительно, что «Повесть временных лет» их не упоминает.

В русских летописях неоднократно упоминаются пруссы. «Повесть временных лет» сообщает, что они жили на побережье Варяжского (Балтийского) моря[179]. Имя пруссов (или в латинском варианте – прецуны), как полагают исследователи, впервые появляется в IX в. в Мюнхенском кодексе Nomina diversarum provinciarum et urbium. К X в. относится опись земель Римско-католической церкви, в которой упоминается Pruzze – область, пограничная с Польшей и Русью[180]. В 965 г. о пруссах под именем «брус» писал посетивший западнославянские земли арабский путешественник Ибрагим ибн Якуб. В частности, он сообщает, что с Польским государством князя Мешка на востоке соседствует Русь, а на севере – брус[181].

В данном случае следует отметить, что смешение п и б в арабской фонетике представляет обычное явление. Арабский географ Ибн эль-Варди именует пруссов бераци, а Идриси отмечает землю Боросия в Прибалтике. Это название позднее встречается на европейских средневековых картах. Уже в XI в. имя пруссов известно скандинавам и полякам. О происхождении названия пруссов было высказано немало версий. Наиболее распространенной является та, что возводит их название к готскому слову prus – конь (в старославянском «прус» означает «кобыла»).

Русским летописям знакомы также ятвяги. Польские и немецкие источники именуют их также судавами или судинами. Тождество этих терминов видно из указа императора Сигизмунда, в котором дословно говорилось: «Terram vocatam Suderlant alias Jetven» («Земля, называемая Судовией или Ятвягией»). На основе этого была высказана точка зрения, что ятвяги входили в прусский племенной союз и были ветвью судавов (одного из прусских племен). По свидетельству Петра из Дусбурга, у них было 6 тыс. конных воинов[182]. И все же нужно признать, что этническая принадлежность ятвягов не вполне ясна. Некоторыми исследователями они причисляются к литовцам. Другие полагают, что здешнее население говорило на языке, близком как к прусскому, так и литовскому.

Название судови впервые упоминает еще Птолемей. По его сведениям, вместе с галиндами они жили к востоку от Вислы. Русский летописец именует ятвягов начиная с X в. Среди послов Руси в Византию под 945 г. называется некий «Ятвяг Гунарев»[183]. На этом основании ряд историков полагали, что уже в это время какая-то часть Ятвягии находилась в даннических отношениях к Руси. К 983 г. относится первое известие о военном походе киевского князя Владимира на ятвягов: «Иде Володимеръ на ятвягы, и победи ятвягы и взя землю их»[184]. В 1038 г. организуется новый поход: «Ярославъ иде на ятвягы»[185]. Походы киевских и волынских князей на ятвягов имели место и в XII в. С середины XIII в. ятвяги в русских летописях уже не упоминаются, хотя у польских хронистов они известны еще длительное время. В частности, Ян Длугош в XV в. сообщает, что областью их расселения было все Подляшье между русскими, мазовецкими и литовскими землями, а главным городом являлся Дрогичин. По М. Стрыйковскому (XVI в.), ятвяжские земли в древности простирались от Волыни до пруссов, и кроме их столицы Дрогичина, им же принадлежал Новогрудок[186].

В литературе были высказаны различные точки зрения о размерах ятвяжской территории. Суммируя их, можно говорить, что она занимала довольно большое пространство на стыке современных Польши, Литвы и Белоруссии. Значительные ее части постепенно вошли в состав Древнерусского государства и соседних стран. Свою независимость долго сохраняла лишь Сувалкия, последней утратившая самостоятельность в XIII в. под натиском немецких рыцарей. Полагают, что плотность населения Ятвягии могла составлять около трех человек на 1 кв. км, и, следовательно, в XII–XIII вв. общая численность ятвягов составляла около 50 тыс. человек.

Наконец, к балтским племенам исследователи относят голядь, чья территория лежала далеко от основного массива балтских земель. В перечне восточнославянских племен, помещенном в «Гетике» Иордана, имеется название Coldas[187]. По мнению ряда исследователей, в этом имени явно проступает голядь. Русские летописи застают это племя в XI–XII в. на реке Протве, левом притоке Оки[188]. Но, очевидно, тогда это были лишь остатки прежней голяди. Многочисленные следы балтской топонимии и гидронимики в бассейне Оки свидетельствуют, что в более раннее время она занимала гораздо более обширную территорию – от верховьев Клязьмы на севере до верховьев Жиздры на юге и от водораздела Днепра и Волги на западе до окрестностей Москвы на востоке.

Еще В.Н. Татищев сопоставил летописную голядь с античными галиндами и Галиндией – одной из земель Пруссии. С этим согласились ряд историков, полагавших, что голядь переселилась из Прибалтики вместе с вятичами и радимичами, о ляшском происхождении которых говорит «Повесть временных лет». Другие видели в голяди на Протве поселения пленников, переселенных древнерусскими князьями из Галиндии. Третьи на основе анализа топонимического материала настаивали, что летописная голядь была реликтом древнего автохтонного населения лесной зоны Восточной Европы, занимавшего ее обширные пространства с глубокой древности.

Позднее исследователи, опираясь на данные археологии, связали голядь с мощинской археологической культурой IV–VII вв. н. э. Начиная с VIII в. бассейн верховьев Оки осваивают славяне. Он протекал, по-видимому, достаточно активно и на территории южнее устья Угры завершился к XI–XII вв. Лишь по его северным окраинам к этому времени сохранялись отдельные очаги присутствия голяди. Окончательно же остатки балтского племени были славянизированы к началу XV в., когда в этом районе разворачивается широкая колонизационная деятельность московских князей.

Финно-угры

Так же как и балты, финно-угры являлись автохтонным населением Восточной Европы. Следует отметить, что слово «финны» не является самоназванием, а происходит из немецкого языка (от старонемецкого слова «фен» – болото). От германцев это название перешло к Тациту, от него в Западную Европу и далее распространилось по всему миру. Славяне обычно именовали финнов «чудью» (это слово одного корня с «чужой»).

Вопрос о том, где, когда и в каких конкретных условиях сложилась финно-угорская общность, активно обсуждался как среди лингвистов, так и археологов. Господствующей является точка зрения о формировании финно-угорской языковой общности в Волго-Камском регионе с прилегающими областями Среднего Приуралья.

Расселение финно-угорских племен на чрезвычайно обширной территории северо-востока Европы, взаимодействие с другими народами привело к их сравнительно ранней дифференциации. По данным лингвистики, первоначально обособилась восточная ветвь, легшая в основу угорских языков и племен. В дальнейшем от остального массива прафинского населения отделилась сначала пермская группа племен, а позднее выделились прибалтийско-финская и поволжско-финская группы. Таким образом, к концу 1-го тыс. н. э. финно-угры оказались разделенными на множество отдельных групп и племен.

Для жителей античного мира северо-восток Европы оставался практически неизвестным, и неудивительно, что первые письменные свидетельства о народах, заселявших этот обширный регион, дошли в своем большинстве от их соседей-славян в составе древнерусских летописей.

Самой западной частью финно-угорского этноса являлась прибалтийско-финская группа. По летописным данным и археологическим материалам на рубеже 1—2-го тыс. н. э. среди них выделяются следующие племена: эсты (в летописях – чудь), емь, сумь, корела, ливы, водь, ижора, весь и чудь заволоченая.

В южной части нынешней Финляндии обитали племена емь или ямь русских летописей и сумь (суоми), составившие основу современной финской народности. Относительно места первоначального расселения ями ведутся дискуссии. По одной из версий, ямь была автохтонным населением Финляндии, по другой – она пришла сюда не сразу, а расселялась между Ладожским озером и Северной Двиной, по третьей – являлась карельским племенем с северного побережья Ладоги. Высказывалась точка зрения, что первоначально ямь жила на Карельском перешейке и в Ингрии, откуда она была вытеснена корелой. Ее сторонники указывают, что основанная новгородцами в конце XIV в. крепость Ям (современный Кингисепп) получила свое название по местности, где когда-то жила ямь. «Повесть временных лет» называет ямь среди племен, плативших дань Руси[189]. Позднее она неоднократно упоминается летописцами на протяжении XI–XIV вв. при описании различных пограничных столкновений с Новгородом.

Полагают, что исконной землей обитания племени сумь являлась нынешняя Эстония. К VIII в. оно покидает прежние места и заселяет юго-западное побережье современной Финляндии, вытеснив отсюда на север прежнее саамское население и отчасти ассимилировав его.

Эсты (чудь) заселяли территорию современной Эстонии и острова Моонзундского архипелага. Античные авторы, в частности Тацит, упоминают племя аестиев, живших вблизи Вислы и собиравших янтарь на Балтийском побережье. Но к эстам и произошедшим от них современным эстонцам это имя имеет весьма опосредованное отношение. Термин «эсты» (как народ) впервые встречается в ливонских хрониках XIII в. (в частности, у Генриха Латвийского)[190]. Их название, унаследованное от античных писателей, средневековые авторы ошибочно понимали как образованное от слова «восток» (ost). Отсюда имя исторической области Эстляндия – Восточная земля. Нынешние эстонцы взяли этот книжный термин для обозначения своего народа лишь в период «национального возрождения» XIX в. До этого они именовали себя эстонским словом maarahvas (буквально «народ земли»).

Судя по всему, эсты являлись племенным союзом. Говорить об этом можно на основании свидетельства хрониста Ливонского ордена Генриха Латвийского, согласно которому в начале XIII в. территория современной Эстонии делилась на несколько областей, которые, в свою очередь, подразделялись на более мелкие кланы. Так, северо-восточная область Вирумаа (Вирония) состояла из пяти кланов. Позднее это деление исчезает, но в более глухих и отдаленных местах сохраняется еще долгое время и доходит до наших дней в виде отдельных этнографических групп, для которых характерны ясно выраженные языковые диалекты.

Данное обстоятельство свидетельствует о том, что процесс формирования прибалтийско-финских племен не закончился к рубежу 1—2-го тыс. н. э., а продолжался и в более позднее время. Расселявшиеся здесь с середины 1-го тыс. н. э. славяне смешивались с местными племенами, некоторые из которых, как сумь, вынуждены были покидать места прежнего обитания, другие оказывались ассимилированными, а третьи замыкались внутри себя.

По-видимому, остатками одного из таких финских племен, позднее вошедшего в состав эстонского народа, ныне является этнографическая группа выру, место жительства которой связано с исторической областью Вырумаа на юго-востоке страны, имеющая сильно выраженное региональное самосознание. Гораздо более известной является близкая к выру небольшая группа сету, заселяющая район, примыкающий с юго-запада к Псковскому озеру. В языковом отношении сету принадлежат к вырусскому диалекту южноэстонского наречия, но в этнографическом – самобытны.

К югу от эстов проживали ливы. Основной их территорией являлись земли, прилегающие к Рижскому заливу, в бассейне рек Даугавы и Гауи, а также в северной части Курземского полуострова. Впервые ливы упоминаются в «Повести временных лет» в перечне племен, плативших дань Руси[191]. Более подробные данные о них передает Генрих Латвийский. По его словам, ливы еще в XII в. платили дань Полоцку, но затем попали под власть немцев[192]. Именно от них значительная часть Прибалтики с XIII в. получила название Ливония. Общая численность ливов к началу XIII в. оценивается в 40–60 тыс. человек.

На востоке с эстами соседствовала водь, неоднократно упоминаемая в древнерусских и западноевропейских письменных источниках начиная с XI в. В позднейшее время водь жила на южном побережье Финского залива. Но не подлежит сомнению, что первоначально это племя занимало гораздо более обширную территорию. Об этом говорит хотя бы тот факт, что от этнонима данного племени производно название одной из новгородских пятин – Водской, охватывавшей огромную северо-западную часть Новгородской земли. В литературе высказывалось несколько мнений по поводу того, какую именно территорию занимала водь. Общим считается, что к концу 1-го тыс. н. э. поселения води располагались между Чудским озером и Невой, спускаясь далеко на юг, охватывая в том числе и районы южнее озера Ильмень.

На протяжении столетий территория води не оставалась неизменной. Археологические исследования показывают, что до начала X–XI вв. северо-западная окраина Новгородской земли являлась еще собственно водской. Но уже в XI–XII вв. здесь расселяются значительные массы древнерусского населения, в результате чего водь быстро ассимилируется со славянами. В XIII–XIV вв. собственно водской оставалась лишь прибрежная полоса Финского залива.

Говоря о води, следует остановиться на одном довольно примечательном факте. В «Повести временных лет» дается перечень племен, соседствовавших с Русью и плативших ей дань. Поскольку племена води являлись ближайшими соседями славян, следовало бы полагать, что они должны быть упомянуты в нем. Однако водь в этом перечне не названа, зато встречается название племени норома (в других списках нерева, нарова, норова, нерема и т. п.)[193]. Какое конкретное племя скрывается под этим этнонимом, понять трудно. Одни исследователи полагали, что это племя представляло осколок прежнего дофинского населения. Другие рассматривали норому как одно из литовских племен, близкое к жемайтам, указывая на то, что летописцем в перечне племен она помещена после корен (куршей) и перед ливами. Но изучение географической номенклатуры этого перечня показывает, что при перечислении племен летописец не всегда придерживался порядка их расселения. Так, весь помещена в том же перечне между мерей и муромой, а в другом месте – между муромой и мордвой. Понятно, что весь, жившая в районе Белоозера, никогда не соседствовала ни с муромой, ни с мордвой. Решая эту загадку, ученые обратили внимание на то, что один из древнейших новгородских концов (частей города) носил название Неревского, явно производного от этнонима племени норома. В литературе высказывалось мнение, что Неревский конец представлял собой одно из первоначальных поселений, при слиянии которых, собственно, и возник город Новгород. Следовательно, название этого новгородского конца связано с одной из тех племенных групп, которые вошли в состав складывавшегося в конце 1-го тыс. н. э. политического союза славянских и прибалтийско-финских племен. Поэтому достаточно убедительным оказывается мнение, связывающее это племя с рекой Наровой (современная Нарва) на северо-западе Новгородской земли. В этой связи следует напомнить о выдвинутой еще в XIX в. догадке, что под названием норома в русских летописях имеется в виду водь, точнее, одно из подразделений водского племенного союза. Отсюда становится понятным, почему в перечне племен «Повести временных лет» водь отсутствует.

О еще не завершившемся к началу 2-го тыс. н. э. процессе складывания отдельных прибалтийско-финских племен свидетельствует история племени корела. Сразу следует оговориться, что современные карелы не тождественны древнему племени, поскольку нынешняя карельская народность сформировалась в результате сложного этнического взаимодействия различных элементов. На рубеже 1—2-го тыс. н. э. корела заселяла земли, лежащие к западу от Ладожского озера.

Вопрос о происхождении племени корела остается дискуссионным. О месте ее обитания говорит название Карельской части Водской пятины, обнимавшей территории к западу от реки Волхов в Южном Приладожье. К концу X – началу XI в. относятся сведения скандинавских саг о походах викингов в Кирьяланд (Карельскую землю)[194]. Они подтверждаются тем, что, судя по археологическим данным, с X в. прослеживается существование поселения на месте позднейшего города Корела (ныне Приозерск), долгое время служившего административным центром корел.

Известия о кореле появляются в летописях лишь с XII в., а в новгородских берестяных грамотах с середины XIV в., когда она уже вошла в состав Новгородской земли[195]. Поэтому в финской литературе высказывалось мнение о сравнительно позднем появлении корелы в Приладожье. Согласно ему, предки финского и карельского племен в эпоху викингов вынуждены были расселяться с территории современной Эстонии. Сначала были освоены юго-западные области нынешней Финляндии, а затем небольшими группами расселение пошло в восточном и северном направлениях. В результате этого процесса в Северо-Западном Приладожье в XII–XIII вв. за счет переселенцев из Финляндии сформировалась корела. Другая точка зрения утверждает, что в формировании корелы главную роль играли выходцы с юго-востока, из района Ладоги. Еще одно мнение сводится к тому, что сюда переселилась часть племени весь, и при взаимодействии с выходцами из еми переселенцы стали основой корельского племени. Наконец, еще одна версия говорит о том, что ядром корелы явилось все же местное население при сильном влиянии со стороны Новгорода.

С проблемой формирования корелы тесно связана история племени ижора, которая, согласно данным XIII–XIV вв., занимала территорию бассейна Невы и часть побережья Финского залива. Первое летописное упоминание ижоры новгородской летописью относится к 1228 г.[196] Шведы и немцы называли Ижорскую землю Ингрией. Этот топоним упомянут впервые в булле римского папы Александра III (1159–1181), адресованной в 1172 г. главе шведской церкви упсальскому епископу Стефану, его подчиненным епископам, а также ярлу Гутторму. Существует точка зрения, что этноним этого племени происходит от названия левого притока Невы реки Ижоры (Ingere). Другие исследователи возводят его к личному княжескому имени Игорь или Ингварь. Ижора – сравнительно молодое этнообразование. На основе языковых данных исследователи полагают, что группа корелы, отпочковавшаяся от основной массы этого племени, осела на берегах Невы и южнее, образовав на рубеже 1-го и 2-го тыс. самостоятельную этническую единицу. Другие указывают на то, что потомки ижоры называли именно себя настоящей корелой.

К северу от корелы простирались земли саамов (летописная лопь). Именно от этого названия происходит название Лапландии (буквально «земля лопарей»). Саамы, жившие на крайнем севере Скандинавского и Кольского полуостровов, представляли собой разрозненные племена обитателей этого сурового края, мало связанные между собой. Об этом свидетельствуют наблюдения лингвистов над языком современных саамов. В настоящее время в нем насчитывается до десятка разных диалектов, объединяемых в две группы: западную (Норвегия, Швеция, часть Финляндии) и восточную (Россия, часть Финляндии). Различия между ними настолько велики, что некоторые из финских языковедов полагают их даже отдельными языками. Это со всей очевидностью свидетельствует о распаде прежней саамской языковой общности уже много столетий назад.

И хотя формально саамские языки образуют особую подгруппу финно-угорских языков, значительная часть лексики не находит соответствия в родственных языках. Поэтому ряд специалистов склонны выделять саамские языки в отдельную группу уральских языков наряду с самодийскими и финно-угорскими. Проводимые в последнее время генетические исследования позволили поставить вопрос об отнесении саамов к автохтонному населению, пришедшему на север Скандинавии вслед за отступлением ледника еще в эпоху неолита. Упоминание в уставе Ярослава Мудрого «о мостех» «Лопского ста» в Новгороде свидетельствует о новгородском влиянии на саамов уже в первой половине XI в.[197]

Но, пожалуй, самым заметным племенем северо-востока Европы являлась весь. Судя по всему, первое ее упоминание содержится в перечне племен, названных готским историком VI в. Иорданом, где он упоминает племя Vasina, что, очевидно, соответствует веси[198]. Арабские и западноевропейские авторы X–XIV вв. неоднократно упоминают о стране вису (ису, весу). Арабские путешественники сообщали о том, что сюда отправлялись за пушниной болгарские купцы, вывозившие шкурки бобров, белок, горностаев и т. п. Подтверждением служат довольно многочисленные находки арабских монет. Пушные богатства веси привлекали к себе внимание и скандинавов. Подобное внимание к этому народу не случайно – именно отсюда шел основной поток мехов, так высоко ценившихся на рынках Запада и Востока[199]. В литературе высказывалась точка зрения, что страна вису находилась в Среднем Прикамье, однако обычно ее отождествляют с весью и помещают к северу от Верхней Волги. Основанием для этой локализации послужило довольно точное указание

«Повести временных лет» о местообитании этого племени: «На Белеозере седять весь»[200]. Кроме того, летописец уточняет, что весь жила здесь искони: «А перьвии насельници… в Белеозере весь»[201]. До сих пор известны потомки летописной веси – вепсы – современный народ прибалтийско-финской группы, живущий чресполосно с русскими между Онежским и Белым озерами. Проводившиеся археологические исследования показали, что в древности весь занимала обширный район между Ладожским, Онежским и Белым озерами, спускаясь на юге до верховьев Мологи.

Восточным соседом веси являлась чудь заволочская. В русских летописях она упоминается лишь однажды: «В Афетове же части седять… весь, моръдва, заволочьская чудь, пермь, печера…»[202] Термин «Заволочье» известен по новгородским источникам со второй половины XI в. Так именовалась территория восточнее Белого и Кубенского озер, куда из Новгородской земли можно было добраться только водным путем через систему волоков. Ряд исследователей помещают чудь заволочскую на основании археологического материала в бассейне реки Ваги, по Сухоне и ее притокам, в верховьях Лузы.

В литературе еще в XIX в. высказывалась точка зрения, что термин «заволочская чудь» – обобщенное обозначение всех народов, живших в Заволочье. Думать так позволяет упоминание в «Слове о погибели Русской земли» тоймичей[203]. Они, очевидно, дали название рекам Верхней и Нижней Тойме, правым притокам Северной Двины, длиной: первая – около 100 км, вторая – 165 км. В истоках Верхняя Тойма близко подходит к верховьям Пинеги. В древности здесь, вероятно, существовала переволока и открывался прямой путь на север, к Белому морю. В своем нижнем течении Пинега делает большую петлю, поворачивая на юго-запад, чтобы затем влиться в Северную Двину. Для нас наибольший интерес представляет то, что, дойдя до самой северной точки этой петли, Пинега очень близко подходит к реке Кулой, впадающей в Мезенскую губу Белого моря. Здесь издавна существовал волок, на месте которого во второй половине 1920-х гг. даже был построен судоходный канал длиной 6 км. Примечательно, что, не доходя 167 км до устья Кулоя, с правой стороны в него впадает еще одна речка Тойма, длиной всего 23 км. Вероятно, именно она маркировала северную границу расселения тоймичей.

Об н. э.нической принадлежности судить трудно, поскольку они упоминаются источниками единственный раз – и именно в «Слове». Можно предположить, что они представляли собой одно из племен заволочской чуди. Другие исследователи склоняются к тому, что они являлись одним из пермских племен. За это говорит тот факт, что известна еще одна река Тойма, длиной 121 км, правый приток Камы, впадающий в нее в районе Елабуги. Это может свидетельствовать о миграционных процессах достаточно раннего времени.

Другую часть финно-угорских народов, к которой принадлежали меря, мурома, мещера, мордва, черемисы (марийцы), объединяют в поволжско-финскую группу.

Меря впервые упоминается под именем merens в труде историка VI в. Иордана[204]. Начальная летопись указывает географическое положение этого племени: «…а на Ростовьскомъ озере меря, а на Клещине озере меря же»[205]. Летописец упоминает мерю в числе северной группы племен, плативших дань варягам[206], а потом изгнавших их за море. Под 862 г. говорится о том, что Рюрик посадил одного из своих военачальников в Ростове: «И прия власть Рюрикъ, и раздая мужемъ своимъ грады, овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому Белоозеро»[207]. Упоминается меря и под 882 г., когда Олег, совершая поход на Киев, «поимъ воя многи, варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи». Захватив Киев, Олег «нача городы ставить, и устави дани словеномъ, кривичемъ и мери»[208]. В войске Олега, совершившем в 907 г. поход на Царьград, упоминается и меря, а в числе городов, которые должны были получить «уклады» после удачного похода, назван Ростов[209]. После этой даты имя мери исчезает со страниц летописей.

Судя по данным археологии и топонимики, территория мери была связана с восточной частью Волго-Окского междуречья. При этом ее земли заходили и на север от Волги, о чем еще в XVI–XVII вв. свидетельствовало название города Галич Мерский. Границы мери также определяются на северо-западе ее соседством с весью, на северо-востоке – с черемисой (марийцами), на востоке – с муромой, а на юге – с мещерой. При этом археологические памятники мери VII–XI вв. сконцентрированы, как и указывал летописец, в районах озер Неро и Плещеево у современных городов Ростов и Переславль-Залесский.

Сравнительно рано меря была полностью ассимилирована славянами и утратила свой язык. Считается, что потеря мерей своей этнической самостоятельности в центральной части ее территории завершилась уже к XII в., хотя отдельные островки мерянского населения в костромском Поволжье сохранялись еще в XII–XIII вв.

Другим финно-угорским племенем Поволжья являлась мурома. Сведения о ней скудны. До сих пор дискуссионным считается вопрос – являлась ли мурома самобытным финно-угорским племенем, или же была одним из мордовских племен, либо составляла часть мерянской племенной общности.

Под 862 г. Начальная летопись сообщает, что мурома являлась «первыми насельниками» Мурома, а территория племени охватывала нижнее течение Оки: «А по Оце реце, где втечеть в Волгу, мурома языкъ свой…»[210] Она также упоминается в числе племен, плативших дань Руси[211]. Ареал расселения муромы занимает небольшой регион размерами примерно 30x50 км (общей площадью около 360 кв. км), что подтверждается археологическими находками, фиксирующими племя на Оке в районе ее левых притоков Ушны и Унжи, а также правого притока Теши. Основу экономики муромы составляло животноводство. Разводили свиней, крупный рогатый скот, отчасти овец. Определенную роль играла промысловая охота, направленная на добычу пушнины. Земледелие носило подсобный характер.

Мурома была полностью ассимилирована славянами. Начало этого процесса относится к концу X в. Он протекал достаточно интенсивно, и к XII в. мурома окончательно утратила свою этническую самостоятельность.

К юго-западу от муромы лежали земли Мещерской низменности, которая получила свое название от племени мещера. В источниках мещера упоминается лишь в Толковой Палее XIII в. и поздних списках русских летописей, в перечне племен, живших на Оке. Болотистые места Мещеры, ее слабая заселенность привела к тому, что здешнее малочисленное население сохраняло свои этнические особенности довольно долго. В частности, о Мещерской земле, «иде же есть мордовский язык», в XVI в. упоминал А.М. Курбский в рассказе об одном из казанских походов[212].

Пожалуй, самым крупным племенем поволжско-финской группы являлась мордва. Наиболее раннее упоминание о мордве (mordens) содержится в труде историка VI в. Иордана. О стране Мордия – Mordi упоминает в своем сочинении «Об управлении империей» Константин Багрянородный[213]. «Повесть временных лет» локализует мордву в Среднем Поволжье: «А по Оце реце, где втечеть в Волгу… мордва свой язык…» – и указывает на ее даннические отношения с Русью: «А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемись, мордва…»[214] В дальнейшем летопись упоминает о мордве под 1103 г.: «Того же лета бися Ярославъ с мордвою, месяца марта въ 4 день, и побеженъ бысть Ярославъ»[215]. Говорится о мордве и ее племенных князьях при описании событий XII–XIII вв.

Археологические исследования показали, что формирование мордвы происходило в междуречьях Оки, Волги, Цны, Суры и Алатыря. Современная мордовская народность делится на два основных субэтноса – эрзя и мокша, сохранившие этнические самоназвания, говорящие на разных, хотя и близких языках, и несколько отличающихся между собой антропологически, а также более мелкие локальные группы (шокша, представляющие собой переходную группу между эрзей и мокшей, каратаи, считающиеся этнографической группой мокши, терюхане, являющиеся этнографической группой эрзя). В письменных источниках первое известие об этнониме «эрзя» (в форме арису) дошло до нас в письме хазарского царя Иосифа (X в.)[216], а об этнониме мокша в форме моксель (Maxel) – в записках фламандского путешественника Гильома Рубрука (XIII в.)[217].

По поводу происхождения этих субэтносов в литературе существует ряд версий. Некоторые исследователи полагают, что отдельные черты, отличающие эрзя от мокши, накапливались постепенно, по мере сложения двух крупных союзов мордовских племен, и восходят к началу 2-го тыс. н. э. Более предпочтительна другая версия, согласно которой в начале 2-го тыс. часть муромы под давлением славян перешла на правый берег Оки и расселилась в бассейне рек Теши и Пьяны, составив будущую эрзя. В формировании мокши, возможно, принимали участие представители мещеры.

«Слово о погибели Русской земли» упоминает буртасов[218]. Их обычно локализуют по правому берегу Средней Волги, между современными Сызранью и Волгоградом. Они известны здесь с достаточно раннего времени, а примерно в XI в. под давлением половцев продвинулись к северо-западу, в верховья Суры и частично Мокши и Цны. Западным пределом ареала их распространения можно считать протекающую на западе нынешней Пензенской области реку Буртас, длиной 57 км, левый приток Выши, впадающей в Цну, которая, в свою очередь, является притоком Мокши.

По поводу н. э.нической принадлежности было высказано множество взглядов, которые в целом можно свести к трем основным точкам зрения: аланской (отождествляет их с аланами), тюркской (предполагает их родство с волжскими булгарами, позднее ассимилировавшими их) и мордовской (считает их предками мишарей и мордвы), но согласиться с последними двумя вряд ли возможно, поскольку автор памятника знает булгар и мордву, четко отделяя их от буртасов.

Наконец, среди племен, бортничавших на великого князя, «Слово» называет «вяда». По поводу их локализации и этнической принадлежности идут споры. В свое время исследователи обратили внимание на один документ XVI в., где упоминается «Вятцкая мордва», жившая по реке Пьяне. Это позволило говорить, что вяда являлись одним из мордовских племен. Позднее было указано на латинские отчеты о поездках венгерского доминиканца Юлиана, дважды ездившего в 1235 и 1237 гг. за Волгу, чтобы отыскать и окрестить «Великую Угрию», т. е. Югру, откуда в свое время вышли венгерские племена. Во время своего путешествия монахи пришли «в землю сарацинов (т. е. язычников), называемую Вяда», в дождь и холод, в город Бунда. Князь города их любезно встретил и обещал креститься. Здесь они похоронили брата Герарда и отправились в Великую Булгарию[219]. Это указание позволяет локализовать местоположение вяда на правобережье Волги. Уточнить его позволяет упоминание реки Вад, длиной 222 км, левого притока Мокши.

Севернее мордвы, по берегам Волги и ее притоков, жили марийцы, или, как их именует летописец, черемисы. В литературе высказывалось мнение, что они были известны еще Иордану, который в перечне северных народов, якобы подвластных Германариху, вслед за чудью, весью, мерей и мордвой называет имнискаров, которых отождествляют с черемисами. Но более четкие сведения о них относятся уже к X в., когда в письме хазарского царя Иосифа упоминается племя Ц-р-мис[220]. «Повесть временных лет» локализует их местоположение на Средней Волге: «А по Оце реце, где втечеть в Волгу… и черемиси свой языкъ»[221]. Археологические данные показывают, что территорией первоначального расселения черемисов являлось правобережье Волги между устьями Суры и Цивиля, а также противоположный берег реки вместе с Нижним Поветлужьем.

Можно предположить, что марийская народность сложилась в результате слияния нескольких племен. Судить об этом можно по данным филологии, фиксирующей у современных марийцев четыре наречия, в свою очередь распадающиеся на отдельные диалекты. Горное наречие включает горный (правобережье Волги) и лесной (левобережье) диалекты. Северо-западное (ветлужское) наречие, близкое к горному, распространено у марийцев Нижегородской и Кировской областей. Луговое наречие подразделяется на йошкар-олинский, волжский, моркинско-сернурский, пектубаевский, сардаяльско-арборский и пижанский диалекты. Восточное наречие распространено к востоку от реки Вятки, в бассейне Камы и ее притоков, вплоть до Урала. При этом горное и луговое наречия имеют литературные формы, признаваемые государственными языками Республики Марий Эл.

Рудиментами древнего племенного членения является то, что в составе марийских этнографических групп различаются небольшие «земляческие», по месту жительства, подгруппы. К примеру, среди горных марийцев выделяются: на правобережье Волги – шурмары (сурские), кушырмары (кушергские), шошмары (еменгашские), марламары (еласовские), суасламары (живущие по соседству с чувашами), на левобережье – кожламары (лесные), вытламары (ветлужские), ардемары (ардинские), рыдемары (руткинские) и др.

Наконец, крайний северо-восток Европы занимала особая прикамская или пермская группа финно-угров. «Повесть временных лет» упоминает из них лишь пермь, жившую в Северном Прикамье, и печору, как племена, платившие дань Руси[222]. Под именем перми летописец, по всей видимости, подразумевал предков современных коми (пермь вычегодская) и коми-пермяков (великая пермь), а также удмуртов. Только этим можно объяснить близость удмуртского и коми языков.

Это же обстоятельство позволяет говорить о перми как совокупности отдельных близкородственных племен, однако отличавшихся между собой по языку. Следами этого является существование до сих пор внутри коми и удмуртов особых этнографических групп, некоторые из которых выделяются этнологами в качестве субэтносов.

Среди коми выделяются зыряне, составляющие большинство населения современной Республики Коми, вычегодцы (по течению Вычегды и ее притоков), вымичи (по реке Вымь, правому притоку Вычегды), ижемцы (на Средней Печоре и по берегам ее притоков – Ижмы и Усы), печорцы (по верхней Печоре), вишерцы (по левому притоку Камы), прилузцы (по верхнему течению Лузы, правому притоку реки Юг), сысольцы (в верхней и средней части бассейна Сысолы, левого притока Вычегды), удорцы (по верхнему течению Мезени и ее левого притока Вашки).

Среди коми-пермяков, проживающих на северо-западе нынешнего Пермского края, следует отметить язьвинцев (по реке Язьве, левому притоку Вишеры) и зюздинцев, получивших название по Зюздинской волости Глазовского уезда.

Удмурты делились на две основные исторические группы – ватку и калмез, получивших данные имена по рекам – главным районам их обитания. Первые жили по среднему течению Вятки, притока Камы. Вторые обитали южнее – по реке Кильмезь (левом притоке Вятки). В их культуре заметно сильное влияние тюркского мира, что вполне объяснимо тем, что южная часть удмуртов с конца 1-го тыс. н. э. долгое время находилась под влиянием Волжской Булгарии, а позже Казанского ханства. Кроме того, среди удмуртов известна группа бесермян (на северо-западе нынешней Удмуртии).

География расселения печоры является предметом дискуссий, хотя и связана с бассейном одноименной реки. Археологические раскопки 1980—1990-х годов выявили следы их поселений на Нижней Печоре, датируемые VI–X вв. Позднее они оказываются покинутыми. В настоящее время нет точного ответа, что произошло с их обитателями и куда они ушли в дальнейшем. Неясно, откуда они пришли на субарктические территории. Выдвигалась теория, что они были выходцами с Нижней Оби, другие полагали их выходцами с побережья Белого моря. Открытой остается и этническая принадлежность печоры. В ней видели самоедов, карел, представителей палеоазиатских народов, предков коми.

Еще дальше, в Северном Приуралье и Западной Сибири, жила югра. Границы ее расселения определяются историками по-разному. Обычно полагают, что территория югры на севере простиралась вдоль Северного Ледовитого океана от пролива Югорский Шар до устьев реки Таз, а к югу доходила до верховьев рек Лозьвы и Вишеры.

Литература

Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М., 1987 (Серия Археология СССР); Финны в Европе. VI–XV вв. Прибалтийско-финские народы. Историко-археологические исследования. Вып. 1. М., 1990; Вып. 2. М., 1990; Рябинин Е.А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси. К истории славяно-финских этнокультурных связей. Историко-археологические очерки. СПб., 1997; Финно-угры Поволжья и Приуралья в Средние века. Ижевск, 1999; Народы Поволжья и Приуралья. М., 2000; Прибалтийско-финские народы России. М., 2003; Sjögren A.J. Über die älteren Wohnsitze der Jemen. Ein Beitrag zur Geschichte der Tschudischen Volker in Russland. SPb, 1832; Бубрих Д.В. Не достаточно ли емских теорий? // Известия Карело-финского филиала АН СССР. Вып. 1. Петрозаводск, 1950; Шаскольский И.П. О емской теории Шегрена и ее последователях // Там же; Он же. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978; Сало У. Хяме и Сатакунта // Финны в Европе. VI–XV вв. Вып. 1. М., 1990; Едовин А.Г. Емь русских летописей // Европейский Север России: прошлое, настоящее, будущее. Архангельск, 1999; Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978; Лашук Л.П. Чудь историческая и чудь легендарная // Вопросы истории. 1969. № 10; Агеева Р.А. Об этнониме чудь (чухна, чухарь) // Этнонимы. М., 1970; Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Русь и чудь // Балто-славянские исследования. 1988–1996. М., 1997; Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII – 1270 г. Тексты, перевод, комментарий. М., 2002 (Древнейшие источники по истории Восточной Европы); Она же. «Ливонские правды» как исторический источник // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1979. М., 1980; Она же. Освободительная борьба ливов в начале XIII в. // Вопросы истории. 1982. № 1; Она же. Из истории взаимоотношений ливов с Русью (X–XIII вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1985. М., 1986; Рыжакова С.И. Ливы: опыт возрождения почти исчезнувшего народа. М., 2001; Конькова О.И. Водь. Очерки истории и культуры. СПб., 2009; Хвощинская Н.В. Племя водь и его культура в составе Новгородской земли // Великий Новгород и средневековая Русь: Сб. ст. М., 2009. С. 300–312; Кочкуркина С.И. Археологические памятники корелы (V–XV вв.). Л., 1981; Она же. Древняя корела. Л., 1982; Кочкуркина С.И., Спиридонов А.М., Джаксон Т.Н. Письменные известия о карелах. Петрозаводск, 1990; Кочкуркина С.И. Народы Карелии: история и культура. 2-е изд. Петрозаводск, 2005; Сакса А.И. Древняя Карелия во второй половине I – первой половине II тысячелетия н. э. Происхождение, история и культура населения летописной Карельской земли. Дисс. … д. и. н. СПб., 2007; Он же. Поселенческие центры летописной Карельской земли. Структура и внутренние межобщинные связи // Диалог культур и народов средневековой Европы. СПб., 2010; Кочкуркина С.И. Древнекарельские городища эпохи Средневековья. Петрозаводск, 2010; Лесман Ю.М. Хронология корельских могильников: взгляд из Новгорода // Stratum plus. 2012. № 5; Сорокин П.Е. Археологическое изучение средневековых памятников в Приневье. Новые данные по археологии Ижоры // Археологическое наследие Санкт-Петербурга. Вып. 2. Древности Ижорской земли. СПб., 2008; Стасюк И.В. Население Ижорской возвышенности в I – начале II тыс. н. э. // Stratum plus. 2012. № 5. С. 63–88; Голубева Л.А. Весь и славяне на Белом озере. X–XII вв. М., 1973; Кочкуркина С.И. Юго-Восточное Приладожье в X–XIII вв. Л., 1973; Она же. Курганы летописной веси X – начала XIII в. Петрозаводск, 1985; Она же. Памятники Юго-Восточного Приладожья и Прионежья. Петрозаводск, 1989; Голубева Л.А., Кочкуркина С.И. Белозерская весь (по материалам поселения Крутик IX–X вв.). Петрозаводск, 1991; Макаров Н.А., Захаров С.Д., Бужилова А.П. Средневековое расселение на Белом озере. М., 2001; Муллонен И.И. Топонимия Присвирья. Проблемы этноязыкового контактирования. Петрозаводск, 2002; Макаров Н.А. Русский Север: таинственное средневековье. М., 1993; Он же. Колонизация северных окраин Древней Руси в XI–XIII вв. М., 1997; Леонтьев А.Е. Археология мери. К предыстории Северо-Восточной Руси. М., 1996; Гришаков В.В., Зеленеев Ю.А. Мурома VII–XI вв. Учебное пособие. Йошкар-Ола, 1990; Белорыбкин Г.Н. Западное Поволжье в Средние века. Пенза, 2003; Бейлекчи В.В. Древности Нижнего Поочья (погребальный обряд и поселения летописной муромы). М., 2005; Мартьянов В.Н. Арзамасская мордва в I – начале II тысячелетия. Арзамас, 2001; Мордва. Очерки по истории, этнографии и культуре мордовского народа. Саранск, 2004; Воронина Р.Ф. Лядинские древности. Из истории мордвы – мокши: конец IX – начало XI в. По материалам Цнинской археологической экспедиции 1983–1985 гг. М., 2007; Кузнецов А.А. О расселении мордвы в X–XIV вв. по данным летописей (постановка проблемы) // Восточная Европа в древности и средневековье. Чтения памяти В.Т. Пашуто. Материалы XXIV конференции. М., 2012; Черменский П.Н. Народ буртасы по известиям восточных писателей и данным топонимики // Вопросы географии. 1970. № 88; Халиков А.Х. К вопросу об этнической территории буртасов во второй половине VIII – начале X в. // Советская этнография. 1985. № 5; Афанасьев Г.Е. Население лесостепной зоны бассейна Среднего Дона в VIII–X вв. М., 1987; Он же. Буртасы // Исчезнувшие народы. М., 1988; Архипов Г.А. Марийцы в IX–X вв. К вопросу о происхождении народа. Йошкар-Ола, 1973; Марийцы. Историко-этнографические очерки. Йошкар-Ола, 2005; Марийцы. Йошкар-Ола, 2008; Савельева Э.А. Пермь вычегодская: к вопросу о происхождении народа коми. М., 1971; Пермский мир в раннем средневековье. Ижевск, 1999; Белавин А.М. Камский торговый путь. Средневековое Приуралье в его экономических и этнокультурных связях. Пермь, 2000; Лашук Л.П. Очерк этнической истории Печорского края. Сыктывкар, 1958; Мурыгин А.М. Печорское Приуралье. Эпоха Средневековья. М., 1992; [Бушен А.Б., фон]. Опыт исследования о древней Югре. СПб., 1855; Курлаев Е.А. Летописная «югра»: исчезнувшее имя или исчезнувший народ // Уральский исторический вестник. 1997. Вып. 4; Карпов А.Ю. Об эсхатологических ожиданиях в Киевской Руси в конце XI – начале XII в. // Отечественная история. 2002. № 2; Петрухин В.Я. Югра: начало взаимодействия славянского и финно-угорского миров // Славянский альманах за 2006 г. М., 2006; Он же. «Русь и вси языци». Аспекты исторических взаимосвязей. М., 2011.

Глава 6

«Эпоха викингов»

Викинги. Складывание северного трансъевропейского торгового пути. Экспансия викингов

Викинги

В западноевропейской историографии период с VIII по XI в. именуется эпохой викингов. Под этим термином в литературе обычно понимают широкую экспансию скандинавов, охватившую значительную часть Европы. Их дружины, передвигаясь на своих парусных ладьях, внезапно нападали на приморские города и наводили ужас на их обитателей. При этом, проникая по рекам на сотни, а то и тысячи километров вглубь Европы, они заглядывали практически во все уголки континента, как на западе, так и на востоке. Будучи прирожденными мореходами, они действовали на огромных пространствах – от Восточного Средиземноморья до самых отдаленных уголков Северной Атлантики, вплоть до берегов Северной Америки, которой они достигли за пять веков до Колумба.

Начальным рубежом «эпохи викингов» долгое время принято было считать разгром ими монастыря Святого Кутберта на одном из островков близ побережья Восточной Англии (793 г.). Ее завершение обычно приурочивают к 1066 г., когда в Англии потерпела поражение норвежская экспедиция, пытавшаяся восстановить былую власть норманнов.

Широкое распространение в отечественной литературе получила точка зрения, что викинги являлись не кем иным, как скандинавами. При этом она проникла даже в новейшие энциклопедические издания. В соответствующей статье «Большой российской энциклопедии» читаем, что викингами именовались «скандинавские воины периода раннего Средневековья, участники морских походов (VIII–XI вв.). В Западной Европе известны как норманны или даны, на Руси как варяги». Обратившись к статье о варягах, узнаем, что данный термин происходит от «др. – исл. væringjar (от vár – клятва), ср. – век. лат. varangi, греч. βάραγγοι, араб. – варанк».

Не отрицая очевидных фактов, обратимся к источникам. Уже первоначальное знакомство с ними показывает, что воинов, совершавших походы в другие страны, во Франции обозначали норманнами (от northman – северный человек), в Англии их звали датчанами, независимо от того, приплывали ли они из Дании или Норвегии. В Ирландии их называли чужеземцами, при этом в зависимости от происхождения именуя то финнгалл (светлые чужеземцы – норвежцы), то дубгалл (темные чужеземцы – датчане), в Германии – аскеманнами, на Руси – варягами, в Византии – варантами. Выясняется, что термин «викинг» встречается в очень ограниченном числе источников. Единственный раз он упоминается у Адама Бременского, писавшего о «пиратах, которых датчане называют викингами». Основная же область применения слова «викинг» – исландские саги, где присутствует около 200 ссылок на викингов и упоминаний термина Viking как состояние похода.

Сагами принято именовать повествования о прошлом (от исландского глагола segja – говорить), которые охватывают период в основном с 930 по 1030 г., получивший у последующих исследователей поэтическое название «века саг». Также как и русские былины, саги являлись произведениями устного творчества. Поскольку саги в своем большинстве были записаны в XIII–XIV вв., т. е. через два-три столетия после завершения «эпохи викингов», возникает вполне обоснованное предположение, что в этот период значение термина «викинг» могло значительно исказиться по сравнению с первоначальным.

Наше предположение подтверждает дискуссия о происхождении термина «викинг», смысл которого долгое время оставался не вполне ясным. Над его расшифровкой бились многие исследователи. В частности, долгое время этот термин связывали с Виком (Viken), областью Норвегии, принадлежащей к Осло-фьорду. Но позднее от этой версии пришлось отказаться, поскольку во всех известных средневековых источниках жители Вика называются не «викингами», а совершенно другим термином – vikverjar или vestfaldingi (от главного центра этой области Вестфолля). Выдвигалось и другое объяснение: термин «викинг» происходит от слова vik – бухта, залив, а викинг – тот, кто прячется в заливе. Но в таком смысле это слово может подходить и к мирным купцам, которые во время бури вынуждены были пережидать непогоду в укрытиях. Термин «викинг» пытались производить от древнеанглийского wic (от лат. vicus), обозначавшего торговый пункт, город, укрепленный лагерь. Но и это объяснение было отвергнуто. Еще одна версия, выдвинутая шведским ученым Ф. Аскебергом, возводила термин «викинг» к глаголу vikja – поворачивать, отклоняться. По этому предположению, викинг – человек, который уплыл из дому, покинул родину.

Наконец, в 2005 г. ирландский историк Ф. Бирн доказал, что слово «викинг» не может быть выведено из старонорвежского языка и никак не связано с «эпохой викингов», поскольку бытовало еще до ее начала: в старофризском языке известно слово vitsing, обозначавшее в VIII в. пирата. О его древности говорит то, что аналогичное слово в несколько другой форме встречается и в староанглийском языке. Отсюда логично предположить, что данный термин мог быть перенесен на Британские острова с материка еще за сто лет до начала активной экспансии викингов, уже тогда обозначая именно пиратов. Позже он был заимствован датчанами и норвежцами, а затем исландцами, у которых и был зафиксирован в XIII–XIV вв. при записывании саг. Тем самым у термина «викинг» прослеживается достаточно прозрачная связь с кельтской, фризской, верхненемецкой и древнеанглийской лексическими традициями. Вполне вероятно, что в итоге он восходит к латыни и первоначально означал «нападающего из укрытий морского разбойника».

Что касается трактовки термина «викинг» как некоего собирательного обозначения скандинавских народов в противоположность конкретным этнонимам, судя по всему, она возникла относительно недавно. Так, знаменитый шведский историк и писатель Олаф Магнус (1490–1557) вообще не использует слова «викинг», хотя «норманны» ему известны. При этом вместо «викингов» он употребляет только латинское «пираты». Между тем в переводах его «Истории северных народов» на современный шведский язык вместо оригинального «пираты» нередко подставляется именно «викинги». Во многом это объясняется влиянием в историографии идей скандинавизма – возникшего в XIX в. течения, стремившегося объединить в единое целое историю скандинавских народов и выдвинуть их на центральные роли на исторической арене.

Поскольку данная книга посвящена Древней Руси, особое внимание обратим на объяснение происхождения термина «варяг». Попытку вывести его из таких удаленных друг от друга – древнеисландского, греческого, арабского языков и средневековой латыни – следует признать искусственной конструкцией, не выдерживающей критики. Укажем также, что, выводя термин «варяг» от древнескандинавского var «обет, клятва», исследователи столкнулись с тем, что слово vaeringi в древнескандинавских источниках имеет очень позднее происхождение. При этом оно никогда не употребляется для характеристики скандинавов на Руси.

Это заставляет искать объяснение слова «варяг» в древнерусском языке. Обратившись к «Словарю древнерусского языка XI–XIV вв.», находим слово «варяти», от которого, несомненно, произошел термин «варяг», одно из значений которого было: ожидать, подстерегать[223]. Ранее, говоря о термине «викинг», мы приводили одно из его возможных толкований: «викинг – тот, кто прячется в заливе». Как видим, по смыслу оно очень близко к указанному значению слову «варяг» в древнерусском языке. Тем самым можно утверждать, что термины «викинг» и «варяг», по сути, однозначны и обозначали пиратов.

Для нас данный экскурс важен выводом, что под термином «викинг», если продолжать использовать его, следуя историографической традиции, нужно понимать не только собственно скандинавов, но и представителей других народов, живших по берегам Балтийского и Северного морей.

Складывание северного трансъевропейского пути

Что же стало основой для начала «эпохи викингов»? Исследователи неоднократно пытались найти ответы на эти вопросы. Для начала историки обратили внимание на экономические и природные условия Скандинавии. Они мало благоприятствуют земледелию. Даже в современной Норвегии обрабатываемые земли составляют около 3 % территории. В Швеции эта цифра составляет 9 %, но при этом большинство пахотных земель приходится на ее южные области. Несколько шире хлебопашество было развито в Дании. Однако и здесь оно возможно лишь на ограниченных пространствах. По сравнению с земледелием шире было развито скотоводство. Суровые природные условия и необходимость стойлового содержания скота зимой также ограничивали его возможности. Поэтому неудивительно, что скандинавские историки для начала выдвинули тезис об относительном перенаселении и нехватке пригодных для обработки земель как основном стимуле движения викингов. Между тем позднейшие исследования показали, что в «эпоху викингов» Скандинавия располагала значительными площадями свободных земель, которые были освоены в результате внутренней колонизации только в XII–XIV вв., т. е. уже много позже «эпохи викингов». Тем самым демографический рост в Скандинавии во второй половине 1-го тыс. н. э. сам по себе не мог вызвать катастрофических последствий, вынуждавших население к миграциям.

Одним из главнейших занятий обитателей Скандинавского полуострова являлись морские промыслы: в первую очередь рыболовство и охота на морского зверя. Поэтому в литературе было высказано мнение о том, что длительные морские походы привели часть населения Севера в более тесное и постоянное соприкосновение с жителями других стран, познакомили с богатствами других народов, а отсюда остается всего один шаг до завоевательных набегов. При этом толчком для начала экспансии викингов считали появление у скандинавов парусных судов, способных преодолевать обширные морские пространства.

И все же, несмотря на общую привлекательность этого объяснения, оно не давало ответа на главный вопрос – почему экспансия норманнов началась именно в VIII в., а не в более раннее время. Дело в том, что появление у скандинавов подобных судов, по данным археологии, относится как минимум за два столетия до начала «эпохи викингов». Тем не менее вплоть до VIII в. связи скандинавов с внешним миром были чрезвычайно слабыми, а сами они находились в относительной изоляции. К тому же нельзя сказать, что до этого им не был известен окружающий мир: еще несколькими столетиями ранее выходцы из северных стран принимали участие в нападениях на Римскую империю.

В качестве одной из причин нападений норманнов историки указывали на слабость европейских стран, вызванную их раздробленностью в IX–X вв., – воспользовавшись беззащитностью своих соседей, воинственные варвары нападали на них. Упрочение же в XI в. королевской власти в Англии и других странах Запада положило конец разбойничьим набегам. Свою роль, по мнению ряда исследователей, сыграла и проповедь христианства, смягчившая нравы язычников. Но согласиться с этими утверждениями вряд ли возможно. Вспомним хотя бы о том, что начало «эпохи викингов» хронологически совпадает с правлением Карла Великого (768–814), создавшего огромную империю, в состав которой вошли территории современных Франции, Западной и Южной Германии, Северной и Средней Италии, Бельгии, Голландии, Австрии и Северо-Восточной Испании. Помимо этого, в зависимости от франкского короля, провозгласившего себя императором, находились и другие территории Западной Европы. Поэтому говорить о том, что норманны для начала своих нападений выбрали момент наибольшей слабости соседей, просто не приходится.

То же самое можно сказать и относительно причин прекращения набегов викингов в XI в. Если с середины XI в. в Англии, после ее покорения Вильгельмом Завоевателем в 1066 г., действительно можно наблюдать усиление королевской власти, то на Руси, располагавшейся на другой окраине Европейского континента, в это же время отмечается совершенно противоположное явление – все большее и большее дробление прежде единого государства на отдельные княжества и уделы. Казалось бы, ослабление верховной власти на Руси должно было сопровождаться дальнейшей экспансией варягов, но этого не происходит. Более того, именно в этот период само имя варягов исчезает со страниц русских летописей, так же как в эти годы из западноевропейских хроник пропадают и упоминания норманнов.

Все вышесказанное свидетельствует о том, что исследователям необходимо искать иное решение вопроса о причинах норманнской экспансии, охватившей весь Европейский континент. Все ранее предлагавшиеся объяснения оказываются уязвимыми в силу того, что историки в поисках ответа на него пытались найти какую-либо одну ее причину и к тому же замыкались либо в географических рамках Скандинавии или, самое большее, Западной Европы. Между тем, если посмотреть гораздо шире, то легко увидеть, что массовое проникновение скандинавов, начавшееся на рубеже VIII–IX вв., быстро развившееся в течение IX в. и остававшееся устойчивым фактором европейской политики на протяжении X – первой половины XI в., было вызвано целым комплексом причин. При этом корни их следует искать, прежде всего, в экономике.

Образ викинга, жестокого морского разбойника, грабителя и убийцы, надолго заслонил в глазах историков другие грани этой эпохи. Лишь со второй половины XX в. в научной литературе стало осознаваться то обстоятельство, что эпоха военных набегов и грабежей одновременно стала эпохой активного экономического строительства, временем создания и расцвета международной «северной торговли». Просуществовав несколько столетий, она сыграла решающую роль в развитии всего Европейского континента.

Что же послужило толчком для ее возникновения? Обратившись к карте, легко заметить, что викинги не были единственными завоевателями того времени. Наше внимание сразу же привлекут серьезные политические изменения в Передней Азии и на севере Африки. VII–VIII вв. стали временем широкой территориальной экспансии Арабского халифата. В VII в. арабы завоевали ряд стран Ближнего Востока и Северной Африки: Сирию, Палестину, Месопотамию, страны Закавказья, Среднюю Азию, Персию, северо-западную часть Индии, Триполи, Тунис, Алжир, отчасти Восточный Судан. В начале VIII в. ими был захвачен почти целиком Пиренейский полуостров. Продвижение арабов в Европу было остановлено на западе в 732 г. Карлом Мартеллом, разбившим их в битве при Пуатье, а на востоке континента примерно в это же время Византией.

Как это не может показаться на первый взгляд странным, но именно территориальное расширение Арабского халифата громким эхом отозвалось на противоположном конце Европейского континента. Завоевания арабов, их длительная и ожесточенная борьба с франками и Византией привели к тому, что традиционные торговые пути между Западом и Востоком, ранее проходившие через Средиземное море, оказались перерезанными. В результате основной торговый путь между странами Западной Европы и Византией сместился к северу и стал пролегать через Балтийское море и Восточную Европу.

В начале VIII в. формируется западная ветвь этого торгового пути. Одним из важнейших торговых путей становится Рейн, по которому товары из Средиземноморья, Центральной и Южной Европы поступали на побережье Северного моря. Здесь возникает несколько крупных торговых центров, важнейшим из которых являлся Дорестад в устье Рейна. В VIII – первой половине IX в. это был крупнейший центр европейской торговли. Отсюда торговый путь начинает соединять между собой Британию, Ютландию, Скандинавию и дотягивается до восточного побережья Балтики.

Примерно в это же время начинается движение в восточной части континента. Из имеющихся в нашем распоряжении археологических, по преимуществу, источников узнаем о возникновении так называемого Пушного пути. По нему от живших на севере Восточной Европы и Западной Сибири финно-угорских племен на Восток шел поток высоко ценившейся пушнины. В поисках ее восточные купцы поднимались по Волге и Каме (не случайно арабские авторы полагали именно верховья последней истоком Волги). С верховьев Камы они выходили на Печору, оттуда можно было попасть к Оби. Путь торговцев позволяют проследить находки монетных кладов. Уже в VIII в. арабское серебро из стран Передней Азии по Волге распространяется далеко на север, достигая верховьев Камы и Волго-Окского междуречья.

Между тем западноевропейские торговцы, продвигаясь вдоль побережья Балтики, вышли к устью Невы, откуда открывался путь еще дальше на восток. Отсюда торговые дороги шли по полноводным рекам. Этому способствовали благоприятные природные условия: равнинный характер местности, разветвленная речная сеть, возможность перехода из одного речного бассейна в другой благодаря большому числу волоков. Именно здесь встретились друг с другом западноевропейские и восточные купцы, шедшие навстречу друг другу (карты 29, 30).

Судя по археологическим данным, в VIII в. начинает функционировать Волжский путь. Из Финского залива через Неву, Ладожское озеро, из которого по реке Свирь попадали в Онежское озеро, далее через реку Ковжу на Белое озеро и оттуда по Шексне выходили на Волгу. Но эта дорога проходила по очень глухим и поныне местам, к тому же на Ладожском и Онежском озерах нередки штормы.

Приблизительно в 770-х гг. был найден более короткий путь. Из Ладожского озера через Волхов купцы попадали в озеро Ильмень, откуда поднимались вверх по течению Меты. В районе современного Вышнего Волочка они волоком переходили в реку Тверцу, впадающую в Волгу, откуда открывалась прямая дорога в страны Востока. Правда, из-за порожистости Меты подниматься по ней было затруднительно, и ею обычно пользовались на обратном пути. Поэтому для движения на юг использовали несколько другой вариант перехода в Волжский бассейн: из озера Ильмень поднимались по рекам Поле, Явони, озеру Селигер и речке Селижаровке, впадающей в Волгу (Селигерский путь).

После впадения Волги в Каспийское море купцы доплывали до южного побережья Каспия, откуда шла сухопутная дорога до города Рея, именовавшегося «торговым центром мира», и далее на Багдад. Вся эта дорога, протяженностью около 5,5 тыс. км, занимала около двух месяцев в южном направлении и еще несколько месяцев на обратный путь, когда приходилось плыть против течения.

В конце VIII – начале IX в. западная и восточная ветви этой дороги смыкаются, образуя уникальный для своего времени торговый путь, связавший через Балтику огромные пространства Европейского континента от Британии и Бургундии на западе до арабского Востока, откуда начинался Великий шелковый путь в Китай и соседние страны. Волжский путь соединил между собой не только Западную Европу и страны Востока, но и Византию. Из арабских источников IX в. узнаем о существовании пути с Волги по Дону через Азовское и Черное моря на Константинополь.

«Северная торговля» конца VIII – первой половины XI в. впервые в мировой истории представляла собой устойчивое и налаженное движение встречных потоков товаров, затрагивавшее так или иначе весь Евразийский континент. Западные страны (в первую очередь Франкская империя) вывозили серебро и изделия высококвалифицированного ремесла. Структурно близкий ассортимент товаров экспортировал Восток. С севера экспортировалось главным образом сырье. Важнейшей статьей вывоза являлись пушнина, мед, воск, лен, выделанные кожи, дерево, янтарь, мамонтовая и моржовая кость. Заметное место в экспорте занимала торговля рабами. Зафиксирован также обмен керамикой, железными изделиями, ювелирными товарами.

В литературе порой можно встретить мнение о незначительной роли торговли в экономике того времени. Оно базируется на том убеждении, что в условиях почти полного господства натурального хозяйства основная масса населения самостоятельно обеспечивала себя товарами первой необходимости и продуктами питания. Однако это воззрение во многом основано на привычном для нас понимании сущности обмена товарами.

В отличие от современной торговли, основанной на перемещении значительных объемов сырья, полуфабрикатов и готовых товаров между различными регионами мира (это является следствием принципа кооперации и разделения труда между отдельными частями света), для раннего Средневековья были характерны совершенно иные особенности.

Основными предметами обмена в раннем Средневековье прежде всего служили драгоценности, украшения, оружие, дорогие ткани, серебро и прочие атрибуты социального престижа. Именно этим обстоятельством объясняется чрезвычайная прибыльность всей тогдашней торговли. В отличие от современной торговли, получающей основной доход за счет огромных объемов перемещаемых грузов, весь торговый расчет купцов раннего Средневековья строился на редкости и крайней дороговизне тех товаров, которые они привозили из своих путешествий. В качестве иллюстрации приведем всего лишь один пример. Так, на Востоке особенно ценились пленницы из северных земель. По свидетельству современников, «белая рабыня, совершенно ничему не обученная», могла быть продана за 10–15 тыс. дирхемов, или, иными словами, в 200 раз дороже первоначальной цены, за которую ее можно было купить на Западе после успешного военного набега. И хотя всякий раз путешествие купца представлялось крайне рискованным мероприятием, а на длительном пути его подстерегали огромные опасности, грабежи и убийства, каждая такая успешно завершенная поездка вела к заметному обогащению торговца и с лихвой покрывала все затраты.

Тем самым через Балтику, оказавшуюся на транзитном пути мировой торговли, пошли огромные по тогдашним меркам богатства. Об их размерах можно судить по находкам кладов. Всего в Балтийском регионе было обнаружено около 150 тыс. арабских монет, отложившихся в более чем 1,5 тыс. кладов. В этих условиях контроль над торговлей стал немаловажным источником обогащения местной знати. Изучение местоположения ее усадеб показывает, что свои дворы их владельцы возводили как раз в тех местах, где проплывали купеческие корабли: на островах, выдающихся в море мысах, в проливах или горловинах фьордов. Данные археологии показывают, что владельцы крупных усадеб из поколения в поколение держали в своих руках морскую торговлю.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют проследить, как менялось отношение викингов к проходившей через их края транзитной торговле. Можно полагать, что первоначально они не брезговали нападениями на купцов. Но путь из Западной Европы на Восток был настолько небезопасен, что никто из торговцев не рисковал проделывать его в одиночку. Поэтому купцы преодолевали его сообща. При этом вместе с ними ехала и многочисленная вооруженная охрана. Такой торговый караван, в котором находилось несколько сот сопровождающих, при необходимости мог дать отпор довольно серьезной шайке грабителей. Понятно, что в подобных условиях норманнская знать предпочитала не грабить купцов, а регулярно собирать с них пошлины за право прохода через свои владения.

Сравнительно рано викинги осознали выгодность транзитной торговли и приложили усилия к тому, чтобы самим стать посредниками в ней. Этому благоприятствовал целый ряд факторов, главным из которых являлась физическая невозможность для торговцев проделать весь путь с запада на восток за одну навигацию. Нужен был какой-то промежуточный пункт, где западные и восточные купцы могли бы обмениваться товарами, а затем, чтобы избежать длительной зимовки в чужих краях, возвратиться к себе домой до конца навигации.

Этим центром стал остров Готланд на Балтийском море, где встречались друг с другом два шедших навстречу потока – из Западной Европы, Византии и стран Востока. Именно здесь отложилось огромное, в несколько десятков тысяч серебряных монет, количество кладов (на Готланд приходится больше половины всех известных кладов эпохи викингов в Скандинавских странах) (карта 31).

Вместе с тем следует указать, что на ранних этапах своей истории тогдашняя торговля была лишена твердой правовой основы. Военный набег, пиратство и мирная торговля сплошь и рядом шли рука об руку. Одни и те же люди могли выступать то в роли грабителей и захватчиков, то в качестве мирных купцов. Соблазн ограбить торговый караван и тем самым обеспечить себя на всю жизнь порой был настолько велик, что викинги просто забывали обо всем прочем.

Данное обстоятельство привело к появлению вдоль торговых путей целой цепочки поселений, контролировавших наиболее опасные их участки. Уже в начале VIII вв. в устье Эльбы возникает Гамбург, где при Карле Великом была построена крепость.

Зачастую при этом дорога спрямлялась и становилась короче. Для прохода из Северного моря на Балтику, вместо того чтобы делать огромный крюк вокруг Ютландии через проливы Скагеррак и Каттегат, где нередки были морские бури, купцы предпочитали использовать реки Южной Ютландии, преодолевая водораздел между Балтикой и Северным морем через систему волоков. Этот путь шел несколько севернее нынешнего Кильского канала. Здесь, уже на Балтийском побережье, возникает крупный торгово-ремесленный центр Хедебю. Помимо возможности укрыться под защитой подобных поселений торговцы могли в случае необходимости отремонтировать свои суда, пополнить запасы провизии и т. п.

Далее к востоку возникают такие центры, как Рерик на восточном берегу Висмарского залива, Ральсвик на острове Рюген, Волин в устье Одера, Трусо в устье Вислы в районе современного польского города Эльблонга.

Возникновение подобных городов связано уже не с грабежом проезжавших купцов, а с налаженным транзитом товаров, сопровождавшимся созданием инфраструктуры, обслуживавшей путешественников. Все это в итоге привело к тому, что дорогу путешественники стали преодолевать гораздо быстрее. Так, по свидетельству англосакса Вульфстана, в конце IX в. путь вдоль южного побережья Балтики от Хедебю до Трусо занял у него семь дней[224].

При этом следует отметить главный принцип выбора мест для основания такого рода городов. В целом ряде случаев они маркируют развилки торговых путей. Понятно, что в подобных местах торговые караваны должны были разделяться: одни торговцы шли в одну сторону, другие направлялись иной дорогой. Сделать это можно было только в безопасных местах с относительно развитой инфраструктурой для перевалки товаров. От Гамбурга, Волина и Трусо отходили речные пути на юг – соответственно по Эльбе, Одеру и Висле.

Подобные пункты образуются и в Восточной Европе. В первой половине VIII в. возникает поселение в Ладоге на Волхове (ныне Старая Ладога). Ее появление было не случайным, поскольку именно здесь раздваивался торговый путь. К югу от нее уходила речная дорога по Волхову, по которой системой волоков можно было добраться до верховьев Волги, по которой открывался прямой путь до стран арабского Востока. Продвижение от Ладоги на восток вдоль южного побережья Ладожского озера и далее рекой Свирь через Онежское озеро выводило к стране веси, богатой пушниной. Позднее, уже на рубеже IX–X вв., на таком же оживленном перекрестке возникает Гнездово близ современного Смоленска. В этом районе близко сходились верховья Западной Двины и Днепра, тем самым открывая дорогу от Балтики к Черному морю. С другой стороны, продвигаясь все выше по Днепру, можно было выйти в бассейн Волги. Аналогичный перекресток находился и в районе Киева, где в Днепр впадает Десна. По ней, поднимаясь вверх, можно было пройти до верховьев Оки, а уже из нее добраться на Волгу.

Другой характерной чертой тогдашней торговли было то, что основные товары зачастую поступали на рынки не в результате экономического обмена, а в виде дани и военной добычи. Показателем этого служит довольно значительное место работорговли. В обмен на дань и военную добычу военная верхушка приобретала различные заморские товары. Именно последнее обстоятельство и послужило толчком для экспансии викингов.

Экспансия викингов

Широкому проникновению викингов в самые отдаленные уголки Европейского континента во многом способствовали прекрасные мореходные качества их кораблей. Судить о них можно по открытым в XIX–XX вв. в различных погребениях судам в Южной Норвегии (вокруг Осло-фьорда) и Дании.

Существовали две основные разновидности кораблей викингов. Первую представляли драккары – быстроходные и вместе с тем достаточно легкие для переноса их на руках. Таковой является найденная в 1921 г. ладья из поместья Хьертшпринг на датском острове Альс. Она имела 15,3 м в длину, 2 м – в наибольшей ширине, при высоте борта – 0,78 м. На ладье имелось 20 мест для гребцов. Масса команды из 25 человек вместе с грузом составляла 2200 кг, считая по 90 кг на человека, включая оружие. Масса самой ладьи составляла от 500 до 700 кг. При общем водоизмещении 2800 кг осадка ладьи составляла всего 0,32 м, а высота надводного борта – 0,46 м.

Другой разновидностью являлись кнорры – торговые суда. Они были шире, несколько глубже и имели меньшую скорость. Примером такого типа является древнее судно «из Нидама», обнаруженное в Дании в 1863 г., которое предусматривало 30 мест для гребцов, достигало максимальной длины 22,8 м, максимальной ширины 3,2 м, при высоте борта 1,09 м. Собственную массу судна исследователи оценили от 3300 до 3900 кг. Полезный груз, т. е. масса экипажа из 50 человек с оружием и продовольствием, должна была составлять около 5000 кг. При полной массе 8800 кг осадка судна равнялась 0,5 м, а высота надводного борта – почти 0,6 м.

Находки кнорров были сделаны и в Восточной Европе. В 1955 г. во время раскопок в Ростове Великом были найдены два парных дубовых шпангоута, явно предназначавшихся для корпуса крупной ладьи.

Благодаря небольшой осадке суда викингов могли приставать к берегу даже на мелководье и подниматься по течению рек на сотни километров. Поэтому они не встречали затруднений в путешествиях по разветвленной европейской речной сети, поскольку все реки шириной более 20 м и глубиной свыше 1 м вполне были пригодны для них.

Самым сложным в речном судоходстве того времени было преодоление волоков. У нас имеются данные о протяженности отдельных волоков. Так, волок, шедший в обход днепровского порога Неасит (позднее Ненасытец), подробно описанный Константином Багрянородным, не превышал 9 км. Полагают, что Касплинский волок, ключевой на «пути из варяг в греки», имел протяженность около 30 км. Но даже такие расстояния преодолевались достаточно быстро из-за относительной легкости кораблей.

Другой особенностью кораблей викингов было то, что они были приспособлены как для гребли, так и для хода под парусом. Благодаря этому они уже в VIII в. могли напрямую переплывать Северное море. Это было доказано опытным путем еще в 1893 г., когда специально выстроенный корабль – точная копия древнего судна викингов – пересек Атлантику. Выйдя из Норвегии 30 апреля, он достиг Ньюфаундленда 27 мая, пережив множество штормов без всяких повреждений, достигая под парусом скорости 10–11 морских узлов (18,5 – 20,3 км) в час. При этом с помощью растягивания нижней части паруса корабль мог плыть в крутой бейдевинд к встречному ветру.

Экспансия викингов в своем развитии прошла несколько этапов. Первый из них, продолжавшийся примерно до середины IX в., характеризовался грабительскими набегами, главной целью которых являлась военная добыча.

Рис. 4. Обустройство боевых кораблей викингов IX–XI вв. Эволюция корабельного шпангоута

С самого начала норманнская экспансия стала разворачиваться в различных направлениях. Норвежцы устремились на северо-запад, куда их естественным образом ориентировало само положение Норвегии, вытянувшейся вдоль побережья Северной Атлантики. В конце VIII в. их отряды достигли берегов Шотландии, Ирландии и Северной Англии. Первое нападение норвежцев на Ирландию датируется 795 г. Позднее их натиск на эти земли усиливается. Ирландский хронист из Ольстера так писал о нападении норвежцев, происшедшем в 820 г.: «Море извергло на Эрин (Ирландию. – Авт.) потоки чужеземцев. Не осталось ни одного залива, ни одной пристани, ни единого укрепления, укрытия, бурга, который не был бы наводнен викингами и пиратами»[225]. Вскоре разрозненные вылазки норвежцев сменяются их переселениями в захваченные районы. В 836 г. было основано первое поселение викингов на месте Дублина, а в 839 г. норвежец Тургейс, прибывший в Северную Ирландию во главе большого флота, провозгласил себя, по словам автора хроники, «конунгом над всеми чужестранцами в Эрин».

Географическое положение Ютландии открывало датчанам путь на юг и запад. Здесь они столкнулись с империей Карла Великого. В 833 и 834 гг. им удалось разграбить важнейший торговый пункт Северной Европы – Дорестад в устье Рейна. В 841 г. они поднялись по Сене почти до Парижа. В 843 г. они захватили Нант. В 845 г. датчане разграбили Гамбург и одновременно захватили Париж.

Для походов викингов в конце VIII – первой половине IX в. были характерны не согласованные между собой набеги отдельных отрядов искателей приключений, группировавшихся вокруг прославившихся своими подвигами вождей. Таковы были первые два поколения викингов. Но со второй половины этого столетия их походы начинают принимать новую форму. Вожди викингов стали испытывать потребность объединять свои силы для нападений. Если в первой половине IX в. викинги действовали дружинами в 100–150 кораблей (до 6—10 тыс. воинов), то ближе к концу столетия их конунгам удается собирать от 200 до 400 кораблей, а в некоторых случаях – еще больше. Так, при осаде Парижа в 885–886 гг. были объединены силы 700 кораблей (до 40 тыс. воинов). Судя по всему, на это их толкало усилившееся сопротивление в подвергавшихся нападениям странах. Так, в 851 г. король Уэссекса (в Южной Англии) Этевульф сумел собрать большую армию англосаксов и нанести серьезное поражение викингам.

При этом заметно изменение тактики викингов. Они более не довольствуются грабежами во время кратких нападений. Отдельные отряды начинают оставаться на зимовки на отдельных прибрежных островах, чаще всего в устьях крупных рек, а вскоре приступают к захвату отдельных пунктов, с помощью которых могли контролировать всю торговлю окрестных мест. В Ирландии викинги основывают, помимо Дублина, и другие укрепленные гавани (Уэксфорд, Уотерфорд, Корк, Лимерик), служившие опорными базами для плаваний к западным побережьям нынешних Франции и Испании. Около середины IX в. они захватили островок Нуармутье в устье Луары, благодаря которому могли контролировать всю франкскую торговлю вином и солью. По сведениям хрониста, это были норвежцы. В 911 г. норманны захватили территорию близ Руана около устья Сены и основали свой опорный пункт.

Устройство передовых форпостов позволило викингам заметно расширить районы своих набегов. Они проникали внутрь Германии по рекам Эльбе, Везеру и Рейну. На Францию они нападали со стороны Ла-Манша, Бискайского залива и Средиземного моря. Двигаясь на своих судах по большим рекам вглубь континента, они беспощадно грабили и опустошали его, наводя повсюду ужас.

Следующим шагом стало то, что вокруг опорных пунктов викингов началась достаточно быстрая колонизация окружающих земель. При этом уже в середине IX в. фиксируются стычки датчан с закрепившимися ранее в Ирландии норвежцами, которые из нее пытались овладеть островом Мэн, Западной Шотландией и Уэльсом. Но они вскоре прекратились, а по соглашению с местными англосаксонскими королями к концу IX в. на Британских островах образуются районы сплошного заселения норманнов – так называемая «Область датского права» (Denloo).

В Северной Франции руководители норманнов смогли довольно быстро распространить власть на запад до границы с Бретанью и на рубеже X–XI вв. объявили свои владения герцогством Нормандия, приняв соответствующий титул. В первой половине XI в. они смогли отстоять фактическую самостоятельность Нормандии в борьбе с французским королем Генрихом I и, более того, завоевали в 1066 г. Англию.

Широкая экспансия викингов охватила практически весь Европейский континент. Выходцы из Нормандии проникли в XI в. через Гибралтар в Средиземное море, завоевали Южную Италию и Сицилию, основав там ряд графств и герцогств (Апулия, Калабрия, Сицилия и др.).

Двигаясь на запад, норвежцы к 800 г. утвердились на Оркнейских и Шетландских островах, которые полностью колонизировали в течение приблизительно ста лет. Затем они достигли Фарерских островов, а около 860 г. – Исландии. От Норвегии она отстоит более чем на 1000 км, и путь по морю занимал от пяти до семи суток при благоприятной погоде. Исландия оказалась незаселенной страной, хотя существует предположение, что люди здесь бывали и раньше. Еще с III в. н. э. в различных письменных источниках упоминается таинственный остров Туле далеко к северу от Британии, за которым море покрыто льдом. Туле упоминается и позднее, в географическом труде De mensura Orbis terrae, написанном около 825 г. ирландским монахом Дикуилом, где тот сообщает о нашедших здесь прибежище ирландских отшельниках. Колонизация острова началась в 70-х годах IX в. (поселение на месте Рейкьявика было основано в 874 г.). Здесь переселенцев привлекли удобная гавань, обширные луга, лежбища моржей, множество птиц и рыбы, горячие источники, позволявшие выращивать ячмень. Были налажены торговые связи с Европейским материком, куда поставляли высоко ценившихся исландских соколов, моржовую кость. Новые жители Исландии были по преимуществу норвежцами из Северной и Западной Норвегии, хотя среди них имелись и выходцы из Шотландии и Ирландии. Полагают, что в Исландии к середине X в. проживало до 20 тыс. человек (карта 32).

Около 982 г. исландцем Эриком Рыжим была открыта Гренландия, на юго-западном побережье которой возникло первое поселение европейцев. Хотя большая часть Гренландии покрыта материковым льдом, ее южная оконечность лежит гораздо южнее Исландии, на одной широте с Шетландскими островами и норвежскими городами Осло и Бергеном. Несмотря на то что материковые льды почти примыкают к морю, вдоль фьордов, глубоко врезающихся в сушу, имелись плодородные пастбища, приспособленные для ведения овцеводства и других видов скотоводства. Помимо этого поселенцы занимались рыболовством, тюленьим и китовым промыслом, охотой на зверей и птиц. Необходимые припасы (железо, древесина, зерно, предметы обихода) получались из Европы в обмен на высоко ценимые редкости – шкуры белых медведей, полярных лис, охотничьи соколы, моржовые клыки, шедшие на изготовление художественных изделий, китовый ус, который вшивался в одежду для придания ей плотности и необходимой формы. Считается, что на пике своего процветания колония викингов в Гренландии насчитывала около 3–5 тыс. человек.

Около 1000 г. следующее поколение скандинавов доплыло до Северной Америки, где основало три поселения. Предполагают, что они находились на северной оконечности Ньюфаундленда (здесь в 1960 г. были обнаружены остатки домов викингов в Л’Ане-о-Медоус) и в районе Баффиновой Земли (следы норманнской стоянки были открыты в 2008 г.), а также в районе американского штата Мэн. Но просуществовали они очень недолго, поскольку были очень небольшими (50 – 100 человек), все необходимое нужно было везти слишком далеко, а местные индейцы, которых скандинавы называли «скрелингами», были настроены враждебно. Вскоре и сам факт открытия скандинавами Америки был забыт. Некоторые исследователи полагают, что одной из причин прекращения экспансии викингов в западном направлении явилось локальное похолодание, изменившее климат Гренландии на более суровый.

Экспансия викингов в восточном направлении прошла примерно в те же сроки и такие же этапы, что и на западе. К сожалению, по состоянию источников, по сравнению с западноевропейским материалом о действиях викингов на востоке, нам известно достаточно мало.

В первую очередь здесь викингов манила высоко ценившаяся при тогдашних королевских дворах пушнина. Их, как правило, очень небольшие отряды преодолевали огромные расстояния, проникали в новые земли, порой вступали в схватки с туземцами, получали дань. Затем они отправлялись дальше, руководствуясь при определении маршрутов своими собственными представлениями, основанными иногда лишь на смутных слухах и плохо понятых рассказах местных жителей. В своих странствованиях они зачастую проводили многие годы, а вернувшись обратно, будоражили всех рассказами о невероятных богатствах новооткрытых земель. Дух предпринимательства разгорался с новой силой, и по их следам отправлялись новые экспедиции.

На восток шли две дороги. Первая из них тянулась вдоль побережья Норвегии и далее вдоль Кольского полуострова, где корабли сворачивали в Белое море и выходили к устью Северной Двины. Именно здесь, судя по скандинавским преданиям, располагалась Биармия, страна на крайнем северо-востоке Европы, славившаяся мехами, серебром и мамонтовой костью. Относительно точного местоположения Биармии среди исследователей существуют разногласия. Одни полагают, что под этим названием следует понимать берега Белого моря и позднейшую Двинскую землю. Об этом вроде бы свидетельствует записанный в конце IX в. по распоряжению короля Уэссекса Альфреда Великого рассказ побывавшего там норвежца Оттара[226]. Отчасти это подтверждает находка в 1989 г. в пойме Северной Двины, близ ее впадения в Белое море, так называемого Архангельского клада, датируемого 30-ми гг. XII в. и состоящего более чем из 2000 западноевропейских денариев и серебряных украшений. В 2004 г. при реставрации Гостиного двора в Архангельске был обнаружен клад скандинавского вооружения, относящегося к X в.

Но поскольку русским источникам Биармия не известна, исследователи XIX в. предложили отождествить ее с упоминаемой в летописях Пермью Великой, чье имя является переделкой скандинавского названия «Биармия». Правда, Пермь Великая находилась много восточнее – в Северном Прикамье. По этому поводу было высказано три мнения. Некоторые исследователи полагали, что за период с IX по XII в. племя пермь, чье имя стало основой для топонима «Биармия», откочевало к предгорьям Урала, где его застает «Повесть временных лет». Другая версия основана на том, что название «Пермь» является общим для всего севера европейской части России. Наконец, следует сказать, что в 1539 г. шведский историк Олаф Магнус в книге «История северных народов» и на составленной к ней исторической карте (известна как Carta Marina) поместил Биармию севернее Финляндии в районе Кольского полуострова до устья Северной Двины[227]. При этом, опираясь на данные Саксона Грамматика, он выделил две Биармии – Ближнюю и Дальнюю.

Путь в Биармию был чрезвычайно труден. Его осложняли морские водовороты близ Лафонтенских островов, считающиеся сильнейшими в мире приливными течениями, скорость которых достигает до 37 км/час. Самым известным из них является водоворот Мальстрём, неоднократно упоминаемый в художественной литературе XIX–XX вв. К тому же, по условиям навигации, дорога в Биармию была доступна только в короткое северное лето. Всегда существовала опасность длительной зимовки в незнакомых краях в случае непредвиденных обстоятельств.

Поэтому главным и основным направлением в продвижении на восток для варягов явилась Балтика. Они сравнительно рано начали основывать свои опорные пункты по всему восточному побережью Балтийского моря.

Одним из них стал Гробин в позднейшей земле куршей (неподалеку от нынешней Лиепаи в Латвии). Раскопки обнаружили тут остатки земляного укрепления и значительное число захоронений. Эти находки показали, что часть здешних жителей занимались мирной торговлей, тогда как другие были воинами. Особый интерес для нас представляет вывод археологов о наличии здесь двух общин. Одна, по предположению скандинавских авторов, была шведской, о чем говорят исключительно мужские захоронения в полном вооружении, а вторую составляли богатые купцы – выходцы с Готланда, которых сопровождали их жены. Начало существования здесь варяжской колонии относят к рубежу VII–VIII вв.

Продвигаясь вдоль побережья Балтийского моря, варяги около середины VIII в. вышли к устью Невы. Отсюда в глубь Восточно-Европейской равнины с ее огромными девственными лесами можно было пробираться только по рекам. Летописи донесли до нас названия отдельных лесных массивов, части которых уцелели до сих пор.

Самым знаменитым из них в древности являлся Оковский лес на Валдайской возвышенности. Чтобы добраться до него, варягам понадобилось примерно столетие. Здесь ими было сделано одно из величайших географических открытий, которые, подобно открытию Америки Колумбом, резко меняют судьбы народов. Обнаружилось, что именно здесь – в центре Восточной Европы – находится своеобразный перекресток речных дорог, где чрезвычайно близко друг к другу подходят истоки Волги, Днепра и Западной Двины. Благодаря равнинной местности и удобным волокам можно было легко переходить из бассейна Балтийского моря в бассейны Черного и Каспийского морей. Так на рубеже VIII–IX вв. возникает знаменитый «путь из варяг в греки», резко сокративший прежнюю дорогу из Западной Европы в столицу Византии, которая шла по Волге, а затем по Дону через Азовское и Черное моря (карта 33).

Показательно в этой связи, что Оковский лес описывается автором «Повести временных лет» как своего рода географический центр Руси: «Днепръ бо течеть из Оковьского леса, и потечет на полудни, а Двина изъ того же леса потечет, и идеть на полуночье и внидет в море Варяское. Ис того же леса потечеть Волга на въстокъ и втечет семьюдесятъ жерель в море Хвалийское. Темъ же из Руси можеть ити по Волзе в Болгары и въ Хвалисы (то есть в Хорезм и Азию, которые, по библейским понятиям, были отданы потомству Сима. – Авт.), и на въстокъ доити въ жребий Симовъ, а по Двине в Варягы, а изъ Варяг и до Рима, от Рима же и до племени Хамова. А Днепръ втечет в Понтеское море треми жералы, иже море словеть Руское»[228].

Литература

Гуревич А.Я. Походы викингов. М., 1966; Фиркс Иохен, фон. Суда викингов. Л., 1982; Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и скандинавы. М., 1986; Арбман Х. Викинги. СПб., 2003; Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. 2-е изд. СПб., 2005; Симпсон Ж. Викинги. Быт, религия, культура / Пер. с англ. Н.Ю. Чехонадской. М., 2005.

Глава 7

Древняя Русь. Начало

Сказание о призвании варягов. Рюрик, его происхождение. Первые сведения о русах. В поисках «острова русое». Варяжская легенда?

Сказание о призвании варягов

В литературе главным источником по истории возникновения Древнерусского государства традиционно считается «Сказание о призвании варягов», читающееся в «Повести временных лет». Оно очень небольшое по объему, занимает несколько строчек и сводится к следующему. Под 859 г. летописец описывает ситуацию, сложившуюся в Восточной Европе к середине IX в., когда варяги и хазары собирали дань с восточных славян: «В лето 6367. Имаху дань варязи изъ заморья на чюди и на словенех, на меря и на всехъ, кривичехъ. А козари имаху на полянехъ, и на северех, и на вятичехъ, имаху по беле и веверице от дыма». Под 862 г. летописец продолжает: «В лето 6370. Изъгнаша варяги за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в нихъ правды, и въста родъ на родъ, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. И реша сами в себе: „Поищемъ собе князя, иже бы володель нами и судиль по праву“. И идоша за море къ варягомъ, к руси. Сице бо зваху тьи варязи русь, яко се друзии зъвутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гъте, тако и си. Реша русь, чюдь, словени, и кривичи и вей: „Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нетъ. Да пойдете княжить и володети нами“. И избрашася 3 братья с роды своими, пояша по собе всю русь, и придоша; старейший, Рюрик, седе Новегороде, а другий, Синеусъ, на Белеозере, а третий Изборьсте, Труворъ. И от техъ варягъ прозвася Руская земля, новугородьци, ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени. По двою же лету Синеус умре и брат его Трувор. И прия власть Рюрикъ, и раздая мужемъ своимъ грады, овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому Белоозеро. И по темъ городомъ суть находници варязи, а перьвии насельници в Новегороде словене, въ Полотьски кривичи, в Ростове меря, в Белеозере весь, в Муроме мурома; и теми всеми обладаша Рюрикъ»[229].

Именно этот небольшой фрагмент текста послужил началом того знаменитого «варяжского» спора, который продолжается и по сей день. Ожесточенность дискуссии между «норманистами» и «антинорманистами» заставляет, несмотря на ясность данного летописного отрывка, детально прокомментировать его, остановившись в первую очередь на историко-географических реалиях той эпохи.

Итак, из сообщения летописца выясняется, что значительная часть Восточной Европы к середине IX в. очутилась в сфере влияния варягов и хазар. Первые контролировали ее северную часть – варягам платили дань словене и кривичи, а также соседние неславянские племена – чудь, меря и весь (карта 34).

Древнерусский летописец на письме не пользовался знаками препинания в привычном для нас смысле, когда точка или запятая отделяет те или иные смысловые куски текста между собой. Это в определенной степени затрудняет понимание летописного текста, и поэтому издатели летописей для удобства читателя вынуждены расставлять знаки препинания. Данное замечание необходимо для того, чтобы правильно прочитать выражение летописи: «всехъ кривичехъ». В зависимости от того, стоит ли между этими двумя словами запятая, смысл фразы коренным образом меняется. При отсутствии запятой ее можно прочитать как «всех кривичей». Действительно, как мы видели, кривичи являлись одной из самых многочисленных группировок восточного славянства, и в данном случае подобная трактовка данной фразы имеет право на существование. Но поскольку далее в летописи говорится о племени весь, становится понятным, что речь идет именно об этом племени, и возникает необходимость запятой между двумя словами.

Хазарам подчинялись поляне, северяне и вятичи. Но, судя по всему, перед нами далеко не полный перечень подвластных им племен. К чуть более позднему времени относится известие о том, что хазарам платили дань и радимичи[230]. Сведений о выплате кому-либо дани остальными восточнославянскими племенами (волынянами, дреговичами, древлянами, тиверцами и уличами) в источниках нет.

В чем же заключалась варяжская и хазарская дань? Согласно показанию летописца, хазары «имаху по беле и веверице». Современному читателю эта фраза непонятна. Для ее понимания нужно еще одно уточнение. Зачастую на письме отдельные слова не всегда отделялись привычными для нас пробелами. Как следует читать данное место? Если мы соединим «беле» и «и», получится «по белей веверице». В таком случае это выражение приобретает смысл: «по белой (т. е. серой, зимней) белке». Как известно, весной и летом белка линяет, и поэтому ценится именно зимний беличий мех. Правильное прочтение источника позволяет говорить, что основным богатством Восточной Европы являлась высоко ценившаяся на восточных и западноевропейских рынках пушнина, сбор которой и составлял главный предмет хазарской и, судя по всему, варяжской дани.

Необходимо сделать еще одно замечание. Наш главный источник по истории Древней Руси – «Повесть временных лет», как известно, является сводным текстом, отразившимся в летописных списках, в первую очередь Лаврентьевском и Ипатьевском. Последние, в свою очередь, имеют разночтения, помогающие правильно оценить смысл древнего текста. Так, Ипатьевский список дает уточнение, что варяги собирали дань, «приходяще изъ заморья»[231]. Эта на первый взгляд незначительная деталь крайне важна для нас: выясняется, что варяги не жили постоянно на севере Восточной Европы, а появлялись здесь лишь эпизодически, чем, собственно, и ограничивалась зависимость от них местных племен. Следует полагать, что в остальном те были вполне самостоятельны.

Каков был характер сбора варяжской дани? Судя по всему, он заключался в походах вооруженной дружины для сбора пушнины с местного населения, порой мало отличавшихся от грабежа. Даже если существовали какие-то установления по нормам сбора дани («от дыма», т. е. от одной семьи), всегда имелся соблазн, воспользовавшись силой, захватить что-нибудь сверх положенного. Подобные, зачастую хищнические, походы за данью нередко вызывали сопротивление местного населения. Одним из таких выступлений, очевидно, и стало датируемое летописцем под 862 г. изгнание варягов.

Несмотря на первоначальный успех, перспективы восставших выглядели не слишком радужно: уже в ближайшее время можно было ожидать карательного похода варягов и еще большего разорения. В этих условиях среди местных племен начались смуты. Показательно то, что в дальнейшем обсуждении возможных последствий не приняли участие представители географически самого далекого племени меря. Во всяком случае, летописец не упоминает мерю при выработке дальнейших действий восставших.

Но и варяги не представляли собой единого целого, подразделяясь на отдельные группировки, которые перечисляет летописец: «Сице бо зваху тьи варязи русь, яко се друзии зъвутся свие [шведы], друзии же урмане [норвежцы], анъгляне [англичане], друзии гъте [готландцы], тако и си»[232]. Выходом из данной ситуации могло бы стать противопоставление одной из варяжских группировок другой. К одной из них – руси – и направились послы. Именно русь и могла стать тем щитом, который обеспечил бы безопасность славянских племен и их соседей.

Рюрик, его происхождение

Согласно «Сказанию о призвании варягов», выбор новгородских словен и их союзников остановился на князе Рюрике. Начальная летопись не дает четкого ответа на вопрос: кем являлся Рюрик на момент своего приглашения – самостоятельным князем или же предводителем дружины наемников, призванной для защиты от других подобных искателей богатства?

Поскольку «Сказание о призвании варягов» прямо говорит о приглашении Рюрика с братьями, вполне обоснованным будет предположение о наличии племенной верхушки у местных племен. Начиная с XV в. в новгородских летописях (Новгородской первой, Софийской первой, Новгородской четвертой) появляется упоминание о первом новгородском посаднике или старейшине Гостомысле, чье имя открывает длинный перечень новгородских посадников[233].

В еще более поздних летописях он называется инициатором призвания варягов. Воскресенская летопись (XVI в.) сообщает: «И въ то время въ Новеграде некый бе старейшина именемъ Гостомысль, скончаваеть житие, и созва владалца сущая съ нимъ Новаграда, и рече: „советъ даю вамъ, да послете въ Прускую землю мудрыя мужи и призовете князя отъ тамо сущих родовъ“»[234].

Наиболее детальные сведения о Гостомысле содержатся у историка XVIII в. В.Н. Татищева, который взял их, по собственному признанию, из не дошедшей до нас так называемой Иоакимовской летописи. О ее находке сам Татищев рассказывает, что один из его свойственников через третьи руки прислал ему тетради, в которых говорилось о начале русской истории: «сии тетради видно, что из книги сшитой выняты… письмо новое, но худое, склад старой, смешенной с новым, но самой простой и наречие новогородское». Летопись начиналась, как и у Нестора, с перечня народов, но далее следовали такие подробности о древних славянских князьях, которых у первого русского летописца не было. В частности, автор выводил их от мифического князя Словена. Его далеким потомком являлся словенский князь Гостомысл. Размышляя над тем, кто мог быть автором данного текста, В.Н. Татищев приписал его перу новгородского епископа Иоакима, жившего на рубеже X–XI вв.

Согласно этому источнику, четыре сына Гостомысла умерли при его жизни, а три дочери вышли замуж за соседних князей. Скорбя о неимении мужского потомства, Гостомысл однажды увидел во сне, как из чрева средней его дочери, Умилы, произросло огромное дерево, покрывшее своими ветвями огромный город. Призванные Гостомыслом вещуны растолковали данный сон, что один из сыновей Умилы будет его наследником. Перед смертью Гостомысл «созва вся старейшины земли от славян, руси, чуди, веси, мери, кривич и дрягович», рассказал им о сновидении и послал в варяги просить князя. Уже после кончины Гостомысла на его зов явились внуки – Рюрик с двумя братьями, наследовав его владения по женской линии[235]. Таким образом, Рюрик оказывался внуком Гостомысла. Смерть Гостомысла В.Н. Татищев датировал 861 г., а посольство к варягам и приход Рюрика с братьями – как и у Нестора – 862 г.[236]

Среди исследователей отношение к цитируемому В.Н. Татищевым источнику можно охарактеризовать как двойственное. Большинство отрицает достоверность Гостомысла. Его имя не встречается ни в Лаврентьевском, ни в Ипатьевском списках. Впервые оно фиксируется в дошедших источниках лишь в XV в. Именно в это время в Новгороде разворачивается острая политическая борьба по поводу приоритета посадничества по отношению к княжеской власти. Поэтому в литературе превалирует скептическое отношение к реальности фигуры Гостомысла, а сам он рядом исследователей признается чисто «книжным персонажем». На наш взгляд, указание на то, что Гостомысл являлся потомком мифического Словена, прямо говорит о XVII в., как о времени создания Иоакимовской летописи, поскольку оно базируется на таком широко известном памятнике этой эпохи (новгородского происхождения), как «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске»[237], повествующем об эпических предках русского народа.

Другие, напротив, пытались найти упоминания о Гостомысле в других источниках. В частности, обратили внимание на упоминание в 830-х гг. ободритского князя Гостомысла.

По сообщению западных хронистов, он погиб в 844 г. во время похода короля восточных франков Людовика II Немецкого на земли ободритов. Было высказано предположение, что Гостомысл в 844 г. не погиб, а бежал на берега Ильменя.

С этим хорошо согласовывался факт, что имя Рюрик имеет параллели с названием западнославянского племени ререги («соколы»), что отразилось в названии средневекового города Рерик на восточном побережье Мекленбургской бухты. Очевидно, это было не случайно. Исследователи обратили внимание на то, что имя Рюрик встречается в старонемецких и скандинавских языках. На основании этого первого русского князя стали полагать выходцем из Скандинавии.

Следующим шагом стало убеждение, что если древнерусский Рюрик являлся реально жившим человеком, он должен был упоминаться в хрониках IX в. Западноевропейские анналы того времени знают нескольких носителей этого имени. Еще в первой половине XIX в. было высказано предположение о тождестве древнерусского Рюрика с Рёриком Ютландским, из знатной датской семьи Скьёльдунгов, племянником или братом изгнанного датского короля Харальда Клака, получившего вместе с сородичами от франкского императора Людовика Благочестивого лен Западной Фрисландии с центром в Дорестаде. За это он обязывался защищать эти земли от набегов викингов. С 837 г. Рёрик вместе со своим родичем Харальдом Младшим правил Дорестадом, но в 840 г. в результате наступившей смуты после смерти императора лишился своего лена и бежал к датчанам, возглавляя которых нападал в 40-х гг. IX в. на Гамбург и Северную Францию. В 850 г. Рёрик вновь овладел Дорестадом, формально признав себя вассалом франкского императора Лотаря I. Позднее он участвовал в борьбе за королевскую власть в Дании (походы 855 и 857 гг.), но затем вынужден был бежать, вероятно, в Швецию. Далее о нем известно, что в середине 60-х гг. IX в. он пытался вернуться во Фрисландию, в 870 и 872 гг. встречался с западнофранкским королем Карлом Лысым, а в 873 г. восстановил вассальные отношения с Людовиком Немецким. После этого его имя пропадает со страниц западных хроник. Умер Рёрик, очевидно, до 882 г., когда император Карл Толстый передал трон Фризию Готфриду, племяннику Рёрика, видимо в связи с кончиной последнего.

Поскольку в известной нам по западным источникам биографии Рёрика Ютландского имеются значительные временные пропуски, историки предположили, что в это время он действовал в Восточной Европе, где стал основателем Древнерусского государства. Действительно, время жизни древнерусского Рюрика (согласно «Повести временных лет», он умер в 879 г.[238]) и Рёрика Ютландского совпадает. Однако подробное изучение биографии Рёрика Ютландского заставляет отказаться от его отождествления с древнерусским Рюриком. Согласно летописцу, Рюрик появился на Руси с двумя братьями – Синеусом и Трувором. У Рёрика Ютландского также было два брата – Гемминг и Харальд, но они умерли очень рано – в 837 и 841 гг.

Главным же аргументом против данного предположения стал тот факт, что в 870-х гг. Рёрик Ютландский по-прежнему активно действует на западе Европы, тогда как в это же время Рюрик расширяет свои владения на востоке континента, а следовательно, это два разных лица. В качестве последней попытки спасти отождествление указанных лиц явилось мнение об условности и даже символичности хронологии «Повести временных лет».

Позднее была выдвинута версия о тождестве Рюрика и Эйрика Эмундарсона, конунга шведской Упсалы. Источником для нее явилось написанное в начале XIII в. сочинение Снорри Стурлусона «Круг земной». В нем рассказывается о народном сходе (тинге) 1018 г. в Упсале. Один из его участников заявил: «Торгнир, мой дед по отцу, помнил Эйрика Эмундарсона, конунга Упсалы, и говорил о нем, что пока тот мог, он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны и покорил Финнланд и Кирьялаланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрленд […] А если ты хочешь вернуть под свою власть те государства в Аустрвеге, которыми там владели твои родичи и предки, тогда все мы хотим следовать в этом за тобой»[239]. Аустрлендом (Восточная земля) и Аустрвеги (Восточные пути) в сагах именовалась Древняя Русь. По вычислениям шведского археолога Биргера Нермана, Эйрик умер в 882 г., а покорение им «восточных земель» относится к началу его правления – 850 – 860-м гг. Однако, принципы, по которым был проведен подобный подсчет, остались неизвестными.

Поскольку точно соотнести древнерусского Рюрика с указанными лицами не представлялось возможным, исследователи пошли «методом исключения». Они обратили внимание на то место в недатированной части «Повести временных лет», где дается перечисление народов, произошедших от сына библейского Ноя – Иафета. Приведем его с необходимыми пояснениями: «Въ Афетове же части седять русь, чюдь и вси языци: меря, мурома, всь, моръдва, заволочьская чюдь, пермь, печера, ямь, югра, литва, зимегола, корсь, летьгола, любь. Ляхове [поляки] же, и пруси [прусы], чюдь преседять к морю Варяжьскому. По сему же морю седять варязи семо къ въстоку до предела Симова, по тому же морю седять к западу до земле Агняньски и до Волошски. Афетово бо и то колено: варязи, свей [шведы], урмане [норвежцы], готе [жители Готланда], русь, агняне [англичане], галичане, волохове, римляне, немци, корлязи [подданные империи Каролингов], веньдици [венецианцы], фрягове [генуэзцы] и прочий, ти же приседять от запада къ полуденью и съседятся с племенем Хамовымъ»[240].

Если этот перечень народов полон, то Рюрик, которого летописец прямо именует русом, не мог быть подданным Каролингской империи (как Рёрик Ютландский) или шведом (как Эйрик Эмундарсон). Но является ли данный список народов исчерпывающим? Достаточно бросить взгляд на карту, как выясняется, что пропущенными оказываются датчане и жившие на южном берегу Балтики западные славяне. Очевидно, им соответствуют упоминаемые летописцем варяги и русь. По мнению Сигизмунда Герберштейна (1486–1566), кратко пересказавшего в XVI в. в своей книге начальную часть «Повести временных лет», варягов следовало соотнести с располагавшейся неподалеку от Любека исторической областью Вагрия, где в древности жило западнославянское племя вагров, входившее в племенной союз ободритов[241].

В пользу этой версии вроде бы говорило и народное предание, записанное французским путешественником и писателем Ксавье Мармье (1809–1892) в Мекленбурге, на землях к тому времени полностью онемеченных бодричей, и опубликованное им в книге «Северные письма» (1840): «Другая традиция Мекленбурга заслуживает упоминания, поскольку связана с историей великой державы. В VIII веке племенем ободритов управлял король по имени Годлав, отец трех юношей, одинаково сильных, смелых и жаждущих славы. Первый из них звался Рюриком Кротким, второй – Сиваром Победоносным, третий – Трувар Верный. Три брата, не имея подходящего случая испытать свою храбрость в мирном королевстве отца, решили отправиться на поиски сражений и приключений в другие земли. Они отправились на восток и прославились в тех странах, через которые проходили. Всюду, где братья встречали угнетенного, они приходили ему на помощь, всюду, где вспыхивала война между двумя правителями, братья пытались понять, кто из них прав, и принимали его сторону. После многих деяний и страшных боев братья, которыми восхищались и которых благословляли, пришли в Руссию. Народ этой страны стонал под бременем долгой тирании, против которой больше не осмеливались восставать. Три брата, тронутые его несчастьем, разбудили в нем усыпленное мужество, собрали войско, возглавили его и свергли власть угнетателей. Восстановив мир и порядок в стране, братья решили вернуться, но благодарный народ упросил их не уходить и занять место прежних королей. Тогда Рюрик получил княжество Новогород, Сивар – Плесков, Трувар – Белоозеро. Спустя некоторое время, поскольку младшие братья умерли, не оставив детей, Рюрик присоединил их княжества к своему и стал главой династии, которая царствовала до 1598 года».

Мы не случайно привели столь обширную цитату. Хотя в данной легенде явно чувствуется налет литературного романтизма, столь свойственного первой половине XIX в., целый ряд исследователей ухватился за нее, чтобы попытаться установить генеалогию древнерусского Рюрика. Они обратили внимание на мекленбургские и голштинские генеалогические таблицы, собранные в конце XVII в. нотариусом Мекленбургского придворного суда Иоганном Фридрихом фон Хемницером (так называемый «манускрипт 1687 г.»), первоначально опубликованные в начале XVIII в. Иоганном Хюбнером (1668–1731) и затем неоднократно переиздававшиеся. Последний не был генеалогом, а в его цели входила лишь задача собрать имевшиеся в его распоряжении таблицы правящих домов Европы в единый каталог. Поэтому он без комментариев привел две родословные Рюрика, по сути противоречившие одна другой. Согласно русской летописной традиции, он был основателем княжеской династии и отцом Игоря, а по другой – являлся представителем побочной ветви герульских, вандальских и вендских королей, являясь сыном бодричского князя Годлиба (Годслава, Готлейба), погибшего в войне с данами в 808 г.[242]

Насколько достоверна подобная генеалогия? Вызывает сомнение продолжительность жизни Рюрика. Он должен был родиться не позднее 808 г. (даты смерти отца), а скорее всего, раньше, поскольку у него были младшие братья. Согласно же «Повести временных лет», он скончался в 879 г. еще относительно не старым, поскольку оставил малолетнего сына Игоря. Но самым главным доводом невозможности подобного родословия является тот факт, что в начале XVIII в. генеалогия зачастую использовалась сугубо в политических целях. Источники позволяют выявить, откуда произошли подобные версии.

19 апреля 1716 г., в разгар Северной войны, в Данциге в присутствии Петра I был заключен брак правящего мекленбургского герцога Карла-Леопольда с дочерью Ивана V Екатериной. К свадьбе была составлена юбилейная книга поздравлений, стихов и генеалогий, где, между прочим, утверждалось, что этот династический союз продолжает прежнюю генеалогическую традицию, согласно которой и русская и мекленбургская (ее выводили от древних королей вендов и вандалов) династии происходили из одного корня (при этом «забывая», что династия Рюриковичей прекратилась в конце XVI в.).

Подобная ситуация была довольно типичной для той эпохи, поскольку в Европе еще с Античности существовала традиция соотнесения между собой правящих династий для выяснения их «старшинства» и взаимных родственных связей. Несколькими годами ранее, после женитьбы в 1711 г. царевича Алексея Петровича на Шарлотте-Кристине-Софии-Брауншвейг-Люнебургской, немецкие генеалоги начали строить совершенно невозможные схемы, возводя родословные жениха и невесты к византийскому императору Константину Багрянородному. Понятно, что относиться к данным «изысканиям» следует весьма скептически.

В данной ситуации выход представляется один – чтобы выяснить происхождение Рюрика, необходимо ответить на вопрос: где жила русь, к которой отправились послы?

Первые сведения о русах

Вопрос «Откуду есть пошла Руская земля?» впервые задал еще в XII в. автор «Повести временных лет»[243]. Историю Руси он начинал отсчитывать с 6360 г. от сотворения мира, или 852 г. (по привычному нам календарю). По его мнению, именно в этот год «нача ся прозывати Руская земля», поскольку именно под этим годом сообщается о приходе Рус на Константинополь «в летописаньи гречьстемъ»[244].

Следует заметить, что автор Начальной летописи ошибался. Исследователями было установлено, что наиболее ранние и очень неясные сведения о русах находятся в восточных источниках, рассказывающих о событиях VI в.

В сочинении писавшего по-арабски персидского историка начала XI в. ас-Саалиби (961 —1038) «Лучшее из жизнеописаний персидских царей и известий о них» повествуется о постройке Хосровом I Ануширваном (царь в 531–579) Дербентской стены. Среди враждебных персам северных народов он упоминает наряду с турками и хазарами русов. Другой автор – прикаспийский хронист Захир ад-дин, составивший во второй половине XV в. «Историю Табаристана, Руйана и Мазандарана», – помещает русов в VI в. где-то к северу от Кавказа.

Еще одно относительно раннее известие о русах принадлежит Мухамадду Балами, который в 60-х гг. X в. перевел на персидский язык «Историю пророков и царей» арабского ученого X в. ат-Табари. Описывая события 643 г., он упоминает о соглашении правителя Дербента с подступившими к городу арабами, по которому первый признавал арабскую власть, но освобождался от уплаты дани, ибо брал на себя обязательство охранять Дербентский проход от воинственных северных народов, среди которых названы русы.

О народе «рос» (hros) или «рус» (hrus), обитавшем далеко к северу от Кавказа, писал и сирийский автор VI в. Захарий Ритор. Но явно легендарный характер описания этого народа («мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей»), а также их упоминание в одном ряду с амазонками, людьми-псами и другими монстрами, обитающими на краю ойкумены, заставляет относить это сообщение к области мифологии.

Относиться к этим свидетельствам надо крайне осторожно, учитывая тот факт, что они были записаны много позже описываемого времени и дошли до нас после целого ряда переработок. Данное обстоятельство побудило исследователей обратиться к иным свидетельствам о русах, которые оставили современники событий. В настоящее время считается, что древнейшее точно датированное известие о них содержится в так называемых «Вертинских анналах». Свое название этот источник получил по монастырю Святого Бертина в Северной Франции, из которого происходил единственный сохранившийся список памятника, составленный во второй половине X в.

«Вертинские анналы» представляют собой западнофранкскую хронику IX в. Она является продолжением другого исторического сочинения – «Франкских королевских анналов», обрывающихся на 829 г., и доводит изложение до 882 г. За период 741–829 гг. «Вертинские анналы» с небольшими добавлениями воспроизводят текст «Франкских королевских анналов», но с 830 г. принимают самостоятельный характер, являясь важнейшим источником по истории западных франков.

Как было установлено историками, над составлением «Вертинских анналов» работали три автора. Создателем интересующей нас второй части, охватывающей 835–861 гг., являлся Пруденций Труасский. Родом с Пиренейского полуострова, он сначала был придворным капелланом западно-франкского императора Людовика I Благочестивого, а при его сыне Карле II Лысом в середине 40-х гг. IX в. стал епископом. В силу своего положения он был хорошо информирован и писал как очевидец непосредственно по следам происходивших при дворе событий.

Под 839 г. он поместил следующее известие: «Также прибыли послы греков, направленные императором Феофилом, а именно: Феодосий, Халкидонский архиепископ, и спафарий Феофан, доставив вместе с достойными императора подарками и письмо. Император [Людовик I Благочестивый] принял их с почетом в пятнадцатый день до календ июня [18 мая] в Ингельхайме. Их посольство вело переговоры об утверждении союза и мира вместе с вечной дружбой и уважением между обоими императорами и их подданными. Также сообщалось о благодарении и ликовании в Господе [Феофила] за победы, которые по воле свыше он одержал в войне с иноземцами. При этом Феофил по-дружески призвал и императора с его подданными воздавать благодарности Подателю всех побед. Также направил с послами неких людей, которые говорили, что их, то есть их народ, зовут рос [Rhos]. Их король, как они утверждали, именем хакан, направил их к Феофилу ради дружбы. В упомянутом письме Феофил просил, чтобы при благожелательном отношении императора у них была возможность вернуться домой и поддержка во всей его империи. Ибо путь, которым они прибыли к нему в Константинополь, они проделали среди варварских, очень диких и в высшей степени свирепых народов, и он не захотел, чтобы они им возвращались, дабы часом не подверглись опасности. Император [Людовик], внимательно изучив цель их прибытия, выяснил, что они из народа свеонов [Sueones]. Полагая, что они скорее разведчики греческого и нашего государств, чем просители дружбы, решил удерживать их в своей власти до тех пор, пока не удастся с достоверностью выяснить, честно ли они прибыли сюда или нет. Об этом он незамедлительно постарался конфиденциально сообщить Феофилу, через его упомянутых послов и в письме, а также, что из любви к нему принял их благожелательно и что, если будет найдено, что они честные люди, они будут отпущены и им будет представлена возможность, пользуясь поддержкой, безопасно вернуться на родину; в противном же случае они будут с нашими посланниками направлены в его присутствие, чтобы он сам решил, рассудив, что должно быть за такие дела»[245].

Сюжет «Вертинских анналов» о посольстве русов впервые был введен в научный оборот в первой трети XVIII в. академиком Петербургской академии наук Г.З. Байером (1694–1738) и сразу стал предметом бурного обсуждения.

Откуда именно прибыло посольство от «народа рос» в Константинополь, из источника неясно. Однако четкое указание, что русы происходили «из народа свеонов» или свеев, т. е. шведов, прямо свидетельствовал, что их родину следовало искать в Скандинавии. Свей были одним из двух, наряду с гётами (готами), племенных союзов, составивших на рубеже 1—2-го тыс. н. э. этническую основу Древнешведского государства.

Было выдвинуто предположение, что русы являлись одним из племен, когда-то входивших в племенной союз свеев. Однако, по состоянию источников, их имена нам не известны. Некоторый свет на этот вопрос могли бы пролить наименования местностей, ряд из которых мог происходить от названий отдельных шведских племен. В частности, Ю. Тунман в 1774 г. указал, что шведское побережье в Уппланде к северу от Стокгольма носит название Рослаген (швед. Ros-lagen). Это позволило ряду исследователей считать, что именно отсюда происходили русы. Правда, затем выяснилось, что название Рослаген впервые упоминается в источниках лишь на рубеже XV–XVI вв., т. е. много позже эпохи викингов. Были предприняты новые попытки отыскать в Скандинавии следы пребывания русов, но, несмотря на тщательную работу поколений историков, в Швеции так и не было обнаружено топонимов, хотя бы косвенным образом связанных с корнем «рус».

Впрочем, вскоре другой известный историк XVIII в., Г.Ф. Миллер (1705–1783), обратил внимание еще на одно обстоятельство. В современном финском языке шведов именуют словом Ruotsi, в звуковом отношении близком к слову «русь». Определяя, что могло означать это слово, филологи выяснили, что под ним следует понимать термин «гребцы». Если это так, то под словом Ruotsi надо подразумевать гребцов-воинов, занимавшихся грабежами поселений на восточном побережье Балтийского моря. Поскольку подавляющее большинство их происходило из шведов, в финском языке это слово стало означать представителей данной национальности. Выдвинув данное предположение, исследователи вполне логично смогли объяснить отсутствие топонимических следов «русов» на территории Швеции. Поскольку «русы» являлись не племенем, а социальной группой людей, занимавшихся особой деятельностью: торговлей, совмещенной зачастую с морским разбоем, становилось ясным, что они не могли оставить названий в Скандинавии.

Однако затем выяснилось, что этой стройной теории противоречит свидетельство другого письменного источника IX в. – так называемого «Баварского географа». Под этим названием подразумевают небольшой (всего на двух листах) документ на латинском языке, озаглавленный как «Описание городов и земель к северу от Дуная». Он представляет собой перечень из примерно 60 племен, живших на восточной границе Франкской империи и далее к востоку. Применительно ко многим из них указывается общее количество «городов» (поселений) того или иного племени. Названия племен приведены на латинском языке и зачастую, вероятно, сильно искажены, что создает дополнительные трудности.

Рис. 5. «Баварский географ»

Документ был обнаружен в 1722 г. в Баварской государственной библиотеке в Мюнхене и сохранился в виде приписки в конце рукописи, содержащей трактат о геометрии Боэция. Баварские герцоги приобрели его в 1571 г. вместе с архивом антиквара Германа Шеделя (1410–1485). В научный оборот его ввел французский посол в Баварии Луи де Бюа, опубликовавший в середине XVIII в. перевод памятника на французский язык.

Указанный памятник интересен для нас тем, что во второй его части после племени caziri (в которых некоторые исследователи видят хазар) и перед племенем forsderen упоминается племя ruzzi, отождествляемое с русами[246]. Тем самым стало ясно, что под «русью» все же следует понимать именно племя, а не социальную группу людей.

Относительно датировки «Баварского географа» среди исследователей идут споры. Не отрицая того, что это – памятник IX в., они расходятся в его датировке в пределах этого столетия. Если некоторые из них говорят о второй половине IX в., то другие настаивают на его составлении в первой четверти IX в. (не позднее 821 г.). Если это так, то перед нами – первое документальное упоминание племени «русь».

Привлечение этого источника вновь подняло интерес к топонимам Европы, так или иначе связанными со словом «русь», поскольку племя обязательно должно было оставить на карте следы своего пребывания в виде тех или иных географических названий. К сожалению, данные «Баварского географа» не могли дать точной привязки местоположения племени ruzzi к тому или иному кусту топонимов на карте Восточной Европы, поскольку многие из названных в нем племенных названий не поддаются идентификации, а также не вполне ясны принцип и порядок их перечисления.

Данный факт привел А.Л. Шлецера (1735–1809) к выводу о существовании двух племенных объединений, называвшихся русами: одно фиксируется в Северном Причерноморье (многочисленный «азиатский» народ), а другое, с первым не связанное, – скандинавская русь в Прибалтике. Подобный вывод не является чем-то парадоксальным: хорошо известно существование двух Болгарий: Волжской и Дунайской, возникших в результате распада прежде единой древнеболгарской этнической общности. Подобно тому как исследователи для удобства именуют обитателей Волжской Болгарии булгарами, а Дунайской – болгарами, было предложено именовать южных русов – росами (по реке Рось, притоку Днепра), а северных – русами (по городу Старая Русса, ранее именовавшемуся Руса).

В XVIII в. эта версия разделялась многими исследователями и стала едва ли не общепризнанной. В.Н. Татищев считал, что славяне, жившие на побережье Балтийского моря, именовались варягами, а русы были финским народом, потомками сарматов. По его мнению, варяги-славяне покорили русов, заимствовав этноним «русь». М.В. Ломоносов также помещал русов на южном берегу Балтийского моря, отождествляя их с варягами-славянами. На его взгляд, русы происходили от племени роксоланов, живших в древности в междуречье Днепра и Дона.

На протяжении первой половины XIX в. предпринимались неоднократные попытки локализовать на карте древних русов. Но в целом они не выходили за пределы прежних гипотез. В частности, Ю.И. Венелин (1802–1839) помещал их на островах Волин и У ведом на южном побережье Балтики (близ современного польского Щецина). С.А. Гедеонов (1816–1878) утверждал, что варяги – это балтийские славяне, однако племя русь он локализовал в Поднепровье. Пытаясь объяснить упоминание в «Вертинских анналах» свеонов, он посчитал их случайно попавшими в Киев шведами.

Д.И. Иловайский (1832–1920), вслед за М.В. Ломоносовым, полагал русов происходящими от роксоланов (по его мнению, последние являлись славянами) и помещал их на территории между Доном и Днепром. На его взгляд, центром их государства являлся Киев. Эта теория надолго пережила своего создателя и хорошо сочеталась с утверждением о чрезвычайной древности Киева, что позволило на излете брежневской эпохи в 1982 г. пышно отметить его 1500-летний юбилей. Это дало современным украинским чиновникам повод считать 482 г. едва ли не официальной датой основания Киева. Но последующие масштабные археологические работы, проводившиеся в Киеве в течение нескольких лет, показали, что история города берет начало лишь в конце IX в. (примерно в 880-х гг.), и тем самым он не мог быть столицей древних русов. Город превращается в важный центр только к середине X в. К тому же следует отметить полное отсутствие в Киеве и Среднем Поднепровье каких-либо варяжских находок ранее этого времени.

В поисках «острова русов»

В целом данные поиски не дали однозначного результата. Топонимы, производные от «русь», оказались разбросаны на чрезвычайно обширной территории. Между тем они позволили исследователям уже в XIX в. обнаружить подробное описание местности, где обитало племя русь. В данном случае имеется в виду сюжет, донесенный сочинением персидского автора Ибн Русте «Дорогие ценности» (903–913) и известный в научной литературе как рассказ об «острове русов». Считается, что он восходит к сочинению IX в. – так называемой «Анонимной записке», датируемой 870–880 гг. В научный оборот рассказ был введен в середине XIX в. российским востоковедом Д.А. Хвольсоном.

Приведем его с необходимыми подробностями: «Что же касается ар-Русии, то она находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они (русы) живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясется из-за обилия в ней влаги. У них есть царь, называемый хакан русов. Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян…»[247]

Сюжет об «острове русов» был чрезвычайно популярен и неоднократно повторялся другими восточными авторами вплоть до XVI в. В частности, сходный рассказ об «острове русов» находится в сочинении «Книга творения и истории» арабского ученого X в. ал-Мукаддаси. В целом он совпадает с текстом Ибн Русте, но имеет и добавления. Ал-Мукаддаси уточняет численность населения острова – 100 тыс. человек, сообщает, что ближайшими соседями русов были славяне, а сам остров представлял собой крепость[248]. Упомянем также сочинение персидского историка Гардизи «Краса повествований», составленное в начале 50-х гг. XI в. В отличие от своих предшественников Гардизи утверждал, что остров русов окружен не озером, а морем[249].

Открытие этих источников, судя по деталям описания, составленного явно побывавшим в тех местах человеком либо с его слов, породило целую волну поисков. На первый взгляд решение вопроса о локализации «острова русов» выглядело чрезвычайно легким – необходимо было найти лишь соответствующее место на карте Восточной Европы, которое отвечало бы деталям описания восточных авторов.

Но эта внешняя простота обернулась длительными спорами в ученой среде, начавшимися еще в XIX в. и продолжающимися поныне. Сразу же обозначились два направления в поисках загадочного острова. Восточные авторы, упоминая море или озеро, окружающее «остров русов», не называют его. Историки предположили, что речь может идти только о трех морях – Черном, Азовском и Балтийском. При этом относительно последнего полагали, что до середины X в. восточные авторы не знали Балтийского моря и всех прибалтийских земель. Неудивительно, что первоначально поиски сосредоточились в Азово-Черноморском бассейне, хорошо известном восточным авторам.

Здесь русский историк-эмигрант Г.В. Вернадский (1887–1973, сын знаменитого В.И. Вернадского) сразу же обратил внимание на восточный берег Керченского пролива, где в конце X – начале XII в. существовало древнерусское Тмутараканское княжество. Главным доводом в пользу этой локализации стал тот факт, что в древности река Кубань, ныне впадающая в Азовское море, имела два устья – в Азовском и Черном морях. Тем самым получался остров, вполне подходящий под описание «острова русов», ибо был таким же болотистым из-за обилия плавней. Указывалось, что русские писатели XI в. прямо называли Тмутаракань островом, а арабский географ XII в. ал-Идриси именовал участок Черного моря близ Таманского полуострова «Русским»[250].

Позднее в этом предположении выявились определенные нестыковки. Во-первых, сведения об обладании Русью здешним побережьем относятся к более позднему времени, чем записи об «острове русов». Во-вторых, для более раннего времени определенно говорится о таможенных пошлинах в Керчи, собираемых с русов в пользу хазар. В источниках вплоть до разгрома Хазарского каганата в 966 г. Святославом также ничего не говорится о значительном русском населении в районе Керченского пролива (а между тем оно должно было составлять до 100 тыс. человек). Указывалось также на несоответствие размеров Таманского полуострова, ибо его поперечник менее одного дня пути, а «остров русов» был размером в три дня пути, т. е. приблизительно 90 – 100 км, по расчету большинства исследователей.

Поэтому исследователи обратили внимание на западный берег Черного моря – район дельты Дуная. Это сделал академик Б.А. Рыбаков. Но в конце VII в. именно здесь располагались владения болгарского хана Аспаруха и говорить о присутствии тут русов просто не приходится.

«Остров русов» также предлагали искать в Среднем Поднепровье – на одном из днепровских островов, в частности, там, где ныне существует Ирдынское болото (вблизи Чигирина, в Черкасской области Украины), образовавшееся на месте древнего рукава Днепра. В древности там существовал крупный остров. Называли также легендарный остров Хортицу близ современного Запорожья, впрочем не учитывая его относительно небольшие размеры. Пытались отождествить с ним и один из островов в дельте Дона, близ современного Азова. Но археологи так и не смогли найти соответствующих находок, которые подтвердили бы наличие в этом районе сгустка русского населения в IX в.

Неудачи попыток отыскать «остров русов» на юге Восточной Европы привели к тому, что взгляды исследователей обратились к северу Европейского континента, тем более что «Повесть временных лет» прямо указывает на местожительство русов и варягов в районе Балтийского моря, которое летописец именовал Варяжским[251].

Некоторые из историков посчитали, что речь должна идти об острове Рюген близ южного побережья Балтики, где обитало славянское племя руянов. На северной оконечности острова размещалось укрепленное поселение на мысе Аркона, известное уже с IX в. По своим размерам (ширина острова на юге достигает 41 км, максимальная протяженность с севера на юг – 52 км) Рюген вполне подходил бы под описание «острова русов», если бы не одно но. Широко известным символом острова являются меловые скалы, в частности «Королевский трон», достигающий 118 м высоты. Самая высокая точка Рюгена – Пикберг (161 м). Это плохо вяжется с описанием на «острове русов» низменной болотистой местности.

В качестве возможного отождествления с «островом русов» называли остров Сааремаа, который вроде бы подходил к нему по своим природным условиям (низменные берега) и размерам (около 90 км в длину), но на нем так и не были найдены варяжские или славянские древности.

Обратили внимание и на слово «Хольмгард», под которым всегда фигурирует в скандинавских источниках столица Северной Руси[252]. Оно происходит от древнескандинавского слова hylmr – «остров» и дословно означает «островной город». Правда, применительно к современному Новгороду это определение не подходит. К тому же он имеет довольно позднее происхождение, о чем говорит его русское название «новый город», а также то, что культурных слоев ранее середины X в., несмотря на все усилия археологов, здесь так и не было обнаружено.

Поэтому, по мнению ряда исследователей, речь должна идти о находящемся по соседству с ним (буквально в 2 км к югу от центра города) Рюриковом городище, на острове при истоке реки Волхов из озера Ильмень. Первые археологические раскопки здесь были проведены в 1901 г. Последующие исследования показали наличие тут трех культурных слоев, а с 1975 г. начались систематические раскопки. Выяснилось, что история городища начинается с крепости VIII–IX вв., имевшей деревянные стены с валом и рвом. При археологических исследованиях слоев IX–XI вв. было обнаружено значительное количество находок военного снаряжения и одежды скандинавов, множество свинцовых княжеских печатей, арабских, византийских и западноевропейских монет и т. п. Само поселение занимало мысовую часть возвышенности, расположенную на низменном острове среди заливаемой поймы. Следует отметить чрезвычайно выгодное расположение крепости, поскольку ее территорию со всех сторон защищали водные рубежи, а с холма легко можно было контролировать проход судов из Волхова в Ильмень. По источникам хорошо известно, что долгое время это место являлось резиденцией средневековых новгородских князей. Следует указать и на данные топонимики: народное предание именно с этим местом связывает имя первого русского князя. Вся эта совокупность доводов позволяла утверждать, что именно Рюриково городище полностью подходило под описание «острова русов». Но этому противоречили слишком малые размеры острова – общая площадь поселения на нем достигала всего 6–7 га, тогда как, судя по свидетельствам арабских авторов, чтобы только обойти остров, необходимо было три дня.

Поэтому А.А. Шахматов выдвинул гипотезу о существовании «острова русов» в районе Старой Руссы, которая вплоть до XVII в. именовалась Русой. По соседству с ней известен целый куст топонимов, так или иначе связанных со словом «рус», которые могли свидетельствовать в пользу пребывания здесь древних русов.

Однако в этой версии имелся один довольно существенный недостаток: если взглянуть на карту, то легко заметить, что Старая Русса располагается вдали от какого-либо моря или озера и лежит в глубине материка. Но в этом случае был найден довольно остроумный выход. Слово «остров» в русском языке не всегда означает омываемый водами участок суши. У него имеется и другое значение – «возвышенное место среди болот, возвышенный или чем-то выделяющийся участок среди равнины». Именно в этом значении известен заповедный лес Лосиный Остров на северо-востоке Москвы. На одном из таких «островов» среди болот, лежащих к югу от Ильменя, там, где расположилась Старая Русса, исследователь помещал «первое русское государство» (вторым он называл государство Рюрика, а третьим – киевскую державу Олега). Точка зрения А.А. Шахматова была поддержана академиком С.Ф. Платоновым (1860–1933).

Правда, ведущиеся со второй половины XX в. археологические раскопки в Старой Руссе не зафиксировали материалы IX в. Наиболее ранние находки здесь относятся лишь к рубежу X–XI вв.

В дальнейшем поиски исследователей были продолжены, хотя и в другом направлении. Выяснилось, что арабское слово джазира означает не только «остров», но может употребляться в значениях «полуостров» и даже «междуречье». В 1928 г. было опубликовано исследование П.П. Смирнова (1882–1947) о Волжском речном пути, где вся проблема была переосмыслена под новым углом зрения. На взгляд исследователя, русы жили в междуречье между верхней Волгой и Окой, а их имя восходит к реке Волге, которую Птолемей упоминает как Ра. Правда, автор этой догадки не учел того обстоятельства, что славяне появляются здесь достаточно поздно. В IX в. этот район находился под контролем волжских булгар, а Нижний Новгород, ставший русским форпостом на слиянии Оки и Волги, был заложен лишь в 1221 г.[253]

Определенную известность получила концепция академика В.В. Седова, попытавшегося связать русов с волынцевской археологической культурой VIII–IX вв., расположенной в междуречье среднего Днепра, верхней Ока и Дона. Хотя, как признавал сам В.В. Седов, волынцевские поселения не имели укреплений, что плохо согласуется с известным по источникам воинственным характером русов. К тому же волынцевская культура четко отождествляется с предками восточнославянских северян.

Помимо этого, загадочный остров искали и в других местах – в Скандинавии, Карельском перешейке, на территории Калининградской области, среди болот белорусского Полесья и даже на Каспийском море.

Тем не менее к началу XXI в. попытки отождествить «остров русов» с каким-либо конкретным географическим объектом на территории Восточной Европы не привели к успеху. Поэтому в последнее время была выдвинута точка зрения, что данный рассказ следует рассматривать не как сообщение о некоем конкретном «острове» (или «полуострове», в другом значении слова джазира), принадлежавшем русам, а как свод разнообразных известий о русах, не привязанных к какому-то одному реальному географическому объекту.

Рис. 6. «Остров русов» на карте Либавы и Либавского озера. 1637 г.

И все же вряд ли можно согласиться с мнением, что на протяжении почти трех столетий исследователи искали своего рода «историографический фантом». Детали, приводимые восточными авторами, относительно «острова русов» настолько конкретны, что у нас не возникает сомнений, что мы имеем дело с описанием реального географического объекта. Все это заставляет вновь начать его поиски с учетом всех высказанных за это время мнений. Суммируя их, можно сформулировать следующие условия: 1) нахождение его на морском побережье, 2) достаточно большие размеры, исходя из того, что речь идет о «трех днях пути», 3) определенные природные условия, а именно болотистость местности, 4) близкое соседство со славянами, 5) наличие археологических находок варяжского типа, датируемых IX в.

Как всегда бывает в подобных случаях, ключ к разгадке проблемы лежит на поверхности. Историки достаточно давно обратили внимание, что восточные авторы, говоря об «острове русов», помещали его или в море, либо в озере. Несомненно, что между двумя этими понятиями существует определенная разница. Однако внятных попыток объяснения этого противоречия предпринято не было. Между тем разница между морем и озером для обычного человека очевидна: в первом – вода соленая, во втором – пресная. Если предположить, что рассказ об «острове русов» был записан очевидцем или с его слов, становится непонятным, почему в первом случае он указывает на соленость воды, а в другом – нет.

Все сомнения развеиваются, если мы вспомним об одном природном явлении, свойственном Санкт-Петербургу и прекрасно описанном в пушкинской поэме «Медный всадник». Как известно, город стоит в устье Невы, несущей свои пресные воды в соленый Финский залив. Однако здесь до постройки гидрозащитных сооружений были нередки наводнения, возникающие из-за того, что встречный западный ветер гонит воды Финского залива обратно в устье Невы, и тем самым оно превращается из пресного в соленое. Подобное явление высокой нагонной волны характерно для всей Восточной Прибалтики, что резко сокращает ареал поиска загадочного острова.

Одним из таких мест является современный латвийский город Лиепая (бывшая Либава). На первый взгляд однообразный, низменный песчаный берег, близ которого в море совсем нет островов, выглядит не слишком удачно для поиска таинственного «острова русов». Однако это впечатление обманчиво. На некотором отдалении от морского побережья вытянулось длинное Либавское (Лиепайское) озеро, образовавшееся отчленением от моря с помощью последовательного нарастания песчаных дюн.

«Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона сообщает, что Либавское озеро представляет собой лагуну морского прибрежья и «занимает около 35 кв. верст; длина его 15 верст, ширина 2 версты, окружность до 40 верст; лежит в совершенно низменной местности между частью песчаными, но преимущественно болотистыми берегами. На северной косе, отделяющей его от моря, лежит город Либава… Горизонт воды в Либавском озере при ветрах с моря значительно поднимается, затопляя находящиеся на нем острова, равно как и берега его». Говорится также о том, что Либавское озеро соединяется протоками с расположенными к северу от него Тосмарским и Тельсенским озерами. Но самая важная информация для нас заключается в том, что «прежде озеро это имело около Перкунена другой исток в море, но он для углубления Либавской гавани (в конце XIX в. – Авт.) загражден плотинами».

Приведенное описание вполне соответствует природному характеру местности «острова русов», описанного в тексте Ибн Русте. С его учетом становится понятным, почему восточные авторы помещали «остров русов» то в море, то в озере.

Центром всей этой местности в древности являлся доживший до наших дней небольшой город Гробиня (в XIX в. – Гробин), расположенный в 12 км от Лиепаи. В источниках он впервые упоминается в XIII в. как место нахождения замка Тевтонского ордена. Однако история этих мест уходит своими корнями в эпоху викингов. Раскопками в 1929–1930 гг. шведского археолога Биргера Нермана (1888–1971) было установлено, что на месте Гробина в VII–IX вв. существовала крупная колония викингов, не уступавшая по значению и размерам Старой Ладоге. По его мнению, под защитой крепости жили поселенцы с Готланда. О многолюдности поселения свидетельствует обнаружение около 3 тыс. могильников.

Расположение города на некотором отдалении от морского побережья объясняется тем, что в эпоху раннего Средневековья восточные берега Балтики страдали от частых пиратских набегов. Но их угроза ослаблялась тем, что подобные нападения совершались бандами численностью не более 30 человек. Обычно нападавшие стремились не уходить далеко от побережья, обеспечивая тем самым пути для легкого отступления. Неудивительно, что поселения на берегах Балтики отстояли от берега на расстоянии от 5 до 25 км.

Говоря об «острове русов», следует отметить, что восточное побережье Балтики долгое время оставалось малоисследованным. Свидетельство об этом находим у Адама Бременского, когда он говорит о различных островах в Балтийском море. Ряд из них действительно является островами (например, в составе Датского архипелага), но другие, как, например, Скандза (современный Скандинавский полуостров), – нет. На востоке Балтики Адам Бременский фиксирует несколько островов, самым большим из которых называет остров Курланд, величина которого, по его данным, составляет восемь дней пути. Речь идет об области куршей, которая не является островом, но по представлению средневековых авторов таковым являлась. К их числу они относили и «остров русов».

Расцвет колонии в Гробине приходится на VIII в. Но уже в IX в. ее значение падает. По находкам сплющенных наконечников стрел Б. Нерман установил, что в середине IX в. поселение оказалось в центре масштабных боевых действий, которые, вероятно, привели к его окончательному оставлению.

Но действительно ли перед нами то, что можно соотнести с так долго ускользавшим от исследователей легендарным объектом? Для ответа на этот вопрос нам необходимо обратиться к такому источнику, как «Житие святого Ансгария, написанное Римбертом и еще одним учеником Ансгария».

Святой Ансгарий (801–865) вошел в историю как один из первых христианских проповедников в Скандинавии и даже получил у потомков прозвание «апостола Севера» за заслуги по распространению христианства. Начало деятельности преподобного было связано с двумя одноименными монастырями. В первом из них – Старом Корвейском монастыре, расположенном в Пикардии близ Амьена, он 14 лет от роду принял монашеский постриг и получил блестящее образование. В другом – Новом Корвейском монастыре, основанном в Вестфалии Людовиком I Благочестивым, куда его перевели в 823 г., он занимал должность преподавателя. Затем, когда в 826 г. датчане во главе с конунгом Харальдом приняли христианство, Людовик I Благочестивый повелел Ансгарию отправиться в Данию. Свою проповедь он начал со Шлезвига, а в 829–830 гг. вел ее в Швеции. Тем самым он сумел в этих языческих странах основать христианские миссии. И хотя успех был непрочен, в 831 г. для него создается новое – Гамбургское архиепископство, а сам он едет в Рим, где папа Григорий IV (827–844) назначает его своим легатом в странах Севера. Когда в 845 г. датские викинги напали на Гамбург и разграбили город, Ансгарий вынужден был бежать, а в 847 г. был назначен епископом в Бремен. Здесь он продолжил дело христианизации. Центральным эпизодом дальнейшей его деятельности стала вторая поездка в Швецию, состоявшаяся в 852–853 гг. Авторство жития святого Ансгария приписывают его ученику и преемнику в должности Гамбург-бременского архиепископа Римберту (ум. 888).

В памятнике рассказывается о посольстве свеонов к императору Людовику I: «Случилось, что в это время к вышеупомянутому императору Людовику прибыли посланники свеонов. Между другими поручениями, которые входили в их посольство, они также довели до сведения милостивого цезаря, что среди их народа есть много желающих принять христианскую веру, а сердце их короля уже склоняется к тому, чтобы допустить в страну священников Господа. Послы пытались снискать благорасположение Людовика, дабы он определил для их племени достойных проповедников.

Благочестивый император весьма возрадовался, услышав о подобной просьбе, и стал искать человека, которого можно было бы отправить в тамошние края с поручением выяснить, готовы ли [свеоны] к принятию веры, как утверждали посланники, и положить начало почитанию Христа [в Свеонии]. Светлейший император посовещался с вышеупомянутым аббатом, не сможет ли тот, случайно, найти среди своих монахов кого-нибудь, кто возжелал бы во имя Христа отправиться в оные земли, или, по крайней мере, [послать туда] того, который ныне живет у Харальда. Так сия миссия выпала на долю жившего у Харальда раба Божьего Ансгария»[254]. Издавший житие святого Ангсария В.В. Рыбаков, относит данные события к 829 или 830 г.

Для нас житие святого Ансгария интересно тем, что позволяет установить название города на месте современного Гробина – Сеебург, т. е. «крепость на море». Эпизод об этом датируется Римбертом временем вскоре после второй поездки Ансгария в Швецию. Читаем: «Власти свеонов издавна подчинялось некое племя, обитавшее далеко от них и называвшееся куры (имеются в виду курши. – Авт.). Но вот уже в течение долгого времени куры бунтовали и не признавали их власть. Зная об этом, даны в то время, когда епископ (Ансгарий. – Авт.) уже прибыл в Свеонию, собрав множество кораблей, отправились в тамошнюю страну, желая разграбить добро ее жителей и подчинить их себе. В этом государстве было пять городов. Итак, жившие там люди, узнав об их приходе, собрались вместе и стали мужественно бороться и защищаться. Одержав победу и уничтожив в резне половину данов, они разграбили половину их кораблей, захватив у них золото, серебро и много другой добычи. Услыхав об этом, вышеупомянутый король Олаф и народ свеонов, желая стяжать себе имя тех, кому удалось совершить то, чего не сделали даны, тем более что раньше куры подчинялись им, собрали бесчисленное войско и явились в тамошние края. Сначала они неожиданно подошли к некоему городу, называемому Сеебург, в котором находились семь тысяч воинов, и, совершенно опустошив и разграбив, подожгли его».

Разорив Сеебург, свеоны через пять дней подошли к другому городу куров, «который звался Апулия» (ныне деревня Апуоле на северо-западе Литвы. – Авт.). Его защищали 15 тыс. бойцов. Бои за город продолжались восемь дней с переменным успехом. Свеоны собирались было уже отступить, опасаясь быть отрезанными от своих кораблей, стоявших близ Сеебурга, когда осажденные согласились на мир. Получив богатый выкуп и 30 заложников, свеоны возвратились к себе домой[255]. Судя по всему, именно эти события стали причиной упадка колонии в Гробине – Сеебурге.

«Житие Ансгария» не содержит дат, но, поскольку изложение содержащихся в нем фактов идет в строгом хронологическом порядке, по упоминанию их в других источниках, данные события можно надежно датировать 853 г.

Б. Нерман, производивший раскопки в Гробине, полагал здешних обитателей шведами. Но каким образом они оказались в Прибалтике? Мы уже говорили, что основу шведской народности составили два племенных союза: свей и гёты (готы). В этой связи следует напомнить, что именно миграция готов из Южной Швеции на южное побережье Балтики, в районе устья Вислы, стала прологом Великого переселения народов.

Для нас гораздо больший интерес представляет то, что ближайшими соседями викингов из Гробина являлись венды, жившие на западе современной Латвии, на побережье Курземе (Курляндии). Следы их пребывания отразились в местной топонимике. Именно они дали названия крупнейшей реке региона Вейте (длиной 346 км) и расположенному в ее устье Вентспилсу (в XIX в. – Виндава). В XIII в. в низовьях Венты располагалась земля (или княжество) Вентава, к востоку от которой лежала земля (княжество) Ванема.

Относительно этнической принадлежности вендов долгое время шли споры. Ряд исследователей считали их балтами – либо куршами, либо земгалами. Высказывалось мнение об их принадлежности к племени ливов, т. е. к финно-уграм. В российской историографии получила распространение точка зрения, относящая их к западнославянским племенам (карта 35).

Подобный разнобой объясняется крайней скудостью письменных известий о вендах. Известно, что первоначально они жили в районе устья реки Венты, откуда их в XI в. прогнали курши. Часть из них, не пожелавших покидать прежние места, попала под власть куршей и со временем быстро куронизировалась. После своего изгнания венды какое-то время ютились на Древней Горе, у которой позже была построена Рига. Но и оттуда вендов изгнали курши, после чего они переселились в Латгалию, где ими был основан город Вейден (ныне Цесис). В XIII в. известия о вендах исчезают из письменных источников. Позднее они слились с латгалами, хотя следы существования вендов прослеживались в Прибалтике вплоть до XVIII в.

Определенный ответ могли дать археологические исследования, но долгий период они велись очень избирательно: изучались либо следы материальной культуры времени, предшествующего появлению вендов в Прибалтике, либо уже куршского времени, когда венды были изгнаны из Курземе. Только в последнее время вопрос об этнической принадлежности вендов начал проясняться.

Академик В.В. Седов, занимаясь проблемой расселения восточнославянских племен в период Великого переселения народов, задался вопросом: откуда пришли новгородские словене на место своего обитания, где их застает «Повесть временных лет»? В отличие от своих предшественников, считавших, что они двигались на Волхов сухопутным путем с юга, из района Поднепровья, он предположил, что миграционный поток шел вдоль побережья Балтийского моря. Примерно на полпути им было найдено недостающее звено, которое подтвердило правильность его гипотезы. Им оказались жившие на Курземском полуострове венды. Именно этот поток славянского населения, двинувшийся приблизительно в VI в. в северо-восточном направлении, по-прежнему сохранял свое старое название венедов. До сих пор в ряде диалектов и говоров немецкого языка wenden – название славян. Примечательно, что эстонцы именуют русских словом «венед», а Россию – Венемаа.

Это подтвердили и результаты раскопок последних десятилетий, когда в Курземе были обнаружены славянские древности. Но наиболее убедительным доводом стали найденные захоронения по обряду трупосожжения, характерные для славян. Погребальными памятниками ливов, проживавших на севере Курземе, до X–XI вв. являлись каменные могильники с оградками, а также каменные курганы. Хорошо известны и погребальные памятники куршей – грунтовые могильники. Вместе с тем в Северной Курземе был обнаружен и третий тип могильных древностей – песчаные курганы с захоронениями по обряду трупосожжения, идентичные тем, что были найдены на нижней Даугаве. Эти памятники абсолютно чужды похоронной обрядности и куршей, и ливов. Раскопки показали, что курземские курганы относятся к последним векам 1-го тыс. н. э., а с начала XI в. песчаные курганы в Северной Курземе уже не сооружались. Вместе с тем именно в это время (скорее всего, со второй четверти XI в.) такие курганы появляются в районе нижней Даугавы. Интересно, что еще в XIX в. местное население называло эти курганы krievu kapі – «русскими могилами». Тем самым становится понятным исчезновение в начале XI в. в Северной Курземе курганной обрядности и синхронное появление курганов в нижнем течении Даугавы. Это объясняется изгнанием вендов куршами из прежних мест обитания и поселением их на Даугаве, куда они перенесли обычай сооружения курганных насыпей.

Все это дает основание именно здесь, на восточном побережье Балтики, поместить так долго ускользавший от исследователей «остров русов» и родину легендарного Рюрика. Локализация «острова русов» в районе современной Лиепаи подтверждается и другими источниками. В частности, Адам Бременский (вторая половина XI в.), рассказывая об островах Балтийского моря, принадлежавших датчанам, сообщает: «Дальше лежат и другие острова, которые подчиняются власти свеонов. Самым большим из них, пожалуй, является тот, что называется Курланд. Его длина составляет восемь дней

пути. Там обитает очень жестокое племя, которое все избегают из-за присущего ему чрезмерного почитания идолов. Там много золота, превосходные кони. Все дома кишат прорицателями, авгурами и черноризцами. Со всего света съезжаются туда за пророчествами, а больше всего из Испании и Греции. Мы полагаем, что этот остров в „Житии святого Ансгария“ назван Кори, свеоны тогда наложили на него дань»[256].

Разница в определении длины острова у восточных авторов (три дня пути) и у Адама Бременского (восемь дней) объясняется тем, что последний включал в него не только собственно «остров русов» в районе Лиепаи, но и лежавшие к северу от него поселения славян.

Подтверждает данную локализацию и свидетельство древнерусского летописца. Так, Новгородская первая летопись под 1201 г. сообщает, что новгородцы выгнали варягов, отправившихся домой по морю. Осенью они пришли обратно «горой», т. е. сухопутным путем: «А варягы пустиша без мира за море… А на осень придоша варязи горою на миръ, и даша имъ мир на всей воли своей»[257]. Если бы варяги жили в Скандинавии, сухопутное возвращение для них было бы невозможно.

Интересно в этом плане и свидетельство Петра из Дусбурга, первого хрониста Тевтонского ордена в Пруссии. В первой половине XIV в. он составил «Хронику земли Прусской», охватывающую период конца XII – начала XIV в. Согласно ему, «Земля Прусская своими границами, между которых она расположена, имеет Вислу, Соленое море [Балтийское], Мемель, землю Руссии, княжество Мазовии и княжество Добжиньское»[258]. Предложенную локализацию подтверждает и «Повесть временных лет», сообщающая в недатированной части, что из Руси можно было добраться «по [Западной] Двине въ Варягы»[259]. Об этом же говорят и сведения топонимики. Как становится известно из карты Пруссии, составленной немецким историком и картографом

Каспаром Генненбергером в 1576 г., располагавшийся к югу Лиепаи Куршский залив ранее носил название Русна, а правый рукав Немана, впадающий в этот залив, именовался Русс.

В этой связи следует заметить, что созданное в начале XVI в. «Сказание о князьях владимирских» не сильно ошибалось, когда выводило Рюрика «из прусс»[260].

Варяжская легенда?

Насколько достоверно «Сказание о призвании варягов»? На первый взгляд не доверять летописцу, рассказавшему о призвании варягов на Русь, нет оснований. Вместе с тем, когда в работу включились исследователи, у них появилась масса вопросов. Прежде всего исследователи задались вопросом: где находилась столица державы Рюрика?

Согласно Начальной летописи, Рюрик сел в Новгороде: «и придоша старейший, Рюрик седе Новегороде». Правда, очень скоро выяснилось, что данная фраза является не чем иным, как плодом реконструкции издателей «Повести временных лет». В Лаврентьевском списке после слов «придоша старейшин Рюрик» оставлено незаполненное место. Ипатьевский список добавляет подробности: «и придоша къ словеномъ первее, и срубиша город Ладогу, и седе старейшин в Ладозе Рюрик». Далее сообщается о смерти через два года братьев Рюрика, после чего тот «пришед къ Ильмерю, и сруби город надъ Волховом, и прозваша и Новъгород, и седе ту, княжа». Вариант «седе Новегороде» имелся лишь в Новгородской первой летописи, откуда его и взяли издатели «Повести временных лет»[261].

Так куда же пришел Рюрик – в Новгород или Ладогу? Первые исследователи русского летописания полагали, что речь должна идти о Новгороде. По их мнению, именно Новгород указывался в качестве места прихода Рюрика в Начальном своде, предшествовавшем «Повести временных лет». Что касается Ладоги, то ее название возникло лишь в третьей редакции «Повести временных лет», когда летописец, тесно связанный с сыном Владимира Мономаха – Мстиславом, побывал в ней и записал некоторые ладожские рассказы, включив их в летопись. Тем самым, на их взгляд, версия о прибытии Рюрика в Ладогу есть не что иное, как местное народное предание. Относительно пропуска в Лаврентьевском списке места, где сел Рюрик, его объясняли добросовестностью летописца: заметив неточность, он предпочел оставить свободное место. Что же касается Ипатьевского списка, то его автор, вероятно, пытался совместить две версии (Ладога и Новгород).

Окончательный ответ на этот вопрос должны были дать археологические раскопки. Еще в конце XIX в. новгородскими краеведами были предприняты попытки найти остатки княжеской резиденции Рюрика в Новгороде. Но они не дали результатов. Более того, несмотря на тщательные и систематические поиски, начавшиеся еще в 1932 г., к настоящему времени в Новгороде так и не было обнаружено слоев IX в. Город начинает заселяться лишь с середины X в., а по данным дендрохронологии, древнейшая из новгородских построек, исследованная археологами, датируется 953 г. Тем самым перед исследователями встала необъяснимая загадка – хотя Новгород упоминается летописцем уже в IX в., физических следов его существования так и не было найдено. При этом данный парадокс характерен и для других древнерусских городов.

Согласно «Повести временных лет», братья Рюрика – Синеус и Трувор – сели княжить соответственно на Белоозере и в Изборске. Но и тут исследователей ожидало недоумение. В 1860 г. археологическая экспедиция Я.М. Лазаревского и Ю.Б. Иверсона установила, что древнее Бело-озеро располагалось на правом берегу реки Шексны, в 2,5 км от ее истока из Белого озера, близ села Крохино. Городище было окружено тремя земляными насыпями, располагавшимися на невысоком ровном берегу Шексны, занятом полями и лугом. Полагали, что позднее, в XIV в., город был перенесен на новое место, в 15 км западнее, где ныне располагается Белозерск. Раскопки Л.А. Голубевой, начавшиеся в 1949 г. и продолжавшиеся 12 лет, показали, что древнейшие слои здесь относятся лишь к X в. и носят отчетливо выраженный финно-угорский характер. Следов IX в. найдено так и не было. Вывод о том, что Белоозеро возникает лишь около середины X в., был подтвержден более поздними исследованиями С.Д. Захарова.

Такое же разочарование археологи испытали и в случае с Изборском. С ним связывают известный археологический памятник – Труворово городище в поселке Старый Изборск в 30 км к западу от Пскова. Первые раскопки проводил здесь в 1924 г. шведский археолог Б. Нерман (тогда город входил в состав Эстонии), а систематические изыскания продолжились здесь много позже, когда с 1971 по 1992 г. этот памятник планомерно и почти полностью был раскопан экспедицией В.В. Седова. Археологические находки показали, что город, несомненно, существовал в середине IX в. Здесь было найдено восемь арабских серебряных монет – дирхемов конца VIII–X в. и один западноевропейский денарий конца X – начала XI в. Вместе с тем В.В. Седов вынужден был признать, что хотя отдельные находки скандинавского происхождения в Изборске и были обнаружены (фризский гребень, равноплечая фибула, ланцетовидные наконечники стрел), этого слишком мало, чтобы увидеть за ними пребывание здесь варяжской дружины времен Рюрика и Трувора или хотя бы скандинавскую военно-торговую факторию.

Аналогичные примеры оказались характерны и для других городов, упоминаемых «Сказанием о призвании варягов». Слоев IX в. не удалось обнаружить и в Ростове. Несмотря на то что первым летописным упоминанием города считается 862 г., эта дата археологического подтверждения так и не нашла. По данным А.Е. Леонтьева, много лет проводившего здесь раскопки, город со свойственными ему особенностями начинает складываться не ранее середины X в., а наиболее ранняя из имеющихся дендрохронологических дат – 963 г. Именно в этом году было срублено дерево, из которого была сделана обнаруженная колода. При этом исследователи отмечали, что строительный период, к которому относится данная находка, датируется еще более поздним временем – рубежом X–XI вв. Судя по всему, город со свойственными ему особенностями начинает складываться не ранее середины X в.

Археологические поиски, проводившиеся в Муроме в 1946 г. Н.Н. Ворониным и Е.И. Горюновой, в 1982–1987 гг. Н.Е. Чалых и в 1998 г. В.В. Бейлекчи, так и не смогли обнаружить в нем слоев IX в.

Подобного рода «неувязки» археологических данных с летописными сведениями исследователи пытались объяснить тем, что в «Сказании о призвании варягов», читающемся в древнейшей части «Повести временных лет», отразились не реальные события середины IX в., а политическая ситуация начала XII в., когда создавался данный памятник. Изучая историю его создания, историки летописания обратили внимание на то, что всего за пять лет после своего появления древнейшая из сохранившихся русских летописей была переработана трижды. Считается, что она была закончена около 1113 г. монахом Киево-Печерского монастыря Нестором. В это время на киевском великом княжении сидел Святополк Изяславич, и поэтому в заключительных статьях своего труда Нестор дал в целом положительную оценку деятельности киевского князя. Но уже в 1116 г. только что законченное произведение было заново переработано игуменом Михайловского Выдубицкого монастыря Сильвестром, а еще через два года, в 1118 г., последовала новая, третья по счету редакция летописного памятника. Полагают, что такая калейдоскопическая быстрота переработок летописи была вызвана в первую очередь внешними обстоятельствами. В 1113 г. Святополк скончался и на киевский стол «в обход принципов старшинства» взошел его давний противник Владимир Мономах. Поскольку летопись считалась отражением официальных взглядов на исторические события, новый киевский князь поручил переработать ее Сильвестру, настоятелю семейной обители Владимира Мономаха. Он частью опустил, а частью изменил последние погодные статьи, написанные Нестором. При переделках Сильвестр значительное внимание уделил Владимиру Мономаху, преувеличив и приукрасив его роль в событиях рубежа XI–XII вв. Полагают, что киевский князь все же остался недоволен переработкой Сильвестра и поручил своему сыну Мстиславу следить за новым редактированием, законченным к 1118 г.

Считается, что именно в ходе этой работы над летописью событиям, связанным с приходом на киевский стол Владимира Мономаха, и была придумана далекая хронологическая аналогия, которая должна была показать, что будто бы именно так создавалась русская государственность. Так в тексте «Повести временных лет» появилось «Сказание о призвании варягов», представляющее собой позднюю вставку, скомбинированную способом искусственного соединения нескольких северорусских преданий, подвергнутых переработке летописцами начала XII в.

Обратили внимание и на имена братьев Рюрика, о которых не известно ничего, кроме упоминания летописцем. Было выдвинуто предположение, что они являются плодом вымысла составителя Начальной летописи. Его пытались объяснить ошибкой перевода, когда древнескандинавские выражения sine hus – «свой род» и thru varing – «верная дружина» были восприняты как имена Синеус и Трувор. В качестве другого варианта предлагалось неправильное прочтение титулования Рюрика как «победоносного и верного» (Signotr ok Thruwar). Отсюда остался один шаг до признания «Сказания о призвании варягов» умозрительной конструкцией летописца или местной новгородской легендой, а самого Рюрика и его братьев легендарными фигурами. Этой версии придерживались А.А. Шахматов, Д.С. Лихачев и некоторые другие исследователи. Позднее в развитие этих идей было даже высказано предположение, что вся статья 862 г. не может считаться исторической реальностью, поскольку в ее основе лежит библейский ветхозаветный текст.

Впрочем, далеко не все исследователи, и в первую очередь археологи, согласились с подобной трактовкой. Причиной этого стали любопытные археологические находки.

Уже в 1820 г. в Ростовской округе Н. Бояркиным было открыто Сарское городище, расположенное в 15 км южнее Ростова, в излучине реки Сары, впадающей в озеро Неро. В 1851–1854 гг. раскопки здесь вели А.С. Уваров и П.С. Савельев. Впоследствии оно исследовалось в 1903 г. Н.К. Рерихом, в 1924–1925 и 1929–1930 гг. Д.Н. Эдингом, в 1972–1973 и 1980 гг. А.Е. Леонтьевым. Первоначально Сарское городище датировали VI–VII вв., но после раскопок А.Е. Леонтьева время основания городища было сдвинуто на столетие позже, а сделанные здесь находки относят к IX–XIV вв. Выяснилось, что городище состояло из трех площадок, каждая из которых была защищена отдельным валом. Сарское городище существовало в VII – начале XI в., а его общая укрепленная площадь достигала 3 га. Наличие оборонительных валов свидетельствует, что здесь находился административный центр, где пребывали вождь и его дружина. Население городища было сначала чисто мерянским, затем смешанным.

В 1867 г. при строительстве железной дороги Москва – Варшава в 12 км от Смоленска близ деревни Гнездово был открыт обширный курганный могильник. Позднейшие археологические раскопки, ведущиеся с 1874 г., показали наличие здесь древнего городища, площадью около 16 га, окруженного несколькими тысячами курганных насыпей. Точное число их неизвестно: в литературе встречаются цифры от 3 до 6 тыс. Судя по находкам, оно существовало уже в IX в. Естественно, исследователи предположили, что столь крупный населенный пункт обязательно должен был упоминаться в летописи. Однако письменные источники о верховьях Днепра в IX–X вв. не знают какого-либо другого большого поселения, кроме Смоленска.

Как и в Ростове, так и в Смоленске слоев IX в. обнаружено не было. Зато они присутствовали в Гнездове и Сарском городище. Поэтому в 1899 г. известным археологом своего времени А.А. Спицыным была выдвинута версия о «переносе» городов, что именно Гнездово являлось местом нахождения древнего Смоленска, а Сарское городище – Ростова, упоминаемых летописью в IX–X вв. Позднее они были перенесены на современное место. Данная гипотеза вполне разумно объясняла отсутствие археологических слоев IX в. на месте Смоленска и Ростова, став одной из самых популярных на протяжении всего XX в., тем более что случаи переноса городов на новое место известны и в последующее время и не являются столь редкими.

Данное убеждение еще более окрепло, когда было обнаружено так называемое Рюриково городище, расположенное в 2 км от Новгорода, у истока реки Волхов из озера Ильмень. Первые археологические раскопки здесь были проведены в 1901 г. Последующие исследования показали наличие трех культурных слоев, а с 1975 г. начались систематические раскопки. Выяснилось, что история городища начинается с крепости VIII–IX вв., имевшей деревянные стены с валом и рвом. При археологических исследованиях слоев IX–XI вв. было обнаружено значительное количество находок военного снаряжения и одежды скандинавов, множество свинцовых княжеских печатей, арабских, византийских и западноевропейских монет и т. п. Само поселение занимало мысовую часть возвышенности, расположенную на низменном острове среди заливаемой поймы. Следует отметить чрезвычайно выгодное расположение крепости, поскольку ее территорию со всех сторон защищали водные рубежи, а с холма легко можно было контролировать проход судов из Волхова в Ильмень. Данное предположение подтверждается источниками, поскольку хорошо известно, что долгое время это место являлось резиденцией средневековых новгородских князей. Во второй половине X в. центр здешней жизни перемещается по соседству – в собственно Новгород.

Была подмечена еще одна интересная деталь. Мы уже отмечали, что в скандинавских источниках столица Северной Руси всегда фигурирует под названием Хольмгард, происходящим от древнескандинавского слова hylmr («остров»). Применительно к современному Новгороду это определение не подходит. Однако Рюриково городище действительно, представляет собой довольно значительный речной остров. Следует указать и на данные топонимики: народное предание именно с этим местом связывает имя первого русского князя. Вся эта совокупность доводов позволяла утверждать, что именно Рюриково городище явилось тем местом, куда был приглашен на княжение варяжский конунг.

Аналогичную картину видим в Полоцке. Историки XIX в. полагали, что первоначально город находился при впадении реки Полоты в Западную Двину. Однако в этом заставили усомниться уже раскопки 1928 г. А.Н. Лявданского, обратившего внимание на участок в излучине старицы Полоты. Он располагался на ее правом берегу в 800 м от места впадения реки в Западную Двину и был прекрасно укреплен самой природой с трех сторон протекавшей рекой. С четвертой стороны был возведен вал. Именно здесь и располагалось древнейшее городище Полоцка. В конце X–XI вв. по военно-стратегическим соображениям укрепленный центр города был перенесен в устье Полоты, на другой ее берег, где позднее образовался Верхний замок, а в середине XI в. был построен кафедральный Софийский собор. Проводившиеся в 1957–1962 гг. М.К. Каргером раскопки показали наличие здесь слоев, не выходящих за пределы рубежа X–XI вв.

Судя по всему, к этой категории «двойных городов» следует отнести и Киев. Сделать данное предположение можно на основании свидетельства Константина Багрянородного, говорящего о «крепости Киоава, называемой Самватас»[262]. Что обозначает данное название и каково его происхождение, до сих пор непонятно. Наиболее известной является «хазарская» версия, выводящая его от тюркских слов sam («верхний, высокий») и bat («сильный»). Отсюда можно перевести это название как «верхняя крепость». Некоторые исследователи трактуют упоминание о Самватасе как свидетельство основания Киева хазарами либо как показатель существования в Киеве власти хазар, что более вероятно и вроде как бы подтверждается «Повестью временных лет». До сих пор не дали результата и неоднократно предпринимавшиеся попытки локализовать эту крепость, поскольку данный топоним более не упоминается ни в одном источнике.

Между тем знакомство с исторической топографией древнего Киева вполне позволяет решить эту задачу. Древнейшим заселенным районом Киева считается – не в последнюю очередь из-за своего географического положения – Замковая гора, которая обособленно возвышается над уровнем Днепра на 70–80 м. Археологические исследования позволяют говорить о заселении этого места с третьей четверти 1-го тыс. н. э. Об этом свидетельствует наличие здесь культурного слоя, относящегося, по разным оценкам, к VI–VII или VII–IX вв. Для нас представляется важным, что, вопреки своему позднейшему названию, Замковая гора первоначально не имела укреплений (карта 36).

Они располагались на находившейся южнее Замковой Старокиевской горе, природные условия которой были весьма благоприятны для фортификационных работ. Ее площадка, надежно защищенная естественным образом с трех сторон крутыми склонами, только с юга нуждалась в искусственных укреплениях. Действительно, при раскопках был обнаружен глубокий (до 5 м) оборонительный ров шириной 12–13 м, окружавший площадь около 1,5 га в северо-западной части горы. По поводу времени его сооружения шли споры, но позднее была выдвинута версия о строительстве в VII–VIII вв. Очевидно, именно здесь располагался загадочный Самватас.

На долгие годы теория «переноса городов» и ее различные варианты стали едва ли не господствующими в отечественной археологии, тем более что она подтверждалась и другими примерами соседства «пар» городов. Назовем их: Белоозеро и расположенное примерно в 25 км к югу от поселение Крушик; Муром и находящееся приблизительно в 12 км севернее Чаадаевское городище; Изборск и лежащий в 30 км от него Псков; Ярославль и городище Тимерево на притоке Волги Которосли, отстоящие друг от друга на 15 км; Галич Мерский на Галичском озере и городище Унорож близ одноименного села на правом берегу реки Вексы, вытекающей из Галичского озера; Чернигов и Шестовицы; Донецкое городище, отождествляемое с летописным древнерусским городом Донец, куда бежал из половецкого плена герой «Слова о полку Игореве» новгород-северский князь Игорь Святославич, и находившееся в 10 км от него Харьковское городище; Суздаль и расположенная в 4 км от него Кидекша (карта 37).

Примечательно, что подобное явление было характерно не только для Руси. Схожие «пары городов» видим и в Скандинавско-Балтийском регионе этого времени. Укажем на близкое соседство городов: Бирка и Сигтуна в Свеаланде, Ширингсаль и Тенсберг в Вестфолле, Хедебю и Шлезвик на датско-вагрском пограничье, Павикен и Висбю на острове Готланд.

Для нас особый интерес представляют археологические исследования Кидекши последнего времени, проведенные под руководством Н.А. Макарова. Они показали, что в конце 1-го тыс. н. э. здесь существовало поселение. Судя по отсутствию в культурном слое стеклянных бус и металлических украшений, присутствие которых характерно для слоев X в., оно возникло в IX в. Не позднее второй половины X в. поселение было заброшено. Именно в Кидекше обнаруживаются археологические слои IX в., отсутствующие в соседнем Суздале. Как только Кидекша была покинута во второй половине X в., культурные слои этого времени начинают прослеживаться в Суздале.

Казалось бы, в данном случае перед нами типичный пример «переноса» города. Если это так, то можно полагать, что такая же картина характерна и для остальных городов, упоминаемых в летописной статье 862 г., но не обнаруживаемых в это время археологами. При этом не следует забывать, что самым сложным в археологии являются не сами раскопки, а интерпретация полученных во время них результатов. Оригинальная и в чем-то даже остроумная теория «переноса городов» не дает объяснений, почему именно во второй половине X в. в Древней Руси случился процесс массового переноса городов.

Финальную черту под ней подвели раскопки А.Е. Леонтьева на Сарском городище. Сделанные здесь находки относятся к очень широкому временному интервалу: IX–XIV вв. Исходя из теории «переноса городов», можно было ожидать, что подобно Кидекше жизнь на Сарском городище должна была замереть во второй половине X в. Но эти два соседних достаточно крупных центра успешно функционировали одновременно на протяжении довольно длительного времени. А.Е. Леонтьев объяснил этот парадокс тем, что Сарское городище являлось племенным центром мери, тогда как Ростов являлся центром княжеской власти. При этом оставалось совершенно непонятным, почему Ростов в указанное время, в отличие от Сарского городища, не имел укреплений, и к тому же со стратегической точки зрения был основан в неудобной местности, на низкой береговой террасе.

Все это заставляет искать иные объяснения соседства подобных «пар» городов. Историко-географический анализ позволяет подметить любопытную закономерность: один из городов в подобной «паре» обязательно располагается на водной магистрали, тогда как второй может находиться в стороне от нее. Это обстоятельство со всей очевидностью показывает, что перед нами следы самой древней и наиболее архаичной формой управления территориями, которой являлась система полюдья.

При больших размерах малонаселенных княжеств подобные объезды были наиболее целесообразной формой управления, сбора дани, прокормления дружины, суда и управы. Разумеется, при этом отнюдь не исключалась вероятность различного рода злоупотреблений: избыточного требования припасов для собиравших доходы, излишнего усердия при выколачивании недоимок или просто грабежа того, что плохо лежит. Поэтому с уже достаточно раннего времени вводились определенные барьеры на пути возможных злоупотреблений. Одним из них являлось то, что места сбора дани отстояли на некотором расстоянии от мест проживания податных групп.

Применительно к IX–X вв. подобные объезды осуществлялись, как правило, по рекам. Поэтому места княжеских остановок очень часто находились вне селений, в зависимости от удобств для окрестных жителей и дальнейшего следования княжеской дружины. Понятно, что, когда дружинники князя находились всего несколько дней в году на подобных стоянках, современным археологам найти следы их кратковременного пребывания зачастую не представляется возможным.

Тем не менее отдельные находки все же позволяют установить, кто же плавал по тогдашним рекам. Выше уже говорилось, что в 1955 г. Н.Н. Ворониным во время раскопок на территории Ростовского кремля были найдены два парных дубовых шпангоута, явно предназначавшиеся для корпуса крупной ладьи. По времени они датируются рубежом X–XI вв., эпохой Ярослава Мудрого. Любопытно, что в найденных в Ростове шпангоутах нет ни одного отверстия от гвоздей или заклепок, как и следов гибких связей. Это говорит о том, что не были в деле, а следовательно, речь идет о заготовках, которые по каким-то причинам не были поставлены на судно. Согласно вариантам возможной реконструкции, ладья могла достигать размеров 18 м и более, при ширине от 3,3 до 4,3 м при высоте борта от 1,3 до 1,7 м. Для Руси IX–XI вв. подобные суда были не характерны. Упоминаемые Константином Багрянородным «моноксилы» славян представляли собой выдолбленные из древесных стволов однодеревки и, судя по найденным экземплярам, достигали длины чуть более 8 м при ширине судна 0,6–0,7 м. Поиски аналогов приводят нас к заключению, что перед нами остатки одного из кораблей викингов.

О том, что по рекам северо-востока Древней Руси путешествовали не просто варяги, а именно князья с целью сбора дани, свидетельствуют случайные обмолвки летописцев. Воскресенская летопись, созданная в 1540-х гг., сообщает о захоронении в Кидекше сына Юрия Долгорукого Бориса и добавляет интересную подробность. Оказывается, здешний храм был освящен во имя князей Бориса и Глеба, поскольку здесь когда-то находилось их становище: «В лето 6667 [1159]. Преставися князь Борисъ Юрьевичь, майя 12, и положень бысть въ церкви святую мученику на Нерли в Кидекши, юже создаль отець его Юрьи, идеже бе становище святою мученику Бориса и Глеба»[263]. Созданная двумя десятилетиями позднее Степенная книга даже уточняет маршрут их движения: «И на реце на Нерли въ Кддекши близ града Сужьдаля постави церковь камену же во имя святыхъ мученикъ Бориса и Глеба, идеже бысть совокупное святыхъ мученикъ становище, егда въ Киевъ хожаху Борисъ от Ростова, Глебъ же от Мурома»[264].

Эти припоминания летописца позволяют прояснить ситуацию с подобными «двойными» городами. Судя по всему, один н. э.ементов подобных пар представлял собой племенной центр одной из групп славян, а второй – место стоянки русских князей во время полюдья. Подобные остановки были очень кратковременными, и понятно, что они практически не оставляли культурного слоя, являющегося главным предметом изучения археологов. Тем самым становится понятным, почему исследователи так и не смогли найти упомянутых летописью городов IX в.

Нам остается объяснить, что имел в виду летописец, когда применительно к середине IX в. называл города, которые на тот момент еще не существовали. Понять данное обстоятельство помогает пример Суздаля. Датой его первого упоминания традиционно считается 1024 г., когда летописец сообщает о восстании волхвов в Суздальской земле[265]. Но оказывается, что название «Суздаль» известно гораздо раньше. Правда, содержится оно не в древнерусских источниках, а в сочинении «Деяния венгров», составленном на рубеже XII–XIII вв. анонимным автором, занимавшим должность нотария венгерского короля Белы III. В нем рассказывается о переселении венгров из своей прародины в заволжских степях в Паннонию во главе с вождем Альмошем. После переправы через реку Этиль (в ней видят Волгу) «нигде не встретился им путь, который вел бы к городу или человеческому жилью. И не питались они плодами трудов человеческих, как было у них обычно принято, а утоляли голод мясом и рыбой, пока не вошли в землю Руси (in Rusciam), которую называют Суздаль (Susudal). И юноши их почти каждый день проводили на охоте. Поэтому с тех дней до настоящего времени венгры – лучшие охотники среди других народов. Двигаясь таким образом, вождь Альмош со всеми своими [спутниками] вступил в землю Руси, называемую Суздаль». Венгерская хроника датирует этот эпизод 884 г.[266] Дважды повторенное источником выражение «земля Руси, называемая Суздаль» со всей очевидностью объясняет, что в топониме «Суздаль» надо видеть не сам город, фиксирующийся летописцем только с XI в., а Суздальскую землю, с которой собиралась дань русскими князьями на стане в Кддекше.

На этом примере видим, что автор «Сказания о призвании варягов» под терминами «Новгород», «Белоозеро», «Изборск» подразумевал не города в привычном для нас смысле этого слова, а временную стоянку княжеской дружины в период полюдья, а также территорию того или иного податного округа вокруг нее.

С учетом вышесказанного вопрос о месте первоначального прибытия Рюрика решается в пользу Ладоги. Археологически она фиксируется с середины VIII в., тогда как существование Новгорода прослеживается лишь с середины X в. Очевидно, именно Ладога являлась местом пребывания варяжской дружины и первой столицей Руси.

Статус Рюрика

Из «Сказания о призвании варягов» не совсем понятен первоначальный статус Рюрика. Был ли он предводителем наемной дружины, призванной для защиты от различных искателей богатств, либо с самого начала являлся законно избранным правителем?

Определенный ответ на этот вопрос дает предание о Вадиме Новгородском, зафиксированное поздней Никоновской летописью. Согласно ей, в 864 г. «Того же лета оскорбишася новгородця, глаголюще: „яко быти намъ рабомъ, и много зла всячески пострадати отъ Рюрика и отъ рода его“. Того же лета уби Рюрикъ Вадима Храброго, и иныхъ многихъ изби новогородцевъ съветниковъ его». Под 867 г. она же добавляет: «Того же лета избежаша отъ Рюрика изъ Новагорода въ Киевъ много новогородцкыхъ мужей»[267].

Если абстрагироваться от несвойственной для первых летописных сводов лексики этого известия («съветник»), то перед нами возникает довольно характерная для «эпохи викингов» ситуация, когда предводитель наемной дружины в результате переворота захватывает власть и сам становится правителем. В этой связи, видимо, не случайным является совпадение, что именно через два года после призвания варягов, т. е. в 864 г. по хронологии «Повести временных лет», «Синеус умре и брать его Труворъ».

В свое время исследователями была высказана мысль о том, что Вадим являлся прежним новгородским правителем. Так, В.Н. Татищев, комментируя Иоакимовскую летопись, прямо называл его «славенским князем» и предполагал, что он мог быть таким же внуком Гостомыслу, как и Рюрик[268]. Большинство историков, приводя сказание о Вадиме, склонны считать его вымыслом. В частности, восстание не могло произойти в Новгороде, поскольку на тот момент, судя по археологическим данным, его еще не существовало. Если оно и было, то только в Ладоге, где начал свое княжение Рюрик.

Определенную разгадку дают археологические данные. На рубеже XX–XXI вв. Е.А. Рябининым (1948–2010) было исследовано Любшанское городище, расположенное в 2 км севернее Старой Ладоги, на противоположном правом берегу Волхова, при впадении в него речки Любша. Хотя данный памятник был известен сравнительно давно, он не привлекал особого внимания, поскольку внимание археологов сосредотачивалось на более известной соседней Старой Ладоге. Между тем Любшанское городище древнее последней. Здесь была обнаружена возникшая в начале VIII в. каменно-земляная крепость, которой предшествовал более ранний деревянный острог, укрепленный тыном по валу.

Указанные факты позволяют говорить о том, что в данном случае перед нами один из примеров «двойных городов» Древней Руси, о которых говорилось выше. Любшанское городище являлось центром одного из местных племен, а Старая Ладога – пунктом местожительства варягов.

Говоря о других «двойных городах» Древней Руси, мы указывали, что в IX в. как таковых их не существовало, – можно говорить о том, что они являлись в лучшем случае лишь временными стоянками, оживавшими на время сбора полюдья и вновь запустевавшими до нового объезда князем подвластной территории. В случае с Ладогой, являвшейся резиденцией варяжского отряда, и расположенным неподалеку племенным центром в Любшанской крепости конфликта между наемными варягами и местными жителями избежать было невозможно.

Все это может свидетельствовать о достоверности сведений Никоновской летописи о восстании Вадима Храброго. Его ближайшим следствием стало то, что во второй половине IX в. Любшанская крепость прекращает свое существование. С этим следует сопоставить и другие археологические наблюдения. Временем около 860 г. ранее датировался тотальный пожар в Ладоге, который традиционно связывался с событиями, предшествовавшими приглашению Рюрика. В последнее время дату пожара относят к более позднему времени – между 863 и 871 гг. Приблизительно в это же время от огня сильно пострадало и Рюриково городище, а также ряд других поселений Поволховья (Холопий Городок, Новые Дубовики). Эти данные могут свидетельствовать о серьезном конфликте внутри северной конфедерации племен, пригласивших Рюрика.

Каковы были рубежи территории, подвластной Рюрику и его братьям? Разумеется, прямых данных источников на этот счет у нас нет, но, ввиду того что административные границы имеют достаточную устойчивость, можно попытаться их воссоздать по материалам более позднего времени, от которого дошло больше источников. Изначально владения Рюрика и его братьев охватывали территорию, заключавшуюся в пределах от Псковского озера до Белоозера (их маркируют упоминания городов, где сидели братья Рюрика). При этом территория «удела» Рюрика в целом совпадала с территорией позднейших новгородских пятин, Трувора – Псковской земли, Синеуса – Белозерского княжества (карта 38).

Также важно отметить и то, что «уделы» первых русских князей не были идентичны княжеским уделам позднейшего времени. В описываемую эпоху они представляли собой всего лишь право сбора дани по определенному маршруту.

Следует полагать, что из Ладоги один из варяжских отрядов поднимался вверх по Волхову и далее обходил бассейны рек, впадающих в Ильмень; другой – двигался на запад и через Финский залив по реке Нарве выходил в бассейн Чудского и Псковского озер; третий – направлялся к востоку и по реке Свирь выходил в Онежское озеро, откуда через волоки добирался до Белого озера и вытекавшей из него Шексны.

Для нас более важным представляется то, что варяги, продвигаясь по рекам все дальше и дальше вглубь континента, открывали все новые земли. Сразу после известия о смерти Синеуса и Трувора автор Начальной летописи поместил фразу: «И прия власть Рюрикъ». Далее рассказывается о том, что он начал раздавать «мужемъ своимъ грады» – Полотеск (современный Полоцк), Ростов, Белоозеро. Упоминается также Муром. Эти топонимы позволяют наметить территорию, подвластную Рюрику к концу его жизни. Как видим, по сравнению с первоначальными размерами, она расширилась за счет Полоцка, центра отдельной племенной группы кривичей, Ростова в земле племени меря, Мурома, лежавшего на территории одноименного племени.

Можно ли установить размеры дани, собиравшейся Рюриком со своего первоначального «удела»? Это позволяет выяснить одно свидетельство «Повести временных лет». Известно, что варяги, собирая дань, иногда действовали мирным путем, но нередко не гнушались применить и силу. Это приводило к нередким конфликтам с местным населением. Уже после смерти Рюрика его преемник Олег озаботился фиксацией собираемых доходов: «устави дани словеномъ, кривичемъ и мери, и устави варягомъ дань даяти от Новагорода гривень 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягомъ»[269]. Очевидно, именно таковы были размеры дани, собиравшейся Рюриком с его «удела».

Литература

Беляев Н.Т. Рорик Ютландский и Рюрик Начальной летописи // Сборник статей по археологии и византиноведению… Т. 3. Прага, 1929; Ловмяньский Х. Рорик Фрисландский и Рюрик «Новгородский» // Скандинавский сборник. Т. 7. Таллин, 1963; Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. Материалы и исследования. М., 1978; Мельникова Е.А. Рюрик, Синеус и Трувор в древнерусской историографической традиции // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000; Она же. Рюрик и возникновение восточнославянской государственности в представлениях летописцев XI – начала XII в. // Там же. 2005. М., 2008; Петрухин В.Я. Легенда о призвании варягов в средневековой книжности и дипломатии // Норна у источника Судьбы. М., 2001; Мельникова Е.А. Древняя Русь и Скандинавия: Сб. ст. М., 2011; Пчелов Е.В. Рюрик. 2-е изд. М., 2012; Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. СПб., 1904; Тиандер К.Ф. Датско-русские исследования. Пг., 1915; Лихачев Д.С. «Устные летописи» в составе Повести временных лет // Исторические записки. 1945. Вып. 17; Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. «Ряд» легенды о призвании варягов в контексте раннесредневековой дипломатии // Древнейшие государства на территории СССР. 1990. М., 1991; Фроянов И.Я. Исторические реалии в летописном сказании о призвании варягов // Вопросы истории. 1991. № 6; Носов Е.Н. Происхождение легенды о призвании варягов и балтийско-волжский путь // Древности славян и финно-угров. СПб., 1992; Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Легенда о призвании варягов и становление древнерусской историографии // Вопросы истории. 1995. № 2; Кирпичников А.Н. «Сказание о призвании варягов». Анализ и возможности источника // Первые скандинавские чтения. СПб., 1997; Николаев Д.С. Легенда о призвании варягов и проблема легитимности власти в раннесредневековой историографии // Именослов. История языка. История культуры. М., 2012; Стефанович П.С. «Сказание о призвании варягов» или Origo gentis russorum? // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010 г. М., 2012; Франклин С., Шепард Дж. Начало Руси. 750—1200. СПб., 2000; Коновалова И.Г. Состав рассказа об «острове русов» в сочинениях арабо-персидских авторов X–XVI вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999 г. Восточная и Северная Европа в Средневековье. М., 2001; Шорохов В.А. «Сводка» и «речной остров»: Анонимная записка и «остров русов» в современной отечественной историографии // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. 2009. № 115; Он же. «Остров русов» в современной отечественной историографии: географический объект или мнимая реальность? // Вестник СПбГУ. Серия 2. История. 2009. Вып. 4; Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919; Платонов С.Ф. Руса // Дела и дни (Петербург). 1920. Т. I; Смирнов П.П. Волжский речной путь. М., 1927; Трухачев Н.С. Попытка локализации Прибалтийской Руси на основании сообщений современников в западноевропейских и арабских источниках X–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. 1980 год. М., 1982; Паранин В.Н. Историческая география летописной Руси. Петрозаводск, 1990; Вязинин И.Н. «Русы живут на острове» // Вопросы истории. 1994. № 9; Галкина Е.С., Кузьмин А.Г. Росский каганат и остров русов // Славяне и Русь. Проблемы и идеи. М., 1998; Nerman B. Grobin-Seeburg, Ausgrabungen und Funde. Stockholm, 1958; Гимбутас М. Балты. Люди янтарного моря. М., 2004; Седов В.В. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995.

Глава 8

Рождение народа

Варяжские объединения Восточной Европы: Славия, Куявия, Артания. Захват Киева Олегом. Внешняя и Внутренняя Русь. Структура власти державы Олега. Этническая принадлежность русое. Рождение народа. Принятие христианства

Варяжские объединения Восточной Европы: Славия, Куявия, Артания

Владения Рюрика были не единственным варяжским объединением в Восточной Европе. О возникновении еще одного – с центром в Киеве – рассказывает «Повесть временных лет», сообщающая, что у Рюрика было «2 мужа, не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родомъ своимъ. И поидоста по Днепру, и йдуче мимо и узреста на горе градок. И упрошаста и реста: „Чий се градокъ?“ Они же реша: „Была суть 3 братья, Кий, Щекъ, Хоривъ, иже сделаша градоко сь, и изгибоша, и мы седимъ, родъ ихъ, платяче дань козаромъ“. Асколдъ же и Диръ остася въ граде семь, и многи варяги съвокуписта, и начаста владети польскою землею, Рюрику же княжащу в Новегороде»[270].

Некоторые сведения о последующих действиях Аскольда и Дира находим в Никоновской летописи XVI в., источник сведений которой не известен. Под 864 г. в ней читаем: «Убиенъ бысть отъ болгаръ Осколдовъ сынъ». Под 866 г. рассказывается о неудачном походе Аскольда и Дира на Константинополь, под 867 г. – их возвращении «въ мале дружине» в Киев[271].

Наиболее подробные сведения о варяжских объединениях Восточной Европы содержатся в восточных источниках, где читается сюжет о «трех центрах русов». Прежде чем приступить к его историко-географическому анализу, следует сделать несколько предварительных замечаний. Следует указать на важную особенность средневековых географических сочинений. Вплоть до эпохи Великих географических открытий их авторы полагали, что география является статическим описанием земли и нет особой разницы между описаниями того или иного объекта, сделанными со значительным временным интервалом. Поэтому при анализе подобных текстов следует выделять внутри их разновременные хронологические пласты.

Если сюжет об «острове русов» можно отнести к первой половине IX в., то сменяющий его сюжет о «трех центрах русов» относится к более позднему времени и застает их на следующей стадии расселения в Восточной Европе. Считается, что впервые этот рассказ появляется у мусульманского географа ал-Балхи, жившего в городе Балх в Северном Афганистане во второй половине IX – первой трети X в. В 20-х гг. X в. он составил свой географический труд «Карта климатов». Он не сохранился до нашего времени, но благодаря тому, что в начале 930-х гг. его обработал и несколько дополнил выходец из Южного Ирана ал-Истахри, у нас имеется возможность судить о его содержании.

Интересующий нас сюжет выглядит следующим образом: «Русы состоят из трех племен, из коих одно ближайшее к Булгару, а царь его живет в городе под названием Куяба, который больше Булгара. Другое племя, наиболее отдаленное из них, называется Славия. Еще племя называется Артания, а царь его живет в Арте. Люди отправляются торговать в Куябу; что же касается Арты, то мы не припоминаем, чтоб кто-нибудь из иностранцев странствовал там, ибо они убивают всякого иноземца, вступившего на их землю. Они отправляются вниз по воде и ведут торг, но ничего не рассказывают про свои дела и товары и не допускают никого провожать их и вступать в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец»[272].

Впоследствии труд ал-Истахри был продолжен его учеником, выходцем из Северного Ирака Ибн Хаукалем, пополнившим во второй половине X в. информацию своего учителя более точными и современными данными. Его труд дошел до нас в двух редакциях. Разница в переводах на русский язык зависит от того, какой источник берет за основу тот или иной исследователь. Но в целом они совпадают между собой, отличаясь лишь мелкими деталями.

Ученые, комментировавшие данный сюжет, в своем большинстве пришли к выводу, что под Куябой следует понимать Киев, а под Славией – земли ильменских словен. Но вопрос о местонахождении Артании вызвал разнообразные и противоречивые предположения исследователей на протяжении почти двухсот лет. Краткие сообщения географов IX–X вв. дают так мало сведений о положении Артании, что это позволило исследователям произвольно передвигать ее местонахождение из одного конца Восточной Европы в другой. Руководящими для решения этого вопроса считались топонимические сравнения, исходившие из фонетики слова «Артания».

Первоначально ее поиски сосредоточились в Волго-Окском регионе. Исследователи первой половины XIX в. Х.Д. Фреи, д’Оссон и П.С. Савельев, исходя из созвучности топонимов, соотносили Артанию с землей мордовского племени эрзя, имя которого сохранилось в названии Арзамаса. Позднее эту гипотезу поддержал Т. Левицкий. Но полное отсутствие здесь соответствующих археологических памятников не позволило рассматривать эту версию всерьез.

Л. Нидерле, А.А. Шахматов и Д. Щеглов известия арабских источников об Артании или Арсании (в другом варианте написания) пытались связать с Рязанью. При этом одни исследователи (Д. Щеглов) считали Артанию финским племенем, тогда как другие (А.А. Шахматов, с которым затем согласился В.В. Бартольд) полагали, что под этим именем скрывались вятичи. Рязанскую версию поддерживал вначале А.Л. Монгайт, но его позднейшие раскопки на городище Старой Рязани показали, что поселение здесь возникло лишь во второй половине X в. и не может относиться к Артании, сведения о которой восходят еще к IX в.

А.П. Новосельцев, а за ним Д.А. Мачинский высказывались в пользу поисков Артании в районе Белоозера и Ростова, где, по данным археологии, на месте Сарского городища в IX в. существовал торгово-ремесленный центр. И хотя здесь были обнаружены культурные слои соответствующего времени, согласиться с этой версией вряд ли возможно, хотя бы в силу того, что летописец четко указывает: «На Белеозере седять весь, а на Ростовьском озере меря»[273].

Упорные попытки отыскать Артанию в Верхнем Поволжье и Волго-Окском междуречье приводили порой к довольно странным выводам. П.П. Смирнов посчитал нужным отказаться от отождествления Куя бы с Киевом, а Славии – с областью ильменских словен. Тогда Куябу следовало помещать близ устья Оки на месте будущих Балахны или Нижнего Новгорода, Славию – севернее (Ярославль), а Арту следовало искать где-то между ними, возможно, в бассейне Оки, в районе Ардатова. Однако этому противоречили очевидные факты – довольно поздняя славянская колонизация данного района и отсутствие соответствующего археологического материала.

И.В. Дубов критически отнесся к данным лингвистики и поэтому, отказавшись связывать Артанию с каким-либо топонимом, предложил искать ее в Верхнем Поволжье. X. Ловмяньский, назвав описание Артании «фантастическим», счел необходимым искать «какой-то пункт в бассейне Волги и Оки, там, вероятно, и надо локализовать Артанию».

Еще одним районом активных поисков Артании оказалась Тмутаракань. Ее сторонники (Д.И. Иловайский, В.А. Пархоменко, С.П. Быковский, С.В. Юшков, В.В. Мавродин) видели в Артании искаженное название антов и идентифицировали ее на Таманском полуострове. К этой же локализации склонялся и А.Н. Насонов. А.И. Соболевский предлагал отождествить Артанию с городом в Крыму (рядом с позднейшей Евпаторией). Но как выяснил позднее А.П. Новосельцев, эта версия базировалась на сделанном в XIX в. неточном переводе ал-Истахри, в котором Артания локализовалась между Хазарией и Булгаром.

Провал многочисленных попыток найти Артанию в Волго-Окском междуречье или в районе Тмутаракани заставил исследователей пойти двумя различными путями. Одни начали искать ее в абсолютно разных частях Европы. Артанию локализовали в Скандинавии или Дании (Ф. Вестберг); пытались доказать, что Артания есть не что иное, как остров Рюген на Балтике (чешский арабист И. Хрбек, идею которого поддержали В.Б. Вилинбахов и А.Г. Кузьмин); находили ее в Перми (Ж.Т. Рено и Д.А. Хвольсон). Исследователь географических открытий доколумбовой эпохи Р. Хенинг утверждал, что если Арса и существовала, то ее следовало бы искать только в районе Чердыни на северо-западном Урале. Уже в наши дни Д.В. Смокотина предложила локализовать ее в Прикамье. А.Н. Карсанов предлагал видеть в Артании Юго-Западную Русь или Галицко-Волынское княжество. Была даже предпринята попытка отождествить Артанию со страной буртасов на Средней Волге, основываясь на созвучии цепочки топонимов: Буртас – Уртас – Урта – Арта – Артания.

Бесплодность подобных поисков привела к тому, что в историографии наметилось еще одно направление: под Артанией следует видеть не географическое понятие, а нарицательное выражение. При этом А.М. Карасик упирал на то, что название «Арта», исходя из угорской этимологии, можно перевести как «страна на запоре». Другие предлагали видеть в трех центрах русов не реальные географические факты, а проявление фольклорной традиции «троичности структуры объекта описания».

В последнее время на этом фоне стали выдвигаться совершенно невозможные локализации. Так, С.И. Маркелов считает, что «можно предполагать, что Артания располагалась в Сибири и имела название – Лукоморье», Наконец, была предпринята попытка отождествить Арту (Арсу) с ветхозаветной страной Арсарет, куда во времена ассирийского царя Салманассара удалились десять колен Израилевых. При этом А.Ф. Студенцовым была предложена трактовка названия Арсарет с ханаанского наречия: арса – земля, рет – беглец, изгнанник, т. е. земля изгнанников. В итоге вопрос о локализации трех центров русов зашел в тупик.

Между тем разгадка этого вопроса снова лежала у всех на виду. Исследователям был давно известен труд ал-Идриси, придворного географа сицилийского короля Рожера II, жившего в первой половине XII в. Им был создан атлас всей известной на тот момент ойкумены, состоявший из 70 карт, а сами они были описаны в фундаментальном сочинении под названием «Развлечение истомленного в странствиях по областям».

Скомпилировав все известные ему географические знания об Артании, он добавил к ним важную подробность: «Город Арта – красивый город на укрепленной горе. Он находится между Куябой и Славней. От Куябы до Арты 4 дневных перехода, и от Арты до Славии 4 дня»[274].

Четкие указания ал-Идриси на расстояния между этими тремя городами заставили ученых отыскивать Артанию на пути между Киевом и Старой Ладогой. Уточнение же ал-Истахри, что люди из Арты отправляются торговать в Куябу «вниз по воде», однозначно указывало, что этот город следует искать на Днепре, в районе Гнездова, где археологами на протяжении 5 км вдоль Днепра был открыт обширный комплекс памятников второй половины IX – начала XI в., включающий в себя два городища, окруженные неукрепленными селищами и курганными могильниками, в общей сложности насчитывающие около 6 тыс. насыпей. В пользу того, что именно здесь и следует искать «неуловимую» Артанию, вроде бы свидетельствовал отголосок ее названия в соседнем городе Орша (Арта – Орта – Орша – Рша).

Для точной локализации Артании также следует обратить внимание на разницу в определении ал-Идриси характера путей от Куябы до Арты (4 дневных перехода) и между Артой и Славней (4 дня). Взглянув на карту, увидим, что от Киева до Гнездова добирались по реке, и для характеристики этого маршрута ал-Идриси использует понятие «дневной переход». Далее начиналась система волоков, и в данном случае географ использует выражение «день пути». Справедливым оказывается и замечание, что город Арта лежит на горе. Этому соответствуют особенности местного рельефа (карта 39).

Однако версия отождествления Куябы с Киевом, а Славии с нынешней Старой Ладогой не получила признания историков. При этом самым главным доводом скептиков явилось убеждение в невозможности преодоления в IX в. пути между Северной и Южной Русью за 8 дней. Расстояние между этими пунктами со всеми изгибами дороги достигает 1200 км. В этом случае путешественнику приходилось бы делать по 150 км за день. По мнению исследователей, день пути у ал-Идриси является величиной непостоянной и колеблется в мерах длины от 25 до 35 арабских миль, что составляет в привычных нам единицах от 47 до 68 км. Таким образом, согласно подсчетам, за 8 дней путешественник мог преодолеть лишь до 550 км. Были предприняты попытки проверить эти расчеты на практике. В советское и постсоветское время неоднократно предпринимались реконструкции походов древнерусских ладей. Но всех случаях, будь то специально построенные суда или современные байдарки, их скорость оказывалась примерно такой же – от 40 до 75 км за световой день.

Все это заставило исследователей искать новые локализации не только Артании, но и Куябы со Славней. Из сообщения ал-Истахри вытекало, что Куяба и Арта находятся на одной реке. Поэтому Б.А. Рыбаков, по-прежнему соотнося Куябу с Киевом, под Артой предлагал видеть город Родню на Днепре, в устье реки Рось, располагавшийся приблизительно в 120 км от Киева. Что касается Славии, он отождествлял ее с Переяславлем-Южным. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть несоответствие с указаниями источников. По ал-Истахри, Арта находилась между Куябой и Славней, тогда как Родня лежит южнее и Киева, и Переяславля. К тому же и в Родне, и в Переяславле археологи так и не смогли обнаружить культурных слоев IX – первой половины X в. Следует также отметить эволюцию взглядов Б.А. Рыбакова. Вначале он связывал Артанию с антами, а затем в более поздней работе предлагал искать ее в Чернигове. Поэтому одним из его последователей (Я-Е. Боровским) была предложена версия, согласно которой под Куябой следует подразумевать Киев, под Славней – Чернигов, а под Артанией – Новгород-Северский.

И все же в Древней Руси передвигались значительно быстрее. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к хорошо известному источнику – «Поучению» Владимира Мономаха. В нем он мимоходом замечает, что около ста раз ездил к отцу из Чернигова в Киев[275]. Эта дорога, по его собственному признанию, обычно занимала у него день, «до вечерни», В настоящее время сухопутный путь между указанными городами составляет около 150 км. Но поскольку князь нигде не говорит о том, что и обратный путь из Киева в Чернигов он также проделывал за день, речь, несомненно, идет о сплаве ладьи вниз по Десне со слаженной командой гребцов. В данном случае за счет речных изгибов путь по воде между этими городами увеличивается до 215 км. Скорость течения реки известна – в настоящий момент она составляет 5 км/час. С учетом этого выясняется, что Владимир Мономах легко преодолевал 150 км за день в конце XI в.

То, что и ал-Идриси, и Владимир Мономах дают реальные цифры, доказывает один эпизод ранней русской истории. В 1021 г. Брячислав Полоцкий напал на Новгород и, захватив пленных, двинулся обратно. Узнав об этом, Ярослав Мудрый поспешно выступил из Киева и, нагнав своего племянника на реке Судомири (она отождествляется с рекой Судома под Порховом в Псковской области), обратил его в бегство. Чтобы добраться из Киева, Ярославу потребовалось всего 7 дней[276]. Историки, начиная с В.Н. Татищева, сомневались в его столь быстром передвижении. Однако, сопоставив это известие со сведениями ал-Идриси и Владимира Мономаха, легко убедиться в реальности данной цифры, а также в том, что уже в XI в. путь с юга Руси на север являлся достаточно наезженной дорогой.

То, что скорость передвижения по рекам в 150 км за один день являлась обычной для того времени, доказывает еще один факт. Арабские авторы указывают, что путь от Булгара до Киева занимал 20 дней. В советское время исследователи, полагая, что он являлся сухопутным и был протяженностью около 1600 км, даже предприняли попытку его реконструкции. Но в действительности он шел исключительно по рекам: из Булгара по Волге поднимались до устья Оки, по которой шли вплоть до ее верховий, а оттуда переходили в реку Свапу, которая впадает в Сейм, являющийся притоком Десны, впадающей в Днепр около Киева. Длина этого маршрута составляет порядка 2950 км. Разделив эту цифру на 20 дней, получаем все те же 150 км.

Заканчивая рассмотрение данного сюжета, нам необходимо выяснить еще один вопрос: почему неоднократные современные попытки так и не смогли достичь скорости речных судов Древней Руси? Ответ кроется в их конструкции. Средняя скорость нынешних байдарок составляет около 5 км/час. Но при увеличении их длины она резко возрастает. Скажем, байдарка длиной свыше 3,5 м движется уже со скоростью 7 км/час. Более длинные суда идут еще быстрее. В этом плане показательна знаменитая лодочная регата на Темзе, проводимая с 1829 г. между командами Оксфордского и Кембриджского университетов. Они состязаются на распашных восьмерках – восемь гребцов и рулевой, длина дистанции составляет 6779 м, а время гонки занимает 16–20 минут. Рекорд принадлежит Кембриджу – 16 минут 19 секунд, что дает скорость чуть более 24 км/час. Разумеется, на более долгих расстояниях она падает. Но и приведенных цифр вполне достаточно, чтобы оценить среднюю скорость древнерусских судов в 15 км/час. Таким образом, за 10 часов гребли они могли проходить до 150 км.

Тем самым можно убедиться, что арабские источники дают достоверные сведения о «трех центрах русов». В этой связи Славию следует отождествить с владениями Рюрика, а Куявию – с землями, принадлежавшими Аскольду и Диру. Что касается Артании, то речь должна идти о варягах, представителем которых в X в. являлся Рогволод Полоцкий.

Захват Киева Олегом

Под 879 г. «Повесть временных лет» сообщает о смерти Рюрика: «Умершю Рюрикови предасть княженье свое Олгови, от рода ему суща, въдавъ ему сынъ свой на руце, Игоря, бе бо детескъ вельми»[277]. Новгородская первая летопись дает несколько иную трактовку этих событий. Она называет Олега не родичем, а воеводой Игоря. При этом последний выступает как взрослый князь: «Рюрик… роди сынъ, и нарече имя ему Игорь. И възрастъшю же ему, Игорю, и бысть храборъ и мудръ. И бысть у него воевода, именемъ Олегъ, муж мудръ и храборъ»[278].

В свое время вопрос о статусе Олега вызвал довольно много споров. В частности, А.А. Шахматовым высказывалась точка зрения, что новгородский летописец отразил предшествовавшее «Повести временных лет» летописание, в котором Олег значился воеводой при князе Игоре. Причиной этого явилось стремление принизить статус «родоначальника» киевских князей Олега, вызванное давним соперничеством Новгорода и Киева. При этом Игорь и Олег не были связаны родством между собой. Когда же автор «Повести временных лет» обнаружил дополнительный источник – договоры русов с греками, в которых Олег прямо назван «великим князем руским»[279], то, по мнению исследователя, он вынужден был сделать Олега регентом при малолетнем Игоре и связать их родством, чтобы объяснить его княжеский титул.

Впоследствии историки обратили внимание на странность того, что недееспособность Игоря продолжалась почти до 30 лет. Судя по «Повести временных лет», Олег продолжал княжить уже после того, как Игорь вырос. Согласно обычаю, на Руси женившегося мужчину считали окончательно взрослым. Под 903 г. автор Начальной летописи сообщает о женитьбе Игоря: «Игореви же възрастъшю, и хожаше по Олзе и слушаша его, и приведоша ему жену от Пьскова, именем Олгу»[280]. Если предположить, что Игорь родился за год до смерти Рюрика, то на момент женитьбы ему должно было быть 25 лет. Между тем, согласно летописцу, он продолжал подчиняться Олегу. И только через десять лет, под 913 г., уже после кончины Олега, «Повесть временных лет» отметила: «Поча княжити Игорь по Олзе»[281].

Как относились к столь продолжительной недееспособности Игоря позднейшие летописцы? Новгородская первая летопись полагала, что Игорь был вполне самостоятельным правителем уже с момента захвата Киева в 882 г.: «И седе Игорь, княжа, в Кыеве… Сеи же Игорь нача грады ставити, и дани устави… И пакы приведе себе жену от Плескова, именемъ Олгу»[282]. Никоновская летопись пыталась совместить показания Нестора и новгородского летописания. Процитировав из Начальной летописи известие о женитьбе Игоря, она под этим годом сообщила о сборе Игорем и Олегом войска и кораблей[283].

Позднее вокруг женитьбы Игоря на Ольге сложилось много легенд, но они имеют мало исторических оснований. Из них отметим, что Типографская летопись как бы мимоходом после известия о женитьбе Игоря замечает: «Нецыи же глаголютъ, яко Олгова дчи (т. е. дочь) бе Олга»[284]. Также высказывалась точка зрения, что Олег был родичем Рюрика, точнее, его свойственником (по жене). В частности, В.И. Татищев, со ссылкой на Иоакимовскую летопись, полагал Олега шурином – братом жены Рюрика, которую называл Ефандой[285]. Другие, напротив, признавая за Олегом княжеский титул, полагали, что прямые родственные связи Рюрика и Игоря – историографическая легенда. В частности, по мнению О.В. Творогова (1928–2015), в действительности на Руси правили последовательно три «вполне самостоятельных князя»: Рюрик, Олег и Игорь.

Между тем разгадка вопроса о статусе Олега – был ли он воеводой или родственником Рюрика – оказывается чрезвычайно простой. Для этого следует вспомнить о том, что русское право вплоть до эпохи Петра I разделяло все земельные владения на родовые и благоприобретенные. Родовые земли («вотчина», «дедина») представляли собой древнейшую форму землевладения, которое было свойственно не только Древней Руси, но и другим странам на начальном этапе их истории. Главной ее чертой являлось осознание принадлежности земли всем членам проживавшего на ней рода, а не только его главе. При этом последний не имел права свободного распоряжения родовыми владениями, доставшимися ему вместе с родичами от предков, в отличие от благоприобретенных, т. е. полученных владельцем единолично, которыми он мог распоряжаться самостоятельно.

Подробное рассмотрение юридического статуса родовых владений увело бы нас далеко в сторону. Укажем здесь на самое главное. На протяжении столетий он менялся. Первоначально отчуждение родового имущества полностью запрещалось, затем допускалось в случае крайней нужды, с согласия всех родичей, имеющих право наследования, и, наконец, дозволялось, но с правом родового выкупа.

«Сказание о призвании варягов» подтверждает факт того, что полученные Рюриком и его братьями земли являлись именно родовой собственностью, когда указывает, что «изъбрашася 3 братья с роды своими»[286]. Данной ситуации полностью соответствовал древнейший «лествичный» порядок наследования, хорошо известный и многократно описанный отечественными историками. Он заключался в том, что княжеские владения составляли общее достояние княжеского рода, и держался на очереди старшинства, когда они переходили по наследству не по привычной для нас прямой линии, а по ломаной – от старшего брата к младшему, от младшего дяди к старшему племяннику и т. д. Как отмечал в своем «Курсе русской истории» (лекция XIX) В.О. Ключевский, «князь не мог передавать своей волости по личному распоряжению даже своему сыну, если она не следовала ему по очереди старшинства». Исходя н. э.ого становится понятным, что Олег действительно являлся родичем Рюрика. Власть на Руси перешла к нему, как к старшему в роде, на момент смерти Рюрика, а не регенту при малолетнем Игоре. Это подтверждаетмся тем, что только после кончины Олега Игорь стал самостоятельным князем.

Если доверять летописной хронологии, в 882 г. Олег, собрав войско из варягов, чуди, словен, мери, веси, кривичей (именно в таком порядке они перечислены летописцем), двинулся на Киев, где продолжали править Аскольд и Дир. Для начала Олег подошел к Смоленску. Поскольку археологам в этом городе не удалось обнаружить слоев ранее XI в., в литературе высказывалась точка зрения, что речь идет о расположенном в 15 км от него Гнездове, на которое проецировали летописцы название позднейшего соседнего центра.

Двинувшись далее вниз по Днепру, Олег захватил Любеч, где, по археологическим данным, уже в IX в. существовало укрепленное поселение, а затем «придоста къ горамъ хъ киевьским». Автор Начальной летописи приводит известную легенду о том, как Олег приплыл «подъ Угорьское» под видом торгового гостя, спрятав воинов в ладьях. Вызвав якобы для свидания Аскольда и Дира, он дал знак дружине, которая перебила не ожидавших подвоха киевских правителей[287].

Что же подвигло Олега на захват Киева? Для Восточной Европы IX в. стал эпохой географических открытий, ознаменовавшейся прокладкой речных торговых путей, соединивших Западную Европу с Византией и странами Востока. Как мы помним, во второй половине VIII в. начинает функционировать Волжский торговый путь, связавший Западную Европу и Константинополь через Волгу и низовья Дона. Именно благодаря ему варяжские правители в Ладоге за счет таможенных пошлин за право транзита через подвластную им территорию получали основную часть доходов. Но у этого маршрута, кроме чрезвычайной длины, имелся другой существенный недостаток: южную его часть контролировал Хазарский каганат, также претендовавший на свою часть торговых пошлин. Поэтому неудивительно, что варяги начинают искать более короткие пути в Константинополь – тогдашний центр мировой торговли.

На рубеже VIII–IX вв. такой маршрут был найден. Им стал путь «из варяг в греки». Помимо сокращения для купцов дороги в столицу Византии, он исключал из торговли посредническую роль хазар, а значит, давал для варягов дополнительные транзитные доходы. Неудивительно, что все три объединения русов, зафиксированные арабскими источниками, – Славия, Куявия и Артания, располагались именно на этом маршруте (карта 40).

Позднее была обнаружена другая, более короткая дорога из Северной Европы в Византию – из Рижского залива по Западной Двине, а затем волоком в Днепр в районе современного Смоленска. Судя по всему, это открытие пришлось на третью четверть IX в. Подтверждение этому находим в Никоновской летописи XVI в., сообщающей под 864 г. о попытке Аскольда и Дира поставить данный путь под свой контроль: «Того же лета воеваша Асколдъ и Диръ полочанъ и много зла сътвориша»[288]. Переход основного торгового потока с Волхова на Западную Двину грозил подорвать монополию Ладоги, контролировавшей как путь «из варяг в греки», так и Волжский путь.

Именно поэтому Олег предпринял все усилия, чтобы самому контролировать поток товаров через Восточную Европу. В этом отношении Киев занимал весьма удачное место на развилке торговых путей. «Повесть временных лет» по этому поводу кратко замечает: «И седе Олегъ, княжа въ Киеве, и рече Олегъ: „Се буди мати градомъ русьскимъ“»[289]. Исследователями сравнительно давно было замечено, что данное выражение представляет собой семантическую кальку с греческого слова «метрополия», т. е. столичный город (от греч. μήτηρ – мать и πόλις – город).

Внешняя и Внутренняя Русь

Историки сравнительно давно обратили внимание на одно место в сочинении Константина Багрянородного «Об управлении империей», служащем одним из важнейших источников по истории Руси этого времени: «[Да будет известно], что приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чернигоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же, их пактиоты, а именно кривитеины, лендзанины и прочие Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы…»[290]

Из этого отрывка становится понятным, что в середине X в. существовала некая «Внешняя Русь». Но если в эту эпоху известна «Внешняя Русь», вероятно, должна была существовать и «Внутренняя Русь». Разумеется, этого термина у византийского императора нет, но он восстанавливается как оппозиция к «Внешней Руси».

Где же находились Внешняя и Внутренняя Русь? На первый взгляд задача не представляет ничего сложного – речь должна идти соответственно о Новгороде и Киеве, поскольку, как выяснили исследователи, под Немогардом следует понимать Новгород, Милиниски – Смоленск, Телиуцы – Любеч, Чернигога – Чернигов, Вусеград – Вышгород, Киоав – Киев. Легко отождествляются лица: Сфендослав и Ингорь – соответственно летописные князья Святослав и Игорь.

Однако из контекста источника выходило, что, по свидетельству Константина Багрянородного, в состав «Внешней Руси» входил и расположенный всего в 15 км от Киева Вышгород. В понимании иноязычных источников многое зависит от перевода. В источниковедении при их цитировании обычно принято ссылаться на последние по времени издания, полагая их априори более верными. Вышеприведенная цитата из Константина Багрянородного дана нами в переводе академика Г.Г. Литаврина (1925–2009). Однако в данном случае предпочитаем использовать старый перевод академика В.В. Латышева (1855–1921), просмотренный позднее Н.В. Малицким (1871–1935): «Однодеревки, приходящие в Константинополь из внешней Руси, идут из Невогарды, в которой сидел Святослав, сын русского князя Игоря, а также из крепости Милиниски, из Телюцы, Чернигоги и из Вышеграда. Все они спускаются по реке Днепру и собираются в Киевской крепости, называемой Самватас. Данники их Славяне, называемые Кривитеинами и Лензанинами, и прочие Славяне рубят однодеревки в своих горах в зимнюю пору…»[291]

Сравнение двух переводов между собой показывает, что определение «Внешней Руси» относится исключительно к Невогарде, т. е. Новгородской области, которая изначально представляла собой территорию, доставшуюся Рюрику при призвании варягов.

Для нас в данном случае гораздо важнее другое. Перенеся центр своей власти на юг и объявив Киев столицей, Олег не забывал и о своих северных владениях. Особый интерес представляет тот факт, что в середине следующего X в. еще при жизни отца в Новгороде княжил сын и наследник Игоря Святослав. Можно полагать, что подобная практика была характерна и для более раннего времени, когда при жизни Олега Игорь княжил в Новгороде. Если это так, то легко объясняется противоречие между показаниями киевского летописания, отразившегося в «Повести временных лет», о недееспособности Игоря при жизни Олега и новгородского летописца, полагавшего, что Игорь был вполне самостоятельным князем. В пользу данного предположения говорит и то, что данная ситуация складывалась не только в Древней Руси. Следует напомнить, что во Франции наследнику престола выделялась провинция Дофинэ, по которой он носил титул дофина. В Англии наследник престола вплоть до наших дней имеет титул принца Уэльского.

Являлась ли ситуация с Внешней и Внутренней Русью чем-то исключительным? Аналогию ей видим на другом конце Евразии, где известны Внешняя Монголия (государство Монголия на границах России и Китая) и Внутренняя Монголия (автономный район на севере Китая). Территориально эти два района соприкасаются друг с другом, но в физико-географическом отношении отделены друг от друга пустыней Гоби. Нечто схожее видим и в случае с Русью и Внешней Русью, которые были разделены девственными, еще первобытными лесами.

Структура власти державы Олега

После рассказа о захвате Олегом Киева «Повесть временных лет» сообщает о покорении им в 883–885 гг. (по летописной хронологии) соседних славянских племен: древлян, северян и радимичей, на которых была возложена дань. «И бе обладая Олегъ поляны, и деревляны, и северяны, и радимичи, а съ уличи и теверцы имяше рать», – уточняет летописец[292].

Выше, при обзоре размещения западных славян, мы обращали внимание на различные формы вхождения отдельных племен в те или иные союзы. Чаще всего они являлись равноправной частью племенного союза, но иногда составляли конфедерацию с ним, находясь в союзных отношениях. Не была исключением н. э.ого правила и Древняя Русь.

Под 907 г. «Повесть временных лет» поместила рассказ о походе Олега на Царьград, для которого он собрал огромную рать. Размеры войска, по свидетельству летописца состоявшего из 80 тыс. воинов на 2 тыс. кораблях, были настолько велики, что греки именовали его «Великая Скуфь», видимо проводя параллели с походом Дария против скифов в VI в. до н. э.: «Иде Олегъ на грекы, Игоря оставив Киеве, поя же множество варяг, и словенъ, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, яже суть толковины: си вей звахуться от грекъ Великая Скуфь. И съ сими со всеми поиде Олегъ на конех и на кораблех, и бе числомъ кораблей 2000»[293].

Сравнивая это известие с предыдущими, видим, что в войско Олега, помимо варягов, чуди, словен, кривичей и мери, с которыми он захватил Киев, подвластных ему полян, древлян, радимичей и северян, входили также вятичи, хорваты, дулебы и тиверцы. Последние, очевидно, не входили в державу Олега, а были привлечены им в качестве союзников для похода на Константинополь.

Обращает на себя внимание двойное перечисление словен. В одном случае, несомненно, названы новгородские словене, в другом, очевидно, имеются в виду жившие по соседству с варягами на западе современной Латвии славяне-венеды. Не упомянута весь, участвовавшая в захвате Олегом Киева. Но это, видимо, связано с тем, что данное племя жило далеко на севере, и ему пришлось бы добираться до Киева слишком долго. По свидетельству арабских авторов, Русь в это время достигала длины «около двух месяцев пути»[294].

Византийцы, памятуя неудачу персидского царя, предпочли откупиться от Олега данью для его воинов, а также дать «уклады на рускыа грады: первое на Киевъ, та же на Чернигов, на Переаславль, на Полтескъ, на Ростов, на Любеч и на прочаа городы; по тем бо городомъ седяху велиции князи, под Олгом суще»[295].

Об этих зависимых от Олега князьях настойчиво говорят тексты всех договоров русов с греками. В договоре 911 г. после перечня послов, отправленных Олегом в Византию для оформления соглашения, сказано, что они посланы «от Олга, великого князя рускаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояръ». Эти неназванные по имени князья упоминаются и далее в тексте договора[296]. Они же перечисляются и в новом договоре Игоря, преемника Олега, с греками 945 г.: послы от руси были «послании от Игоря, великого князя рускаго, и от всякоя княжья и от всехъ людий Руския земля». Примечательно, что договор 945 г. дает имена не только самих послов, но и тех, от кого они были посланы. Таков, к примеру, Улеб, посол от Володислава (Владислава). Вначале назван посол от Игоря, «великого князя рускаго», затем следуют общие послы: от княжеского семейства (от сына Святослава, от жены Ольги и др.), затем идут послы от прочих князей, купцы[297].

К сожалению, по состоянию источников нам остается неизвестным, являлись ли эти князья родичами киевского князя или зависимыми от него представителями местной знати, сохранявшими определенную автономию, наподобие древлянского князя Мала, упоминаемого летописцем под 945 г. На наш взгляд, более предпочтителен второй вариант.

Процитированные выше данные вполне характеризуют внутреннюю структуру державы Олега. Выясняется, что в начале X в. под его властью находились владения двух видов. Упоминание «под рукою» великого князя Олега других «великих князей» свидетельствует о том, что русы, присоединяя к себе восточных славян, не спешили вводить изменения в систему управления этими племенами, оставляя у власти местных князей с довольно широкими правами автономии. Указание, что они являлись «великими князьями», говорит о том, что это были властители именно племенных союзов, известных летописцу, под которыми находились и другие, более мелкие князья. При этом, что было характерно для той эпохи, отношения Олега с этими «великими князьями» носили личный характер и регулировались присягой в пользу сюзерена.

К сожалению, наши сведения об этих князьях и их владениях крайне скудны. В договоре 945 г. Игоря с Византией упоминается некий князь Фаст[298]. Имя это очень редкое, поскольку более не известно ни одного случая его употребления на Руси. Можно осторожно предположить, что этот князь мог быть связан с городом Фастов в 64 км от Киева. В Древлянской земле на реке Ирше стоял город Малин. Археологические изыскания обнаружили здесь укрепленное городище площадью около 2 тыс. кв. м со слоями VIII–X вв. Народные предания связывают его с именем князя Мала. Но говорить о принадлежности города древлянскому князю можно лишь крайне осторожно.

Наряду с князьями договор 911 г. упоминает и «великих бояр». Очевидно, это были те «мужи», которых первые русские князья сажали в подвластных городах. Из Начальной летописи известно, что Рюрик раздавал «мужемъ своимъ грады» Полоцк, Ростов, Белоозеро[299]. Эту же политику проводил и Олег, о чем говорит показание «Повести временных лет»: во время похода на Киев в 882 г. он «приде къ Смоленьску съ кривичи, и прия градъ, и посади мужь свои»[300]. Указанные владения, очевидно, входили непосредственно в княжеские уделы первых русских князей, а бояре получали эти земли под условием службы сюзерену.

Этническая принадлежность русов

Каково было этническое происхождение русов, давших свое имя Древней Руси? В литературе на этот счет было высказано несколько версий.

К числу наиболее ранних из них следует отнести шведскую версию. Полагают, что впервые мысль о происхождении руси из Швеции выдвинул в 1615 г. шведский дипломат и историк Петрей де Ерлезунда (1570–1622) в книге «История о великом княжестве Московском» (1615), а затем развил шведский королевский историограф Юхан Видекинд (1618–1678) в сочинении «История шведско-московитской войны XVII века» (1671).

Основой для нее стало свидетельство «Вертинских анналов» – наиболее раннего датированного источника, где впервые упомянуты русы и прямо утверждается, что они принадлежали к народу свеонов, т. е. шведов[301]. Почему же подданные императора Людовика I Благочестивого, тщательно выясняя этническую принадлежность послов «народа рос», пришли к выводу, что они являются свеонами?

Демографам хорошо известно такое явление, как ошибочная идентификация людей по национальности. К примеру, на рубеже XIX–XX вв. американские миграционные власти записывали всех иммигрантов из Российской империи как русских, хотя среди них были и поляки, евреи и представители других национальностей. Подобные ситуации были характерны и для древности, что зачастую отражалось в языке. Литовцы до сих пор именуют белорусов гудами (лит. Gudas – белорусы). В этом названии нетрудно увидеть имя готов. Даже после того, как те покинули места, пограничные с позднейшей Литвой, предки литовцев перенесли их имя на своих южных соседей белорусов.

Нечто подобное произошло и в случае с подданными Людовика Благочестивого. Определяя национальность неизвестных им русов, обитавших в районе современной Лиепаи, они использовали для их характеристики более знакомое им имя готов, живших когда-то по соседству с ними. Правда, при этом автор «Вертинских анналов» называет русов почему-то не готами, а свеонами. Но никакого противоречия здесь нет. Выше уже говорилось, что шведскую нацию составили свей и гёты. Районом обитания свеев являлась историческая область Уппланд (с центром в Упсале) в Средней Швеции. Гёты населяли южную часть Скандинавии в районе озер Венерн и Веттерн, где до сих пор известна историческая область Гёталанд, т. е. «страна гётов». Именно из среды гётов вышли готы, которые, поселившись в Южной Прибалтике близ устья Вислы, открыли эпоху Великого переселения народов. Для нас важно отметить, что хотя различие между свеями и гётами существовало на протяжении всего Средневековья, начиная с IX в. название «свей» становится собирательным, тогда как название «гёты» остается чисто географическим. Наиболее показателен в этом плане пример жившего в XI в. Адама Бременского, который использует термин «свей» то как наименование отдельного народа, то как общее название жителей Швеции, включая гётов. Таким образом, видим, что, хотя «Вертинские анналы» и именуют русов свеонами, это отнюдь не означает того, что они действительно являлись шведами.

Поскольку исследователям так и не удалось найти в Швеции следов пребывания русов, шведскую версию происхождения руси сменила знаменитая норманнская или варяжская теория, утверждавшая, что русь являлась выходцами из Скандинавии. Источником для нее послужило указание «Сказания о призвании варягов», читающееся в «Повести временных лет»: «И идоша за море къ варягомъ, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зъвутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гъте, тако и си»[302]. Тем самым, согласно автору Начальной летописи, русь в этническом плане оказывается частью варягов – именно так на Руси называли викингов. Не противоречит этому и Новгородская первая летопись, отразившая предшествующий «Повести временных лет» Начальный свод конца XI в.: «Идоша за море к варягомъ и ркоша: „земля наша велика и обилна, а наряда у нас нету; да пойдете к намъ княжить и владеть нами“»[303].

Норманнской теории придерживались Н.М. Карамзин и почти все крупные русские историки XIX в. При этом споры вокруг нее зачастую принимали идеологический характер в разрезе вопроса о том, могли ли славяне самостоятельно создать государство. В середине XX в. «норманизм» отвергался в СССР на государственном уровне, однако позднее отдельные отечественные исследователи, идя вслед за западной историографией, которая в своем большинстве и поныне рассматривает норманнскую теорию в качестве основной, вернулись к умеренной норманнской теории, раскрывающей важную роль скандинавских торговых дружин в процессе развития общества восточнославянских и финских народов, когда призванные князь и дружина являлись надплеменной нейтральной силой, не связанной с племенными традициями. При этом зачастую воспроизводятся ошибочные аргументы, уже давно отвергнутые исследователями.

Так, к примеру, Е.А. Мельникова в энциклопедии «Древняя Русь в средневеком мире» полагает, что термин «русь» происходит от финского слова ruotsi, которым финны именуют современных шведов, ранее обозначающее гребцов, точнее, участников походов на гребных судах. Отсюда: Рослаген – прибрежная область на востоке Средней Швеции, разделенная на «корабельные округа». По ее мнению, данное этнопрофессиональное обозначение скандинавов возникло в прибалтийско-финской среде в V–VII вв. а в VIII – первой половине X в. распространяется среди восточных славян, арабов, в Византии в этническом и этносоциальном значениях «скандинавы» и «древнерусская военная элита» по преимуществу скандинавского происхождения. К середине X в. наименование «русь» и прилагательное «руський, рустий» теряет изначальное этническое значение (для обозначения скандинавов используется новый термин – варяг) и распространяется на новую военную знать и ее постоянный военный контингент, включающий как скандинавов, так и славян и финнов.

Выше мы уже отмечали, что название шведского побережья Рослаген впервые встречается в источниках лишь с рубежа XV–XVI вв. Более того, есть основания полагать, что в «эпоху викингов» его просто не существовало. В геологическом отношении Скандинавский полуостров из-за движения литосферных плит испытывает подъем, и его побережье постепенно поднимается над уровнем моря. В построениях Е.А. Мельниковой можно заметить и логические неточности, когда термин «русь» путем нехитрых подстановок превращается из профессионального термина в этносоциальный, а затем в этнический. Укажем и на прямые ошибки – термин «варяг» появляется не в середине X в., как утверждает исследовательница, а много раньше, поскольку встречается уже в недатированной части «Повести временных лет»[304].

Разумеется, такую очевидную ошибку она, по определению, не могла не заметить, и находит выход из данной ситуации в том, что приписывает термину «варяг» два значения. Первое встречается в недатированной части Начальной летописи и «Сказании о призвании варягов» и является собирательным обозначением скандинавских народов в противоположность конкретным этнонимам (дань – даны, свей – жители Средней Швеции, урмане – норвежцы, гъте – готландцы). Второе является наименованием скандинавских воинов и купцов, приходивших на Русь, в противопоставлении наименования русь как обозначению великокняжеской данастии и «русской» военной элиты (впервые в рассказе о походах Олега и Игоря на Константинополь).

Во всех этих рассуждениях настойчиво проходит идея о скандинавском происхождении русов и варягов, но не приводится ни одного аргумента в пользу данного утверждения. Обращение к источникам показывает, что «Повесть временных лет» нигде не называет варягов скандинавами. Утверждение об их скандинавском происхождении является лишь домыслом исследователей, который покоится всего на двух столпах – скандинавских именах первых русских князей и названиях Днепровских порогов в сочинении Константина Багрянородного на «росском» и славянском языках.

Однако скандинавская этимология имен – источник не слишком надежный. Действительно, родоначальник русской княжеской династии – Рюрик, его братья Синеус и Трувор и все первые русские князья до Святослава имели скандинавские имена. В иностранных источниках того времени они также приводятся в форме, приближенной к скандинавскому звучанию. В частности, князь Олег именуется как «царь Русин Х-л-г» в известном Кембриджском документе середины X в.[305] Княгиня Ольга в византийских источниках упоминается как Хелга или Эльга[306], что находит соответствие в древнескандинавском имени Helga. Лиутпранд Кремонский, посол итальянского короля Беренгара II в Византию, в середине X в. говорит о более чем тысяче кораблей у «короля русов Нигере»[307], в котором узнаем сына Рюрика Игоря.

Обратившись к договору Олега с греками, пересказ которого содержится в «Повести временных лет», видим, что русов в Константинополе представляли 15 послов, имена которых перечислены в источнике: «Мы от рода рускаго: Карлы, Инегелдъ, Фарлоф, Веремуд, Рулавъ, Гуды, Руалдъ, Карнъ, Фрелавъ, Руаръ, Актеву, Труанъ, Лидул, Фаст, Стемид»[308]. Большинство н. э.их имен следует признать по происхождению скандинавскими.

Но значит ли это, что перед нами серьезный довод в пользу скандинавских корней русской знати? Общеизвестно, что на имена, как и на все в этом мире, существует мода. Скажем, в России после революции 1917 г. широко распространились имена: Вилен (Владимир Ильич Ленин), Марклен (Маркс, Ленин), Октябрина (в честь революции), Тимур (после выхода в свет книги А.П. Гайдара), не говоря уже о ставших мишенью анекдотов таких именах, как Даздраперма (Да здравствует Первое мая) и Оюшминальда (Отто Юльевич Шмидт на льдине). После полета первого космонавта Ю.А. Гагарина мальчиков массово стали называть Юриями.

Это явление характерно не только для нашей страны. По информации Национальной статистической службы Великобритании, изучившей более 34 млн британских и ирландских записей о рождении с 1530 по 2005 г., в Англии мода на имена, к примеру, в XX в. существенно менялась каждые десять лет. Любопытно, что в истории Англии, современной времени первых русских князей, также увидим аналогичную картину – моду на скандинавские имена среди английской знати. Впрочем, как и в Древней Руси, она довольно быстро сошла на нет.

Осознавая уязвимость подобных ономастических доводов, сторонники норманнской теории выдвинули еще один аргумент – в сочинении византийского императора Константина Багрянородного названия Днепровских порогов приводятся на двух языках: «росском» и славянском. При этом для большинства «росских» названий может быть предложена скандинавская этимология, в частности из старонорвежского языка. Именно скандинавская этимология русских названий Днепровских порогов, по Константину Багрянородному, рассматривалась рядом историков как одно из главнейших доказательств скандинавского происхождения русов.

Но и его можно легко оспорить. Приведем описание Днепровских порогов по тексту византийского императора: «И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витичеву, которая является крепостью-пактиотом росов, и, собравшись там в течение двух-трех дней, пока соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр. Прежде всего они приходят к первому порогу, нарекаемому Эссупи, что означает по-росски и по-славянски «Не спи». Порог [этот] столь же узок, как пространство циканистирия, а посередине его имеются обрывистые высокие скалы, торчащие наподобие островков. Поэтому набегающая и приливающая к ним вода, низвергаясь оттуда вниз, издает громкий страшный гул. Ввиду этого росы не осмеливаются проходить между скалами, но, причалив поблизости и высадив людей на сушу, а прочие вещи оставив в моноксилах, затем нагие, ощупывая своими ногами [дно, волокут их], чтобы не натолкнуться на какой-либо камень. Так они делают, одни у носа, другие посередине, а третьи у кормы, толкая [ее] шестами, и с крайней осторожностью они минуют этот первый порог по изгибу у берега реки. Когда они пройдут этот первый порог, то снова, забрав с суши прочих, отплывают и приходят к другому порогу, называемому по-росски Улворси, а по-славянски Островунипрах, что значит «Островок порога». Он подобен первому, тяжек и трудно проходим. И вновь, высадив людей, они проводят моноксилы, как и прежде. Подобным же образом минуют они и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски означает «Шум порога», а затем так же – четвертый порог, огромный, нарекаемый по-росски Аифор, по-славянски же Неасит, так как в камнях порога гнездятся пеликаны. Итак, у этого порога все причаливают к земле носами вперед, с ними выходят назначенные для несения стражи мужи и удаляются. Они неусыпно несут стражу из-за пачинакитов. А прочие, взяв вещи, которые были у них в моноксилах, проводят рабов в цепях по суше на протяжении шести миль, пока не минуют порог. Затем также одни волоком, другие на плечах, переправив свои моноксилы по сю сторону порога, столкнув их в реку и внеся груз, входят сами и снова отплывают. Подступив же к пятому порогу, называемому по-росски Варуфорос, а по-славянски Вулнипрах, ибо он образует большую заводь, и переправив опять по излучинам реки свои моноксилы, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, называемого по-росски Леанди, а по-славянски Беручи, что означает «Кипение воды», и преодолевают его подобным же образом. От него они отплывают к седьмому порогу, называемому по-росски Струкун, а по-славянски Напрези, что переводится как «Малый порог». Затем достигают так называемой переправы Крария, через которую переправляются херсониты, [идя] из Росии, и пачинакиты на пути к Херсону»[309].

На протяжении более чем двух столетий лучшие умы пытались объяснить названия порогов. Начиная с Г.З. Байера были выдвинуты скандинавская, венгерская, греческая, славянская, готская, иранская, балтийская и даже еврейская их трактовки. Уже в начале XIX в. Г. Эверс иронически восклицал, что на злополучных Эссупи и Леанти остался не опробованным разве что «язык мексиканский».

Между тем, при обращении к географической карте, ситуация начинает выглядеть совершенно иначе, чем это представляется сторонникам версии скандинавского происхождения русов. Мы не случайно привели столь обширную цитату из сочинения византийского императора. Из нее видно, что Константин Багрянородный перечисляет семь порогов на Днепре. При этом он использует тринадцать топонимов для их обозначения (если считать Эссупи с его наименованиями по-росски и по-славянски за два топонима) (карта 41).

Но все ли они названы? Днепровские пороги (в 1932 г. они были затоплены после строительства водохранилища, образовавшегося при строительстве ДнепроГЭСа) на протяжении XVI–XIX вв. описывались неоднократно. В частности, перечень из тринадцати Днепровских порогов находим в Книге большому чертежу: «1. А ниже реки Самари на Днепре порог Кадак. 2. Ниже Кдцака миля порог Звонец. 3. А ниже Звонца порог Сурской. 4. А ниже Сурского 2 версты порог Лоханной. 5. А ниже Лоханного 3 версты порог Стрельчей. 6. А ниже Стрельчего 2 версты порог Княгинин. 7. А ниже Княгинина с версту порог Ненасытец. 8. А ниже Ненасытца на 5 верстах наискось Вороного Забора. 9. А ниже Вороного Забору порог Волнег. 10. А ниже Волнега 3 версты порог Будило. 11. А ниже Будилы 3 версты порог Лычной. 12. А ниже Лычного 3 версты порог Товалжаной. 13. А ниже Товолжаного 3 версты порог Вольной»[310].

Эта цифра в Книге большому чертежу удивительным образом совпадает с 13 «росскими» и славянскими названиями Днепровских порогов у Константина Багрянородного. Тем самым оказывается, что в сочинении византийского императора даны описания всех тринадцати водных преград порожистой части течения Днепра. Наше предположение подтверждается любопытным фактом. Самым известным из Днепровских порогов являлся Ненасытец, седьмой по счету в Книге большому чертежу. Если считать, что каждый из топонимов Константина Багрянородного (независимо от того, росское или славянское это название) является названием порога, то седьмым упоминаемым им порогом будет Неасит, относительно которого в литературе уже высказывалось вполне обоснованное мнение о его тождестве с Ненасытецем. Тем самым оказывается, что все выдвигавшиеся на протяжении более чем двух столетий версии об этимологии названий Днепровских порогов являются не более чем «игрой ума».

Выше мы уже видели, что византийский император, описывая славянские племена Руси, пользовался сведениями, как минимум, двух информаторов. Можно думать, что так же было и в случае с Днепровскими порогами. При этом один из информаторов был русом, а второй – славянином. Не сумев правильно сопоставить их данные, Константин Багрянородный, видимо, счел, что в ряде случаев они продублировали друг друга. Поэтому вместо тринадцати порогов на Днепре у него их получилось семь.

Те же тринадцать порогов, что и Книга большому чертежу, перечисляет в своем дневнике австрийский дипломат и путешественник Эрих Лясота (1550–1616), побывавший в 1594 г. в Запорожской Сечи и проживший там около месяца[311]. Но в позднейших описаниях их число меняется. Скажем, А. Вельтман насчитал их в общей сложности четырнадцать[312]. Согласно «Описанию» Днепра, составленному в 1697 г., порогов насчитывалось двенадцать[313]. Подобный разнобой в цифрах объясняется тем, что Днепр в своей порожистой части до постройки Днепрогэса прорывался через скалистые гранитные гряды Украинского кристаллического щита. Эти гряды подразделялись на две категории: если гряда прорезала русло реки по всей его ширине, от берега до берега, составляя род плотины с сильным перепадом воды, то она именовалась порогом; если же гряда заграждала только часть русла, оставляя в нем проход, то она называлась заборой. Если включать в число преград и заборы, то их получится четырнадцать, так как уже после основных Днепровских порогов ниже острова Хортица Книга большому чертежу называет «порог Белекова Забора». Если же н. э.ого числа исключить заборы, оставив только пороги, их останется двенадцать. Начиная со второй половины XVIII в. в районе Днепровских порогов постоянно проводились работы по улучшению судоходных условий порожистой части Днепра. В числе прочего они заключались в расчистке опасных мест фарватера от камней. Это привело к тому, что общее число порогов к концу XIX в. сократилось до девяти.

Анализ «Повести временных лет» показывает и другие слабые места скандинавской версии. При описании процедуры утверждения договора Олега с Византией выясняется, что русские послы клянутся именами не скандинавских богов, имена которых, во главе с Одином, нам известны, а исключительно славянскими языческими божествами: «А Олга водивше на роту и мужи его по рускому закону, кляшася оружьемъ своим, и Перуном, богомъ своим, и Волосомъ, скотьемъ богомъ, и утвердиша миръ»[314]. Ту же клятву «по закону русскому» видим и в следующем по времени договоре Игоря, когда послы русов также клянутся именами славянских богов Перуна и Велеса[315].

Все это приводит нас к славянской версии происхождения руси, которая основана на прямом свидетельстве «Повести временных лет» о единстве славянского и русского языков: «А словеньскый языкъ и рускый одно есть, от варягъ бо прозвашася Русью, а первое беша словене; аще и поляне звахуся, но словеньская речь бе. Полями же прозвании быши, зане в поли седяху, а язык словенски един»[316].

С этим показанием следует соотнести известие арабского географа Ибн Хордадбеха (ок. 820 – ок. 890), содержащееся в его «Книге путей и государств», законченной, вероятно, в 880-х гг. Читаем: «Что касается купцов русов, а они – вид славян, то они везут меха бобра, меха черных лисиц и мечи из отдаленных [земель] славян к морю Румийскому, и берет с них десятину властитель Рума. А то идут по [Та]нису, реке славян, входят в Хамлидж, город хазар, и берет с них десятину их властитель. Затем отправляются к морю Джурджана и выходят на каком-либо облюбованном его берегу, а окружность этого моря – 500 фарсахов. Иногда везут свои товары из Джурджана на верблюдах к Багдаду, и переводят им славянские слуги, и говорят они, что они – христиане, и платят джизью»[317].

Кем же в таком случае являлись русы? Исследователи, анализируя Начальную летопись, сравнительно давно подметили, что русы в одних случаях отождествляются с варягами, но в других являются явно иным племенем. Если в «Сказании о призвании варягов» русь оказывается частью варягов: «И идоша за море къ варягомъ, к руси. Сице бо зваху тьи варязи русь, яко се друзии зъвутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гъте, тако и си»[318], то при описании похода 944 г. на Византию русь упоминается отдельно от варягов, как равнозначная н. э.ническая единица: «В льто 6452 (944) Игорь совкупив воя многи: варяги, русь, и поляны, и словени, и кривичи, и теверьце, и печенеги наа»[319].

Мы уже говорили о хорошо известном в демографии явлении, когда после распада той или иной державы современники обнаруживают, что кроме «титульной» нации в ней имелись и другие народы. В данном случае можно было бы предположить, что летописец, описывая события IX в., еще не выделял русь из варягов, а в следующем столетии уже проводил различие между ними. Однако этому противоречит факт, что «Повесть временных лет» в самом начале, описывая народы – потомки Иафета, также отделяет русь от варягов[320].

Исследователями данный парадокс объяснялся по-разному. В частности, выдвигалась гипотеза о руси и варягах как профессионально-социальных терминах. Предполагалось, что русы были конными воинами, тогда как варяги – пешими. Другая версия предполагала, что существовало несколько «Русий», которые восходили к разным истокам.

Авторы скандинавской теории происхождения варягов, выдвинув тезис о том, что термин «варяги» обозначал совокупность северных народов – выходцев из Скандинавии, исказили источник. Из текста «Сказания о призвании варягов» видим, что его автор причислял к варягам англичан. Но те имели к Скандинавии весьма опосредованное отношение. Их далекие предки – англы (лат. Anglii) представляли собой древнегерманское племя, упоминаемое Тацитом и Птолемеем. До начала V в. они жили на юге Ютландского полуострова. В середине этого столетия большая их часть участвовала в англосаксонском завоевании Британии, а оставшиеся на континенте англы были поглощены датчанами.

Отсюда можно сделать вывод, что летописец, перечисляя народы, принадлежавшие к варягам, имел в виду нечто отличное от мнения авторов теории скандинавского происхождения варягов.

Выше уже говорилось о том, что сложившийся в VIII в. северный трансъевропейский торговый путь привлекал не только торговцев, но и различного рода лиц, стремившихся поживиться за счет грабежа перевозимых ценностей. При этом они были не только скандинавского происхождения, о чем прямо говорит «Повесть временных лет», называя среди варягов и англичан.

В настоящее время пиратство является уголовным преступлением, но в древности оно считалось одним из дозволенных способов обогащения наравне с морской торговлей, которым занимались еще финикийцы, древние греки и римляне. Зачастую бывало, что прибегать к услугам пиратов не брезговали и власти государств. Поскольку пиратство никогда не являлось индивидуальным занятием, на морских побережьях возникали целые поселки и даже города, обитателей которых Начальная летопись именует варягами.

Одним из таких центров на Балтийском побережье являлся Гробин (Сеебург), где обитали русы во главе с Рюриком и его братьями. Судя по всему, он был не единственным подобным пунктом. Русская Правда в ст. 10 и 11 упоминает наряду с варягами колбягов[321]. Ввиду скудости источников относительно значения этого слова в литературе выдвигалось несколько версий, но, вероятнее всего, на наш взгляд, речь должна идти о жителях города Колобжег. Расположенный в Польском Поморье, он контролировал морской путь между торговыми городами: Волином в устье Одера и Трусо в устье Вислы. При этом можно проследить известную специализацию русов и колбягов. Если первые занимались по преимуществу Русью, что видно по арабским источникам, то сферой действий колбягов являлся север Скандинавского полуострова, вплоть до Финнмарка, области на его краю.

Выделение в Русской Правде отдельно русов, колбягов и варягов можно объяснить тем, что первые были славянского происхождения, а остальные имели иные этнические корни и именовались в целом варягами, без указания своей национальности (нечто подобное видим позднее, когда иностранцев на Руси именовали немцами, т. е. не знающими русского языка – «немыми»). Подобное выделение было юридически значимо, поскольку первые могли объясниться на славянском языке, а другим требовался переводчик.

Каким же образом русы, будучи по происхождению славянами, оказались в Прибалтике? Выше мы говорили о том, что новгородские словене попали в район Ильменя из Польского Поморья, двигаясь вдоль восточного побережья Балтики. Общеславянская миграция захватила и русов, оказавшихся на западе современной Латвии. Но откуда они пришли в этот район?

Выяснить это удается благодаря введению в научный оборот такого любопытного документа, как Раффельштеттенский таможенный устав. Он был издан королем Восточно-Франкского королевства Людовиком IV между 904 и 906 гг. и регулировал размеры пошлин в Баварской восточной марке. Свое название этот источник, дошедший до нас в списке середины XIII в., получил от исчезнувшего ныне средневекового городка Раффелынтеттен на Дунае, в нескольких километрах от Линца. В нем названы две славянские племенные группы – богемы и руги (Rugis)[322]. Несомненно, что богемы – это чехи, что же касается ругов, то А.В. Назаренко было доказано, что имя ругов следует идентифицировать с этнонимом «русь», поскольку в западноевропейских памятниках X–XI вв. под термином «руги» (Rugi) или «рутены» (ruteni, rutheni) всегда подразумевается Русь. Он же высказал мысль, что речь в данном случае идет о купцах из Киевской Руси (карта 42).

С этим не согласился В.В. Седов, полагавший, что в данном случае речь идет не о торговцах из далекого Поднепровья, а о местных славянских племенах. В пользу этого говорит топонимика, в частности географические названия, содержащие в своей основе этноним «русь», которые разрозненно фиксируются в Нижней и Верхней Австрии, Штирии, окрестностях Зальцбурга и Регенсбурга. Это же и подтверждают данные археологии, фиксирующие в округе Линца значительное число славянских поселений и могильников VII–XI вв.

Тот факт, что две части одного и того же племени обнаруживаются вследствие гунно-аварских миграционных потоков в разных местах Европы – в Восточной Прибалтике и на границе с Баварией, может свидетельствовать, что 1) русы являлись одним из праславянских племен, и 2) помогает уточнить исходный район их проживания.

Русская Правда фиксирует единственное число слова «русы» в форме «русин». Русинами до сих пор именуется народ, проживающий на стыках границ Словакии, Украины, Польши и в ряде других стран. По сей день на Западе карпатских русинов называют рутенами, а Карпатскую Русь – Рутенией. Рутены – традиционное латинское название русов.

Однако в данном случае приходится сталкиваться с белыми пятнами в историографии. Связано это с тем, что русины все время своего существования развивались в составе других государств – несколько столетий в пределах Венгерского государства, затем – Австро-Венгрии, а на протяжении большей части XX в. – как часть Венгрии, Чехословакии, Польши, СССР. Этот факт приводил к тому, что история русин прослеживалась в контексте истории иных стран. К примеру, в Советском Союзе русины рассматривались как этнографическая группа украинцев. В то же время в венгерской историографии распространена теория, что русины являются венграми, ассимилированными славянами. В этой связи русинская проблема приобретает острую политическую актуальность на Украине, власти которой не желают признавать русинскую идентичность.

Истина, видимо, состоит в том, что русины являются самостоятельным народом. И хотя их причисляют к восточным славянам, в литературе в последнее время высказывается точка зрения, что они не относятся к восточным, западным или южным славянам, а являются остатками праславянского населения, сохранившегося в Карпатских горах. Из-за того, что русины рано оказались в изоляции, они долгое время сохраняли многие архаические традиции и элементы культуры ранних славян. Проживание среди труднодоступных замкнутых горных долин Карпат привело к тому, что уцелело их деление на отдельные группы. Сегодня среди карпатских русинов выделяют: бойков, лемков, долинян, подолян, покутян, гуцул и других.

Рождение народа

Уже через несколько десятилетий после призвания варягов на Руси происходят значительные перемены. Внешне самым заметным изменением является то, что князья уже в третьем поколении, начиная со Святослава, носят славянские имена. Исследователями были проанализированы имена в договоре 944 г. Среди имен послов встречаются как скандинавские (Слуды, Шихберн), так и славянские (Улеб, Синко), и чудские (Искусеви, Каницар, Апубьксар). Примечательно, что среди имен русского княжеского клана (Игорь, его сын Святослав, жена Ольга, племянники Игорь и Акун, некие Володислав и Предслава) начинают преобладать именно славянские[323]. Это может свидетельствовать о начавшемся в X в. процессе вхождения местной славянской знати в княжескую верхушку русов. В частности, это могло происходить путем заключения браков местной знати с представителями династии Рюриковичей. В этом плане показательно желание древлянского князя Мала после убийства Игоря жениться на его вдове Ольге[324].

Такая быстрая славянизация русской знати связана с ее очень небольшой численностью по сравнению со славянским населением. Разумеется, в нашем распоряжении нет переписей, фиксирующих численность русов и славян. Тем не менее, забегая несколько вперед, выскажем определенные соображения на этот счет. В последней главе данной книги мы оцениваем общую численность древнерусского населения на рубеже IX–X вв. в 1,5–2,1 млн человек. Если исходить из показаний восточных источников, что на «острове русов» проживало 100 тыс. человек, то данная цифра на фоне славян выглядит мизерной.

Подобные оценки охватывают все население, включая младенцев, стариков и женщин. Но можно попытаться оценить и численность военной знати первых русских князей.

В конце рассказа о захвате Киева в 882 г. летописец сообщает любопытную подробность, что Олег «устави варягомъ дань даяти от Новагорода гривень 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягомъ»[325]. Из более позднего договора Олега с греками известен тогдашний размер дани, рассчитывавшейся на одного воина, – «12 гривень на человекъ»[326]. Очевидно, таково было обычное вознаграждение в эту эпоху. Если это так, то несложный подсчет показывает, что в момент взятия Киева у Олега было всего 25 дружинников. Данная цифра вполне отвечает тогдашним реалиям – известно, что в 1016 г. у норманнов при осаде арабами города Салерно в Южной Италии было всего 40 рыцарей, но даже вмешательства этого небольшого отряда было достаточно, чтобы наголову разбить более многочисленного противника.

Подобный порядок цифр подтверждают и восточные источники. В частности, Гардизи, рассказывая об «острове русов», добавляет деталь о числе русов, ходивших к соседним славянам: «Всегда 100–200 из них ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся»[327].

Другой источник, из которого можно извлечь необходимые данные, – свидетельство арабского путешественника Ибн Фадлана, побывавшего в 921–922 гг. на берегах Волги и оставившего «Записку» об этом путешествии. В ней он писал, что вместе с «царем русов» «в его… замке постоянно находятся четыреста мужей из числа богатырей, его сподвижников»[328]. В данном показании нас привлекает рост всего за одно поколение более чем на порядок общего числа дружинников у киевского князя. При этом важно обратить внимание на одну деталь – переводчики прекрасно знают трудности точного перевода различных титулов. Поэтому А.П. Ковалевский, переводя на русский язык сочинение Ибн Фадлана, предпочел употребить слово «богатыри», а не «дружинники», поскольку в арабском тексте стоит слово, означающее «доблестный, храбрый, герой».

«Словарь русского языка XI–XVII вв.» к слову «богатырь» дает два определения. Одно из них – храбрый воин, витязь. Но более распространено было другое – начальник войска, воевода (у восточных народов). Часто оно писалось при имени знатного человека. В русских летописях оно употреблялось и в форме богатырь, и как богатур[329].

В современном осетинском языке до сих пор известно слово «багатар». Оно означает «храбрый», «богатырь». Первоначально этим термином аланы обозначали титул военного вождя. Впервые он встречается в сохранившихся грузинских источниках в середине V в. По мнению некоторых филологов, он происходит от персидского слова baxodur, хотя известный знаток осетинского языка В.И. Абаев полагал, что он идет из тюркских языков (ср. тур. bahadir – герой). Последующие исследования подтвердили правоту данного предположения. Кроме аланов, титул «багатар» носили некоторые из хазарских каганов, этим же словом назывались военачальники в раннем Болгарском государстве. В отдельных случаях данный термин использовался как имя собственное. В этой связи укажем на легендарного Багатара, родоначальника осетин, чье имя часто встречается в генеалогических преданиях этого народа.

В своем исходном значении термин «багатар» использовался как титул аланской аристократии. Но какое слово следует употреблять для его перевода на русский язык? Первое слово, что приходит на ум, – «князь». Именно его использовали в Древней Руси для обозначения представителей аристократии. Однако здесь возникают определенные трудности. Дело в том, что применительно к истории алан в тех же грузинских источниках используется другой термин: «мтавар [князь] овсов». Титул «багатар» считался более высоким, что подтверждается свидетельством жившего в X в. Ибн Русте, согласно которому «царь алан назывался багатар, каковое имя прилагается к каждому из их царей»[330].

Для нас эти подробности интересны тем, что в «богатырях» известия Ибн Фадлана прослеживается параллель со «светлыми и великими князьями» и «великими боярами», находившимися «под рукой» великого русского князя Олега, упоминаемыми в договоре 911 г. с греками[331]. Начальная летопись уточняет, что они сидели в Киеве, Чернигове, Переяславле, Полоцке, Ростове, Любече и «на проча городы: по тем бо городомъ седяху велиции князи, под Олгом суще»[332].

Следует также отметить еще одну деталь: если в договорах с греками и Олег и Игорь именуются «великим князем руским», то применительно к местной знати наблюдаем довольно быструю девальвацию княжеского титула. В договоре 911 г. подвластные Олегу князья еще именуются «светлыми и великими князьями», а уже в следующем поколении они пренебрежительно именуются «всяким княжьем»[333]. Еще позже княжеский титул в Древней Руси стал прилагаться только к потомкам Рюрика.

Данный процесс девальвации титула прежних «светлых и великих князей» во многом был связан с началом появления администрации русских князей на местах. Мы уже говорили о том, что, хотя многие русские города упоминаются летописцем еще в середине IX в., фактически до середины следующего X в. их не существовало. По данным дендрохронологии, Новгород возник не ранее 953 г., а Ростов – 963 г., хотя оба этих города упоминаются еще под 862 г. Указанный парадокс объясняется тем, что на протяжении нескольких десятилетий и Новгород и Ростов представляли собой, по сути, временные стоянки княжеской дружины во время полюдья. «И по темъ городомъ суть находници варязи»[334], – писал по этому поводу автор «Повести временных лет». Князья предпочитали управлять подвластными территориями «наездами» ввиду малочисленности своих дружин. В оставшееся время местные племена фактически были предоставлены своим прежним вождям, с существованием которых вынуждены были мириться первые русские князья.

Но затем ситуация меняется коренным образом. Приблизительно с середины X в. русские князья начинают сажать на местах своих администраторов, и именно в это время археологи начинают отмечать существование древнерусских городов. Причина подобной перемены лежит на поверхности – повышение доходов ввиду устранения излишнего управленческого звена в лице прежних племенных вождей.

В литературе данную перемену нередко связывают с административными преобразованиями княгини Ольги, когда после гибели своего мужа Игоря и восстания древлян она упразднила у древлян местных князей, введя управление через киевских посадников, «уставила» Древлянскую землю, т. е. учредила порядок сбора дани, сама став ее держательницей. Затем последовало «уставление» Новгородской земли, причем летописец особо выделяет в этом отношении области по рекам Мете и Луге, до той поры, очевидно, менее всего освоенные новгородскими данями («Иде Вольга Новугороду, и устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани; и ловища ея суть по всей земли, знамянья и места и повосты»)[335]. В историографии за этими мерами прочно закрепилось название «реформы Ольги». Кроме того, достаточно распространено мнение, что тем самым Ольга упразднила полюдье, организовав вместо него регулярную сеть погостов – пунктов, куда местным населением свозились дани.

Правда, говорить о ликвидации полюдья в данном случае не приходится. Более верным будет утверждать о начавшемся с середины X в. процессе перехода от прежней схемы управления «наездами», при которой князь с дружиной собирал с населения дань зачастую без всякой регламентации, к более привычной нам системе, когда верховную власть на местах стал осуществлять княжеский представитель. При этом были установлены четкие размеры собиравшейся дани («уроки»), превышать которые не позволялось.

Важно отметить, что изменение системы управления вряд ли можно связывать с каким-то событием. Начальная летопись под 882 г., еще за несколько десятилетий до «реформы Ольги», сообщает, что «Олегъ нача городы ставити, и устави дани словеномъ, кривичемъ и мери»[336]. Процесс перемен носил длительный характер и зачастую, как это обычно бывает, вызывался внешними поводами. К примеру, Никоновская летопись под 1024 г. помещает известие о мятеже волхвов в Суздале и добавляет, что Ярослав Мудрый после этого «устави ту землю»[337]. Полюдье еще долго сохранялось в Северо-Восточной Руси. Лаврентьевская летопись, рассказывая о рождении в 1191 г. у Всеволода Большое Гнездо сына Ярослава, замечает: «и тогда сущю князю великому в Переяславли в полюдьи»[338]. Да и сам Всеволод, по преданию, родился во время полюдья своего отца Юрия Долгорукого на реке Яхроме, в честь чего тот основал город Дмитров (по крестильному имени сына).

Особо следует подчеркнуть, что эти перемены в управлении способствовали изменениям в системе расселения древнерусского населения. Если до сих пор Белоозеро, Ростов, Смоленск и другие города, упомянутые в «Сказании о призвании варягов», являлись не более чем временными стоянками, располагавшимися неподалеку от племенных центров (Крутик, Сарское городище, Гнездово), то приблизительно с середины X в. именно они становятся центрами окружающей местности. С этого времени археологи начинают фиксировать в них культурные слои.

Данный факт массового «переноса городов» объясняется весьма прозаически. Складывавшаяся новая система управления, помимо установления четких размеров и сроков сбора дани, была выгодна местному населению целым рядом других обстоятельств. На одно из них указывает этимология слова «погост». Оно образовано от слов «гостить», «гость». «Гостями» называли купцов в Древней Руси. Ездить в одиночку по своим торговым делам они не решались, но торговать с местным населением во время полюдья под охраной дружинников было вполне безопасно. Торговля требовала помещений для, хотя бы и временного, хранения товаров, чтобы уберечь их от дождя, снега и других неблагоприятных природных явлений. Так возникли первые погосты.

Они использовались княжеской властью также для отправления правосудия. В грамотах вплоть до XVI в. находим упоминание «проезжего суда».

Позднее, с принятием христианства, княжескую дружину начинают сопровождать священники, окормлявшие местное население. Молиться под открытым небом было не с руки, и поэтому на местах остановок дружины начинают возводить храмы, где священник мог либо обвенчать молодых, покрестить младенца, либо отслужить заупокойную службу. Судя по уставным грамотам XV–XVI вв., подобные объезды проводились два-три раза в год и приурочивались к большим церковным праздникам – Рождеству, Пасхе, Петрову дню. Пережитком далекой старины до сих пор является церковный запрет венчать в посты, предшествующие указанным праздникам. Но если молодые вполне могли подождать до свадьбы, то смерть настигает зачастую внезапно. Чтобы душа не осталась без покаяния, покойника везли на погост, где хоронили рядом с церковью, а по приезде священника заказывали соответствующую службу. Так на погостах возникали кладбища, и ныне слово «погост» в русском языке означает кладбище, большей частью сельское.

Укажем еще на одно обстоятельство бытового плана. Разбросанное по мелким деревням население всей округи собиралось вместе в указанные дни. Эти встречи использовались молодыми людьми для знакомства и последующего сватовства. Отголоском этого является идущая с далекой старины традиция, сохранившаяся в единственном месте в России – в старообрядческом селе Усть-Цильма на Печоре. Вечером накануне Петрова дня все население села собирается на берегу реки вокруг костров. Во время «Петровщины» – именно так называется этот обычай – вплоть до утра едят уху, кашу, беседуют с соседями. Приезжают все, даже те, кто живет в других городах. На следующий день, после обеда, устраивается «Горка» – народные гуляния всего села с хороводами, во время которых молодые люди могут показать старшим родственникам своего избранника. В других местах России эту функцию выполняли сельские престольные праздники.

Все вышесказанное привело к тому, что население начинает концентрироваться вокруг городов, а старые племенные центры постепенно уходят в прошлое.

Но эта перемена растянулась на несколько столетий – глухие уголки Русского Севера, такие как Устьянские волости, еще в XV в. продолжали управляться во многом по-старому. Тем не менее это привело к постепенному слиянию прежних отдельных племен в единое целое. Небольшая табличка их последних упоминаний в Начальной летописи в определенной степени может охарактеризовать динамику этого процесса.

Последние упоминания племен в Начальной летописи

Соответственно с данного момента можно говорить о складывании единой древнерусской народности. Юридически это было оформлено появлением при Ярославе Мудром в начале XI в. древнейшей Русской Правды[339] – первого общерусского свода светских законов, заменившего собой право отдельных земель и племен. Данный памятник ознаменовал собой окончательное формирование Древнерусского государства.

Столь быстрые темпы слияния отдельных племен в единую древнерусскую народность не являлись чем-то исключительным для данной эпохи. Подобные процессы в это же время можно наблюдать на примере болгарского этноса, когда его тюркское ядро быстро растворилось в славянской массе. Показателем является то, что уже в первой половине IX в. болгарские правители стали носить чисто славянские имена.

Литература

Frähn C.M. Ibn Foszlan’s und anderer Araber Berichte über die Russen älterer Zeit. St. Petersburg, 1828; Mouradja d’Ohsson A.C. Des peoples du Caucase et du Nord de la Mer Noire dans le 10 siècle. Paris, 1828; Савельев П.С. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. СПб., 1846; Lewicki T. Swiat slowianski w oczach pisarzy arabskich // Slavia Antiqua. T. II. Poznan~, 1949/1950; Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956; Щеглов Д. Первые страницы русской истории // Журнал Министерства народного просвещения. 1876. Май; Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919; Арабские известия о русах // Советское востоковедение. 1940. Т. I; Монгайт А.Л. К вопросу о трех центрах Древней Руси // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. 1947. Вып. 16; Он же. Рязанская земля. М., 1961; Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965; Мачинский Д.А. Ростово-Суздальская Русь в X в. и «три группы руси» восточных авторов // Материалы к этнической истории Европейского Северо-Востока. Сыктывкар, 1985; Смирнов П.П. Волзький шлях і стародавні Руси: (Нариси з руськоі історіі VI–IX вв.). Киів, 1928; Дубов И.В. Северо-Восточная Русь и «Арса» арабских источников // Вестник Ленинградского университета. 1981. № 8. История, язык, литература. Вып. 2: Он же. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья (историко-археологические очерки). Л., 1982; Ловмяньский Х. Русь и норманны. М., 1985; Иловайский Д.И. Разыскания о начале Руси. М., 1876; Пархоменко В.А. Начало христианства Руси. Полтава, 1913; Он же. Три центра древнейшей Руси // Известия Отделения русского языка и словесности. Т. XVIII. Кн. 2. СПб., 1913; Он же. У истоков русской государственности. Л., 1924; Быковский С.П. К вопросу о трех древнейших центрах Руси. Вятка, 1928 (Труды Вятского педагогического института им. В.И. Ленина. Т. 3. Вып. 6); Юшков С.В. К вопросу о происхождении Русского государства // Ученые записки Московского государственного юридического института. Вып. IV. М., 1940; Мавродин В.В. Происхождение русского народа. Л., 1978; Насонов А.Н. Тмутаракань в истории Восточной Европы // Исторические записки. Т. 6. М., 1940; Соболевский А.И. «Третье» русское племя // Доклады Академии наук. 1920. № 4; Вестберг Ф. К анализу восточных источников о Восточной Европе // Журнал Министерства народного просвещения. 1908. № 2–3. Февраль – март; Hrbek J. Der dritte Stamm der Rus nach arabischen Quellen // Archiv Orientalni. Bd. 25. H 4. Praha, 1937; Вилинбахов В.Б. Балтийские славяне и Русь // Slavia Occidentalis. T. 22. Poznan~, 1962; Кузьмин А.Г. «Варяги» и «русь» на Балтийском море // Вопросы истории. 1970. № 10; Reinaud M. Géographie d’Aboultéda. I. Introduction générale à la géographie des Orientaux. Paris, 1848; Ибн Даста. Известия о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах (пер. Д.А. Хвольсона). СПб., 1869; Хенинг Р. Неведомые земли. Т. II. М., 1961; Смокотина Д.В. Арса: место на карте (к вопросу о локализации третьего центра Руси) // Вестник Томского государственного университета. История. 2008. № 2 (3); Карсанов А.Н. К вопросу о трех группах русов // Герменевтика древнерусской литературы X–XVI вв. Сб. 3. М., 1992; Карасик А.М. К вопросу о третьем центре Древней Руси // Исторические записки. Т. 35. М., 1950; Петрухин В.Я. «Три «центра» Руси. Фольклорные истоки и историческая традиция // Художественный язык средневековья. М., 1982; Маркелов С.И. Возникновение и становление государственности и проблемы развития форм государственного устройства Древней Руси в VII–X веках. Автореферат дисс. … к. ю. н. СПб., 2010; Студенцов А.Ф. Тайна происхождения Древней Руси. Ростов н/Д; СПб., 2006; Коновалова И.Г. Рассказ о трех группах русов в сочинениях арабских авторов XII–XIV вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1992–1993 годы. М., 1995; Гнездово. Результаты комплексных исследований памятника: Сб. ст. СПб., 2007. Войтович Л.В. Хольмгард – Новгород: загадки истории Руси X – первой половины XI века // Вестник Удмуртского университета. История и филология. 2015. Т. 25. Вып. 1; Рыбаков Б.А. Анты и Киевская Русь // Вестник древней истории. 1939. Ч. 1; Он же. Проблема образования древнерусской народности в свете трудов И.В. Сталина // Вопросы истории. 1952. № 9; Боровский Я.Е. Восточные источники о трех группах русов. Артания и анты // Чернигов и его округа в IX–XIII вв.: Сб. науч. трудов. Киев, 1988; Татаринцев Б.И. Этимология тюркского названия богатыря // Советская тюркология. 1987. № 4; Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980; Щапов Я.Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М., 1989; Толочко А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1. М., 2000; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в. СПб., 2003; Новосельцев А.П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000.

Глава 9

Борьба за торговые пути. Принятие христианства

Соперничество с Хазарским каганатом и Византией. Принятие христианства

К началу X в. Олегу, судя по «Повести временных лет», удалось в той или иной форме собрать под своей властью практически все восточнославянские племена. После этого на авансцену внешней политики Древнерусского государства выдвинулись два взаимосвязанных направления: византийское и восточное. Во многом это было связано с желанием первых русских князей взять под свой контроль огромный поток товаров, проходивший через Восточную Европу. Практически целиком он шел в Константинополь, выступавший основным центром тогдашней мировой торговли. По богатству, качеству и обилию товаров город не знал себе равных в Европе и на Ближнем Востоке. Численность его населения в IX–XI вв. определяют цифрой от 200 до 500 тыс. человек.

Транзитная торговля была крайне выгодна и для русских князей: следуя тогдашней общепринятой практике, за право безопасного прохода через свои владения они взимали с проезжавших торговцев до одной десятой цены товара[340].

Однако вскоре у Рюрика и его рода появились соперники в лице киевских властителей Аскольда и Дира, также желавших контролировать торговые потоки. Как уже говорилось выше, именно конкуренцией с ними был вызван поход Олега и захват им Киева в 882 г.

Внешняя торговля того времени имела ту характерную черту, что купец зачастую одновременно являлся и воином.

В источниках сохранились известия о нескольких военных экспедициях русов на Византию. В силу скудости и противоречивости известий авторов, отсутствия сведений об этих походах в древнерусских источниках данные о них во многом дискуссионны.

Первые набеги русь совершила на черноморские владения Византии. Сообщение об одном из таких набегов в VIII в. содержится в Житии Стефана Сурожского. Оно дошло до нас в двух переводах с греческого – армянском конца XIII – начала XIV в. и русском, составленном в XIV–XV вв. Источник содержит рассказ о нападении новгородцев под началом князя Бравлина на Крымское побережье. После десятидневной осады город был взят, и начался его грабеж. Сам князь попытался овладеть сокровищами местного собора, где покоились мощи святого Стефана Сурожского. Но у гроба святого он был остановлен тяжелым недугом. После того как Бравлин приказал прекратить разорение города и вернуть жителям награбленное, болезнь отступила, а Бравлин принял крещение, которое совершил преемник святого Стефана – Филарет. Однако в армянской версии жития нет никаких сведений о русах и их вожде. Вместо этого нападение совершает безымянный «злой и неверный народ» во главе с неким Пролисом. Все это свидетельствует, что никаких известий о русах в греческом оригинале жития не было, и этот сюжет не может быть использован как свидетельство ранних походов русов на Византию. Еще одно подобное сообщение содержится в памятнике византийской агиографии IX в. – Житии Георгия Амастридского. В нем говорится о нашествии на город Амастриду (на юго-западном побережье Черного моря) в 830-х гг. «варваров росов – народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого»[341]. Однако относительно реальности данного набега среди историков идут споры.

Первое достоверно известное нападение русов на Константинополь датируется июнем 860 г. Согласно византийским источникам, главным образом проповедям очевидца событий – патриарха Фотия, около 200 кораблей русов,

воспользовавшись отсутствием императора Михаила III, подступили к городу. Были разграблены селения по берегам Босфора, Принцевы острова и некоторые населенные пункты на островах Мраморного моря. По словам Фотия, этот набег принес «варварам» несметные богатства. На обратном пути их застал шторм на Черном море, уничтоживший почти весь их флот, что было воспринято как заступничество Богородицы и победа над врагом. Византийские источники («Окружное послание» Фотия, «Жизнеописание императора Василия I») сообщают, что позднее был заключен договор, согласно которому верхушкой русов было принято христианство, и к ним был отправлен архиепископ для организации церкви на Руси[342]. Указанные источники не называют имен предводителей русов. Тем не менее исследователи отождествляют этот набег с походом Аскольда и Дира на Константинополь, о котором «Повесть временных лет» сообщает под 866 г.[343]

В историографии сложилась устойчивая оценка, что данные набеги носили грабительский и разведывательный характер. Однако исследователи не обращают внимания на то, что главной их целью были не грабежи, а стремление добиться того, чтобы русские купцы имели возможность непосредственно самим торговать с Византией, не прибегая к услугам иностранных посредников, как это можно наблюдать на позднейшем примере русской торговли через Архангельск в XVII в.

Поставленной цели удалось добиться лишь в начале X в. Поход Олега на Константинополь, датируемый Начальной летописью 907 г.[344], преследовал в первую очередь обеспечение регулярной торговли с Византией, являвшейся крупнейшим рынком сбыта дани, получаемой русскими князьями с подвластных племен во время полюдья. Он завершился соглашением под стенами города, а затем, в 911 г., – заключением договора, представлявшего русским купцам чрезвычайные торговые привилегии: они получили право зимовать в Константинополе, уравнивались в правах с греками, получали защиту своей собственности и др.[345]

Еще один поход на Византию, о котором сохранились сведения в византийских источниках и Начальной летописи, был предпринят Игорем в 941 г.[346] Причиной его считают необходимость возобновления договора, заключенного Олегом около 30 лет назад (как правило, Византия заключала «вечные» договоры на 30-летний срок).

И хотя поход 941 г. оказался не слишком удачным, новое наступление на Византию в 944 г. заставило Константинополь пойти на заключение нового договора, подтверждавшего торговые и другие права руси в Византии. В отличие от предыдущего договора новый был составлен при участии не только послов Игоря и остальных русских князей, но и купцов – «гостей», что говорит о важности византийской торговли для Руси. Вместе с тем было ограничено право на покупку драгоценных тканей (паволок), русский князь не имел права воевать в «Корсуньской стране» и не должен был допускать вторжения туда «черных болгар»[347].

Последние ограничения были внесены в договор не случайно. Из Балтийского моря в Константинополь вел не только путь «из варяг в греки». Туда можно было добраться и более длинным Волжским путем. Но последний контролировал Хазарский каганат, который выступал еще одним посредником и конкурентом Древней Руси в торговом обмене через Восточную Европу.

Основу хозяйственной деятельности рядового хазарского населения составляло кочевое скотоводство, а в Дагестане, приморских областях Крыма, Тамани, в низовьях Дона и Кубани имелись очаги земледелия. Первоначально для правящей верхушки каганата основным источником обогащения являлась военная добыча, получаемая путем грабежа соседних стран. Однако во второй половине VIII – начале IX в. ситуация коренным образом изменилась. Открытие торговых путей через Восточную Европу привело к тому, что через Хазарию хлынул огромный поток богатств.

Хазарский каганат оказался на оживленном торговом перекрестке. Основной дорогой стал путь из Багдада вдоль западного побережья Каспийского моря, к устью Волги, где находилась хазарская столица Итиль, а затем вверх по ней. В районе современного Волгограда он раздваивался: один продолжался вверх по Волге, другой переходил на Дон, откуда через Крым открывался путь на Византию.

Эти пути отмечены многочисленными кладами арабских дирхемов. Археологические исследования подтвердили существование и сухопутных маршрутов. Цепь караван-сараев, протянувшаяся от Хорезма к Нижнему Поволжью, маркировала путь в Среднюю Азию.

При этом сами хазары сохраняли традиционный кочевой уклад и торговлей не занимались. Во всяком случае, нам ничего не известно о хазарских купцах. В отличие от Древней Руси хазарская торговля полностью находилась в руках еврейских купцов, живших во всех городах страны. Кроме них, имелись мусульманские и русские торговцы, составлявшие особые колонии, пользовавшиеся привилегиями и даже судебным иммунитетом. И хотя Итиль славился как рынок по продаже пушнины и рабов, торговля Хазарии была по преимуществу транзитной. Арабские географы прямо писали, что предметом собственного экспорта хазар являлся лишь рыбий клей.

Мусульманские купцы доходили, как правило, только до Булгара, располагавшегося неподалеку от устья Камы, по которой шла дорога к богатым пушниной северным племенам. Здесь уже, очевидно, в IX в. существовала торговая фактория, где мусульманские купцы встречались с русскими. Именно тут в 921–922 гг. видел русов Ибн Фадлан[348]. Уже в X в. присутствие русских воинов-торговцев на Волге становится настолько большим, что сама Волга получает у мусульманских авторов название Нахр ар-Рус (Русская река)[349]. Это название закрепилось не потому, что русы обитали здесь, а потому, что именно русские суда наиболее часто плавали по ней.

Продвижение русов в бассейн Каспийского моря шло в той же традиции, что и в Черном море. По свидетельству «Истории Табаристана», составленной в начале XIII в. персоязычным прикаспийским историком Ибн Исфандийяром, первый поход русов на Каспий состоялся во второй половине IX в., после чего последовали еще два аналогичных похода в начале X в.[350] Варианты этого рассказа встречаются в «Истории Руйана» (XIV в.) и хронике конца XV в. Захир ад-дина Мараши. Однако среди исследователей к этим известиям сложилось скептическое отношение, поскольку живший в середине X в. такой осведомленный автор, как ал-Масуди, ничего не знает о них и датирует первое появление русов на Каспии лишь временем около 912–913 гг.[351]

По данным ал-Масуди, в походе принимало участие около 500 кораблей русов. В течение долгого времени они совершали набеги на западное и южное побережье Каспия, укрываясь затем на морских островах близ современного Баку. Возвращаясь обратно, русы, как и было обусловлено ранее, послали хазарскому царю половину добычи, но их войско было атаковано хазарскими мусульманами, недовольными грабежами русов в мусульманских областях Прикаспия. Правитель Хазарии предупредил русов о готовившемся ударе, который предотвратить якобы не мог. Уцелевшие в битве с хазарскими мусульманами в низовьях Волги русы бежали по реке на север, но были перебиты буртасами и волжскими булгарами[352]. Восточные источники рассказывают еще об одном походе русов в первой половине 940-х гг. на город Берда близ реки Куры[353].

Если при Олеге и Игоре русская внешняя политика строилась на закреплении достигнутых успехов в транзитной торговле, то при Святославе она претерпела серьезные перемены. До сих пор русские купцы мирились с конкуренцией Хазарского каганата на торговых путях между Западом и Востоком. Святослав решил покончить с ней самым радикальным образом, уничтожив Хазарское государство. Под 965 г. «Повесть временных лет» поместила краткое известие: «В лето 6473. Иде Святославъ на козары; слышавше же козари, изидоша противу съ княземъ своимъ Каганомъ, и съступишася битися, и бывши брани, одоле Святославъ козаромъ и градъ ихъ и Белу Вежю взя. И ясы победи и касогы»[354]. Была также захвачена хазарская столица Итиль, а каган вынужден был бежать в Хорезм, искал помощи в Ширване. И хотя Хазарский каганат просуществовал еще какое-то время, дни его были сочтены (карта 43).

Столь быстрая победа и устранение торгового конкурента породили у Святослава, главным направлением которого оставалась Византия, необоснованные надежды взять под свой контроль всю черноморскую торговлю. Вскоре этому представился случай. В 966 г. между Византией и Болгарией разразилась война. Император Никифор Фока обратился за помощью к Святославу, направив в Киев посольство. По свидетельству «Повести временных лет», в 967 г. (византийские источники называют 968 г.) Святослав появился на Дунае и овладел значительной частью Подунавья, обосновавшись в Переяславце: «В лето 6475. Иде Святославъ на Дунай на Болгары. И бившемъся обоимъ, одоле Святославъ болгаромъ, и взя городъ 80 по Дунаеви, и седе княжа ту въ Переяславци, емля дань на грецехъ»[355].

Начальная летопись сохранила слова Святослава, обращенные к матери и объясняющие, чем же привлекло его Подунавье: «Рече Святославъ къ матери своей и къ боляромъ своимъ: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: от грекъ злато, паволоки, вина и овощеве розноличныя, изъ чехъ же, из угорь сребро и комони, из Руси же скора и воскъ, медъ и челяд»»[356].

Но Византию не устраивали появление нового конкурента и потеря доходов от транзитной торговли. В 968 г., очевидно по наущению Византии, на Киев напали печенеги, и Святославу пришлось возвратиться назад[357]. В 971 г., согласно «Повести временных лет» (осенью 969 г., по византийским источникам), Святослав вновь появился на Дунае. К этому времени болгары вытеснили русские гарнизоны из дунайских городов и отвоевали Переяславец. Святослав перешел в наступление, опустошил Македонию и Фракию, но был остановлен на подступах к Константинополю. Согласно

Начальной летописи, греки выплатили ему дань. Однако затем боевые действия возобновились, и Святослав, осажденный новым византийским императором Иоанном Цимисхием в Доростоле на Дунае, вынужден был подписать договор, включенный в «Повесть временных лет» под 971 г., в котором обязался не воевать в дальнейшем с Византией, оказывать ей помощь и уйти из Болгарии[358].

На обратном пути на Русь Святослав, как известно, был убит печенегами на Днепровских порогах[359]. Так закончилась его попытка его соперничества с Византией.

Принятие христианства

Выход Древней Руси на международную арену и борьба за торговые пути имел важное последствие.

Начало функционирования в Восточной Европе трансъевропейского торгового пути сыграло огромную роль в деле консолидации восточнославянских племен, прежде замыкавшихся в себе, в единое целое. Это не могло не отразиться в духовной сфере.

Говоря о взаимоотношениях первых русских князей с Византией, нельзя не отметить постоянно встречающиеся в источниках указания на крещение той или иной части верхушки русов. По свидетельству Ибн Хордадбеха (840—880-е гг.), «купцы-русы», приезжавшие на Восток, объявляли себя христианами[360]. В «Окружном послании» патриарха Фотия находим известие, что русы, совершившие нападение на Византию в 860 г., были крещены и к ним были посланы епископ и священники[361]. Широко известна поездка в Константинополь с целью крещения княгини Ольги после смерти ее мужа, когда она стояла во главе государства, описанная Константином Багрянородным в трактате «О церемониях византийского двора»[362] и в «Повести временных лет» под 955 г.[363]

Столь частые упоминания христиан на Руси еще до официального крещения страны в 988 г. объясняются не только тем, что авторы указанных источников были христианами и уделяли особое внимание первым подвижникам веры, а чисто прозаическими причинами. Зачастую принятие христианства или простое объявление себя христианином облегчало торговые сделки. Упомянутый выше Ибн Хордадбех (в скобках заметим, отнюдь не христианин) пояснял причину того, что «купцы-русы», прибывая в Багдад, выдавали себя за христиан или в действительности являлись ими. В этом случае они «платили джизью»[364]. Джизьей на Востоке называлась подушная подать, взимавшаяся с иноверцев за оказываемое арабскими властями покровительство. Иначе они должны были бы платить утр – десятину с дохода купца, что было существенно больше.

К принятию христианства Русь подвигли несколько обстоятельств. К X в. на Руси происходят заметные перемены. Из нескольких племенных союзов начинает складываться единая древнерусская народность. Но при этом у каждой из прежних частей нового этноса оставались свои божества и присущие им культы. В этих условиях князю Владимиру Святославичу, объединившему страну после княжеской усобицы, не оставалось ничего иного, как создать в Киеве пантеон языческих богов, задачей которого стало бы и объединение племен в единое целое. Под 980 г. «Повесть временных лет» по этому поводу сообщает: «И нача княжити Володимеръ въ Киеве единъ, и постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его сребрену, а усъ златъ, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь»[365].

К сожалению, наши сведения о языческих богах Древней Руси крайне скудны, поскольку древнерусские книжники не пересказывали языческих верований, а языческие боги воспринимались ими как бесы. Общим местом поучений против язычества являлись упреки в поклонении не Творцу, а твари. Тем не менее на базе лингвистических реконструкций, основанных на значении имен богов, данных лексики и сравнительной мифологии, ряд исследователей пытается выстроить славянских богов в единый пантеон, напоминающий хорошо известную любому образованному человеку со школьной скамьи древнегреческую мифологию. При этом порядок перечисления идолов в летописном известии 980 г. дает основание для этих авторов построить своего рода иерархию языческих божеств. Под их пером Перун начинает именоваться «верховным богом древнерусского пантеона», а применение к нему определения «громовержец» дает прямую отсылку на сравнение с древнегреческим Зевсом. Хорса определяют как солнечное божество, имеющее параллели с древнегреческим Гелиосом.

Создавая подобную иерархическую систему, авторы подобных построений даже не задумываются, с какой целью князь Владимир Святославич поставил в Киеве подобный языческий пантеон и почему уже через шесть лет после его возведения ликвидировал его при введении христианства. Ответ на этот вопрос становится очевидным, если попытаться отождествить тех или иных богов с отдельными племенами, вошедшими в состав Древней Руси. Устанавливая изваяния божеств отдельных племен в Киеве, князь Владимир тем самым стремился соединить в единое целое и сами племена.

Первым в летописном перечне имен древнерусских богов назван Перун. Именно «Перуном, богомъ своим» клялся Олег в 907 г.[366], дружина Игоря в 945 г.[367], дружина Святослава в 971 г.[368] Это позволяет говорить о Перуне как божестве русов. Это подтверждает и «Повесть временных лет», прямо именующая Перуна богом русов: «А Олга водивше на роту и мужи его по рускому закону, кляшася оружьемъ своим, и Перуном, богомъ своим»[369].

Для нас гораздо более важно то, что дружинники клялись помимо Перуна также именем другого божества – Велеса. При Олеге его дружина клялась «Перуном, богомъ своим, и Волосомъ, скотьемъ богомъ»[370], при Игоре дружина клянется только Перуном[371], а в договоре Святослава (971 г.) дружина вновь приносит «клятву от бога, въ его же веруемъ – в Перуна и въ Волоса, скотья бога»[372].

Разумеется, авторы различных схем славянского язычества не могли не отметить данного обстоятельства, которое пытались объяснить довольно странным доводом, что в данном случае «Перун противопоставлен Велесу как бог княжеской дружины – богу рядового воинства, когда Перун соотносится с клятвой оружием, а Велес – с золотом». Но все встает на свои места, если предположить, что древнерусский перечень языческих божеств имел племенной характер.

Проанализируем клятвы русских князей, сравнивая их с составом дружин, точнее, перечнем входивших в них племен. В 907 г. Олег привлек к походу на Константинополь среди прочих и вятичей[373]. Сведения об их участии в походе 944 г. Игоря отсутствуют[374]. Связано это было с тем, что вятичи долго сохраняли свою независимость. Победить их удалось только Святославу. Под 966 г. Начальная летопись сообщает: «Вятичи победи Святославъ, и дань на нихъ възложи»[375]. Эта дань, очевидно, заключалась не только в выплате известных доходов, но и в выставлении войск для военных походов киевского князя. Именно этим и объясняется вновь появление Велеса в тексте клятвы дружины Святослава в 971 г.

Однако в киевском пантеоне Владимира фигура Велеса отсутствовала. Эту недостачу заметили уже средневековые авторы, стремившиеся восполнить данную лакуну. В частности, в более позднем проложном «Житии князя Владимира» дошел рассказ о низвержении идола Волоса в Почайну, где затем были крещены все киевляне, достойные доверия. А.А. Шахматов считал эти сведения достойными доверия.

И все же в данном случае оказывается прав автор «Повести временных лет». Присоединение вятичей при Святославе оказалось лишь временным. Под 982 г. летописец записал: «В лето 6490. Заратишася вятичи, и иде на ня Володимиръ, и победи я второе»[376]. Как видим, в 980 г., когда Владимир устанавливал свой языческий пантеон, вятичи ему не подчинялись, поэтому и фигура их бога Велеса не была установлена в Киеве. Что же касается дважды повторенного в Начальной летописи определения Велеса как «скотьего бога», укажем на одно место из сочинения Константина Багрянородного, где византийский император говорит, что для русов скотоводство было нехарактерно: «Росы озабочены тем, чтобы иметь мир с пачинакитами. Ведь они покупают у них коров, коней, овец и от этого живут легче и сытнее, поскольку ни одного из упомянутых выше животных в Росии не водилось»[377]. Между тем Вятичская земля, расположенная в верховьях Оки с ее заливными лугами, была прекрасным местом именно для разведения скота, что и отразилось в названии главного божества вятичей.

Исходя из племенного характера летописного перечня языческих божеств, можно попытаться приурочить их имена и к другим племенам в составе Древней Руси.

На основании, как считается, иранских по происхождению имен Хорса и Симаргла было высказано предположение, что им, очевидно, поклонялись донские аланы, оказавшиеся под властью Святослава и Владимира. Но если с последним можно еще согласиться (по мнению В.Н. Топорова, имя Симаргла восходит к имени Симургла (Сэнмурва), вестника богов в иранской мифологии), то относительно Хорса это утверждение выглядит сомнительным.

В «Слове о полку Игореве», создававшемся в эпоху, когда еще живы были воспоминания о языческом времени, говорится, что князь Всеслав Полоцкий, рыскавший в ночи волком, «великому Хръсови влькомъ путь прерыскаше»[378]. Мотив «Слова» о вол ко длаках-оборотнях, перебегащих путь Хорсу, скорее свидетельствует о славянских представлениях, согласно которым затмение происходит, когда волкодлаки пожирают солнце, и указывает на принадлежность этого божества кривичам или полочанам.

«Слово о полку Игореве» называет внуками Стрибога ветры: «Се ветри, Стрибожи внуци, веютъ съ моря стрелами на храбрыя пльки Игоревы»[379], а когда говорится о поражении Игоря, автор «Слова» упоминает Даждъбога и замечает: «Въстала Обида въ силахъ Дажь-Божа внука»[380]. Единственным русским княжеством, располагавшемся на морском побережье, являлась Тмутаракань, а Новгород-Северский, откуда выступил Игорь, находился в земле северян, как это видно из его названия.

Замыкает список кумиров, установленных Владимиром в 980 г. в Киеве, Мокошь. Ее имя означает влагу (ер.: мокнуть, мокрый), а в северорусском фольклоре сохранился образ существа Мокоши (Мокуши), наказывавшего нерадивых прях. Это позволяет отождествить данное божество с одним из племен, живших в болотистой местности. Возможно, речь должна идти о дреговичах, связанных с Припятским Полесьем.

Однако попытка Владимира объединить в одном пантеоне всех божеств древнерусских земель и тем самым консолидировать свою власть, была с самого начала обречена на неудачу. Поэтому киевскому князю не оставалось ничего иного, как обратиться к выбору другой веры, которая смогла бы объединить его страну в единое целое (карта 44).

О принятии христианства на Руси как государственной религии написано немало исследований, к которым, не желая их повторять, отправляем интересующихся (эти работы указаны в перечне литературы к данной главе). Здесь же укажем на колебания Киева в ориентации на тот или иной религиозный центр, которые нашли отражение в известном рассказе «Повести временных лет» о выборе вер князем Владимиром[381]. Во многом они были вызваны необходимостью налаживать связи с контрагентами по международной торговле. Именно их представители побывали в Киеве и рассказывали князю Владимиру о своей вере. Как известно, в итоге выбор пал на Византию, в которую в X в. через Русь шел основной поток транзитных товаров.

Литература

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т. Внешняя торговля Древней Руси (до середины XIII в.) // История СССР. 1967. № 3; Преображенский А.А., Перхавко В.Б. Купечество Руси. IX–XVII века. Екатеринбург, 1997; Перхавко В.Б. Торговый мир средневековой Руси. М., 2006; Введение христианства на Руси. М., 1987; Лебедев Л. Крещение Руси. 988—1988. М., 1987; «Крещение Руси» в трудах русских и советских историков. М., 1988; Щапов Я.Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М., 1989; Рапов О.М. Русская церковь в IX – первой трети XIII в. Принятие христианства. 2-е изд. М., 1998; Федотов Г.П. Русская религиозность. Ч. 1. Христианство Киевской Руси. X–XIII вв. М., 2001 (пер. с англ. яз, изд. 1946).

Заключение

Несмотря на то что отечественная историография изучает Древнюю Русь на протяжении более двух с половиной столетий, многие проблемы ее истории до сих пор остаются предметом порой ожесточенных дискуссий. В первую очередь мы имеем в виду вопрос о начале Древнерусского государства, надолго расколовший исследователей на два непримиримых лагеря «норманистов» и «антинорманистов».

Главной причиной подобных споров является, как уже говорилось в предисловии к книге, крайняя скудость источников, в результате чего та или иная версия строится на одном или двух их показаниях. При этом они могут выглядеть логически стройными и даже в чем-то крайне убедительными. Но с привлечением порой всего лишь одного нового свидетельства прежние теории зачастую начинают рушиться, не оставляя камня на камне.

Но применительно к истории Древней Руси вряд ли возможно говорить о введении в научный оборот новых, ранее не привлекавшихся источников: источники древнерусского времени все наперечет, они подробно описаны, и вероятность того, что где-то в архивах ждут своего открытия новые материалы по истории той далекой эпохи, крайне ничтожна.

В этих условиях историкам необходимо искать новые методы исследования. Таким ключом для изучения прошлого для нас стал историко-географический метод исследования, положенный в основу данной книги. В отечественной исторической науке его использование было заложено в XIX – начале XX в. работами Л.Н. Майкова, М.К. Любавского, Ю.В. Готье, С.М. Середонина, А.А. Спицына. Они представляли русскую историко-географическую школу, пользовавшуюся научным авторитетом в мире. К сожалению, в советский период эти традиции были в значительной степени утрачены, а историческая география оказалась на периферии научных интересов историков и географов. Преобладающим стал взгляд на нее как на «узкую» предметную дисциплину – как со стороны историков, так и географов.

Между тем ценность историко-географического метода исследования заключается в геоисторизме – специфическом способе анализа социальной действительности, целостном взгляде на развитие общества во времени и пространстве, соединяющем статичность географического анализа и динамику исторических процессов. При этом он не замыкается в узких рамках одной страны, хотя ни одна из них не существует сама по себе, без какого-либо влияния соседей. Тем самым историческая география приобретает характер широкого междисциплинарного направления исследований на стыке разных наук, и прежде всего – истории и географии. При таком понимании историческая география выходит на путь к более полному по сравнению с историей и географией познанию различных социальных явлений и процессов.

Наблюдаемое в нашей стране возрождение исторической географии в итоге должно привести к выработке научного подхода, органично сочетающего пространственный и временной анализы явлений и событий, характерные для породивших ее «материнских» наук. Таким образом, отечественная историко-географическая школа вновь займет достойное место в мировой науке. Думается, что данная книга станет шагом в этом направлении.

Приложение

1. Расселение человека в эпоху палеолита

2. Появление Homo Sapiens в Северной Евразии в ашельскую эпоху

3. Расселение человека в мустьерскую эпоху на территории Северной Евразии

4. Расселение человека в эпоху мезолита на территории Северной Евразии

5. Неолитические памятники и культуры Северной Евразии

6. Археологические памятники предскифского времени в Восточной Европе

7. Скифы и сарматы в VII–III вв. до н.э.

8. Скифские племена по сведениям Геродота (V в. до н.э.) и Эфора Кимского (IV в. до н.э.)

9. Соседи скифов. Их отождествление с археологическими культурами VII–III вв. до н.э. (по Б.А. Рыбакову)

10. Древнегреческие колонии

11. Торговые пути в Причерноморье в античную эпоху

12. «Татарские шляхи» Северного Причерноморья

13. Продвижение сарматских племен в Северное Причерноморье и на Северный Кавказ

14. Северное Причерноморье в римскую эпоху

15. Племена Центральной Европы по Тациту (рубеж I–II вв. н.э.)

16. Варианты размещения славянской прародины

17. Европа в эпоху переселения народов и «варварских» королевств

18. Венеды и движение готов

19. Черняховская археологическая культура

20. Гуннское нашествие в IV в. н.э.

21. Миграция болгар и авар

22. Хазарский каганат

23. Расселение славян в VI в. (по Иордану)

24. Археологические культуры Центральной и Восточной Европы V–VII вв.

25. Гнездовой характер расселения славян (по данным Л.В. Алексеева для Полоцкой земли)

26. Расселение славян в VI–IX вв.

27. Деление западнославянских племенных союзов ободритов и лютичей на отдельные племена

28. Восточные славяне и соседние племена в конце IX–X в.

29. Речные пути Восточной Европы

30. Районы главных волоков Восточной Европы

31. Торговые пути и клады арабских монет на Балтийском море

32. Экспансия викингов в IX–XI вв.

33. Карта летописного Оковского леса

34. Восточная Европа накануне образования Древнерусского государства

35. Карта племен на территории современной Латвии до начала экспансии крестоносцев

36. Киевские высоты

37. «Двойные города» Древней Руси

38. Владения первых русских князей

39. «Три центра русов» по восточным источникам

40. Путь «из варяг в греки»

41. Днепровские пороги

42. Территория действия Раффельштеттенского таможенного устава

43. Древнерусское государство в конце IX–X в.

44. Древнерусская церковная организация XI в.

Примечания

1

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1999 (Далее: ПВЛ).

2

Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997; Т. II. Ипатьевская летопись. М., 1998 (Далее: ПСРЛ).

3

ПВЛ. С. 17, 24, 54–55.

4

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 240.

5

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. Античные источники. М., 2009. С. 16.

6

Геродот. История: В 9 кн. Л., 1972. С. 190.

7

Геродот. Указ. соч. С. 213.

8

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 148, 187, 242, 256.

9

Геродот. Указ. соч. С. 187–238.

10

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 74.

11

Геродот. Указ. соч. С. 44–45.

12

Геродот. Указ. соч. С. 45.

13

Геродот. Указ. соч. С. 45.

14

Там же. С. 187.

15

Геродот. Указ. соч. С. 206.

16

Там же. С. 212–213.

17

Там же. С. 199.

18

Геродот. Указ. соч. С. 200.

19

Там же. С. 189, 192, 201, 206.

20

Там же. С. 191.

21

Там же.

22

Геродот. Указ. соч. С. 188.

23

Там же. С. 192.

24

Геродот. Указ. соч. С. 212.

25

Там же. С. 192.

26

Геродот. Указ. соч. С. 192.

27

Геродот. Указ. соч. С. 192.

28

Там же. С. 193.

29

Геродот. Указ. соч. С. 193.

30

Там же. С. 191.

31

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 117.

32

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 86–87.

33

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 114.

34

Там же. С. 109.

35

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 223–224.

36

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 114.

37

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 114.

38

Там же. С. 41.

39

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 117.

40

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 41, 73, 94.

41

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 169.

42

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 125.

43

Там же. С. 102–123.

44

Там же. С. 190.

45

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 108–109.

46

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 106, 108, 241.

47

Там же. С. 186.

48

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 116.

49

Там же. С. 240.

50

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 263.

51

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. Античные источники. С. 238–239.

52

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 246.

53

Там же. С. 249.

54

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 182, 184.

55

Иордан. О происхождении и деяниях готов. СПб., 1997. С. 67.

56

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 186.

57

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1999. С. 8.

58

ПВЛ. С. 8.

59

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I (I–VI вв.). М., 1995. С. 68.

60

Иордан. Указ. соч. С. 65.

61

Там же. С. 66.

62

Иордан. Указ. соч. С. 68.

63

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 257, 268.

64

Иордан. Указ. соч. С. 83.

65

Иордан. Указ. соч. С. 84.

66

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 187.

67

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 259.

68

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 262.

69

Там же. С. 263.

70

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. II. Византийские источники. М., 2010. С. 28.

71

Там же. Т. I. С. 264.

72

Иордан. Указ. соч. С. 67.

73

Иордан. Указ. соч. С. 67–68.

74

В литературе иногда используется термин протоболгары, для отличия от современного болгарского народа, сложившегося в результате слияния славянских племен с древними болгарами.

75

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. II (VII–IX вв.). М., 1995. С. 41.

76

ПВЛ. С. 10.

77

ПВЛ. С. 25.

78

ПВЛ. С. 12, 14.

79

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. С. 68.

80

Иордан. Указ. соч. С. 67.

81

Там же. С. 67.

82

Иордан. Указ. соч. С. 67.

83

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. II. С. 72–73.

84

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. II. С. 106.

85

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. Восточные источники. М., 2009. С. 45.

86

Там же. Т. II. Византийские источники. М., 2010. С. 73.

87

ПВЛ. С. 80, 83.

88

www.vostlit.info. Анналы королевства франков. 741–829 гг. (741–801 гг. – в редакции Псевдо-Эйнхарда).

89

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 1.

90

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 2.

91

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 52.

92

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 53.

93

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 36, 37.

94

ПВЛ. С. 8 и др.

95

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.) (ст. 18).

96

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.) Ст. 48.

97

Там же.

98

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.) Ст. 49.

99

Грамота 1086 г. в хронике Козьмы Пражского // Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР. 1960. № 29. С. 4; www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.), (ст. 57).

100

Там же. Ст. 51.

101

Там же. Ст. 58.

102

Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст. Перевод. Комментарий. 2-е испр. изд. С. 133, 139.

103

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 221.

104

ПВЛ. С. 8.

105

Там же. С. 9.

106

Там же. С. 16.

107

ПВЛ. С. 8.

108

ПВЛ. С. 29.

109

ПВЛ. С. 10.

110

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 20.

111

ПВЛ. С. 10.

112

Там же.

113

ПВЛ. С. 16.

114

ПВЛ. С. 10.

115

Там же. С. 16.

116

Там же. С. 54.

117

Там же. С. 8.

118

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 135.

119

Грамота 1086 г. в хронике Козьмы Пражского. С. 4.

120

ПВЛ. С. 10.

121

Полное собрание русских летописей (Далее: ПСРЛ). Т. II. Ипатьевская летопись. М., 1998. Стб. 9.

122

ПВЛ. С. 14.

123

Там же. С. 16.

124

ПВЛ. С. 23.

125

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. XII век. СПб., 1997. С. 260.

126

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 110.

127

Там же. С. 109.

128

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 157.

129

ПВЛ. С. 8.

130

ПВЛ. С. 10.

131

Там же. С. 14.

132

Там же. С. 16.

133

Там же. С. 39.

134

ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью. М., 2000. С. 234.

135

ПВЛ. С. 10.

136

Там же. С. 31.

137

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 247.

138

Там же. Т. I. Стб. 248.

139

ПСРЛ. Т. I. Стб. 314–315.

140

Там же. Т. II. Стб. 637.

141

Там же. Т. XX. Ч. 1. Львовская летопись. СПб., 1910. С. 42.

142

ПВЛ. С. 10.

143

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 44 и др.

144

ПВЛ. С. 8.

145

ПВЛ. С. 128.

146

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 51.

147

ПВЛ. С. 10.

148

Там же. С. 13.

149

ПСРЛ. Т. II. Стб. 304, 521.

150

Там же. Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 28–29, 76.

151

Там же. Т. XXXVII. Устюжские и вологодские летописи XVI–XVIII вв. Л., 1982. С. 56.

152

ПВЛ. С. 8.

153

Там же. С. 10.

154

Там же. С. 13.

155

ПВЛ. С. 9.

156

ПВЛ. С. 39.

157

Там же. С. 102.

158

ПВЛ. С. 103.

159

Там же. С. 8.

160

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 51.

161

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 47, 49.

162

Там же. С. 330.

163

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 157.

164

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 4. С. 17.

165

ПВЛ. С. 27.

166

ПСРЛ. Т. III. С. 109–110.

167

Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. М., 1997. С. 50.

168

ПВЛ. С. 10.

169

Иордан. Указ. соч. С. 67.

170

ПВЛ. С. 8.

171

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. Западноевропейские источники. М., 2010. С. 85.

172

Петр из Дусбурга. Указ. соч. С. 152.

173

Славянские хроники. СПб., 1996. С. 223, 225, 226, 257.

174

ПВЛ. С. 8.

175

Там же. С. 119.

176

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. Древнескандинавские источники. М., 2009. С. 30–31.

177

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. С. 243–254. См. также: Глазырина Г.В. Сага об Ингваре Путешественнике. Текст, перевод, комментарий. М., 2002.

178

ПВЛ. С. 8.

179

Там же. С. 8.

180

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. С. 52.

181

Там же. Т. III. С. 79.

182

Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. М., 1997. С. 50.

183

ПВЛ. С. 23. См. также: ПСРЛ. Т. II. Ипатьевская летопись. М., 1998. Стб. 38.

184

ПВЛ. С. 38.

185

Там же. С. 67.

186

Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша (книги I–VI). М., 2004. С. 300; www.vostlit.info Стрыйковский М. Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси. Кн. 5, гл. 9.

187

Иордан. Указ. соч. С. 83.

188

ПВЛ. С. 71.

189

ПВЛ. С. 10.

190

Славянские хроники. СПб., 1996. С. 204–206, 208–209.

191

ПВЛ. С. 10.

192

Славянские хроники. С. 196.

193

ПВЛ. С. 10.

194

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. С. 110, 264.

195

Арциховский А.В., Борковский В.И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 гг.). М., 1963. № 286. С. 112–114; ПСРЛ. Т. II. Стб. 370.

196

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 65.

197

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 233–248.

198

Иордан. Указ. соч. С. 83.

199

Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956. С. 135, 138.

200

ПВЛ. С. 10.

201

Там же. С. 13.

202

Там же. С. 8.

203

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. XIII век. СПб., 1997. С. 90.

204

Иордан. Указ. соч. С. 83.

205

ПВЛ. С. 10.

206

Там же. С. 12.

207

Там же. С. 13.

208

Там же. С. 14.

209

Там же. С. 16, 17.

210

ПВЛ. С. 10, 13.

211

Там же. С. 10.

212

Курбский А.М. История о великом князе Московском. М., 2001. С. 46.

213

Иордан. Указ. соч. С. 83; Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 157.

214

ПВЛ. С. 10.

215

Там же. С. 119.

216

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 204.

217

Путешествия в восточные страны. М., 1997. С. 97, 108–109.

218

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. С. 90.

219

Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и Восточной Европе // Исторический архив. Т. III. М.; Л., 1940. С. 77–90.

220

Иордан. Указ. соч. С. 83; Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 204.

221

ПВЛ. С. 10.

222

ПВЛ. С. 10.

223

Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.) Т. I. М., 1988. С. 375.

224

Орозий короля Альфреда // Английские средневековые источники IX–XIII вв. Тексты, перевод, комментарий. М., 1979. С. 25–26.

225

См.: Annals of Ulster. Dublin, 1887.

226

Орозий короля Альфреда // Английские средневековые источники IX–XIII вв. С. 24–25.

227

www.vostlit.info. Олаф Магнус. Carta Marina.

228

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1999. С. 9.

229

ПВЛ. С. 12–13.

230

ПВЛ. С. 14.

231

ПСРЛ. Т. II. Ипатьевская летопись. М., 1998. Стб. 13.

232

ПВЛ. С. 13.

233

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 164, 471; Т. VI. Вып. 1. Софийская первая летопись старшего извода. М., 2000. Стб. 4; Т. IV. Ч. 1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. С. 3, 580, 626.

234

ПСРЛ. Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 268.

235

Татищев В.Н. Собр. соч.: В 8 т. Т. I. М., 1994. С. 107–110.

236

Там же. Т. II и III. М., 1995. С. 32, 203.

237

ПСРЛ. Т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV в. М., 2007. С. 137–141; Т. XXXI. Летописцы последней четверти XVII в. М., 1968. С. 11–12, 27–28; Т. XXXIII. Холмогорская летопись. Двинской летописец. Л., 1977. С. 139–142.

238

ПВЛ. С. 14.

239

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. Древнескандинавские источники. М., 2009. С. 109–111.

240

ПВЛ. С. 7–8.

241

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 60.

242

Huebner J. Genealogische Tabellen, nebst denen darzu gehoerigen ge-nealogischen Fragen, zur Erlaeutering der politischen Historie. Bd. 1. Leipzig, 1725. Die Tabellen 112, 192.

243

ПВЛ. С. 7.

244

Там же. С. 12.

245

www.vostlit.info Вертинские анналы (под 839 г.). О деталях посылки посольства сообщает «Хронография» Константина Багрянородного: «Тогда же император Феофил, не снося душой позор поражения, которое нанесли ему агаряне, направил к королю Франции патриция Феодосия, имя которого было Бабутзик, прося послать оттуда к себе крепкие подкрепления и многочисленное войско. Ибо полагал, что его люди никогда не бывали побеждены из-за недостатка сил или малодушия и что это с ними всегда случалось из-за того, что они отказывались сражаться или (что то же самое) из-за предательства. И уж, несомненно, он познал бы на опыте и почувствовал силу народов, помощи которых просил (ибо король франков благожелательно принял посольство и не отказывался направить воинов), и неудачливый Феофил (такое ибо он получил имя из-за того, что всегда терпел поражения в сражениях) с новым войском вновь отправился бы в поход на агарян, если бы Феодосий, которого он направил, не скончался до того. Ибо его смерть стала причиной того, что подкрепление франков не прибыло в царский город».

246

www.vostlit.info. Баварский географ (перевод 2005 г.). Ст. 40–42.

247

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. Восточные источники. М., 2009. С. 47–48.

248

Там же. Т. III. С. 51.

249

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 58.

250

См.: Коновалова И.Г. Ал-Идриси о странах и народах Восточной Европы. М., 2006. С. 170.

251

ПВЛ. С. 8.

252

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. Древнескандинавские источники. М., 2009. С. 39 и др.

253

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 445.

254

Из ранней истории шведского народа и государства. М., 1997. С. 32–33.

255

Римберт. Житие святого Ансгария // Швеция и шведы в средневековых источниках. М., 2007. С. 63–66.

256

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви: фрагменты // Швеция и шведы в средневековых источниках. С. 118–119.

257

ПСРЛ. Т. III. С. 45.

258

Петр из Дусбурга. Указ. соч. С. 49.

259

ПВЛ. С. 9.

260

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 9. Конец XV – первая половина XVI в. СПб., 2000. С. 278–289.

261

Там же. С. 13; ПСРЛ. Т. I. Стб. 20; Т. II. Стб. 14; Т. III. С. 106.

262

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 45.

263

ПСРЛ. Т. VII. С. 67.

264

Там же. Т. XXI. Ч. I. Книга Степенная царского родословия. СПб., 1908. С. 192.

265

ПВЛ. С. 65.

266

Цит. по: Шушарин В.П. Русско-венгерские отношения в IX в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 135–136.

267

ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью. М., 2000. С. 9.

268

Татищев В.Н. Указ. соч. Т. I. С. 116.

269

ПВЛ. С. 14.

270

ПВЛ. С. 13.

271

ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью. М., 2000. С. 9.

272

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. Восточные источники. М., 2009. С. 85–86.

273

ПВЛ. С. 10.

274

Коновалова И.Г. Ал-Идриси о странах и народах Восточной Европы. Текст, перевод, комментарий. М., 2006. С. 119–120.

275

Поучение Владимира Мономаха // Библиотека литературы Древней Руси. Т. І. XI–XII века. СПб., 1997. С. 468.

276

ПВЛ. С. 64.

277

ПВЛ. С. 14.

278

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 107.

279

ПВЛ. С. 18.

280

Там же. С. 16.

281

Там же. С. 21.

282

ПСРЛ. Т. III. С. 107.

283

Там же. Т. IX. С. 18.

284

Там же. Т. XXIV. Типографская летопись. М., 2000. С. 9.

285

Татищев В.Н. Собр. соч.: В 8 т. Т. I. М., 1994. С. 117.

286

ПВЛ. С. 13.

287

ПВЛ. С. 14.

288

ПСРЛ. Т. IX. С. 9.

289

ПВЛ. С. 14.

290

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 45.

291

Известия византийских писателей о Северном Причерноморье // Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 91. М.; Л., 1934. С. 8.

292

ПВЛ. С. 14.

293

ПВЛ. С. 16.

294

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 82.

295

ПВЛ. С. 17.

296

Там же. С. 18.

297

Там же. С. 23.

298

ПВЛ. С. 23.

299

Там же. С. 13.

300

Там же. С. 14.

301

www.vostlit.info Бертинские анналы (под 839 г.).

302

ПВЛ. С. 13.

303

ПСРЛ. Т. III. С. 106.

304

ПВЛ. С. 8.

305

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 181–182.

306

Там же. Т. II. Византийские источники. М., 2010. С. 143–146.

307

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. С. 38–40.

308

ПВЛ. С. 18.

309

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 47–49.

310

Книга большому чертежу. М.; Л., 1950. С. 111.

311

Щоденник Еріха Лясоти із Стеблева // Запорозька старовина. Київ; Запоріжжя, 2003. С. 222–277.

312

Вельтман А. Днепровские пороги по Константину Багрянородному I I Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1868. Кн. 2. С. 110–122.

313

Миллер Вс. Названия Днепровских порогов у Константина Багрянородного. М., 1875. С. 3.

314

ПВЛ. С. 17.

315

Там же. С. 26.

316

Там же. С. 16.

317

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 30–31.

318

Повесть временных лет. С. 13.

319

ПВЛ. С. 23.

320

Там же. С. 8.

321

Правда Русская. Т. I. М.; Л. 1940 (см. по указателю).

322

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. С. 33.

323

ПВЛ. С. 23.

324

Там же. С. 27.

325

Там же. С. 14.

326

Там же. С. 17.

327

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 59.

328

Там же. Т. III. С. 76–77.

329

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1 (А – Б). М., 1975. С. 259.

330

Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI вв. М., 1963. С. 221.

331

ПВЛ. С. 18.

332

Там же. С. 17.

333

ПВЛ. С. 18, 23.

334

Там же. С. 13.

335

ПВЛ. С. 29.

336

Там же. С. 14.

337

ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью. М., 2000. С. 78.

338

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. Стб. 408–409.

339

Правда Русская. Т. 1–3. М.; Л., 1940–1963.

340

См.: Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. Восточные источники. М., 2009. С. 30, 35, 59.

341

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. II. Византийские источники. М., 2010. С. 129.

342

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. II. С. 132–133.

343

ПВЛ. С. 13.

344

Там же. С. 17.

345

Там же. С. 18–20.

346

ПВЛ. С. 22–23.

347

Там же. С. 23–25.

348

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 66–77.

349

Там же. Т. III. С. 88.

350

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 164–165.

351

Там же. С. 112.

352

Там же. С. 114–116.

353

Там же. С. 101–105.

354

ПВЛ. С. 31.

355

Там же.

356

Там же. С. 32.

357

Там же. С. 31–32.

358

ПВЛ. С. 33–35.

359

Там же. С. 35.

360

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 31.

361

Там же. Т. IV. С. 132–133.

362

Там же. С. 143–146.

363

ПВЛ. С. 29–30.

364

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III. С. 31.

365

ПВЛ. С. 37.

366

ПВЛ. С. 17.

367

Там же. С. 24.

368

Там же. С. 34.

369

Там же. С. 17.

370

Там же.

371

ПВЛ. С. 24.

372

Там же. С. 34.

373

Там же. С. 16.

374

Там же. С. 23.

375

Там же. С. 31.

376

ПВЛ. С. 38.

377

Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 37, 39.

378

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. С. 264.

379

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. С. 256.

380

Там же. С. 258.

381

ПВЛ. С. 39–49.

Content

Константин Аверьянов
Рождение Древней Руси. Взгляд из XXI века

Предисловие

Глава 1 Предыстория

Древнейшие этапы освоения человеком территории Восточной Европы

Древние племена Восточной Европы: киммерийцы и тавры

Скифы

Соседи скифов

Древнегреческие причерноморские колонии

Сарматы

Глава 2 Происхождение славян

Начало славян

Споры о месте славянской прародины

Глава З Великое переселение народов. Расселение славян

Причины Великого переселения народов, проблема периодизации

Готы

Гунны

Болгары и авары

Хазары

Распад славянской общности: венеды, склавены, анты

Глава 4 География славянских племен

Характер расселения славян и его связь с земледелием

Размещение западных славян

Расселение южных славян

География восточных славян

Племена или племенные союзы?

Глава 5 Соседи восточных славян

Балты

Финно-угры

Глава 6 «Эпоха викингов»

Викинги

Складывание северного трансъевропейского пути

Экспансия викингов

Глава 7 Древняя Русь. Начало

Сказание о призвании варягов

Рюрик, его происхождение

Первые сведения о русах

В поисках «острова русов»

Варяжская легенда?

Статус Рюрика

Глава 8 Рождение народа

Варяжские объединения Восточной Европы: Славия, Куявия, Артания

Захват Киева Олегом

Внешняя и Внутренняя Русь

Структура власти державы Олега

Этническая принадлежность русов

Рождение народа

Глава 9 Борьба за торговые пути. Принятие христианства

Принятие христианства

Заключение

Приложение

Примечания