Сергей Кисин

Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия 1825–1855 гг

Слетевшая позолота

«Золотой век Екатерины» в России угасал вместе с его главной «звездой». 67-летняя императрица дряхлела на глазах. Она сильно страдала от несварения желудка, вызванного частыми «ассамблеями», головных болей, частых колик, обострившегося ревматизма. Пышная и в молодые годы женщина сильно располнела от водянки, с трудом карабкалась по дворцовым лестницам. Для облегчения сей деликатной проблемы ее подданные у себя даже специально сооружали пологие подмостки вместо ступенек. Усталая женщина, изо всех сил поддерживающая миф о собственной красоте и популярности у мужчин, уже не могла тянуть государственный воз. После смерти в 1791 году своего верного паладина светлейшего князя Григория Потемкина-Таврического, давно уже перекочевавшего из алькова государыни просто в «соратники», ей уже невыносимо было играть главную скрипку в «европейском оркестре». Она жаловалась всем, что светлейший своей смертью сыграл с ней «злую шутку». «Теперь вся тяжесть правления лежит на мне. Ну, как же быть? Надо действовать. Ах, Боже мой! Опять нужно приняться и все самой делать».

Один за другим уходили верные ей «птенцы гнезда Екатерины» – морганатический супруг Потемкин, возведшие ее на престол братья Григорий и Федор Орловы, воспитатель наследника граф Никита Панин, канцлер Михаил Воронцов, личный секретарь Иван Бецкой, громивший турок при Чесме адмирал Григорий Спиридов, герой взятия Очакова Иван Меллер-Закомельский и др.

Уже давно лежали в могиле ее прославленные корреспонденты – французские философы и ученые Вольтер, Дени Дидро, Жан Лерон Д’Аламбер, Жорж-Луи де Бюф-фон.

Сошли в Тартар и вечные соперники прусский король Фридрих Великий, австрийский император Иосиф II, последний поистине выдающийся шведский король Густав III, не перенесший падения могучей крепости Очаков многолетний враг турецкий султан Абдул-Хамид I, не сносивший буйной головы в буйном Париже французский король Людовик XVI.

Екатерина оставалась последняя в этом веке, кто мог смело называть себя его «лицом», определявшим мировую политику своей волей и властью, опиравшуюся на могучую армию, флот и «государево слово», без которого «ни одна пушка в Европе не выстрелит».

Однако победившая во всех войнах, в которых участвовала за весь 34-летний период правления Екатерины, империя угасала вместе со своей властительницей. Кроме куривших фимиам «фелице» и «северной Семирамиде» отечественных пиитов, были и трезвые голоса в России, такие как Александр Радищев («бунтовщик, похуже Пугачева»), Николай Новиков и др. «Наше все» Александр Пушкин, родившийся лишь несколькими годами позже ее смерти, писал: «Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать – значит знать слабость души человеческой и ею воспользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Произвели слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве… Но со временем История оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки в ее политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия, – и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России… Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Одобренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно… Таким образом развратная государыня развратила свое государство».

Женевец Карл Массон в своих «Секретных записках о России» писал, что конец царствования императрицы «в особенности был бедственен для народа и Империи. Все пружины управления были испорчены: всякий генерал, всякий губернатор, всякий начальник департамента сделался в своей области деспотом. Чины, правосудие, безнаказанность продавались с публичного торга. До 20 олигархов под предводительством фаворита разделили Россию, грабили или позволяли грабить финансы и состязались в грабительстве несчастных».

Не правда ли, что-то очень напоминает вечную проблему российской власти всех времен и правителей?

Вокруг трона, пользуясь известной женской слабостью государыни, ошивалась целая плеяда пронырливых куртизанов, прокладывавших себе путь наверх через альковные подвиги. Среди них наряду с действительно выдающимися личностями («великий циклоп» Потемкин, Орлов, будущие полководцы Алексей Ермолов и Михаил Милорадович) были откровенные проходимцы вроде Александра Дмитриева-Мамонова, Александра Ланского, Семена Зорича, Петра Завадовского, Александра Васильчикова. Даже любимый внук императрицы Александр, которому бабушка вполне серьезно предполагала передать бразды правления, в письме своему близкому другу Виктору Кочубею заметил, что многих из них «не желал бы иметь у себя и лакеями».

Последний из фаворитов Платон Зубов, продвинутый «за ширму» императрицы графом Николаем Салтыковым (его предшественников обычно приводил сам «морганатический» Потемкин), носил обиходное прозвище «дуралеюшка», лебезил перед бабушкой, разыгрывая перед мечтающей быть обманутой государыней пылкого влюбленного, и гонял царедворцев, вынужденных с улыбкой терпеть проказы его любимой обезьяны, прыгавшей по их головам во время приемов во внутренних покоях дворца. В 22 года поручик гвардии после жаркой ночи сразу же стал полковником гвардии и флигель-адъютантом, обнаружив в ящике своего стола 100 тысяч рублей золотом и 25 тысяч ассигнациями с профилем «императрицы Фике». На вопрос пробир-фрейлины Анны Протасовой (отвечала за «качество» претендентов после «трехнощного испытания») «Ну, как?» «северная Семирамида» мудро заметила, что «мужчины в двадцать лет занимаются любовью более страстно, однако в тридцать – гораздо лучше».

По утрам новому любимцу заваривал кофе «особливым образом» герой взятия Измаила 50-летний генерал-поручик Михаил Кутузов, который, нимало не смущаясь лакейскими функциями, в узком кругу любил повторять, что «все приходит вовремя для того, кто умеет ждать».

Фавориты, не желая осложнять себе жизнь и убаюкать свою властительницу, последние годы просто скрывали от Екатерины истинное положение вещей в государстве, выклянчивая подарки, поместья и крепостных. Некоторыми исследователями подсчитан общий размер подарков государыни десятку главных своих «милых дружков» – 92,5 миллиона рублей, больше годового бюджета империи.

По меткому замечанию Якова Барскова, «ложь была главным орудием царицы; всю жизнь, с раннего детства до глубокой старости, она пользовалась этим орудием, владея им как виртуоз, и обманывала родителей, гувернантку, мужа, любовников, подданных, иностранцев, современников и потомков».

Впрочем, фавориты никогда не определяли вместо нее политику государства и даже не пытались «порулить» Россией, этого она никому не позволяла – рулили только в алькове.

Страну Екатерина держала в руках всегда и вела со всеми перегибами и глупостями к просвещению и процветанию в собственном понимании этого.

В период правления «Фике» территория России значительно увеличилась. Из 50 губерний 11 были приобретены в годы ее царствования. Население выросло с 19 до 37,4 миллиона человек (треть в Нечерноземье, треть – на западе и юго-западе, всего миллион в Сибири). Государственные доходы – с 16 до 68 миллионов рублей. При этом среднестатистический житель империи тратил на покупки всего 17 копеек в год (Екатерина поражала иностранцев неожиданно для самой себя придуманными данными о том, что у каждого ее «крестьянина ежедневно в супе курица, а у некоторых – индейка»). Были построены 144 новых города, издано более 200 законодательных актов. К концу века страна выплавляла 155 тысяч тонн чугуна – больше, чем Англия. В Россию хлынул поток переселенцев из Европы. Был даже сумасшедший проект императрицы заселить безлюдную Новороссию английскими каторжниками, отменили – и ими заселили Австралию.

По состоянию на 1795–1796 годы, в империи из 37,4 миллиона населения насчитывалось порядка 400 тысяч душ дворянского сословия. В среднем на каждого приходилось 100–150 крепостных душ обоего пола, что составляло 400–500 рублей годового оброка.

Общее количество чиновничества составляло 15–16 тысяч человек (из них около 4 тысяч с I по VIII классы, гарантировавшие потомственное дворянство), 215 тысяч – духовенство. В армии числилось порядка 500 генералов и 14–15 тысяч офицеров. Из 100 жителей лишь 6 жили в городах.

Почти вдвое увеличилась армия, количество кораблей российского флота выросло с 20 до 67 линейных кораблей, не считая других судов. Армией и флотом было одержано 78 блестящих побед, упрочивших международный авторитет России. По мнению одного из современников, «слова „Россия“ и „русские“ произносились с большим уважением прежде всего императрицей, всю жизнь стремившейся доказать исключительность народа, которым она руководила волею судьбы». По меткому замечанию князя Петра Вяземского, «как странна наша участь. Русский (Петр I. – Авт.) силился сделать из нас немцев; немка хотела переделать нас в русских».

Настоящих «русских» в пику пруссофильски настроенному сыну Павлу она хотела сделать из своих внуков, властно отобрав у него старших сыновей Александра и Константина и воспитывая по собственному разумению. В первом она вообще видела продолжателя своих дел, второго после предполагаемого взятия Стамбула мечтала поставить во главе возрожденной Византийской империи (одно имя парня чего стоило). Сына она ни в грош не ставила. Павел это понимал и не смел перечить, затворившись в своем Гатчинском дворце.

Последние месяцы жизни Екатерина занималась устройством брака 13-летней великой княжны Александры Павловны и 17-летнего короля Швеции Густава IV Адольфа. Регент, его дядя Карл Зюдерманландский, настаивал на женитьбе на принцессе Луизе-Шарлотте Мекленбург-Шверинской, но в Европе Екатерина решала, кому идти под венец. Этим браком она навсегда избавляла столицу от проблем со Швецией. Русские пушки были более веским аргументом, чем чары прелестной Луизы, и обручение с немкой расстроилось.

В августе дядя с племянником инкогнито прибыли в Петербург «смотреть товар». Их принимал по высшему разряду весь высший столичный свет, закатывая пиры и балы. Однако те в первую очередь смотрины начали с самой императрицы, состояние здоровья которой стало решающим фактором в срыве альянса. На этот случай у скандинавов уже была запланирована «домашняя заготовка». В день помолвки 10 сентября король неожиданно «вспомнил», что княжна православная, и категорически отказался жениться на еретичке, потребовав смены веры. В России же всегда все было наоборот: веру меняли те, кто входит в императорскую семью. В Стокгольме это прекрасно знали.

Такой реприманд от сопливого величества сильно ударил по нервам императрицы, всегда до этого утверждавшей, что «всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». Незадолго до этого она узрела на небе комету, заметив генерал-губернатору Петербурга Николаю Архарову: «Вот вестница скорой смерти моей». Расстройство помолвки кометой прошлось по состоянию здоровья Екатерины, пережившей первый апоплексический удар (инсульт).

Едва отойдя от удара, 16 сентября императрица призвала к себе внука Александра и прямо объявила ему о желании, чтобы тот стал наследником, передав документы, необходимые для объявления его своим преемником по еще петровскому указу о престолонаследии (она сознательно распространяла слухи о том, что якобы родила сына Павла не от мужа, а от графа Сергея Салтыкова, дабы отстранить его от престола). Наследника она напутствовала: «Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе».

Это был шанс. Без всякого традиционного для России государственного переворота, по петровскому закону о престолонаследии Екатерина вольна была передавать престол кому угодно, в том числе и внуку.

Однако тот струхнул и уже на следующий день вместе с братом тайно от всех присягнул на верность «папеньке», фактически предав бабку, которую письменно заверил в своем согласии с ее волей. Жить ей оставалось считаные дни, можно было и пренебречь честным словом «высочества».

Естественно, это не укрылось от императрицы, горько заметившей, что в России все под секретом, но нет никаких тайн. 18 сентября с ней случился повторный удар, более легкий, чем предыдущий, который она перенесла на ногах, открыв только самым близким, кому еще могла доверять.

2 ноября Екатерина последний раз вышла в «большой свет». На большом парадном обеде все отметили ее нездоровый вид и явное переутомление (последствие микроинсульта). Вечером 4 ноября выйти в «свет» она уже не рискнула – собрала у себя в Эрмитаже «интимный кружок»: забавник-«дуралеюшка», кофейных дел мастер Кутузов, шут Лев Нарышкин, фрейлины. Потешали они ее от души, так что у матушки «от смеха поднялась колика», и она удалилась почивать ранее обычного. Выпила лишь рюмку мадеры, откушав яблок и вишен. Все заметили, что из-за водянки ноги государыни распухли, открылись раны (как и в последние дни жизни у покойной императрицы Елизаветы Петровны), ступала она тяжко, подолгу останавливаясь и отдыхая. Ретивое расшалилось.

Утром, откушав кофею (по утрам сама себе варила), быстро перебрав бумаги и перекинувшись несколькими ничего не значащими фразами с «дуралеюшкой», Екатерина вдруг резко поднялась и, попросив секретаря ее подождать, проковыляла в клозет. Время шло, императрица не появлялась. Встревожились и находившиеся тут камер-юнгфера (горничная) Мария Перекусихина и камердинер Захар Зотов. Секретарь не рискнул ее побеспокоить, лакеи тоже, Зубов сам решил робко поскрестись в дверь. Государыня распласталась на полу – ее настиг третий удар. Великий Пушкин уточнил диагноз:

Старушка милая жила

Приятно и немного блудно,

Вольтеру первый друг была,

Наказ писала, флоты жгла

И умерла, садясь на судно.

В величайшем волнении (Зубов знал, чем ему это грозит) ее перенесли на диван, но в сознание она не приходила. Лейб-медики отворяли кровь, ставили пиявки на затылок, растирали виски вином – бесполезно, императрица отходила. Духовенство без толку протирало рясы в соседней комнате, Екатерине не становилось лучше, и последнего причастия получить ей не удалось. Агония длилась более суток. 6 ноября 1796 года в 9 часов 45 минут лейб-медик Самюэль Роджерсон констатировал факт смерти последнего великого правителя великого века.

Примчавшийся во дворец ее годами унижаемый всеми подряд сын Павел Петрович на пороге дверей лихо развернулся на каблуках направо кругом, нахлобучил на уши огромную шляпу, сотворил экзерцицию палкой по всем правилам – правою рукою, на кррраул. Прохрипел, зло глядя на присутствующих:

– Я ваш государь! Попа сюда!

История империи тоже разворачивалась на каблуках вместе с новым государем. С точностью до наоборот. В первую очередь – «разжаловать» 230 из 610 городов, вернуть из ссылки всех «екатерининских» изгнанников, выгнать всех ее фаворитов, восстановить масонские ложи, сделать все для того, чтобы было «не так, как у маменьки».

Тем временем в Гатчинском дворце нового государя уже вовсю сучил ножками карапуз, от роду которому было всего 4 месяца.

«Мамаша родила огромнейшего мальчика»

Третий сын Павла I, нареченный необычным для русских самодержцев именем Николай, родился 25 июня 1796 года, девятым по счету у своих плодоносных родителей (позже, в 1798 году, родился только брат Михаил). Августейшая супруга Мария Федоровна (урожденная София-Доротея-Августа-Луиза Вюртембергская) исправно, словно по артикулу, рожала здоровых младенцев через известные промежутки. Как автомат: два сына – шесть дочерей – два сына. Обычно присутствующая при родах невестки императрица на этот раз плохо себя чувствовала (да и терпеть она не могла вюртемберженку и ее многочисленных родственников) и пришла чуть позже, когда счастливый отец уже заказывал парадный обед на 64 куверта.

Со своей стороны радостная бабушка также явила подданным милости – пожаловала погоревшим крестьянам дворцовой деревни Панок по 25 рублей на каждый двор (всего 1450 рублей) и освободила от наказания нескольких купчин, пойманных за продажей книг, которые оказались запрещенными.

Екатерина в письме барону Фридриху Мельхиору Гриму отмечала: «Мамаша родила огромнейшего мальчика. Голос у него – бас, и кричит он удивительно; длиной он аршин без двух вершков (62 см. – Авт.), а руки немного поменьше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Ежели он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».

Лично недомогавшая императрица не смогла крестить внука, но на крестинах в Придворной церкви Царского Села присутствовала на хорах. Крестными стали тезки – старший брат Александр (будущий император России) и старшая сестра Александра (несостоявшаяся королева Швеции).

Первых двух внуков Александра и Константина бабушка Екатерина Великая после рождения сразу забрала к себе, не доверяя их воспитание нелюбимому сыну (которого у нее в свое время тоже забрала бабушка Елизавета Петровна) и весьма своенравной «мамаше». Дочки были предоставлены заботам гатчинцев. Собиралась забрать и третьего, который уже при рождении произвел на нее неизгладимое впечатление, но не успела довести до ума «колосса». Лишь выбрала ему прекрасную няньку – взятую у генеральши Чичериной шотландку Евгению Лайон («няня-львица», как называл ее сам Николай), которая была с ним первые семь лет жизни. Ночью за басистым младенцем приглядывали бойкие фрейлины Синицына и Панаева.

Кстати, именно няня, которая в 1794 году во время восстания Тадеуша Костюшко находилась в семимесячной осаде повстанцами в Варшаве, привила воспитаннику неприязнь к полякам, рассказывая ему об ужасах и жестокостях антирусской резни первых дней бунта.

Первые месяцы по понятным причинам младенец находился в Царском Селе, близ от бабушки. Однако в день ее смерти «новая метла» распорядилась по-иному. Четырехмесячный Николай был зачислен в Конную гвардию полковником, Александр и Константин соответственно в Семеновский и Измайловский лейб-гвардейские полки, с отрывом от екатерининских воспитателей вроде «женевского гражданина» последователя философа Руссо Фредерика Сезара Лагарпа.

Так они и вошли в Историю: первые два брата «екатерининцы», Николай и Михаил – «павловцы». С различным воспитанием и мировоззрением.

Конногвардейцу тут же вручили курточку и панталоны сперва вишневого цвета, потом оранжевого и, наконец, красного, согласно различным переменам в цветах парадной формы полка. Звезду Святого Андрея Первозванного и крестик Святого Иоанна (тоже был произведен в «мальтийские рыцари») накрепко пришили к курточке, чтобы в играх не оторвал (при парадной форме – лента под курточкой). Супервест-безрукавка Святого Иоанна из золотой парчи с серебряным крестом носилась им под обыкновенной детской курточкой.

К Николаю уже по рекомендации Марии Федоровны приставили статс-даму Шарлотту Ливен и гувернантку графиню Юлию Адлерберг. Третий сын должен был оказаться избавленным от бабушкиных «глупостей».

Сам будущий император так вспоминал свое детство: «Образ нашей детской жизни был довольно схож с жизнью прочих детей, за исключением этикета, которому тогда придавали необычайную важность. С момента рождения каждого ребенка к нему приставляли английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек или горничных, кормилицу, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев и восемь истопников. Во время церемонии крещения вся женская прислуга была одета в фижмы и платья с корсетами, не исключая даже кормилицы. Представьте себе странную фигуру простой русской крестьянки из окрестностей Петербурга, в фижмах, в высокой прическе, напомаженную, напудренную и затянутую в корсет до удушия. Тем не менее это находили необходимым. Лишь только отец мой, при рождении Михаила, освободил этих несчастных от этой смешной пытки. Только в течение первого года дежурные дамы находились ночью при детской кровати, чередуясь между собой, – позднее они оставались лишь в течение дня – ночью же присутствовали лишь няньки с одной горничной».

Детям сразу же прививали оспу – нововведение, оставшееся от Екатерины.

Павел I искусственно отгородил старших сыновей от младших, уделяя меньшим повышенное внимание, как своей основной надежде. Великая княжна Анна Павловна (будущая королева Нидерландская) вспоминала: «Мой отец любил окружать себя своими младшими детьми и заставлял нас, Николая, Михаила и меня, являться к нему в комнату играть, пока его причесывали, в единственный свободный момент, который был у него. В особенности это случалось в последнее время его жизни. Он был нежен и так добр с нами, что мы любили ходить к нему. Он говорил, что его отдалили от его старших детей, отобрав их от него с самого рождения, но что он желает окружить себя младшими, чтобы познакомиться с ними».

Барон Модест Корф (лицеист пушкинского выпуска) писал: «Великих князей Николая и Михаила Павловичей он обыкновенно называл «мои барашки», «мои овечки», и ласкал их весьма нежно, чего никогда не делала их мать. Точно так же, в то время как императрица обходилась довольно высокомерно и холодно с лицами, находящимися при младших ее детях, строго заставляя их соблюдать в своем присутствии придворный этикет, который вообще столько любила, император совсем иначе обращался с этими лицами, значительно ослаблял в их пользу этот придворный этикет, во всех других случаях и им строго наблюдавшийся… Императрица с своей стороны, не обращая ни малейшего внимания на эти неудобства и маленькие мучения няни или гувернанток, никогда не удостаивала их ни малейшего смягчения в чопорном этикете тогдашнего времени, а так как этот этикет простирался и на членов императорской фамилии, то Николай и Михаил Павловичи в первые годы детства находились с своею августейшею матерью в отношениях церемонности и холодной учтивости и даже боязни; отношения же сердечные, и при этом самые теплые, наступили для них лишь впоследствии, в лета отрочества и юности».

Холодная вюртемберженка предпочитала противопоставить бабкиной любви к старшим царственную суровость к младшим, полагая, что именно таким образом она сможет выколотить из них «екатерининский дух».

Искусственно подогреваемый «семейный раскол» не мог не сказаться на дальнейших отношениях в «большом гнезде» Павла, где первые два сына чувствовали себя обделенными и, как следствие, стали центром, вокруг которого и формировались все оппозиционно настроенные «екатерининские» вельможи и военные. Вторые двое, осознавая со временем, что возможности получить корону у них призрачные, предпочитали государственным интересам военные, что отдаляло их от дворцовых интриг и раскладов.

С раннего детства Николай увлекся рисованием. Сначала просил воспитателей ему что-нибудь нарисовать, раскрашивая это цветными карандашами. Потом сам начал понемногу фантазировать – у его няни сохранились два рисунка детских лет будущего императора: на одном изображены домик и церковь, а на другом просто домик, который Коля обещал выстроить для няни.

В семилетием возрасте живопись ему по два часа в неделю уже начали преподавать известные «исторические» художники Иван Акимов и Василий Шебуев, прославившиеся своими полотнами на патриотические темы.

Впоследствии эта страсть за ним так и следовала по всей жизни. Николай с удовольствием рисовал карикатуры, батальные сцены, лепил, брал уроки гравировки у Ореста Кипренского (сделал под его влиянием серию гравюр «Обмундирование российских войск»). Уже будучи императором, создал серию акварельных рисунков-фантазий на тему итальянской гвардии и шуточную серию карандашных рисунков, изображающую женщин в парадной кирасирской форме.

Прививать вкус ему и брату Михаилу, естественно по настоянию Марии Федоровны, поставили сурового вестфальского старика-генерала Матвея Ламздорфа, директора 1-го сухопутного кадетского корпуса. «Мамаша» считала необходимым вообще отбить у младших тягу к военным упражнениям, которыми они увлекались с младенчества. Хотя сам Павел I при назначении предупредил наставника: «Только не делайте из моих сыновей таких шалопаев, как немецкие принцы».

Какие были заслуги у Ламздорфа и почему именно его избрали в «дядьки», сложно сказать. Скорее всего, опять же в пику «екатерининцам», чем больше сечет, тем послушнее будут. По мнению барона Корфа, от его назначения «не выиграли ни Россия, ни великие князья, ни вел. кн. Николай Павлович в особенности».

Зато вестфалец нужную науку знал прекрасно – сек нещадно. По утверждению современников, «Ламздорф бесчеловечно бил великих князей линейками, ружейными шомполами и пр. Не раз случалось, что в своей ярости он хватал великого князя за грудь или воротник и ударял его об стену так, что тот почти лишался чувств. Розги были в большом употреблении, и сечение великих князей не только ни от кого не скрывалось, но и заносилось в ежедневные журналы».

Николай впоследствии дипломатично писал: «Ламздорф… не умел ни руководить нашими уроками, ни внушать нам любовь к литературе и к наукам… Бог ему судья за бедное образование, нами полученное». Еще бы – августейшей мордой об стену, как распоследнего варнака.

Заметим, что наставник не скрывал от императрицы своих чудесных педагогических методов и, очевидно, находил у нее этому полную поддержку. Настолько полную, что даже высочайше соизволила одарить садиста перстнем с добрым напутствием: «Продолжайте ваши заботы о Николае, ваши поистине отеческие заботы».

Жестокость вообще входила в джентльменский набор семейства Павла. Как-то, еще при жизни матушки, цесаревич перелистывал газеты, сообщавшие о бурных событиях во Франции, и заявил: «Что они все там толкуют! Я тотчас бы все прекратил пушками». На что умная Екатерина заметила сыну: «Vous etes une bete feroce («Ты жестокая тварь» – фр.), или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то не долго продлится твое царствование».

Кадровая политики Павла во всех сферах всегда была весьма неоднозначна. Близкий к нему Федор Ростопчин писал о том, что Павел «постоянно в плохом настроении, голова полна бреднями, окружен людьми, из которых самый честный может быть колесован без суда».

Положение осложнилось тем, что добрая няня Лайон вышла замуж и покинула дворец, Адлерберг стала начальницей Смольного института благородных девиц и тоже отдалилась.

Чуть лучше дело обстояло у других преподавателей, или, как их называли при дворе, «кавалеров». Историк Фридрих Аделунг знакомил великих князей с основами немецкого, греческого и латыни. Русскую словесность преподавал профессор Дерптского университета Григорий Глинка. Свою лепту в изучение естественных наук внесли два русина из Закарпатской Руси (была тогда в составе Австро-Венгрии) – звезд с неба не хватавшие правовед и экономист Михаил Балугьянский и профессор-физик из Мукачево Василий Кукольник, преподававший юриспруденцию и польский язык. С этим было совсем плохо, влияние няни на Николая сказалось настолько глубоко, что он прекрасно владел английским, немецким, французским, с грехом пополам латынью (запретил потом преподавать ее своим детям) и древнегреческим, но ни слова не желал знать по-польски.

Сам Николай так впоследствии отзывался о своих преподавателях: «Два человека, очень добрые, может статься, и очень ученые, но оба несноснейшие педанты: Балугьянский и Кукольник. Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и, Бог знает, каких еще законах; другой – что-то о мнимом «естественном» праве. В прибавку к ним являлся еще Шторх с своими усыпительными лекциями о политической экономии, который читал нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии. И что же выходило? На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что вдолбяжку, без плода и пользы для будущего».

Пожалуй, наиболее удачной кандидатурой стал рекомендованный Осипом Дерибасом генерал-майор Николай Ахвердов, преподававший историю, географию и математические науки. По мнению Модеста Корфа, «Ахвердов был лучшим из приставленных к великим князьям кавалеров; он более других имел основательности в своих взглядах и направлениях, а из ежегодно представлявшихся кавалерами журналов об успехах и поведении августейших воспитанников его журналы всего интереснее, заключают в себе наиболее подробностей и доказывают наблюдательность автора и его умение делать выводы из описываемых фактов. Он всеми средствами старался доставить своим воспитанникам пользу. Хотя императрица Мария Федоровна старалась отвлечь своих сыновей от излишней склонности ко всему военному, и сам Ахвердов не был, в сущности, военным человеком, однако он иногда, из желания доставить удовольствие своим воспитанникам, сам учил их строить и рисовать крепости, делал из воска бомбы и ядра, показывал, как надо нападать на гавани и защищать их; когда же воспитанники начинали барабанить, он приказывал закрывать барабаны платками, чтобы хоть несколько заглушить нестерпимые для него звуки». Да и сами дети спозаранку уже принимались за военные фортеции, командовали оловянными и фарфоровыми армиями, гоняли деревянную кавалерию, маршировали с игрушечными алебардами и трубами. Пока не пришли воспитатели и не начали из педагогических соображений лупить великих князей высочайшими лицами о государственную стену.

Общий смысл воспитания сводился в изложении самого Николая к следующему: «Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастья сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было, и должно признаться, что не без успеха». Страх и лицемерие – вот доминанты педагогики двух «павловских» малышей. Какими после этого они могли вырасти?

Как замечал самый известный исследователь царствования будущего Николая Палкина генерал-лейтенант Николай Шильдер: «Установившаяся тогда система воспитания была суровая, и телесные наказания играли в ней большую роль. Такими мерами тщетно старались обуздывать и исправлять порывы строптивого и вспыльчивого характера Николая Павловича. Испытанные им в детстве педагогические приемы принесли и другие печальные плоды; они, несомненно, повлияли на миросозерцание будущего венценосца, который впоследствии провел подобные же суровые начала в воспитание современного ему подрастающего поколения».

Иными словами, преподаватели строго блюли желания августейшей четы – младшие сыновья ни в коем случае не должны были стать заметными фигурами на политической сцене, дабы не расстраивать своих родителей. Их не готовили ни царствовать, ни умирать за трон. «Шалопаев» из великих князей не получилось.

Разворот телеги

Маловероятно, чтобы Павел I смог оказать хоть сколько-нибудь заметное влияние на воспитание и мировоззрение младших сыновей. Слишком уж мало он правил, и по малолетству дети просто не успели оценить его надежд относительно них. Собственно, они его практически не запомнили и в своих воспоминаниях приводят об отце лишь отрывочные сведения. Вроде объявления войны далекой Испании и намерения сделать испанским королем обалдевшего от такого счастья украинского помещика Кастеля де ла Серду.

«Апоплексический удар» тяжелой золотой табакеркой заговорщика Николая Зубова в императорский висок 11 марта 1801 года также прошел мимо них, не оставив особого трагического следа, как это было у старших братьев, участие в перевороте которых ни у кого не вызывало сомнений. Даже у самой жертвы – не зря Павел в день убийства арестовал обоих сыновей и заставил их повторно присягнуть ему на верность. Александр вообще был в курсе заговора, но лично не желая в нем участвовать и якобы требуя, чтобы отцу сохранили жизнь (Павлу донесли). Только что вернувшийся из суворовских походов Константин тоже был в курсе (Павел знал и это), но активного участия в действиях заговорщиков не принимал. Хотя, по свидетельству очевидцев, когда в полутемной комнате императора началась свалка, и его кто лупил табакеркой, кто душил шарфом, Павел вроде бы опознал в одном из нападавших Константина, адресовав ему последние слова в своей жизни: «Ваше высочество, и вы здесь? Пощадите! Воздуху, воздуху! Что я вам сделал плохого?»

Николай вообще узнал о смерти отца едва ли не мимоходом, услышав от трехлетнего Михаила, как тот играет «в похороны папы» (тоже, вероятно, услышал обрывок разговора от взрослых), хороня игрушечного гренадера.

Для психологии пятилетнего мальчика смерть даже самого близкого человека не является столь уж определяющей трагедией, как для взрослого или даже подростка. В конце концов, рядом была строгая матушка, садисты-воспитатели, старший брат Александр, которого Мария Федоровна подвела к младшим и сказала: «Теперь ты их отец». Тот потрепал младших по щекам и заверил в своей заботе. Собственно, у них на всю жизнь сохранилось о старшем брате впечатление доброго и ласкового родственника. В личных письмах Николай его иначе, как «Ангел», не называет. С Константином у младших тоже сложились хорошие отношения, ибо и у того среди «кавалеров» в детстве значился генерал Ламздорф – товарищи по счастливому воспитанию.

Просвещенный отцеубийца, полный прогрессивных идей юности, по выражению Пушкина, «властитель слабый и лукавый» сразу же заявил о своих намерениях правления: «Батюшка скончался апоплексическим ударом, при мне все будет как при бабушке».

Российская телега вновь разворачивалась на 180 градусов. С нею разворачивалось и воспитание младших братьев, у которых наконец появляются в числе «кавалеров» военные – полковники Арсеньев, Ушаков, Маркевич и Джанотти, генерал-инженер Опперман, майор Алединский.

Николай с удовлетворением отмечал, что наконец «воспитание приняло другую методу». Допускалось их любимое военное обучение. Николай писал: «Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части».

В этот период жизни в нем закладывались основные черты будущего царствования: настойчивость, стремление повелевать, личная доброта, страсть ко всему военному, дух товарищества, вылившийся впоследствии в непоколебимую верность союзам, за что, собственно, его и называли «рыцарем».

Недостатки же окружающие просто «ломали через колено». Боявшегося грозы и фейерверков мальчика специально вытаскивали на улицу, чтобы он привыкал к шуму. Из-за этого он с ума сходил, когда начинала палить артиллерия. Как-то при этом Николай даже забился под кровать во дворце, откуда его выволок за шиворот сын Юлии Адлерберг Эдуард, бывший на несколько лет старше, но Николай так саданул приятеля прикладом маленького ружья по лбу, что у того остался шрам на всю жизнь. К артиллерии с ее грохотом у него вообще наблюдалась стойкая неприязнь – гуляя по Гатчине, он категорически отказался заглянуть в крепость, страшась ее пушек.

Однако «перелом через колено» возымел свое действие, и с 10 лет Николай уже сам палил из ружей, получая от этого удовольствие.

Увидев, что младшие боятся ступить на качавшийся на волнах корабль, капитан Клокачев сделал им модель 74-пушечного фрегата, объяснив назначение такелажа и хитростей морской службы. И парни обезьянами запрыгали по вантам.

Вышибание клина клином имело и обратную сторону – любое действие стало сопрягаться у Николая с непременным насилием, ибо иначе вроде как и нельзя к нему приучить человека. По свидетельству Шильдера: «Обыкновенно весьма серьезный, необщительный и задумчивый, а в детские годы и очень застенчивый мальчик, Николай Павлович точно перерождался во время игр. Дремавшие в нем дурные задатки проявлялись тогда с неудержимою силою. В журналах кавалеров с 1802 по 1809 год постоянно встречаются жалобы на то, что «во все свои движения он вносит слишком много несдержанности», что «в своих играх он почти постоянно кончает тем, что причиняет боль себе или другим», что ему свойственна «страсть кривляться и гримасничать», наконец, в одном случае при описании его игр сказано, что «его нрав до того мало общежителен, что он предпочел остаться один и в полном бездействии, чем принять участие в играх».

Когда у него что-то не получалось или он проигрывал в детских играх, Николай не стеснялся проявлять строптивость и лезть в драку. Его детские обиды выражались в том, что он выпуливал в белый свет такую серию бранных слов (влияние военных), что «кавалеры» диву давались, рубил своим топориком барабан, игрушки, ломал их, бил палкой или чем попало товарищей по играм. Хотя и любил их. Просто так выражались у него эмоции и реакция на обучение, которое он не мыслил без насилия.

Шильдер дополнял: «Черты, проявлявшиеся у него уже с детства, за это время лишь усилились. Он сделался еще более самонадеянным, строптивым и своевольным. Желание повелевать, развившееся в нем, вызывало неоднократные жалобы со стороны воспитателей. Все эти черты при добром сердце юноши великого князя могли бы смягчаться под влиянием воспитания, проникнутого задушевной теплотою, нежною ласкою, а этого-то и недоставало в этой обстановке, которая окружала Николая Павловича в его юности».

«Кавалеры» сокрушенно качали головой и записывали в журнал: «Он любопытен, внимателен к тому, что ему рассказывают, очень любознателен, но, как только ему приходится заниматься одному, его прилежание бывает крайне непродолжительно».

Мария Федоровна, как истинная немка, желала, чтобы Николай продолжил образование в Лейпцигском университете, но этому категорически воспротивился император. У Александра давно уже зрела мысль создать собственный Лицей в Царском Селе для обучения отпрысков из аристократических семей, дабы обучать их в родных пенатах. Опять же, чтобы не стали «шалопаями». Его воспитанники, по уставу, предназначались к занятию высших государственных должностей, и от них тщательно старались удалить все военное. Для самого Лицея отвели дворцовый флигель, соединенный галерею с главным корпусом дворца, и с 19 октября 1811 года от юношеских воплей уже затыкали уши отдыхавшие члены монаршей фамилии.

Так что знаменитый Лицей, овеянный романтизмом пушкинского поколения, обязан своим основанием великокняжескому недорослю.

Опоздавший на войну

С детства боявшийся грозы, Николай так и не смог попасть под «грозу двенадцатого года». Причем нельзя сказать, чтобы он на нее не рвался. Еще как – патриотические порывы для 16-летнего юнца уже были в крови, а его сверстники вовсю рубились при Бородине, Смоленске, Малоярославце и Березине с нашествием «двунадесяти языков». Он писал: «Мне минуло уже 16 лет, и отъезд государя в армию был для нас двоих ударом жестоким, ибо мы чувствовали сильно, что и в нас бились русские сердца и душа наша стремилась за ним! Но матушке неугодно было даровать нам сего счастия. Мы остались, но все приняло округ нас другой оборот; всякий помышлял об общем деле; и нам стало легче. Все мысли наши были в армии, ученье шло, как могло, среди беспрестанных тревог и известий из армии».

Даже оставивший на августейшем лбу отметину прикладом Эдуард Адлерберг прапорщиком лейб-гвардии Литовского полка прошел всю войну.

Патологически не любившая военных Мария Федоровна клещами вцепилась в младших, не позволяя великим князьям отбыть в действующую армию. Николай апеллировал к старшему брату, умоляя взять его на войну «в момент, когда отечество в опасности». На что император ответил весьма загадочной фразой, смысл которой отдаленно угадывается лишь в последующих событиях. По свидетельству Лакруа, император «с серьезным видом сказал ему, что время, когда ему придется стать на первую степень, быть может, наступит ранее, чем можно предвидеть его… Пока же вам предстоит выполнить другие обязанности; довершите ваше воспитание, сделайтесь насколько возможно достойным того положения, которое займете со временем: это будет такою службою нашему дорогому отечеству, какую должен нести наследник престола».

Сложно сказать, было ли это на самом деле, если было, то еще сложнее представить, что именно имел в виду совсем не старый Александр, вполне способный произвести потомство мужского пола. Да и Константин еще своими матримониальными вывертами не отстранил сам себя от трона. Сам же Николай в своих записках ничего не пишет о подобных откровениях императора.

А пока же он с ума сходит, как жаждет славы бранной. Он даже после известия о вступлении Наполеона в Москву поспорил на рубль с великой княжной Анной о том, что к Новому году в России и духу не останется от корсиканца и его Великой армии. Выиграл.

Но уже и после этого братьев «на войну» не пускали. Русские рубились с возрождающимся Наполеоном под Люценом, Бауценом, Лейпцигом, громили французов под Кульмом, штыками выталкивая отчаянно сопротивляющегося «брата мусье» за Рейн. А Николай с Михаилом сражались только с «кавалерами» на военных картах и «потешными» сверстниками в палисаднике.

Вырваться им удалось отнюдь не из-за того, что соединенные 900-тысячные силы союзников остро нуждались в двух недорослях, а матушка вдруг прониклась патриотическими мотивами. Решающим фактором стало то, что император Александр в Шлезвиге пообщался с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III, который успел вовремя презентовать ему дочь Фридерику-Шарлотту-Вильгельмину. Известный ловелас оценил достоинства принцессы (в первую очередь политические) и определил ее в невесты брату Николаю. На столь серьезные государственные соображения матушка уже не нашла, что возразить. «Радости нашей, лучше сказать сумасшествия, я описать не могу; мы начали жить и точно перешагнули одним разом из ребячества в свет, в жизнь», – восторгался долгожданным дозволением Николай, которому самому не терпелось уже увидеть невесту (сестра Анна написала ему о выборе императора).

Мария Федоровна посчитала нужным внести собственные советы обоим подросткам, впервые отправлявшимся за пределы империи. Она советовала сыновьям продолжать быть строго религиозными, не быть легкомысленными, непоследовательными и самодовольными; полагаться в своих сомнениях и искать одобрения своего «второго отца», «достойного и уважаемого» генерала Ламздорфа (без него ни шагу); избегать возможности оскорбить кого-нибудь недостатком внимания, быть разборчивыми в выборе себе приближенных; не поддаваться своей наклонности вышучивать других, быть обдуманными в своих суждениях о людях, так как из всех знаний знание людей самое трудное и требует наибольшего изучения.

Говоря об опасностях, сопряженных с войною, императрица писала: «Опасность не должна и не может удивлять вас, вы не должны избегать ее, когда честь и долг требуют от вас рисковать собою: но если, мои дети, величайшая благороднейшая храбрость должна отличать вас, то скажите себе, что она должна быть обдумана и совершенно не походить на хвастливость молодого человека, играющего своею жизнью; одним словом, я хочу, чтобы вы были храбрыми, но не безрассудными».

Однако, вероятнее всего, ни Александр, ни вдовствующая императрица не собирались испытывать храбрость князей на полях сражений. В нужном русле проинструктированный Ламздорф вез их с такою медленностью, что только до Берлина они ехали 17 дней. Именно там и была главная (что было неизвестно князьям) цель их поездки – свидание с принцессой. Не избалованный к 17 годам женским вниманием Николай, конечно же, мигом влюбился.

Конечно же, он уже пылал желанием свершения подвигов не только во имя отечества, но и во имя Прекрасной Дамы. Вскоре их обручили – нечего баловать молодых людей европейскими соблазнами.

Не пылал этим Ламздорф, который избрал максимально неудобный путь с длиннючими остановками не прямо во Францию, а в Швейцарию. И лишь только князья услышали первые выстрелы неприятельских войск, отбивавших осаду австрийцами и баварцами крепости Гюнинген, как к ним примчался запыхавшийся курьер от Александра флигель-адъютант Петр Клейнмихель (будущий военный министр у Николая) с требованием вернуться в Базель. Две недели их мариновали на курортах альпийской республики, пока казаки атамана Платова прорубали себе дорогу на Елисейские Поля. И лишь после известия о взятии Парижа и отречении Наполеона великим князьям было позволено явиться пред затуманенные порохом светлые государевы очи.

При виде смущенных братьев Александр хохотнул и похвалил их отвагу в деле столь дерзкого путешествия по тылам армии. Известный византиец. Знал ведь, что незадолго до этого отправил письмо в Петербург: «Соблаговолите, дорогая матушка, дать мне ваши приказания относительно моих братьев, и что им предстоит делать? Должны ли они воспользоваться этим случаем, чтобы путешествовать несколько по Голландии, Англии, Швейцарии, или же вам угодно будет приказать, чтобы они вернулись тотчас же? Так как г. Ламздорф находится с ними, а г. Лагарп – здесь, то было бы возможно составить план путешествия, крайне поучительного для них и которое с пользою вознаградило бы за все то, что прекращение войны заставило их потерять. В особенности путешествие по Швейцарии и Англии могло бы быть очень полезно для них. Но в отношении всего этого только одна ваша воля должна решить все. Пока же мы устроим все с Г. Ламздорфом так, чтобы они не теряли времени здесь, где есть средства продолжать свое образование по всем отраслям знаний. Г. Лагарп принесет им большую пользу своими знакомствами со всеми достойными образованными людьми. Г. Ламздорф решит и будет наблюдать за всем».

То есть смысла давать им «нюхать порох» не было, зато познакомить с будущей супругой и будущим районом политических баталий было в самый раз. Этим старший брат заложил огромную мину замедленного действия младшим. Через 13 лет она оглушительно рванула на Сенатской площади – Николая как раз никто из военных и не воспринимал всерьез из-за того, что тот «пороху не нюхавший». И именно поэтому потом тот так стремился оказаться в районе боевых действий ХОТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ войны.

Пока курьеры скакали между столицами, Николай и Михаил изучали Париж. В первую очередь посещали военные учреждения, политехническую школу, Дом инвалидов, казармы, госпитали.

Интересный диалог у Николая завязался с одним искалеченным сержантом в Доме инвалидов.

– В каком деле вы ранены? – спросил его великий князь.

– При переправе через Березину, – отвечал инвалид. – Казаки привели меня в такой вид, как вы видите, да и я, уверяю вас, не остался у них в долгу; я упал рядом с ними в снег, они не поднялись, а я имел счастье возвратиться с отмороженными ногами. Впрочем, так и надо: что нам нужно было искать в вашей России. Дьявольская страна, защищаются без посторонней помощи, правда, в нее легко входишь, а выйти не выйдешь, а если и выйдешь, то, как я, чтобы попасть в инвалидный дом.

Жаль, умного инвалида не слышали будущие любители повторить подвиги Карла XII и Наполеона.

В Париже произошла еще одна знаменательная встреча. Император представил Николаю генерал-лейтенанта Ивана Паскевича как «одного из лучших генералов моей армии, которого я еще не успел поблагодарить за его отличную службу».

Великий князь намек понял и приблизил к себе успешного и исполнительного полководца. Паскевич впоследствии вспоминал: «Николай Павлович после того постоянно меня звал к себе и подробно расспрашивал о последних кампаниях. Мы с разложенными картами, по целым часам, вдвоем разбирали все движения и битвы 12-го, 13-го и 14-го годов. Я часто у него обедывал и когда за службою не мог у него быть, то он мне потом говорил, что я его опечалил. Этому завидовали многие и стали говорить в шутку, что он в меня влюбился. Его нельзя было не полюбить. Главная его черта, которой он меня привлек к себе, – это прямота и откровенность».

Интересно подметил старый служака. Будущий император всю жизнь страдал от того, что вокруг «жадною толпой стоящие у трона» были вруны, лизоблюды, лицемеры и шуты гороховые. Сказать же правду, какой бы она ни была, государю решались лишь единицы, за что он их ценил невероятно.

Чужой среди своих

Старший брат решил после длительного и основательного путешествия по Европе долго не держать младшего в холостяках и оженить для пущей степенности. 1 июля 1817 года под именем Александры Федоровны принцесса Шарлотта в свой день рождения стала супругой великого князя Николая. Счастливая невеста заливалась горючими слезами (жалко было перемену религии), жених был солиден, горд, хотя и несколько смущен.

Очень вовремя его оженили, ибо после Европы тот постепенно превращался в любвеобильного «шалопая». Чего так опасалась «мамаша».

«Я чувствовала себя очень, очень счастливой, когда наши руки соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды», – писала новоиспеченная Александра Федоровна впоследствии.

Понятно желание прусской принцессы выдать желаемое за действительное. Тем более что она была в курсе, сколь ветвистые рога наставлял ей все последующие годы мужчина, которого во время досвадебной заграничной поездки английская статс-дама мистрис Кэмпбелл назвала «самым красивым мужчиной в Европе».

Ну да ладно – дела семейные. Кто из русских монархов был без этого милого греха?

Теперь 21-летний Николай был уже не мальчик, его царской мордой об стенку не долбанешь. В день свадьбы «папа Ламздорф» был возведен в графское достоинство, одарен перстнем с портретом Александра и табакеркой с портретами Павла I и Марии Федоровны с алмазной надписью: «Бог благословил их выбор» (от императора) и табакеркой, осыпанной драгоценными камнями, расположенными таким образом, что начальные буквы их французских названий составляли слово «Reconnaissance» – «Признательность» (от помнящей преданного служаку вдовствующей императрицы). Мстительный Николай не подарил ничего. Лишь через 9 лет по случаю собственной коронации прислал доживающему век в деревне глухому старику свой портрет – любуйся, садиствующий педагог.

Долго радоваться любовным утехам император брату не позволил. После двух брачных ночей назначил его на первое реальное дело – генерал-инспектором по инженерной части и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. В любимую новобрачным сферу деятельности. Впервые всячески удерживающего в узде принца допустили к самостоятельному командованию, где он мог наконец приложить всю свою тягу к военному делу.

Так уж исторически сложилось, что на одних поражение в войне воздействует отрезвляюще и заставляет полностью пересмотреть свои взгляды на военное искусство, мобилизует и побуждает к созиданию, более гибкому и разностороннему подходу к древнейшему в мире искусству убивать себе подобных. Побежденные извлекают уроки из поражения, учатся на своих ошибках, перестраивают тактику, перевооружают армию и идут возвращать себе утраченное уже совсем с другими взглядами на «поле битвы Земля».

Другие же, добившись тяжелой и кровавой победы, напротив, почивают на лаврах, благостно внимают лести и глохнут от праздничных фанфар. Таковые начинают верить в собственный военный гений, непобедимость, совершенство, всемогущество собственного оружия и всесилие своей армии, не считаясь с изменившимися реалиями и реваншистскими намерениями побежденных. «Медные трубы» и медовый поток восторженных похвал становятся привычными, армия разлагается от отсутствия привычных испытаний и достойных соперников, воля к победе улетучивается, боевой пыл гаснет, готовность умереть за родину уступает место роскоши и сытости победителя.

В итоге некогда проигравшая сторона, к удивлению бывших триумфаторов, берет их голыми руками. Примеров этому в Истории не счесть.

«Освободитель Европы» Александр I, на которого после сокрушения русскими войсками Наполеона смотрели как на несравненного титана и устраивали пышные встречи едва ли не во всех крупных городах Старого Света, а на родине от которого ждали крутых либеральных перемен после войны, ставшей «отечественной», пошел именно по этому парадоксальному пути.

Из минувших войн были сделаны самые неправильные выводы. Разгромив самого сильного врага в мире, император решил, что теперь позициям России вообще ничего не угрожает, и можно спокойно позволить себе расслабиться, забыв о реформировании армии и обещанном еще в начале царствования освобождении крестьян (разоренные войной помещики этого бы не поняли). Самая могучая и боеспособная сила в тогдашнем мире постепенно превращалась в игрушку для плац-парадов. Боевая же подготовка армии была пущена на самотек, ибо, по мнению императора, воевать в обозримом будущем было уже не с кем – «корсиканское чудовище» отдыхало от войн на острове Святой Елены, турки присмирели, Европу стерег Священный союз трех императоров – живи и радуйся, играя «в оловянных солдатиков».

Генерал Паскевич с горечью писал: «После 1815 года фельдмаршал Барклай де Толли, который знал войну, подчиняя требованиям Аракчеева, стал требовать красоту фронта, доходящую до акробатства, преследовал старых солдат и офицеров, которые к сему способны не были, забыв, что они недавно оказывали чудеса храбрости, спасли и возвеличили Россию. Много генералов поддались этим требованиям; так, например, генерал Рот, командующий 3-й дивизией, который в один год разогнал всех бывших на войне офицеров, и наши георгиевские кресты пошли в отставку и очутились винными приставами. Армия не выиграла от того, что, потеряв офицеров, осталась с одними экзерцирмейстерами. Я требовал строгую дисциплину и службу, я не потакал беспорядкам и распутству, но я не дозволял акробатства с носками и коленками солдат. Я сильно преследовал жестокость и самоуправство, и хороших храбрых офицеров я оберегал. Но, к горю моему, фельдмаршал Барклай де Толли им заразился. Это экзерцирмейстерство мы переняли у Фридриха II, который от отца своего наследовал эту выучку. Хотели видеть в том секрет его побед; не понимая его гения, принимали наружное за существенное. Фридрих был рад, что принимают то, что лишнее, и, как всегда случается, еще более портят. У нас экзерцирмейстерство приняла в свои руки бездарность, а как она в большинстве, то из нее стали выходить сильные в государстве, и после того никакая война не в состоянии придать ума в обучении войск. Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадеров? И какую потому глупость нельзя ожидать от армейского майора? Фридрих II этого не делал. Но кто же знал и помнил, что Фридрих делал? А Барклай де Толли был тут у всех на глазах. В год времени войну забыли, как будто ее никогда не было, и военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью».

Ему вторил герой Отечественной войны лихой гусар-партизан Денис Давыдов: «Для лиц, не одаренных возвышенным взглядом, любовью к просвещению, истинным пониманием дела, военное ремесло заключается лишь в несносно-педантическом, убивающем всякую умственную деятельность парадировании. Глубокое изучение ремешков, правил вытягивании носков, равнения шеренг и выделывания ружейных приемов, коими щеголяют все наши фронтовые генералы и офицеры, признающие устав верхом непогрешимости, служат для них источником самых высоких поэтических наслаждений. Потому и ряды армии постепенно наполняются лишь грубыми невеждами, с радостью посвящающими всю свою жизнь на изучение мелочей военного устава; лишь это знание может дать право на командование различными частями войск, что приносит этим личностям значительные, беззаконные, материальные выгоды, которые правительство, по-видимому, поощряет».

Это касалось не только военного министра Барклая, повальное увлечение «фрунтом», которое потом почему-то приписывали Николаю I, началось еще с его старшего брата. Сам же новоиспеченный генерал-инспектор лишь следовал генеральной линии военного руководства.

В первом же своем приказе в январе 1818 года он начертал: «По высочайшей воле государя императора вступил я 2-го числа сего января в должность генерал-инспектора по инженерной части. Давая о сем знать по инженерному корпусу, долгом поставляю подтвердить всем чинам оного, что ревностным исполнением своих обязанностей, усердием о пользе государственной и отличным поведением всякий заслужит государевы милости, а во мне найдет усердного для себя ходатая пред лицом его величества. Но в противном случае, за малейшее упущение, которое никогда и ни в каком случае прощено не будет, взыщется по всей строгости законов. От усердия и твердости господ начальников, от рвения и полного повиновения подчиненных ожидаю иметь всегдашнее удовольствие, и твердо на сие надеясь, уверяю всех и каждого, что умею ценить милость государеву, сделавшую меня начальником столь отличного корпуса. 20-го января 1818 г. генерал-инспектор по инженерной части Николай».

Как он сам писал после того, как его назначили командовать 2-й бригадой 1-й гвардейской дивизии (Измайловский и Егерский полки): «Я начал знакомиться со своей командой и не замедлил убедиться, что служба шла везде совершенно иначе, чем слышал волю государя, чем сам полагал, разумел ее, ибо, что я по долгу совести порочил, дозволялось везде, даже моими начальниками. Положение было самое трудное; действовать иначе было противно моей совести и долгу; но сим я явно ставил и начальников, и подчиненных против себя, тем более, что меня не знали, и многие или не понимали, или не хотели понимать».

Вот здесь и начинала сказываться пагубная стратегия «мамаши» и брата, не допустивших Николая в армию во время войны. На «не нюхавшего пороху», пусть даже это великий князь, смотрели презрительно и подобострастно и младшие по чину. Особенно в гвардейской среде, где вопросы личной доблести и лихой отваги были в чести и почете. Как мог воздействовать на покрытых ранами, седых и заслуженных воинов мальчишка-принц, толком и командовать не научившийся из-за странной прихоти домочадцев. Требовавший от ветеранов того, что написано в устарелых учебниках «времен очаковских и покорения Крыма».

Хотя и здесь как сказать: сам Николай утверждал, что офицеры до того распустились, что ездили на учения во фраках, лишь сверху накинув шинель. «Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка, а все делалось совершенно произвольно и как бы поневоле, дабы только жить со дня на день». Какие претензии к «тирану»? Он что, должен был радоваться такой махновской банде?

К примеру, его приказ по 2-й бригаде 1-й гвардейской пехотной дивизии от 20 марта 1823 года: «Вчерашнего числа наряженный караул от л. – гв. Измайловского полка в концерт был дурно и неопрятно одет; таковая оплошность после всех подтверждений непростительна, за что командиру оной роты штабс-капитану Языкову делается строгий выговор и арестовывается на 24 часа домашним арестом».

Там же от 10 февраля 1824 года: «Объезжая сего числа караулы от л. – гв. Измайловского полка, заметил я многие неисправности, которые доказывают, что гг. батальонные командиры не обращают должного строгого внимания на сию часть их обязанности; подпоручик Гангеблов не знал своего дела; прапорщик Миллер предпочел сидеть в караульне, когда ему следовало выйти в ружье, отговаривался болезнью, которая в одном воображении его существовала; унтер-офицеры отдельных караулов не тверды в своей должности, тогда как неоднократно подтверждаемо было посылать на таковые караулы самых расторопных унтер-офицеров; в особенности я нашел одежду караулов 2-го батальона совершенно в безобразнейшем виде. Поставляя все сие на вид командующему полков полковнику Воропанову, предписываю взять строгие меры к исправлению всех сих недостаков. Полковник Веселовский не оставить строго взыскать с прапорщика Миллера, которого предваряю, что всегдашние замечания, им заслуживаемые, принудят, наконец, начальство и к строжайшим мерам».

18 июня 1824 года: «Я встретил вчера человека, подпоручика л. – гв. Измайловского полка Козлова 2-го, который нес на полевой пикет к своему господину головную подушку; я предаю на благорассудок гг. офицеров, прилично ли, стоя на всяком карауле, и тем более в лагере, а еще и на полевом пикете, искать своего покоя; подобная нежность достойна смеха, пусть же г. подпоручик Козлов 2-й повеселит тем своих товарищей, в которых, в том надеюсь, подражателей не найдет».

Что это, придирки самодура или нормальные требования к расхлябанности и разложению дисциплины генерал-инспектора?

Его современник Филипп Вигель подчеркивает: «Он был несообщителен и холоден, весь предан чувству долга своего; в исполнении его он был слишком строг к себе и другим. В правильных чертах его бледного белого лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Скажем всю правду: он совсем не был любим».

Любить изо всех сил старающегося быть строгим и требовательным командиром парня действительно было не за что. Авторитета у него не было никакого, в пирушках он не участвовал, в гусарских приключениях не светился, панибратством не занимался. Николай просто искал свое место в армии, которое никак не мог сам для себя определить. На фоне овеянных славой «героев 12-го года» это была лишь смешная попытка показать свою значимость.

Вспыльчивый, как в детстве, Николай и в армии показывал свой крутой нрав. В 1820 году сразу 52 офицера Измайловского полка предприняли демарш, подав прошения об отставке из-за грубости великого князя. Общаясь с гвардейцами, тот за крепким словом в карман не лез. В 1822 году в Вильно перед строем Егерского полка наорал на капитана Василия Норова (будущего декабриста), пригрозив: «Я вас в бараний рог согну!» Вызывать великого князя на дуэль было не положено, вновь все кончилось отставкой и переводом из гвардии в армию.

В армии все тоже прекрасно ориентировались в дворцовых хитросплетениях и понимали разницу между братьями «екатеринскими» и братьями «павловскими». В Николае однозначно видели гены взбалмошного отца и тихо его ненавидели. Популярности у него не было никакой. Объяснять, что это были не его личные прихоти, а требования долга и устава, тот считал ниже собственного достоинства, офицерам же из не самых захудалых семейств, для которых и Романовы были выскочками на престоле, тоже зазорно было лебезить перед необстрелянным юнцом, признававшим не заслуги, а «фрунт».

Однако в этом деле он действительно знал толк. Как писал генерал-лейтенант Александр Михайловский-Данилевский: «Необыкновенные знания великого князя по фрунтовой части нас изумили, иногда, стоя на поле, он брал в руки ружье и делал ружейные приемы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним сравняться, и показывал также барабанщикам, как им надлежало бить. При всем том его высочество говорил, что он в сравнении с великим князем Михаилом Павловичем ничего не знает; каков же должен быть сей? – спрашивали мы друг друга».

Инженерному же делу он отдавался с упоением. Он ежедневно посещал подведомственные ему учреждения. Чувствуя в себе недостаток знаний, просиживал на лекциях офицерских и кондукторских классов Главного инженерного училища, занимался черчением, архитектурой, чтобы не попасть в глупое положение, утверждая проект, в котором ничего не понимал.

Вспоминают случай, когда Николай, налагая денежный штраф на одного инженер-офицера, у которого при строительстве свалился карниз, приказал сделать вычет и из своего жалованья, как лица, виновного в утверждении проекта.

Будучи в 1822 году в Вильно, он обратил внимание на то, что молодые люди, поступающее в гвардейские подпрапорщики, оказывались совершенно несведущими в военных науках. Желая устранить этот недостаток, он повелел собрать подпрапорщиков 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии в бригадную квартиру и организовал соответственное их обучение под личным своим наблюдением. Этот опыт привел к тому, что, по возвращении гвардии в Петербург, великий князь представил проект об учреждении постоянной Школы гвардейских подпрапорщиков.

Именно благодаря ему была налажена подготовка кадров в Главном инженерном училище. «Кротость, согласие и беспрекословное повиновение властям, – напуствовал Николай учеников, – суть отличительные признаки посвящающих себя военной службе и в особенности вступивших в Главное инженерное училище… Порядок и строгое исполнение возложенных на каждого обязанностей, будучи непреложными правилами, удобоисполняемыми во всяком возрасте и звании, доведут до добродетелей, вышеупомянутых и необходимо нужных во все время жизни».

Главное инженерное училище размещалось в печально известном Михайловском замке, переименованном со временем в Инженерный замок. Училище имело два отделения: трехгодичное кондукторское готовило инженерных прапорщиков со средним образованием, а двухгодичное офицерское давало высшее образование. На офицерское отделение принимали лучших выпускников кондукторского отделения, а также офицеров инженерных войск и других родов войск, пожелавших перейти на инженерную службу. Для преподавания были приглашены лучшие педагоги того времени: академик Михаил Остроградский, физик Федор Эвальд, инженеры Федор Ласковский, Генрих Леер, Алексей Шуляченко. Из выдающихся выпускников можно отметить великого князя Николая Николаевича-младшего, будущего героя обороны Порт-Артура генерала Романа Кондратенко, военного теоретика Андрея Зайончковского, автора фундаментальных трудов по истории войн и биографии самого Николая I, знаменитых генералов Белого движения Александра Лукомского и Федора Абрамова и пр.

Дисциплина, послушание, строгое подчинение, беспрекословное следование воинским уставам – суть добродетели того катехизиса военного, которым жил и сам Николай. Кому это могло понравиться в армии – победительнице Наполеона? Так что об искренней любви подчиненных он мог только мечтать.

Мина под престол

Последние годы жизни Александра I представляют собой цепь сплошных загадок и нелогичных поступков. То он ударялся в масонство, то бросался в мистику, то становился жутко религиозным, то санкционировал приход в Россию иезуитов, гонимых по всей Европе.

Он не мог не понимать, что после такой войны империя нуждается в решительных переменах, о которых было столько разговоров в начале века, – крестьянская реформа, образование, финансы, государственное управление, армия. До Отечественной войны «правитель канцелярии комиссии о снабжении резиденции припасами» Михаил Сперанский (настоящая находка для реформаторов – работоспособность по 18–19 часов в сутки) представил императору целый пакет законов, требовавших срочного утверждения для преобразований в государстве. Пришел Наполеон, стало не до реформ. Но после победы, когда все общество ждало перемен, Александр напротив вообще положил все проекты Сперанского под сукно (кроме учреждения Государственного совета). Не хотел ссориться с разоренными помещиками.

Некогда близкий к Александру князь Адам Чарторыйский писал: «Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительности он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле».

Ему говорили, что надо максимально использовать результаты победы над Наполеоном. Прихлебатели тут же начали величать Александра «императором Европы» – он продемонстрировал потрясшую тех же прихлебателей мягкость, отказавшись практически от всех дивидендов от победы.

Ему говорили о необходимости перевооружения армии, век пара наступал – он вообще игнорировал намеки, сосредоточившись на плац-парадах.

Ему не советовали давать послабления ненавидящим Россию полякам, воевавшим на стороне Наполеона, – он в 1815 году даровал Польше Конституцию, гарантирующую неприкосновенность личности, свободу печати, независимость суда, признание польского языка официальным в сфере суда и администрации в обмен на «неразрывную связь с Россией». Он явно не консультировался при этом с няней своего младшего брата, через 15 лет поляки продемонстрировали Николаю эту «неразрывную связь».

Ему говорили об экономии расходов – он ради экономии, по совету графа Алексея Аракчеева, ввел военные поселения для 500 тысяч крестьян, где рекрутов наделяли землей и разрешали проживание семьями для организации самим «подножного корма». Однако эта сторона частной жизни настолько была строго зарегламентирована, что в поле шли строем, пахали в мундирах, обедали по расписанию. За возжигание лучины после десяти вечера баб секли, пацанва запихивалась в короткие мундиры. Полы мылись до такого блеска, что для того, чтобы выйти до ветру, мужик, опасаясь их запачкать (наказание – десять шпицрутенов), должен был с печки прыгнуть на стол, а оттуда через окно на улицу. Когда император проезжал по деревням, мужики толпами валились в ноги, умоляя отменить постылые поселения. Ни в какую.

Ему говорили о необходимости укрепления позиций православия – он делал прокурорами Святейшего синода вообще неверующего Александра Яковлева, католика князя Александра Голицына и вольнодумца князя Петра Мещерского.

Ему говорили о засилье немцев в органах власти, генерал Алексей Ермолов даже просил сделать его «немцем» вместо вручения награды, но Александр, напротив, под предлогом «борьбы с коррупцией» наводнил правительственные учреждения тевтонами, чем только вызвал бешеное сопротивление любым его начинаниям со стороны «старых русских».

От него ждали поддержки революции в Греции (Екатерина II в свое время настояла на том, чтобы первенца Павла назвали именно Александром, в честь македонского царя, надеясь, что именно он станет во главе возрожденной Греции). В Одессе вовсю бушевали греки из общества «Филики Этерия», требуя вмешательства России. Министр иностранных дел империи грек Иоанн Каподистрия пытливо заглядывал в глаза Александру, не пора ли двинуть флот в Эгейское море, как некогда бабушка делала, плевав на то, что там кто подумает в каком-то лондонском Сити. Ни в какую – негоже, мол, грекам бунтовать против своего законного государя – турецкого султана.

Его предупреждали: в армии зреет заговор, созданы тайные общества в самой гвардии, замешаны члены высшей аристократии. Хитрый «византиец», как называл его Наполеон, лишь отмахивался – балуются ребятишки, фрондируют.

«Когда я подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря; от этого устаю», – признавался Александр в частном разговоре. По существу, он перестал вообще заниматься делами государства, отдав его в верные руки «без лести преданного» Аракчеева. Филипп Вигель писал, что «он был подернут каким-то нравственным туманом» и напоминал помещика, который, наскучив сам управлять, сдал все на руки строгого управителя и успокоился на уверенности, что в таких руках крестьяне не избалуются.

Австрийский канцлер Меттерних замечал: «Переходя от культа к культу, от одной религии к другой, он все расшатал, но ничего не построил. Все в нем было поверхностно, ничто не затрагивало его глубоко».

Декабрист Дмитрий Завалишин утверждал, что Александр «…терпеть не мог популярных людей, желая один быть исключительно популярным, не любил и никакой репутации, независимой от его благоволения».

Историк Василий Ключевский пояснял: «Самое ограничение произвола у него выходило произволом же. Это был носитель самодержавия, себя стыдившегося, но от себя не отрекающегося». Эдакий «голубой воришка» Альхен на троне.

Был ли он фаталистом, мучался ли, как утверждают некоторые исследователи, угрызениями совести за соучастие в убийстве отца, жил ли по принципу «будь что будет», желал ли серьезно отречься от престола, трудно сказать. Однако апатия последних лет жизни императора была налицо.

Возможно, главным, что сводило его с ума, было то, что у одного из самых ярких мужчин эпохи не было наследника мужского пола. Империю оставить ему было не на кого.

Согласно указу Павла I о престолонаследии 1797 года, отменявшему петровское назначение императором кого угодно, в случае бездетности царя устанавливалось четкое определение будущего главы России – только по мужской линии и только следующему по старшинству брату. То есть Константину. Однако тот категорически отказывался от столь великой чести. Он просто маниакально был уверен, что его «задушат, как отца задушили», панически боялся Петербурга, куда его было калачом не заманить, и все время проводил в Варшаве императорским наместником в царстве Польском.

Следует заметить, что не из скромности тот прятался в разорванной Речи Посполитой. В свое время в столице он запятнал себя гнусной историей, о которой знал весь высший свет. Летом 1803 года пленившийся красотою жены придворного ювелира Елизаветы Араужо, цесаревич попытался добиться от нее взаимности. Но получил отказ. Между нами говоря, мадам Араужо не была столь уж Пенелопой – в ее любовниках значился приятель и собутыльник цесаревича генерал-лейтенант Карл Боур, имевший репутацию своеобразного «министра наслаждений» для повесы-наследника. Но вот ему-то она изменять, пусть даже и с наследником престола, не захотела.

Отличавшийся буйным нравом (весь в отца), Константин решил отомстить как истинный монарх. Послал к дому ювелира карету, которая якобы должна была отвезти мадам Араужо к больной тете. Но повезла ее в Мраморный дворец на Адмиралтейском острове, где ее ждала дюжина конногвардейцев (Константин был шефом полка). Что там с ней сделали, можно только догадываться, но, выбросив ее потом под домом, анонимная карета тут же уехала, а истерзанная ювелирша скончалась в тот же день. Разразился грандиозный скандал, вмешался лично император, создал комиссию во главе с графом Татищевым. Комиссия профессионально разобралась в деле, объявив, что ювелирша скончалась «апоплексическим ударом» без малейших следов насилия. Что такое «апоплексический удар» в Петербурге, знала уже вся Европа.

Генерал Боур, которого назначили главным виновником, был выдворен со службы (после Аустерлица в 1805 году принят обратно), а цесаревичу все сошло с рук. Но в обществе после этого он получил стойкое прозвище «покровитель разврата». Безутешному рогоносцу сунули изрядную пачку ассигнаций, чтобы тот смог утешиться где-нибудь в Берлине или Риме, и он быстро забыл про «высочайший» скандал.

Припомнили цесаревичу и не менее гнусную историю с его супругой, великой княгиней Анной Федоровной, урожденной принцессой Саксен-Кобургской, случившуюся годом ранее, сразу после убийства императора Павла. Александр Тургенев писал, что ушедший в пьяный разгул Константин с головой ушел в роман с фрейлиной княжной Жанетой Святополк-Четвертинской и вознамерился избавиться от своей беременной супруги. Уговорил другого своего собутыльника, кавалергардского штаб-ротмистра Ивана Линева, заявить, что тот якобы состоит в связи с цесаревной. Естественно, дело тут же дошло до Марии Федоровны, которая, поверив сыну, прогнала с глаз долой несчастную великую княгиню.

Нрав его не раз проявлялся и в полку, когда на учениях кирасирской бригады, неожиданно рассвирепев, он с палашом набросился на поручика Петра Кошкуля. Тот вышиб палаш и встряхнул буяна: «Не извольте горячиться». Одумавшись, тот прилюдно извинился перед поручиком, заявив собравшимся офицерам, что в любое время «готов дать каждому полное удовлетворение». Знал ведь, что по дуэльному кодексу никто не может его вызвать. Кроме известного бретера будущего декабриста Михаила Лунина, который, помня репутацию «покровителя разврата», мгновенно откликнулся: «От такой чести никто не может отказаться». Цесаревич предпочел замять честь шуткой.

Еще в павловское время Константин приказал за ошибку в строе дать 50 палочных ударов унтер-офицеру Лаптеву из рязанских дворян, что считалось крайним оскорблением чести. Но при «батюшке» сходило с рук.

Как писал Денис Давыдов: «Неглупый от природы, не лишенный доброты, в особенности относительно близких к себе, он остался до конца дней своих полным невежею. Не любя опасностей по причине явного недостатка в мужестве, будучи одарен душою мелкою, не способною ощущать высоких порывов, цесаревич, в коем нередко проявлялось расстройство рассудка, имел много сходственного с отцом своим, с тем, однако, различием, что умственное повреждение императора Павла, которому нельзя было отказать в замечательных способностях и рыцарском благородстве, было последствием тех ужасных обстоятельств, среди которых протекла его молодость, и полного недостатка в воспитании, а у цесаревича, коего образованием также весьма мало занимались, оно, по-видимому, было наследственным».

Военные способности Константина также были весьма посредственными. Во время итальянского и швейцарского походов 1799–1800 годов 20-летний генерал-инспектор артиллерии Константин был прикомандирован к корпусу генерала Вильгельма Дерфельдена, но наломал там таких дров, что после битвы при Треббии главком Александр Суворов заметил: «Зелено, молодо, и не в свое дело прошу не вмешиваться».

В ноябре 1805 года под Аустерлицем он так удачно командовал гвардейской кавалерией, что после уланской атаки вся русская гвардия (3,5 тысячи) оказалась отрезанной от главных сил и оказалась под угрозой полного истребления французской кавалерией. Из-за глупости цесаревича в самоубийственную атаку («Ребята, спасайте честь гвардии!») вынуждены были броситься два эскадрона кавалергардов, смявшие мощным порывом мамелюков и конных егерей, которые уже отнимали у семеновцев знамена. В полном окружении кавалергарды отчаянно рубились 15 минут с четырьмя эскадронами конных гренадер и пехотой французов, пока семеновцы перетаскивали через Раусницкий ручей артиллерию (ее генерал-инспектор в это время грыз свой мундир в тылу), – выжили лишь 18 человек, все перераненные попали в плен, где ими восхищался сам Наполеон. Александр за это одарил брата орденом Святого Георгия 3-й степени и спровадил в Петербург, подальше от театра военных действий. В 1807 году после неудачной битвы при Гейльсберге уже главнокомандующий Леонтий Беннигсен удалил столь экстравагантного командующего гвардией из армии. Во время Отечественной войны действовал всем на нервы, канюча о том, что русские войска непременно потерпят поражение, поэтому надо срочно подписывать мир с Наполеоном. Теперь его выпер из армии уже военный министр Михаил Барклай де Толли. Император попытался хоть куда-нибудь пристроить эту бестолочь, поручил формировать кавалерийский полк в Москве. Теперь уже взвыл генерал-губернатор граф Федор Ростопчин, взмолившись, чтобы убрали подальше великого князя. Александр попытался было отправить его в Нижний Новгород формировать ополчение, но Константин не пожелал быть новым Кузьмой Мининым и вернулся в армию. Там занялся привычным делом – стал копать под Барклая, заявляя на всех углах, что «не русская кровь течет в том, кто нами командует». Барклай поставил перед императором условие: или я, или этот субъект. После чего Константина убрали в Петербург и до самого конца войны больше не подпускали к войскам на пушечный выстрел.

После поражения Наполеона благоразумно не стал возвращаться в Россию, где его презирал и ненавидел весь двор, оставшись наместником в царстве Польском. Там тоже оставил по себе добрую память. Посещая полки во время учений, он нередко в припадках бешеного гнева врезался в ряды войск, осыпал всех яростной бранью. Пример августейшей лексики: «Вы – отъявленные свиньи и негодяи. Истинное несчастие – командовать вами. Я вам задам конституцию». Пять офицеров из-за грубости цесаревича покончили с собой.

Будучи даже внешне очень похож на своего отца, Константин унаследовал от того только его буйный нрав. Однако не унаследовал семейных пристрастий.

В 1796 году он женился на принцессе Юлиане-Генриетте-Ульрике Саксен-Заальфельд-Кобургской (в православии Анна Федоровна), однако – редчайший случай среди Романовых – через 24 года супружества развелся (бездетным). Разгульная жизнь в Варшаве бросила его в объятия обольстительной графини Иоанны Грудзинской. Мудрая полька приобрела на него такое влияние, что заставила Константина повести ее под венец и добиться титула княгини Лович.

Понимал ведь прекрасно, что, странным образом став цесаревичем (Павел его сделал наследником в обход старшего брата Александра, которого всегда и небезосновательно подозревал в покушении на свой трон), так же странно и может потерять трон. Морганатический брак – нонсенс в императорском семействе, и пошедший на него автоматически лишает всех будущих властных прав детей от этого брака. Трусливый Константин и не претендовал – он сам панически боялся заговоров (влияние отца).

Собственно, и было с чего – за последние сто лет практически каждое восшествие на престол в России сопровождалось дворцовым переворотом (исключение – Петр II). Это стоило жизни трем императорам (Петр III, Иван Антонович и Павел I), не считая многочисленных ссылок и отставок. В Петербурге все решала гвардия, чью сторону она принимала, тот и надевал корону. Константин же со своей «ювелирной историей» и бездарным командованием у гвардии пользовался жуткой репутацией. Поэтому, здраво взвесив свои шансы, держался подальше от столицы.

Здраво рассуждал и Александр, понимая, что этому брату на троне делать нечего даже до его истории с женитьбой на польке. Большого выбора у него не было – следующим претендентом по павловскому закону значился брат Николай.

Как писал потом сам будущий император о своей встрече летом 1819 года в Красном Селе: «Государь начал говорить, что… он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по совести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что потому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно о том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более что они оба видят в нас знак благодати божией, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство».

Николай тоже рассуждал здраво и стал возражать, что его как раз никто и не готовил для управления государством и он может лишь быть послушным и исполнительным подчиненным. Александр же его успокоил тем, что «когда вступил на престол, он в том же был положении; что ему было тем еще труднее, что нашел дела в совершенном запущении от совершенного отсутствия всякого основного правила и порядка в ходе правительственных дел; ибо хотя при императрице Екатерине в последние годы порядку было мало, но все держалось еще привычками; но при восшествии на престол родителя нашего совершенное изменение прежнего вошло в правило: весь прежний порядок нарушился, не заменяясь ничем. Что с восшествия на престол государя по сей части много сделано к улучшению, и всему дано законное течение; и что потому я найду все в порядке, который мне останется только удерживать».

Однако мало было уговорить Николая, требовалось все надлежащим образом оформить, а как раз тут император повел себя по меньшей мере странно. 16 августа 1823 года Александром был составлен манифест, согласно которому Константин отрекался от трона и наследником объявлялся Николай. Манифест был составлен в трех экземплярах, один из которых хранился у московского архиепископа Филарета, второй – в Госсовете, третий – в Сенате. Пакеты с манифестом надлежало «хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого деяния в чрезвычайном собрании».

Однако о содержании манифеста почему-то знали лишь несколько человек – естественно, «мамаша», как без нее, Филарет, личный друг Александра министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Голицын и императрица Елизавета Алексеевна. Официально об этом никому не говорили. Но при этом почему-то Константин, боявшийся трона как огня, не потерял право называться цесаревичем, а до Николая это доводили лишь намеками. Александр сделал второго брата наследником, но по-прежнему держал его подальше от двора. Лишь через шесть лет после беседы с ним в Красном Селе тот был назначен командовать 1-й Гвардейской дивизией, но до самой смерти Александра так и не был введен в Госсовет. «Все мое знакомство со светом, – писал Николай, – ограничивалось ежедневным ожиданием в передних или секретарской комнате, где, подобно бирже, собирались ежедневно в 10 часов все генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, гвардейские и приезжие генералы и другие знатные лица, имевшие доступ к государю… От нечего делать вошло в привычку, что в сем собрании делались дела по гвардии, но большею частью время проходило в шутках и насмешках насчет ближнего… Время сие было потерей времени, но и драгоценной практикой для познания людей и лиц, и я им воспользовался». То есть будущий самодержец познавал власть и будущих подданных изнутри, в секретарских коридорах.

Возникала сплошная двусмысленность: один наследник трона не хотел, но имел права, второй – не хотел, не имел право, но был обязан манифестом, о котором практически никто не знал. Короной играли, как воланом.

Именно из-за такой странной позиции Александра был спровоцирован государственный кризис ноября – декабря 1825 года, вылившийся в кровавое восстание декабристов. Император заложил мину замедленного действия под собственный престол.

Котел янычаров

Известно, что турецкие янычары в знак недовольства политикой властей и мятежа переворачивали котлы кверху днищем. Столетиями именно янычары определяли, какому султану сидеть у Высокого Порога, и завоевать их доверие – вернейший путь к трону.

В России роль янычаров традиционно занимала гвардия, настроение которой становилось индикатором всех политических баталий в империи. Именно гвардия, «перевернув котлы», штыками проложила дорогу к трону Екатеринам I и II, Анне Иоанновне, Елизавете Петровне, Александру I, попутно отправив на тот свет двух законных самодержцев. Не стоит обольщаться – в России особа государя никогда не была «священной и неприкосновенной».

С 1725 по 1801 год в России произошло, по одним подсчетам, пять, по другим – восемь «дворцовых революций» с непременным участием гвардии. В ней служили отпрыски ведущих аристократических семей, отражавших надежды и чаяния верхушки российского нобилитета. Ее баловали и осыпали милостями, чины здесь признавались выше армейских, а тяготы службы были не в пример легче, чем в «территориальных» полках. Но как только монарх утрачивал влияние на гвардию, трон под ним сразу же начинал шататься, и свержение становилось лишь вопросом времени.

Поэтому во главе квартировававших в столице гвардейских полков всегда ставились только испытанные и близкие к самодержцу люди. Их шефами делали членов императорской фамилии, которые стремились заручиться поддержкой полковых офицеров, участвуя в шумных ассамблеях и разделяя с ними тяготы военной службы.

Именно в гвардейской среде в царствование Александра возникли первые «неформальные» общества, созданные по типу масонских лож (император их обожал, его царствование считается «золотым веком» русского масонства). Полковник Преображенского полка князь Сергей Трубецкой писал, что одно из первых подобных обществ возникло 9 февраля 1816 года (в его составе были будущие декабристы Александр и Никита Муравьевы, Сергей Шипов, Павел Пестель, князья Иван Долгоруков и Павел Лопухин, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Федор Глинка и др.) и ставило перед собою весьма далекие от бунта цели: «Строгое исполнение обязанностей по службе; честное, благородное и безукоризненное поведение в частной жизни; подкрепление словом всех мер и предположений государя к общему благу; разглашение похвальных дел и осуждение злоупотреблений лиц по их должностям». Ну прямо пионерская организация с главной целью «помощи царю». Ничего крамольного. Именно из него потом сформировался Союз благоденствия. Неудивительно, что все последующие годы на многочисленные тайные общества Александр смотрел сквозь пальцы, полагая, что это всего лишь «игра в масонов».

Да, собственно, и сами «масоны» поначалу не числили себя в «якобинцах». Все получили блестящее воспитание и образование: Трубецкого учили на дому французы-гувернеры, у поручика лейб-гвардии Финлядского полка князя Евгения Оболенского таковых было 18 воспитателей, братья Муравьевы-Апостолы учились в Париже, в пансионе Гикса, поручик лейб-гренадер Николай Панов – в петербургском пансионе Жакино, князь Валериан Голицын – в иезуитском пансионе и пансионе Жонсона, и т. д. Подавляющее большинство будущих декабристов учились в кадетских, сухопутных, морских, пажеских корпусах, считавшихся рассадниками либеральных образования и настроения.

Многие из них прошли Наполеоновские войны, зарекомендовав себя отчаянными храбрецами и истинными патриотами.

Однако со временем иллюзии относительно теряющего интерес с власти и своей стране императора начали исчезать. Крестьян так и не освободили, одарив их вместо этого «военными поселениями». Срок службы рекрутов (ожидалось, что его сократят с 25 до 8 лет) так и не был сокращен. Реформатор Сперанский отправлен в ссылку в свое имение в Новгородской губернии.

В 1819 году был разрешен ввоз в страну иностранных товаров, что тут же убило собственного неконкурентоспособного производителя, обанкротив первую нарождающуюся буржуазию. Попробовали вернуть монополию на питейные заведения в государевы руки, но лишь только расплодили кабаки и споили мещан. Начали вроде как взимать недоимки, но лишь обозлили бравшихся «в опеку» помещиков и разорили казенных крестьян, у которых описывали последний скот и дома.

Сенатор Павел Дивов писал: «Разрушено все, что было хорошего и прекрасного, и заменено пагубными новшествами, которые зачастую оказываются чересчур сложными и совершенно неудобоисполнимыми».

Это озлобило не только низы, но и верхи. Высшее дворянство также было недовольно как засильем иностранцев у власти, так и нежеланием правительства хоть что-то менять к лучшему после тех тягот и лишений, которые это дворянство вынесло, сложив на алтарь Отечества массу самоотверженных голов своего сословия. Однако дворянство по-прежнему не подпускали к власти, ограничивая ее теми же десятком-другим олигархов.

Наиболее активные представители этого дворянства в гвардии по привычке предпочитали действие словам. Нужен был «котел янычаров».

К примеру, Вильгельм Кюхельбекер на следствии утверждал, что главной причиной, заставившей его принять участие в тайном обществе, была скорбь его об обнаружившейся в народе порче нравов как следствие угнетения. «Взирая на блистательные качества, которыми Бог одарил русский народ, единственный на свете по славе и могуществу, по сильному и мощному языку, которому нет подобного в Европе, по радушию, мягкосердечию, я скорбел душой, что все это задавлено, вянет и, быть может, скоро падет, не принесши никакого плода в мире».

Как писал по этому поводу историк Василий Ключевский, «это важная перемена, совершившаяся в том поколении, которое сменило екатерининских вольнодумцев; веселая космополитическая сантиментальность отцов превратилась теперь в детях в патриотическую скорбь. Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими». Дети двух-трех «непоротых поколений» желали завоевать для себя место под державным солнцем.

Вечевым колоколом для Александра в октябре 1820 года прогудела так называемая «Семеновская история», когда взбунтовался один из лучших гвардейских полков русской армии – любимый Петром Великим лейб-гвардии Семеновский полк. Возмутившись притеснениями со стороны ставленника Аракчеева полковника Григория Шварца, нижние чины роты его величества отказались идти в караул и организовали стихийный митинг на плацу. Когда всю бунтующую роту в полном составе отвели в Петропавловскую крепость, возмутился уже весь полк, потребовавший либо освобождения товарищей, либо ареста всех остальных. Генерал-губернатор Михаил Милорадович (император в это время был на конгрессе в австрийском Троппау) предпочел от греха подальше украсить петропавловские казематы всеми семеновцами. Скандал вышел первоклассный, похлеще истории с Константином – краса и гордость империи, спасители самого Петра, яко тати, рассажены в кутузку.

Александру бы сделать правильные выводы, задуматься, что в гвардии что-то не в порядке, что-то менять надо срочно, ибо, как известно, на штыках можно прийти к власти, но на них трудно усидеть. Император сделал наоборот – еще туже законтрил гайки. Полк был расформирован, офицеры во главе с самим Шварцем и нижние чины преданы суду.

Гвардия отозвалась на это распадом благонамеренного Союза благоденствия и основанием на его руинах радикальных Северного и Южного обществ, считавших себя радетелями за страдания народа.

Столичные «северяне» приняли для себя как руководство к действию проект «Конституции» Никиты Муравьева. Ее автор 16-летним пацаном убежал из дома защищать родину от Наполеона, прошел всю войну, участвовал в Битве народов под Лейпцигом в 1813 году, дослужился до офицера Генерального штаба. Муравьев предлагал ввести в России конституционную монархию, что позволит создать представительные органы в виде двухпалатного Народного вече, отменить крепостное право, наделив крестьян землей. Правда, гвардейские офицеры были настолько «страшно далеки от народа», что собирались наделить мужиков из расчета по две десятины на душу, хотя для прокорма крестьянской семье необходимо было как минимум по четыре десятины (в свое время Павел I собирался наделять их по 15 десятин).

С ними категорически был не согласен южный «ястреб» полковник Вятского полка Павел Пестель. Герой Отечественной войны, награжденный золотой шпагой за Бородино, он из масонов перекочевал в радикалы, составив собственную программу действий, именуемую «Русской Правдой». По ней в России предлагалось ввести республиканское правление во главе с Верховным собором, освободить крестьян, но без земли, ибо те не имеют ни капитала, ни просвещения для ее правильной обработки – оставить кормилицу надлежало в общинной собственности и половину в собственности помещиков. Однако делать это полковник намеревался не глупым «конституцованием», а решительным ударом. Пестель прекрасно помнил наставления старого заговорщика, графа Петра Палена (убийца Павла). Тот ему как-то сказал: «Слушайте, молодой человек! Если вы хотите что-нибудь сделать путем тайного общества, то это глупость. Потому что если вас двенадцать, то двенадцатый неизменно будет предателем! У меня есть опыт, и я знаю свет и людей». Поэтому Пестель предлагал не разводить конституционные слюни, а решать вопрос кардинально – ни много ни мало физически истребить всю царскую семью, без исключения. Во благо Отечества, само собой.

«Северные» были в шоке от такого левачества и поспешили откреститься от Пестеля с его душегубской программой. Кондратий Рылеев потом вспоминал: «Я виделся с Пестелем один раз… Заметив в нем хитрого честолюбца, я уже более не хотел с ним видеться… Пестель – человек опасный для России и для видов общества».

Однако на юге, в Киеве, он приобрел себе массу сторонников. Особенно среди поляков, которым он намекнул на возможность отделения от России. Хотя в тайных обществах, напротив, полагали, что поляки, как братские славяне, сами должны желать воссоединения с Большим Братом. Наивные романтики.

Хотя далеко не все. Скажем, штабс-капитан лейб-гвардии драгунского полка Александр Бестужев (будущий прекрасный писатель под псевдонимом Марлинский) честно потом заявлял на следствии о своем желании поставить императором Константина: «Я с малолетства люблю великого князя Константина Павловича. Служив в его полку и надеялся у него выйти, что называется, в люди… одним словом, я надеялся при нем выбиться на путь, который труден бы мне был без знатной породы и богатства при другом государе». То есть парень банально делал себе карьеру посредством заговора.

Или капитан Нижегородского драгунского полка Александр Якубович, известный дуэлянт и буян, по выражению Николая I, «изверг во всех смыслах слова», выгнанный из лейб-гвардии Уланского полка за поединки на Кавказ, участвовавший там в многочисленных стычках с горцами и получивший контузию головы. Позер и фигляр, прибыл в столицу, распуская о себе слухи как о «решительном человеке», готовом на цареубийство из-за «нанесенной ему обиды» Александром I. Естественно, что молодежь восторженно принимала «кавказского героя», видя в нем записного предводителя.

В нужный момент вся его «решительность» испарилась, сменившись на открытый саботаж восстания, и декабристы вполне серьезно подозревали его в предательстве.

В любом случае и «северные», и «южные» полагали, что миром решить ничего не получится. В любом случае реализация их планов требовала решительных действий «янычаров» – выступления одного или нескольких гвардейских полков. То есть вооруженного мятежа. Как это и положено было делать последние сто лет.

Причем о деятельности инсургентов докладывали императору. Сначала проворовавшийся квартирмейстер Вятского полка капитан Аркадий Майборода, затем вольноопределяющийся унтер-офицер Нежинского конно-егерского полка Иван Шервуд, наконец, подпоручик лейб-гвардии Егерского полка Яков Ростовцев спешили с донесениями к государю о деятельности заговорщиков. Но тот игнорировал – ему уже было все равно. Вроде бы даже он со словами «Не мне их судить» бросил в огонь поданный ему список с фамилиями заговорщиков. Фатализм Александра достиг своего апогея.

Осколки мины

В ноябре 1825 года уставший от жизни император путешествовал по югу России и в Крыму подхватил тиф. Совершенно разбитым его привезли в Таганрог, где Александр почувствовал себя еще хуже. 25 ноября в Петербург прибыл валящийся от усталости гонец с известием о том, что государь умирает (тот уже шесть дней как скончался). Другой забрызганный грязью фельдъегерь в это время въезжал в Варшаву к Константину. Еще через два дня новый гонец прискакал со скорбным известием.

В столице началась настоящая кутерьма, смерти всего лишь 48-летнего далеко не старого царя никто не ожидал. Тем более никто не ожидал, что с его смертью рванет заложенная Александром под престол мина в виде манифеста об отречении Константина. Двор строил комбинации, исходя исключительно из условий будущего царствования Константина I, уже мысленно распределяя портфели и заключая союзы, против кого «дружить».

Равновесие власти зависело лишь от нескольких человек, причем сам Николай Павлович в этот момент был далеко не ключевой фигурой в императорской колоде карт. Вперед выдвигались более влиятельные силы: столичный генерал-губернатор, граф Михаил Милорадович, командующий Гвардейским корпусом генерал от кавалерии Александр Воинов, командующий пехотой Гвардейского корпуса генерал-лейтенант Карл Бистром, цесаревич Константин, заговорщики…

О дальнейшем во многом можно только догадываться. Особо интересна позиция Милорадовича. Боевой генерал, похоже, решил сыграть в «делателя королей», чтобы корону новый император получил именно из его рук. Причем его устраивал в данной ситуации именно Константин, с которым они в свое время служили, последние 10 лет живущий в Варшаве и не имевший опоры в Петербурге. Этой опорой как раз таки и собирался стать сам граф, выполняя при нем роль Аракчеева при покойном Александре. Возможно, кратковременный фаворитизм при Екатерине сыграл свою роль. При Николае у Милорадовича шансов не было, максимум – генерал-губернатор. Как он очень мудро заметил, «у кого 60 тысяч штыков в кармане, тот может смело говорить». В николаевском кармане не было практически ничего – в гвардии его не любили, а обожавшие его саперы за малочисленностью были не в счет.

Интересно, что нелюбовь к нему гвардии главным образом объяснялась «скупостью и злопамятностью» великого князя, пристрастием «к фрунту». Под «скупостью» следует понимать то, что Николай, который практически никогда не употреблял спиртного, не участвовал в шумных традиционных оргиях и не разделял алкогольные буйства своих подчиненных. К тому же личного дохода он не имел (и отец, и старший брат не баловали Николая и Михаила материальными поблажками), из собственного кармана вынимать деревни и золотые табакерки он был просто не в состоянии. «Злопамятство» же его следует рассматривать лишь в русле общей требовательности к дисциплине тех лет, которую так настойчиво желал восстановить Николай. Причем отнюдь не палочными методами – современники подчеркивают, что как раз он частенько освобождал от наказания, а не усугублял его. А уж пристрастие к «фрунту» более следует приписать не ему, а почившему в бозе самодержцу.

Однако в гвардии смотрели иначе. В Польше у Константина для армии жизнь была куда привольнее – солдаты служили не 25, а 8 лет, кормили их лучше, жалованье было выше. Офицеры чувствовали себя гораздо вольготнее из-за меньшего количества учений, чем в России, и различных льгот по службе. К тому же в Польше не было злого демона армии – председателя департамента военных дел графа Алексея Аракчеева, которого люто ненавидела вся страна из-за введения палочной дисциплины и военных поселений (о его выдающейся роли в развитии отечественной артиллерии, за счет которой и был сокрушен Наполеон, не вспоминали). В гвардии опасались, что при Николае Аракчеев сохранит свои позиции. Совершенно напрасно, у великого князя с ним отношения никогда не складывались. Так же странно было ожидать от националиста Николая, что, как писал декабрист подполковник Гавриил Батенков, «множество пруссаков вступят в русскую службу и наводнят Россию, которая и без того уже кажется как бы завоеванной».

Все это говорит лишь о том, что Николая просто не знали, поэтому и приписывали ему всякие несуществующие ужасы.

Попытки великого князя в разговоре с Милорадовичем и Воиновым, в котором он изложил им то, что знает о манифесте, ни к чему не привели. Граф на это даже бровью не повел. Как пишет Трубецкой: «Граф Милорадович отвечал наотрез, что великий князь Николай не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру… что законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию, что притом завещание Александра известно только некоторым лицам, а неизвестно в народе, что отречение Константина тоже не явное и осталось не обнародованным; что Александр, если хотел, чтобы Николай наследовал после него престол, должен был обнародовать при жизни волю свою и согласие на него Константина; что ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут все измене, тем более что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемо впоследствии будет возмущение. Великий князь доказывал свои права, но граф Милорадович признать их не хотел и отказал в своем содействии».

Великий князь метнулся в Госсовет, предложил Голицыну зачитать манифест членам Совета (сам не имел права являться на заседание – не был его членом). Зачитали – и что? Милорадович (девиз на графском гербе гласил: «Прямота моя меня поддерживает») важно похаживал, выразительно похлопывая себя по карману и настаивая на том, что вообще нет надобности вскрывать пакет с манифестом. Как он вполне прозрачно выразился, «советую господам членам Государственного совета прежде всего тоже присягнуть (Константину. – Авт.), а потом уж делать что угодно». Сановники прятали глаза. Высшая палата все правильно поняла – пытаться спорить с гвардией было бессмысленно. Тем более мнение Константина не было известно, захочет – возьмет обратно свое отречение, и тогда уже полетят головы тех, кто сегодня проголосует «неправильно». Министр юстиции князь Яков Лобанов-Ростовский заметил, что «у мертвых нет воли» (еще бы не заметить, шли разговоры, что именно при Константине князь «будет в силе»). Министр народного просвещения адмирал Александр Шишков (ставленник Аракчеева) его поддержал.

Иными словами, Николаю дали понять, что «задушить, как отца задушили» теперь могут и его самого. Рассчитывать в столице у него было уже практически не на кого. Никто не спешил заверить великого князя в своей поддержке. Именно этим и вызван первоначально показавшийся «странным» ход Николая срочно присягнуть старшему брату, не дожидаясь его письма из Варшавы. При этом рядом многозначительно скрипел сапогами князь Павел Голенищев-Кутузов, участник убийства его отца. Великий князь, оставшись в изоляции, в настоящий момент просто спасал себя. При этом «мамаша» чуть ли не за грудки его схватила: «Что вы сделали? Разве вы не знаете, что есть акт, назначающий вас наследником?» Знал, конечно, но что не имеющему реальной силы Николаю было делать в ситуации, когда все были против него?

Кстати, мало кто обращал внимание на реальную роль Марии Федоровны в политических раскладах двора. Обычно ей отводят функцию «производителя наследников» и строгой, но заботливой наседки в своем семействе. Отнюдь. Еще Екатерина напутствовала Александра в качестве, как она полагала, наследника в том, чтобы тот держал подальше «этих виртембержцев». То есть «мамашу» и ее многочисленную родню, приехавшую в Россию. Трудолюбивый в алькове императрицы Павел в последние годы там не появлялся, предпочитая «мамаше» ее фрейлин Екатерину Нелидову и Анну Лопухину-Гагарину. Более того, обоснованно подозревал ее в заговоре и собирался упрятать в монастырь, женившись на Анне. Она также была не прочь избавиться от экстравагантного супруга с далеко идущими намерениями. Многие помнят, что в роковую ночь 11 марта 1801 года Мария Федоровна в течение 4 часов отказывалась присягнуть Александру, прямо заявив: «Ich will regieren! – Я хочу править!» Немка Екатерина смогла стать полновластной императрицей, почему бы немке Марии не стать ею же? Однако братьев Орловых при Марии не оказалось, были лишь братья Зубовы, желавшие Александра. Тогда она смирилась, но не отказалась от активной роли при сыновьях. Поэтому и постоянно стремилась поучаствовать в великих делах.

Она прекрасно поняла маневр Николая, стремившегося выиграть время – в беседе с младшим Михаилом Мария Федоровна заметила: «Если так действовали, то это потому, что иначе должна была бы пролиться кровь». Большая кровь была еще впереди.

Интересно, что гвардия под давлением генералов присягнула Константину с молниеносной быстротой, словно кто-то очень хотел лишить кого-то вообще возможности для маневра, выбирая между двумя претендентами. По закону, она не могла присягать ранее правительственных учреждений, но «карман Милорадовича» в данный момент был главнее законов.

Члены Госсовета потребовали Николая, дабы тот подтвердил факт своей присяги (далеко не все были за Константина). Под стальным взглядом Милорадовича великий князь явился и вынужден был заявить: «Господа, я вас прошу, я вас убеждаю, для спокойствия государства, немедленно, по примеру моему и войска, принять присягу на верное подданство государю императору Константину Павловичу. Я никакого другого предложения не приму и ничего другого и слушать не стану».

Кто-то из лизоблюдов тут же начал истекать елеем: «Какой подвиг, отказаться от престола!» На что еле сдерживавшийся от всех переживаний Николай резко оборвал: «Никакого тут подвига нет. В моем поступке нет другого побуждения, как только исполнить священный долг мой пред старшим братом. Никакая сила земная не может переменить мыслей моих по сему предмету и в этом деле».

В данной ситуации интересна и позиция «разбудивших Герцена». Со смертью Александра в тайных обществах возник настоящий переполох. Первоначальный план предусматривал вооруженное выступление против Александра и его порядков, но не против Константина, с которым связывались определенные надежды. Как раз таки именно женитьба на польке ставилась славянофильски настроенным заговорщикам благом, ибо оторванный от дворцовых кругов царь вынужден будет искать поддержки «в народе». То есть в них самих. От «народа» в его крестьянском смысле, как известно, они были «страшно далеки». С Константином связывались и внешнеполитические надежды – поддержка греков, разрыв со Священным союзом, перенос Конституции с Польши на российскую почву, импорт европейских либеральных свобод и пр. Сосланный в Михайловское Александр Пушкин восторженно писал 4 декабря 1825 года: «…как поэт радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много романтизма: бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. К тому ж он умен, а с умными людьми все как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего».

«Наше все» в радостном возбуждении поставил здесь вообще все с ног на голову: Константин на престол не всходил, «бурную молодость» его лучше бы изучать в прокуратуре, о суворовских походах вообще было бы неплохо помалкивать, зная полководческие «таланты» цесаревича, Барклай не немец, а шотландец, свой «ум» наследник показал только с негативной стороны и пр.

Следует заметить, что длительное пребывание Константина вне России сыграло на его имидж. Сменилось поколение, помнившее его явную уголовщину, грубость и тупое солдафонство до Наполеоновских войн (все это приписали Николаю). Утверждали, что в Польше «его нрав изменился к лучшему». Помнили, что он «суворовец», хотя никто не знал, как отзывался о нем сам генералиссимус. Забыли о шпицрутенах и розгах для дворянства. Цесаревич обрел почти романтический ореол «обиженного» властью претендента на трон. Любимца бабушки (хотя любимцем как раз был Александр). Опять же вспомнился раскол в семье на «екатерининских» и «павловских» детей.

Хотя были и трезвые головы. Мудрая графиня Мария Нессельроде (урожденная Гурьева) писала: «Все эти люди, которые желают его, станут проливать горькие слезы». Командир гвардейской бригады генерал-майор Сергей Шипов (член Союза благоденствия) вообще называл Константина «злым варваром». Появление же в Зимнем дворце какой-то пани Грудзинской вообще воспринималась как катастрофа среди вынужденных делать ей реверансы дам-Рюриковичей.

Литератор Фаддей Булгарин на вопрос «А что, если император (имелся в виду Константин. – Авт.) вдруг явится?» ответил: «Как ему явиться, тень мадам Араужо остановит его на заставе».

В любом случае в принятии трона Константином значительная часть заговорщиков соглашалась, что их активные действия теперь теряют смысл и надо законсервировать или даже распустить тайные общества и ждать лучших времен (назывались сроки от 3 до 10 лет «консервации»). Пока же набирать новых членов, «действуя сколь можно осторожнее, стараясь года в два или три занять значительнейшие места в гвардейских полках». Предполагалось, что Константина можно будет просто убедить в необходимости введения конституции в империи.

Фактически 27 ноября в империи произошел инспирированный высшим генералитетом государственный переворот, при котором воля покойного императора была просто спущена в клозет, а новым царем стал тот, кто более всего устраивал гвардейцев. По мнению Трубецкого, Милорадович «был тогда единственным действующим лицом и распорядителем всего с самого начала и до конца, сохранив присутствие духа, хладнокровную и твердую деятельность. Он был единственным виновником присяги законному наследнику и устранения духовной покойного государя». Иными словами, Милорадович уже посчитал себя князем Пожарским, дарующим корону тому, кого считал наиболее выгодным для себя.

Госсовет и Сенат присягнул, но борьба за власть двух придворных группировок на этом не заканчивалась, она лишь начиналась. Военные жаждали Константина, высшие круги – Николая. Как писал Трубецкой, «надеялись, что при нем двор возвысится, что придворная служба получит опять прежний почет и выйдет из того ничтожества, в котором была при покойном государе и в которое еще бы более погрузилась при Константине».

Теперь все зависело от позиции самого цесаревича.

Коронный гетман

Николай был уже отнюдь не мальчишкой – 29 лет, возраст вполне «престольный». Даже учитывая то, что к управлению его никто не готовил, скорее, наоборот. Но в критической ситуации он знал, что делать. Понятно, что он лукавил насчет «никакая сила не заставит», имея за спиной бывших и, возможно, будущих цареубийц.

В Варшаву в тот же день улетел фельдъегерь с письмом великого князя, умоляющего брата лично прибыть в столицу и подтвердить свое отречение (один из посланных был известен в столице как карточный шулер, что вызвало волну анекдотов в свете). Иначе не поверят.

«Дорогой Константин! Предстаю пред моим государем, с присягою, которой я ему обязан и которую уже принес ему, так же, как и все, меня окружающие, в церкви, в тот самый момент, когда обрушилось на нас самое ужасное из всех несчастий. Как состражду я вам! Как несчастны мы все! Бога ради, не покидайте нас и не оставляйте нас одних!

Ваш брат, ваш верный на жизнь и на смерть подданный Николай».

Начал более спокойно взвешивать свои силы. В гвардии можно было рассчитывать только на своих малочисленных друзей – командующего гвардейской кирасирской дивизией (Кавалергардский и Конный полки) генерал-адъютант Александр Бенкендорф, командующий лейб-гвардии Конным полком генерал-адъютант Алексей Орлов, командир лейб-гвардии Гусарского полка и 2-й бригады легкой кавалерии генерал от кавалерии Василий Левашов. Однако гусары стояли в Павловске, егеря – в Новгороде. Но время их подтянуть еще было. Иными словами, почти вся пехота была за Милорадовича (сиречь за Константина), почти вся кавалерия – за Николая. Не будем забывать все же лейб-гвардии Саперного батальона полковника Александра Геруа, лично преданного великому князю. Однако в царстве Польском стояла самая боеспособная армия, преданная именно цесаревичу.

Константин же задумался, также взвешивая баланс сил. Точных данных об этом нет, но можно не сомневаться, что со своей стороны Милорадович и К° отправили ему своих гонцов с уверением, что «путь свободен». Гвардия фактически за шиворот тащила цесаревича на трон предков. Соблазн был велик. Настолько велик, что он вообще отказался принимать гонцов от Николая.

Отметим, курьер о болезни Александра прибыл в Варшаву 19-го, а в Петербург – только 25-го. В этот же день в Варшаве уже узнали о смерти, в столице – лишь через два дня. Времени у цесаревича было вагон. Естественно, к нему тут же заспешили сановники и генералы с неуместными на фоне умирающего царя поздравлениями и пожеланиями. Советник наместника граф Николай Новосильцев (был в свое время в ближнем кругу соратников Александра I, но впоследствии удален) начал уже называть его «ваше величество», чем вызвал взрыв ярости и без того нервного цесаревича. «Что они, мать-перемать (Константин не стеснялся использовать в беседах гвардейские выражения), вербовать, что ли, вздумали в цари!» И тут же показательно расплакался при собравшихся, поставив их в известность о том, что государь скончался: «Наш ангел отлетел, я потерял в нем друга, благодетеля, а Россия – отца своего… Кто нас поведет теперь к победам, где наш вождь? Россия осиротела, Россия пропала!»

Его адъютант, капитан 1-го ранга Павел Колзаков, осмелился заметить в смысле «король умер, да здравствует король», что Россия не может пропасть, пока существует императорская власть. При этом неосторожно назвав Константина «вашим величеством».

Цесаревич окончательно рассвирепел, вновь продемонстрировав, что он сын своего отца и что зря декабристы полагали, что «нравы его исправились». Он чуть было не вытряхнул каперанга из мундира, встряхнув, как тряпичную куклу: «Да замолчите ли вы! Как вы осмелились выговорить эти слова, кто дал вам предрешать дела, до вас не касающиеся? Вы знаете ли, чему вы подвергаетесь? Знаете ли, что за это в Сибирь и в кандалы сажают? Извольте идти сейчас под арест и отдайте вашу шпагу!»

Гостившему же в это время в Варшаве брату Михаилу он поведал, что «моя воля отречься от престола более, нежели когда-либо, непреложна!» И тут же отослал его в столицу подальше от завязывавшегося узла с уверением Николаю и матери в своей решимости отречься.

Мудрил цесаревич, играл свою роль в Варшаве так же, как и Николай свою в Петербурге. Как раз в этот момент он и просчитывал все варианты. Ясно, что полки Литовского корпуса, гвардии и армии, расквартированные в Варшаве, будут за него. Ясно, что Милорадович постарается сделать все, от него зависящее в столице. Но дальше что? Если Николай будет настаивать на манифесте с его отречением, а Константин его дезавуирует, как сам он будет выглядеть в глазах двора? Допустим, переморгает, а далее? Поднимать войска и начинать гражданскую войну? Младший брат тоже не промах и найдет себе сторонников в войсках. Пока Литовский корпус приступит к решительным действиям, самого Константина в Петербурге объявят узурпатором, в боевую готовность будут приведены все вооруженные силы метрополии (против Наполеона действовало полмиллиона штыков и сабель). Да и еще большой вопрос, как поведут себя его сторонники, когда дело дойдет до свалки за трон. Он, конечно, не «маркиз де Пугачев», но взбираться на залитый отеческой кровью престол через труп брата тоже в глазах Европы дело совершенно недопустимое. Да и в самом Петербурге – ведь задушат же, подлецы, как задушили отца!

И вот тут возникает такая интересная ситуация. Подставляться самому цесаревичу в битве за трон глупо и недальновидно. Зато выставить на эту битву кого другого, а потом самому воспользоваться ее плодами – вполне дипломатично. То, что Константин знал о заговоре тайных обществ, это даже не обсуждается. О нем знал и начальник Главного штаба генерал-адъютант барон Иван Дибич, чуть ли не ежедневно докладывавший Александру об инсургентах, и Милорадович, неоднократно намекавший на его существование Николаю. Знал цесаревич и то, что заговорщики планировали усадить на престол именно его самого. Знал и то, что в ходе переворота в их рядах были как минимум двое (Якубович и Каховский), готовые убить самого царя.

Вопрос: а не провоцировал ли сам Константин действия «молодой гвардии», с тем чтобы после убийства Николая сыграть роль Бориса Годунова, вынужденного принять трон под давлением обстоятельств? Не толкал ли он своими действиями заговорщиков к тому, чтобы перейти к решительным акциям, взорвав «мину под престолом» и унеся ее осколками всех врагов Константина?

По крайней мере, его поступки вполне вписываются в эту версию. Как вспоминал глава декабристов князь Трубецкой, который, собственно, и ориентировался на колебания цесаревича: «На письма, отправленные с Опочининым (полковник лейб-гвардии Конного полка, посланный Николаем с письмом к Константину. – Авт.), Константин Павлович не сделал никакого ответа, который бы мог послужить доказательством для народа, что он добровольно отказывается от престола и уступает его ближайшему по себе наследнику. Говорили, что ответ, которым он предоставлял престол на волю желающего, был написан в самых неприличных выражениях, что и несколько подтверждается тем, что он не был напечатан при манифесте, которым Николай объявлял о своем вступлении на престол».

При этом как-то странно подсуетился министр финансов Егор Канкрин, начав чеканить монету с профилем цесаревича и надписью «Император Константин I». До всякой коронации. Монеты потом стали одной из главных нумизматических редкостей.

Для начала Константин привел к присяге Николаю «варшавские» полки, которые умоляли его взять власть в свои руки. Хороший ход – знал ведь, что в Петербурге присягнули именно ему, так что по-любому предстоит переприсяга, а это уже повод сконцентрировать большие вооруженные силы в одних руках и в одном месте. Затем он категорически отказался ехать в столицу подтверждать свое отречение. Казалось бы, а что тут такого? Понятно, что образовался вакуум власти, ситуация напряженная, а появившись в Петербурге, он тут же бы снял все вопросы и разрубил все узлы своей доброй волей. Ни за что. К чему бы это? Сам боялся брата и верных ему войск? Или хитрил ученик республиканца Лагарпа, подстегивая заговорщиков к выступлению при переприсяге?

Понятно ведь, что, выступив «при Константине», они взбунтовались бы против законно избранного императора и стали бы государственными преступниками. Выступив же «за Константина», они были бы всего лишь сторонниками одного из претендентов на престол.

Вольно или невольно, но заговорщики повели себя именно так, как можно было бы вести, будь они в сговоре с цесаревичем. Братья Бестужевы ходили по казармам и нагло врали солдатам о том, что «мы присягнули цесаревичу, а в Сенате было завещание покойного государя, в котором бог знает что было написано, и нам его не объявляли». Дошло до того, что стали убеждать служивых, что Константин уже в оковах и надеется только на верных ему гвардейцев.

Рылеев предлагал распустить слух о якобы хранящемся в Сенате духовном завещании Александра, в котором срок службы нижним чинам уменьшался до 10 лет. Неграмотные крестьяне понятия не имели о хитросплетениях политики и конституциях, но о сроке службы понимали хорошо и сочувственно кивали, мотая на гвардейский ус.

На квартире у Кондратия Рылеева беседы следовали в том духе, что, как только будет назначена переприсяга, немедленно поднимать восстание, выдвигая в будущее правительство либеральных и популярных личностей – Михаила Сперанского, адмирала Николая Мордвинова (глава Вольного экономического общества), генерала Алексея Ермолова (командующий Отдельным Кавказским корпусом).

Впрочем, и среди них не было единства – на трон предлагали попеременно вдову Александра I Елизавету Алексеевну и семилетнего Александра Николаевича (будущего Александра II).

Милорадович в беседе с принцем Евгением Вюртембергским делано закатывал глаза и «признавался»: «Боюсь за успех дела: гвардия очень привержена Константину». Тот возмутился, о чем, мол, речь, тот же отрекся от престола? На что генерал, как девица, пожеманничал: «Совершенно верно, ей бы не следовало тут вмешиваться, но она испокон веку привыкла к тому и сроднилась с такими понятиями». То есть генерал-губернатор заранее щупал почву, мало сомневаясь в том, что без гвардии тут не обойдется.

Близкий к нему генерал Главного штаба Алексей Потапов, не стесняясь, писал Константину: «Государь! Я был свидетелем, с каким усердием все сословия – воины и граждане – исполнили свой священный долг. Ручаюсь жизнию, сколь ни болезненна потеря покойного императора, но нет ни единого из ваших подданных, который бы по внутреннему своему убеждению не радовался искренне, что провидение вверило судьбу России вашему величеству… Когда, возвратившись сюда, курьеры, коих донесения сохраняются в тайне, не оправдали нашего ожидания, то недоумения о причинах, по коим изволите медлить приездом вашим в здешнюю столицу, стали поселять во всех невольное опасение, которое с каждым днем возрастает и производит во всех классах народа различные суждения… Таковое смущение умов в столице, без сомнения, скоро перельется и в другие места империи, токи увеличатся, и отчаяние может даже возродить неблагонамеренных, более или менее для общей тишины опасных».

Карты раскрывались. Ситуация обострялась с каждым днем.

Тем временем примчавшийся из Варшавы Михаил первым делом набросился на брата: «Зачем ты все это делал, когда тебе известны были акты покойного государя и отречение цесаревича? Что теперь будет при второй присяге в отмену прежней и как бог поможет все это кончить?» Николай только горько усмехнулся, заметив младшему, что привезенные им письма от Константина не оказали на столичных генералов НИКАКОГО воздействия. Здесь играли в собственные игры. Как вспоминал сам Михаил, употребляя себя в записках в третьем лице: «В Петербурге покамест все оставалось по-прежнему: ибо привезенные Михаилом Павловичем письма не признавались достаточным основанием к перемене принятой системы действия. И императрица-матерь, и великий князь Николай Павлович считали необходимым дождаться сперва отзыва цесаревича на известие о принесенной ему присяге и сверх того, по получении упомянутых писем, написали ему вновь, прося, если воля его об отречении неизменна, огласить оную для предупреждения всяких беспокойств актом более торжественным, чем-нибудь вроде манифеста. На ответ нельзя было рассчитывать прежде довольно продолжительного времени».

Что же касается писем Константина, то прочитавшая их Мария Федоровна обратилась к Николаю со словами: «Ну, Николай, преклонитесь пред вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении предоставить вам трон».

Сам Николай потом писал: «Признаюсь, мне слова сии было тяжело слушать, и я в том винюсь; но я себя спрашивал, кто большую приносит из нас двух жертву: тот ли, который отвергал наследство отцовское под предлогом своей неспособности и который, раз на сие решившись, повторял только свою неизменную волю и остался в том положении, которое сам себе создал сходно всем своим желаниям, – или тот, который, вовсе не готовившийся на звание, на которое по порядку природы не имел никакого права, которому воля братняя была всегда тайной, и который неожиданно, в самое тяжелое время и в ужасных обстоятельствах должен был жертвовать всем, что ему было дорого, дабы покориться воле другого? Участь страшная, и смею думать и ныне, после 10 лет, что жертва моя была в моральном, в справедливом смысле гораздо тягче».

Письма оставались всего лишь письмами, юридически ничего не значащими в разрешении государственного кризиса. Необходимы были более весомые доказательства отречения. Константин со своей странной позицией по-прежнему оставался ферзем на шахматной доске большой политики империи. От любого его слова в Варшаве многое, если не все, зависело в раскладе сил в Петербурге.

Поскольку надеяться было не на кого, 5 декабря Михаила вновь собрали в путь в Варшаву с очередным призывом к Константину приехать. При этом «мамаша» его напутствовала: «Когда ты увидишь Константина, скажи и повтори ему, что если так действовали, то это потому, что иначе должна была бы пролиться кровь». Николай пророчески добавил: «Она еще не пролита, но пролита будет». Мало похоже на обмен любезностями в рамках любящей семьи, мрачнее не придумаешь.

Расклад сил

Константин приехать отказался. Он рисковал в любом случае – либо его могли «задушить» сторонники брата, либо заговорщики, если возобладают не проконстантиновские планы Трубецкого, а стратегия Пестеля. Оживленный обмен фельдъегерями закончился вроде как его «окончательным» отречением в пользу Николая. Он прислал несколько «официальных» писем: в адрес Марии Федоровны, в котором напоминал, что она давно о его желании знала; к председателю Госсовета князю Петру Лопухину, упрекающее в несоблюдении его «воли»; к Николаю, с поименованием брата «величеством» и пожеланием оставить его при прежде занимаемом им месте и звании. Однако ожидаемого манифеста не прислал.

«Вскрыв письмо брата, – записал Николай, – удостоверился я с первых строк, что участь моя решена, – но что единому Богу известно, как воля Константина Павловича исполнится, ибо вопреки всем нашим убеждениям решительно отказывал в новом акте, упираясь на то, что, не признавая себя императором, отвергая присягу, ему данную, как такую, которая неправильно ему принесена была, не считает себя вправе и не хочет другого изречения непреклонной своей воли, как обнародование духовной императора Александра и приложенного к оному акта отречения своего от престола. Я предчувствовал, что, повинуясь воле братней, иду на гибель, но нельзя было иначе, и долг повелевал сообразить единственно, как исполнить сие с меньшею опасностью недоразумений и ложных наветов».

Однако полагали, что и этого уже довольно. Формальных поводов к дальнейшим проволочкам у правительства теперь не было – требовалась переприсяга новому самодержцу.

Как заметил Николай Ростовцеву: «Мой друг, можешь ли ты сомневаться, чтобы я любил Россию менее себя? Но престол празден, брат мой отрекается, я единственный законный наследник, Россия без царя быть не может. Что же велит мне делать Россия?» Когда его сыну, малолетнему Александру (будущему Александру II), флигель-адъютант Николая Александр Кавелин сообщил, что он теперь цесаревич, мальчик расплакался навзрыд.

Об окончательном отказе Константина еще 6 декабря стало известно в среде заговорщиков, которые традиционно, на квартире больного Рылеева провели совещание, на котором окончательно решились на выступление в день переприсяги – 14 декабря. Как за всех сделал вывод отставной гвардейский артиллерист Иван Пущин: «Если ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».

Было несколько вариантов: либо вывести отказавшиеся присягать Николаю части к Пулковским высотам, а Батенкову начать переговоры с новым самодержцем о воцарении Константина, либо захватить Зимний дворец с императорской семьей, что значительно облегчит те же переговоры. В случае неудачи планировали отступить к новгородским военным поселениям, чей мятежный дух был общеизвестен и где рассчитывали набрать сторонников.

Как писал Николаю уже после ареста сам Рылеев: «Когда достоверно узнали, что государь цесаревич отказался от престола, положено было не присягать вашему императорскому величеству, офицерам подать пример солдатам и, если они увлекутся, то каждому, кто сколько может, привести их на Сенатскую площадь, где князь Трубецкой должен был принять начальство и действовать смотря по обстоятельствам. Причем, однако ж, решено было стрельбы не начинать, а выждать выстрелов с противной стороны. Во всяком случае, не предполагали, чтобы солдаты стали стрелять против солдат, и поэтому надеялись более. Что дело кончится без кровопролития, что другие полки пристанут к нам и что мы в состоянии будем посредством Сената предложить вашему величеству или государю цесаревичу о собрании Великого Собора, на который должны были съехаться выборные из каждой губернии, с каждого сословия по два. Они должны были решить, кому царствовать и на каких условиях. Приговору Великого Собора положено было беспрекословно повиноваться, стараясь только, чтобы народным Уставом был введен представительный образ правления, свобода книгопечатания, открытое судопроизводство и личная безопасность. Проект конституции, составленный Муравьевым, должно было представить Народному Собору как проект».

Лукавил поэт. Он лично беседовал с Каховским и знал, что тот с маниакальным упорством желал «пожертвовать собой», но не абы из-за чего, а именно цареубийства ради. Бредивший идеей «нового Брута», он мечтал стать тираноубийцей. Как раз Рылеев с Бестужевым и уговаривали его «пожертвовать собою во имя идеи». Так что о «бескровности» заговорщики вовсе не думали.

Проблема была в том, что у заговорщиков не хватало «густых эполетов». Младшего офицерства было хоть отбавляй, но вот обер-офицеров и генералов – по пальцам перечесть. К тому же командир лейб-гвардии Семеновского полка генерал Шипов отказался участвовать в восстании, честно предупредив, что дал слово Николаю присягнуть ему вместе со своим полком.

Из негустого списка оберов «диктатором» выбрали полковника Сергея Трубецкого, имевшего репутацию не только ветерана тайных обществ, но и отчаянного храбреца (при Бородино он 14 часов простоял под огнем французов с поразившим всех спокойствием, «как будто играл в шахматы»). Батенков закусил губу – он сам мечтал стать диктатором или как минимум войти в состав Временного правительства вместе с Ермоловым, Сперанским и Мордвиновым. Не без того, конечно, чтобы потом попросить этих нужных на первом этапе господ освободить кресла, – что-то большевистское в нем проскальзывало. Единства в рядах декабристов не было никогда, ссоры, свары и даже дуэли преследовали романтиков бунта.

По мнению диктатора, реально заговорщики могли рассчитывать на Измайловский, Егерский, лейб-гренадерский, Финляндский, Московский полки, Морской экипаж.

Колебания отмечались в Преображенском полку, у кавалергардов.

Следует отметить, что в данном случае чистая математика неуместна – речь идет лишь о части младшего офицерства полков (оберов почти нигде не было) и части рот первых батальонов этих полков, ибо вторые батальоны стояли за городом. То есть нельзя просто плюсовать количество штыков и сабель – предполагалось, что нижние чины должны бунтовать по приказу своих офицеров. Тем вроде как все равно – кто б ни поп, тот и батька. Должны – не значит обязаны, тут уж все зависело от авторитета самих заговорщиков и противодействия старших офицеров. Поэтому заранее посчитать, на сколько именно человек можно рассчитывать в этой ситуации, было бессмысленно.

Выйти на Сенатскую площадь и заставить сенаторов не присягать Николаю, тем самым склонив своей решимостью остальные гвардейские полки на свою сторону, – на это был основной расчет. Как именно, какими путями, с какими силами – никто не знал, что делать с этим дальше – тем более. Предполагали ввязаться в бой, а там будь что будет. Промедление смерти подобно. Единства в формах и методах восстания не было.

Иными словами, вранье перед солдатами, блеф перед сенаторами, поза перед гвардией, штыки перед Николаем, безвыходное положение перед Константином – бери власть не от Милорадовича, а от заговорщиков и давай конституцию.

А для пущей убедительности были заготовлены Якубович с Каховским, которых в нужный момент должны были выпустить в качестве «тираноубийц». Никто ведь не мог предположить, что один из них только болтал о своей решимости, а второй настолько «был очарован» Николаем, что не только стрелять в него, а на последующих допросах как на духу все выкладывал государю о заговорщиках.

Были и более оригинальные мысли у заговорщиков. Рылеев предлагал зажечь Петербург в случае отступления, «чтобы и праха немецкого не осталось». Каховский утверждал, что «с этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только».

Интересную историю рассказывал о нем его приятель, известный публицист Николай Греч: «Он был в каком-то пансионе в Москве, в 1812 году, когда вступили туда французы. Пансион разбежался, и Каховский остался где-то на квартире. В этом доме поселились французские офицеры и с мальчиком ходили на добычу. Однажды приобрели они несколько склянок разного варенья. Нужно было откупорить. За это взялся Каховский, но как-то неосторожно засунул палец в горлышко склянки и не мог его вытащить. Французы смеялись и спрашивали, как он освободит свой палец. „А вот как!“ – сказал мальчик и, размахнувшись, разбил склянку об голову одного француза. Его поколотили за эту дерзость и выгнали».

Еще один интересный факт. Подпоручик Яков Ростовцев, признавшийся великому князю в существовании заговора и будущего восстания, явился к Рылееву и сообщил ему о своем предательстве. Именно так он представлял себе понятие о чести. Николай Бестужев на это отозвался: «Ростовцев хочет ставить свечку и Богу, и сатане. Николаю он открывает заговор, перед нами умывает руки признанием…»

Со своей стороны Николай тоже не сидел без дела. 6 декабря к нему прибыл от графа Дибича полковник лейб-гвардии Измайловского полка барон Александр Фредерикс. В письме Дибич извещал «о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю империю, от Петербурга на Москву и до второй армии в Бессарабии». В письме упоминались конкретные фамилии – Муравьев, Бестужев, Рылеев и пр. При этом Дибич взял на себя смелость и приказал арестовать командира Вятского полка полковника Пестеля (арестован в Тульчине накануне восстания в Петербурге).

Вслед за этим при дворе появился сам Аракчеев и, несмотря на сложные отношения с новым императором и весьма вероятную свою отставку, поставил его в известность о доносах Александру о заговорщиках.

Секрет Полишинеля – о многочисленных обществах и заговорах только ленивый не судачил в Петербурге, а списки инсургентов у Милорадовича хранились на видном месте (у Константина они тоже были от Дибича, который не знал об отречении, но цесаревич скромно о них умалчивал).

В своих записках Николай счел должным разволноваться: «Тогда только почувствовал я в полной мере всю тягость своей участи и с ужасом вспомнил, в каком находился положении. Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полною властью, с опытностью, с решимостью – я не имел ни власти, ни права на оную; мог только действовать чрез других, из одного доверия ко мне обращавшихся, без уверенности, что совету моему последуют; и притом чувствовал, что тайну подобной важности должно было наитщательнейше скрывать от всех, даже от матушки, дабы ее не испугать, или преждевременно заговорщикам не открыть, что замыслы их уже не скрыты от правительства. К кому мне было обратиться – одному, совершенно одному без совета!»

Понятно, что самодержец сгущал краски. Все он прекрасно знал и без Дибича с Аракчеевым. Другое дело, что реальных сил у него действительно не было, а бороться с заговорщиками должен был именно тот, который никак не хотел самого Николая подпускать к трону, – граф Милорадович, как генерал-губернатор столицы, хотя тот показал графу письмо Дибича.

То есть версия о том, что объективно декабристы действовали в пользу Константина с Милорадовичем (против Николая) с их ведома, или как минимум при их странном попустительстве, еще раз обретает реальные формы. Тем более учитывая тот факт, что Милорадович пальцем не шевельнул в следующие четыре дня до восстания на Сенатской площади, чтобы его предотвратить. Ни одного ареста.

Николай замечает: «Граф Милорадович должен был верить столь ясным уликам в существовании заговора и в вероятном участии и других лиц, хотя об них не упоминалось; он обещал обратить все внимание полиции, но все осталось тщетным и в прежней беспечности». Это уж вряд ли – ни о какой беспечности речи не шло. Милорадович знал, что делал, у него ведь «в кармане 60 тысяч штыков». Сильно ошибался в расчетах. А вероятнее всего, просто сдали нервы, и после отказа Константина он вообще опустил руки. «Я на него надеялся, а он губит Россию!» – сказал генерал. Его надежды рушились, но был еще шанс на выступление заговорщиков, которые смогут заставить цесаревича пересмотреть свое решение.

Ростовцев предсказал Николаю, что «Государственный совет, Сенат и, может быть, гвардия будут за вас; военные поселения и отдельный Кавказский корпус решительно будут против (об двух армиях ничего не умею сказать)».

Что мог противопоставить заговорщикам? Конницу? Саперов? Часть гвардии? Как они себя поведут, когда увидят своих товарищей с примкнутыми штыками на улицах Петербурга? Кинутся их поддерживать или защищать малоизвестного им, даже еще не коронованного самодержца?

Кроме того, его сильно смущали разговоры о том, что в будущее правительство прочат популярнейшего в империи генерала Ермолова. Его боевой Кавказский корпус – это уже серьезно, тут уже не Пугачев и не княжна Тараканова.

А пока Николай готовил собственный манифест о своем вступлении на престол. Готовил более чем оригинально. Первоначальный вариант писал историк Николай Карамзин, а дорабатывал его злейший враг Михаил Сперанский, который и угодил в ссылку на основании карамзинской «Записки о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». В ней историк требовал «больше мудрости охранительной, нежели творческой», что и сподвигло Александра отправить реформатора Сперанского в отставку. Однако в нынешней критической ситуации Николаю было не до сантиментов, и он впрягал в государственную телегу одновременно коня и трепетную лань.

12 декабря он написал в письме находившемуся еще в Таганроге генерал-адъютанту Петру Волконскому: «Воля Божия и приговор братний надо мной совершается!

14-го числа я буду государь или мертв. Что во мне происходит, описать нельзя; вы, вероятно, надо мной сжалитесь – да, мы все несчастные – но нет несчастливее меня! Да будет воля Божия!»

В письме к Дибичу записал: «Послезавтра поутру я – или государь, или без дыхания. Я жертвую собою для брата, счастлив, если как подданный исполню волю его. Но что будет в России? Что будет в армии? Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю… как все сошло; вы также не оставите меня уведомить о всем, что у вас вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова. К нему надо будет под каким-нибудь предлогом и от вас кого выслать… я, виноват, ему менее всего верю».

Манифест князя Трубецкого

В Манифесте Сената объявляется:

1. Уничтожение бывшего правления.

2. Учреждение временного, до установления постоянного, выборными.

3. Свободное тиснение, и потому уничтожение цензуры.

4. Свободное отправление богослужения всем верам.

5. Уничтожение права собственности, распространяющейся на людей.

6. Равенство всех сословий перед законом, и потому уничтожение военных судов и всякого рода судных комиссий, из коих все дела судные поступают в ведомства ближайших судов гражданских.

7. Объявление права всякому гражданину заниматься чем он хочет, и потому дворянин, купец, мещанин, крестьянин все равно имеют право вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание, торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов. Приобретать всякого рода собственность, как то: земли, дома в деревнях и городах; заключать всякого рода условия между собою, тягаться друг с другом пред судом.

8. Сложение подушных податей и недоимок по оным.

9. Уничтожение монополий, как то: на соль, на продажу горячего вина и проч., и потому учреждение свободного винокурения и добывания соли, с уплатой за промышленность с количества добывания соли и водки.

10. Уничтожение рекрутства и военных поселений.

11. Убавление срока службы военной для нижних чинов, и определение оного последует по уравнении воинской повинности между всеми сословиями.

12. Отставка всех без изъятия нижних чинов, прослуживших 15 лет.

13. Учреждение волостных, уездных, губернских и областных правлений и порядка выборов членов сих правлений, кои должны заменить всех чиновников, доселе от гражданского правительства назначенных.

14. Гласность судов.

15. Введение присяжных в суды уголовные и гражданские.

Учреждает правление из 2-х или 3-х лиц, которому подчиняет все части высшего управления, то есть все министерства, Совет, Комитет министров, армия, флот. Словом, всю верховную, исполнительную власть, но отнюдь не законодательную и не судную. Для сей последней остается министерство, подчиненное временному правлению, но для суждения дел, не решенных в нижних инстанциях, остается департамент Сената уголовный и учреждается гражданский, кои решают окончательно, и члены коих останутся до учреждения постоянного правления.

Временному правлению поручается приведение в исполнение:

1. Уравнение прав всех сословий.

2. Образование местных волостных, уездных, губернских и областных правлений.

3. Образование внутренней народной стражи.

4. Образование судной части с присяжными.

5. Уравнение рекрутской повинности между сословиями.

6. Уничтожение постоянной армии.

7. Учреждение порядка избрания выборных в Палату представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение.

Момент истины

Роковой понедельник начался для бодрствующего Николая сразу после полуночи. Накануне вечером на заседании Госсовета были в очередной раз оглашены письма об отречении Константина и зачитан новый манифест двух ненавидящих друг друга общественных деятелей о восшествии на престол Николая. «Я выполняю волю брата Константина Павловича!» – заявил новый самодержец. Госсовет уже не возражал.

Перед самым сном, в час пополуночи, он сказал своей супруге: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется умереть, – умереть с честью!» Будущая императрица пообещала.

Никакого пафоса. Николай и не думал пугать жену и тем более рисоваться перед нею. Наступающий день таил для них вполне реальную опасность для жизни. Шутить никто не собирался, он знал, что среди заговорщиков найдутся «тираноубийцы». Если он хочет быть императором, он должен доказать это в критической ситуации и быть достойным своего кумира – Петра Великого. Для него наступал момент истины, к которому никто никогда Николая не готовил. Его поведение 14 декабря – исключительно заслуга собственной воли, мужества и твердости духа внука великой Екатерины.

Николай еще досматривал свой последний сон (сон охранял стоявший в дворцовом карауле корнет лейб-гвардии Конного полка князь Александр Одоевский, декабрист), когда у заговорщиков уже начал рушиться их и без того нечетко выстроенный план. Пришедший в шесть утра к Бестужеву «отважный кавказец» Якубович отказался штурмовать Зимний дворец под предлогом того, что «предвидел, что без крови не обойдется». Как будто он полагал, что это должно сопровождаться цветами.

Именно Якубович должен был возглавлять моряков Гвардейского экипажа. Без него они могли и не выступить. Тогда же стало известно о том, что командир 12-го егерского полка полковник Александр Булатов также отказался выводить своих людей из казарм. Можно было обойтись и без этих ренегатов, еще была надежда на успех. Начальник штаба заговорщиков поручик лейб-гвардии Финлядского полка князь Евгений Оболенский в седьмом часу уехал по казармам поднимать людей (Измайловский и Московский полки).

В это время Николай одевался к выходу. Вошедшему Бенкендорфу он заметил: «Сегодня вечером, быть может, нас обоих не будет более на свете; но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг». Генерал отметил решимость в голосе императора. Вступающий на трон был собран, суров, холоден.

На всякий случай проштрафившийся чеканкой «не той» монеты Егор Канкрин распорядился по-тихому закрыть до ночи «кабаки, штофные подвалы и магазейны». Потом будем праздновать.

В начале восьмого в Сенате только начинали зачитывать те же бумаги, которые накануне читали в Госсовете. Еще можно было все успеть.

Около 8 утра присягнул Сенат и Святейший синод у себя, генералы и полковые командиры – в Зимнем дворце. В 8.30 – Конная гвардия, подшефная Константина, первая военная часть. Около 10 часов – 1-й батальон Преображенского полка.

Прибыл волнующийся Милорадович доложить, что «все под контролем», хотя и в помине ничего у него не было под контролем. Несколько обеспокоил командующий гвардейской артиллерией генерал-майор Иван Сухозанет, сообщивший Николаю, что в гвардейской конной артиллерии «офицеры оказали сомнение в справедливости присяги, желая сперва слышать удостоверение сего от Михаила Павловича, которого считали удаленным из Петербурга, как будто из несогласия его на мое вступление. Многие из сих офицеров до того вышли из повиновения, что генерал Сухозанет должен был их всех арестовать. Но почти в сие же время прибыл наконец Михаил Павлович, которого я просил сейчас же отправиться в артиллерию для приведения заблудших в порядок».

Как раз примчался Михаил.

– Ну, ты видишь, что все идет благополучно, – сказал Николай, – войска присягают, и нет никаких беспорядков.

– Дай Бог, – хмуро отозвался брат, – но день еще не кончился.

Как накаркал. Все только начиналось. Около одиннадцати ворвался начальник штаба Гвардейского корпуса генерал-майор Александр Нейдгардт, огорошив вестью о том, что взбунтовался Московский полк, ранены командир полка генерал-майор Петр Фредерикс и командир 1-й Гвардейской пехотной бригады генерал-майор Василий Шеншин.

В полку действовали штабс-капитаны Михаил Бестужев и князь Дмитрий Щепин-Ростовский. Они подняли свои роты около девяти часов вопросом: «Ребята, вы присягали государю императору Константину Павловичу, крест и Евангелие целовали, а теперь будем присягать Николаю Павловичу?! Вы, ребята, знаете службу и свой долг!» И то и другое ребята знали, но столь витиеватого подхода поначалу не поняли. Тогда князь уточнил: «Ребята, все обман! Нас заставляют присягать насильно. Государь Константин Павлович не отказался от престола, а в цепях находится; его высочество шеф полка (Михаил. – Авт.) задержан за четыре станции и тоже в цепях, его не пускают сюда». Более того, приехавший Александр Бестужев добавил, что Константин жалует их 15-летней службой и обещает добавить жалованья.

Ну как тут не поверить своим офицерам, столь убедительно врущим? Конечно, ребята готовы были за командирами в огонь и в воду. «Преторианская гвардия» собиралась спасать законную власть. Какая там «конституция».

Возбужденные толпы стали хватать оружие и боевые патроны, выскакивать на набережную Фонтанки. Как раз в этот момент прибыли генералы и бросились им наперерез. Фредерикс (одиннадцать орденов за храбрость при Аустерлице, Бородино, Лейпциге, Кульме) кинулся к Бестужеву: «Что вы делаете?» Тот отстранил его: «Убьют вас, сударь!» Генерал отшатнулся, и тут подскочил донельзя взвинченный князь Щепин и рубанул командира полка саблей по голове. Пролилась первая кровь 14 декабря.

Полковник Павел Хвощинский (бывший член Союза благоденствия, три ордена за битвы при Борисове, Полоцке, Чашниках и в заграничных походах) попытался успокоить страсти, нормально поговорить с солдатами, чтобы не доводить дело до военно-полевого суда. Разошедшийся Щепин трижды рубанул бывшего соратника. Потом жахнул татарской саблей генерала Шеншина (шесть орденов и золотая шпага «За храбрость», прошел три войны, получил четыре ранения). Потом радостно развернулся к Бестужеву: «К черту конституцию!» Кровь уже вовсю туманила его мозг. Даешь русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

В это время со стороны Семеновского моста в казармы к московцам въезжал великий князь Михаил. Во дворе строились четыре роты солдат, которые остались после ухода бунтующих рот Бестужева и Щепина и которых приехали увещевать уже генералы Воинов и Бистром. Как писал сам Михаил: «Великого князя встретило громкое ура.

– Как же нам сказали, что ваше высочество в оковах? – кричали солдаты.

– Вы видите, стало, как вас гнусно обманули, – отвечал великий князь и, объяснив им все обстоятельства в истинном виде, с таким же, как прежде в конной артиллерии, ручательством, спросил, готовы ли они теперь по долгу своему присягнуть законному государю русскому, императору Николаю Павловичу?

– Рады стараться, – было единодушным ответом убежденных солдат.

– А чтоб доказать вам, – продолжал великий князь, – что вас обманывали и что от меня вы слышали одну сущую правду, я сам вместе с вами присягну.

И точно, велев офицерам, повторяя слова присяги, ходить по рядам, чтобы следить, как исполняется это нижними чинами, он сам стал возле священника и тут же, на дворе, под открытым небом, посреди солдат и вместе с ними произнес присягу верноподданничества новому императору, – присягу, которая, по особенному стечению обстоятельств, была вообще первою еще в его жизни.

– Теперь, ребята, – сказал он, – если нашлись мерзавцы, которые осрамили ваш мундир, докажите же, что между вами есть и честные люди, которые присягали не понапрасну и готовы омыть это посрамление своею кровью; я поведу вас против вашей же братьи, которая забыла свой долг».

В квартире Рылеева в начале одиннадцатого собрались Пущин, прапорщик Гвардейского Генерального штаба Степан Палицын, Кюхельбекер и Одоевский. Начали считать: Измайловский присягнул – вычитаем, не присягнули еще – Московский, Финляндский, Экипаж, лейб-гренадеры – складываем. Разбежались по полкам спасать ситуацию.

Тем временем Николай строил в Зимнем дворце караул Финляндского полка. Спросил, присягали ли финляндцы. Присягали. Кому? Ответили просто – вам. «Кому вам?» – самодержец обозначил металл в голосе (школа Ламздорфа). Отчеканили: «Государю императору Николаю Павловичу!» Смягчился. Посмотрел сочувственно на нижних чинов. «Ребята, московские шалят; не перенимать у них и свое дело делать молодцами! Готовы ли вы за меня умереть?» Служивые, как всегда, были «рады стараться» умирать за своего государя.

Момент ключевой – сомнительный личный караул делал бессмысленными все усилия по противодействию бунтовщикам. В любой момент мог раздаться выстрел в спину или вонзиться предательская шпага. Он посмотрел в глаза солдатам, зыркнул на офицеров – ели его глазами. Эти не сдадут. «Рады стараться». Тогда вперед, будем бороться. Только тогда повернулся к ним спиной.

В 11.30 на Дворцовую площадь влетел батальон верных преображенцев во главе с полковником Василием Микулиным (будущий командир полка), встретив императора громовым «ура!». На тот момент это было единственное надежное подразделение Николая. «Минуты единственные в моей жизни! Никакая кисть не изобразит геройскую, почтенную и спокойную наружность сего истинно первого батальона в свете, в столь критическую минуту», – признавался впоследствии музе Клио император.

Взял себя в руки, пошли четкие приказы – генерал-майора Степана, генерала Воинова – к московцам. Стрекалова к Преображенскому – выводить из казарм; флигель-адъютанта командира Кавалергардского полка генерала Степана Апраксина – к кавалергардам, поднимать полк и вести сюда. Самому? Сам с батальоном решил идти туда, где было опаснее всего, – на Сенатскую площадь. Лично. Располагая сотнями генералов и тысячами полковников, ежесекундно рискуя получить пулю. Но именно в этот момент он становился настоящим императором.

Примчался всклокоченный Милорадович, наконец-то понявший, что у него «пустой карман»: «Дело плохо; они идут к Сенату, но я буду говорить с ними». Император уныло взглянул на несостоявшегося «делателя королей» и махнул рукой – лучше отправляйтесь, граф, к конногвардейцам. Время шло к полудню.

Дело было действительно плохо. На площади в каре уже стояли мятежные роты московцев. Ожидалось прибытие моряков Гвардейского экипажа. Собирался любопытствующий народ. Любимые зрелища россиян: свадьба, пожар и драка. Дело шло к драке. Этого нельзя было пропустить даже в понедельник, день тяжелый. Не подходя близко к каре, народ толпился у огороженного забором строящегося здания Исаакиевского собора и у Сената, поощрял служивых ободряющими репликами. Крики «Ура, Конституция!» живо обсуждались, и толпа пришла к выводу, что приветствуют супругу Константина. Она полька, а у этих поляков такие затейливые имена.

Погода была противной. До пяти градусов ниже нуля, но промозглый ветер с Финского залива продирал до костей. Согреться опять же было нечем. Канкрин закрыл все «кабаки, штофные подвалы и магазейны». Каре московцев послушно коченело (никто солдат не предупреждал, сколько придется ждать, все стыли в мундирах, а не в шинелях), подогревая себя лишь периодическими криками «ура!». «Страшно далекие от народа» офицеры Оболенский, Пущин, Александр Бестужев, Рылеев (в штатском) ходили внутри каре, боясь смотреть друг другу в глаза и не понимая, что делать дальше. Диктатор Трубецкой не появлялся. Петр Бестужев обратился к брату Михаилу с традиционным русским вопросом «доколе?». Тот обреченно ответил: «Ничего, мой милый, мы вышли, воротиться поздно!»

Конные жандармы попытались было оттеснить народ подальше от каре, из него выскочили несколько солдат, прокололи лошадь штыком, двинули прикладом жандармов по спине, выдернули из седла.

В первом часу пополудни из казарм на площадь (казармы были рядом) прибыл не более чем эскадрон конногвардейцев (30–40 всадников). Остальной полк без всякого энтузиазма собирался. Странная деталь – зима в столице, гололед, но никто не удосужился подковать лошадей.

Время шло. Прибывший на Сенатскую площадь Милорадович мялся. Никто не мог упрекнуть в трусости блистательного генерала, любимца Суворова, прошедшего с ним итальянский и швейцарский походы (возглавлял авангард), насмерть стоявшего при Бородино на правом фланге 1-й армии, во главе русских войск преследовавшего отступавших французов (56 лет, из которых 37 в многочисленных войнах, грудь в орденах, золотые шпаги за храбрость). Но здесь было, во-первых, крушение всех его надежд на обеспеченную и безбедную старость (гвардейский бунт в столице, где он генерал-губернатор, априори ставил жирный крест на его карьере), во-вторых, русское каре, не вражеское. Офицеры, отцов которых он водил в атаки, солдаты, сами в этих атаках грудью его прикрывавшие. Гордость России – ее гвардия.

Он смущенно обратился к командующему конногвардейцами генерал-адъютанту Алексею Орлову: «Пойдемте вместе поговорим с бунтовщиками». Граф (в боях с 1805-го до взятия Парижа) благоразумно отказался – у самого младший брат генерал-майор Михаил Орлов (также герой Отечественной войны) среди декабристов. Да и глупо просто так подставлять лоб под вполне реальную пулю. Тем более когда еще не подошел весь твой полк. «Я оттуда, последуйте моему совету, граф, не ходите. Тем людям необходимо совершить преступление. Не следует давать им повода».

Пылкий серб Милорадович вспыхнул: «Что это за генерал-губернатор, который не может пролить свою кровь, когда он должен ее пролить…» Он уже чувствовал себя обманутым со всех сторон и обреченным.

Кинулся его адъютант, подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Александр Башуцкий, умоляя подождать подхода конногвардейцев (в полку хватало сторонников заговорщиков, они, как могли, саботировали выход из казарм). Граф просто взорвался: «Я ждал двадцать три минуты и не жду более! Дайте мне лошадь». Добавил зло, уже по-гвардейски, обращаясь к Орлову: «Я не хочу вашего, мать-перемать, полка! Да я и не хочу, чтоб этот день был запятнан кровью… я кончу один это дело!» Кликнул Башуцкого и помчался навстречу своей смерти. Он шел ва-банк: либо ликвидирует то, что сам же соорудил желанием быть «делателем королей», либо погибнет с честью.

Было 12.30. В каре напряглись. Любовь солдат к популярному генералу была общеизвестной (Милорадович тоже об этом знал, на что и рассчитывал), он мог серьезно поколебать замерзшие умы гвардейцев. Медленно проплывая на лошади сквозь оцепление московцев, Милорадович, грудь колесом, ордена навыкат, вопрошал: «Солдаты! Солдаты! Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом?» Каре безмолвствовало. Это были солдаты новых рекрутских наборов, в Наполеоновских войнах не участвовавшие и благоговевшие перед овеянным славой генералом. Участвовали некоторые офицеры, которые угрюмо молчали внутри каре. Момент был критический, обе стороны это понимали.

К генералу подскочил князь Оболенский, обходящий с патрулем каре со стороны Зимнего дворца. «Ваше сиятельство, извольте отъехать и оставить в покое солдат, которые делают свою обязанность». Милорадович лишь встряхнул кудрями: «Почему ж мне не говорить с солдатами?» Ну, не стаскивать же героя из седла. Князь вырвал у ближайшего гвардейца ружье и попытался кольнуть лошадь штыком. В этот момент из-за спин солдат к генералу уже тянулась рука Каховского. С заряженным пистолетом. Грянул выстрел. Испуганная лошадь дернулась, и штык Оболенского скользнул не в ее круп, а в бок Милорадовичу. Как копье римского легионера Лонгина в бок Спасителя.

Весь фас каре ахнул и… дружно пальнул. Не прицельно, просто в воздух, убивая в себе страх. Легендарный генерал, более чем в пятидесяти сражениях не получивший ни царапины, сползал с лошади на руки трясущемуся Башуцкому. Генерал был тяжел. Адъютант что-то проорал в толпу обомлевших зевак, из которой выскочили четверо каких-то людей и помогли ему тащить раненого. Очень хотелось бы посмотреть им в глаза (Башуцкий не запомнил их) – пока несли, у Милорадовича успели стащить ордена. Отнесли неподалеку в конногвардейские казармы. Врачи, извлекая из легких пулю, показали ее умирающему, который простонал: «О, слава Богу! Это пуля не солдатская! Теперь я совершенно счастлив!»

Николай с преображенцами только подходил к площади, когда флигель-адъютант полковник князь Андрей Голицын сообщил ему о том, что Милорадович смертельно ранен. Государь слышал выстрел, смертельно побледнел, но не остановился и дошел до угла Вознесенской улицы. Навстречу ему шел офицер Нижегородского драгунского полка с вызывающей у Николая резкое раздражение черной повязкой на голове, как у разжалованного пирата. То был «отважный кавказец» Якубович, который всех уверял, что лично пристрелит самодержца, дайте только возможность. Возможность шла ему навстречу, не прячась.

Николай пишет: «Огромные черные глаза и усы и вся наружность имели что-то особенно отвратительное. Подозвав его к себе, узнал, что он Якубовский, но, не знав, с какой целью он тут был, спросил его, чего он желает. На сие он мне дерзко сказал:

– Я был с ними, но, услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам.

Я взял его за руку и сказал:

– Спасибо, вы ваш долг знаете».

Якубович на всякий случай тоже ставил свечки и богу, и сатане. Никаких потребностей убивать государя у этого позера и отчаянного вруна не было.

Было около 13.00. Со стороны Исаакиевской площади галопом наконец-таки выскочили конногвардейцы (полтора часа добирались из казарм, расположенных в полуверсте от Сената). Николай стиснул зубы: потом разберемся. Скомандовал: коннице спиной к Адмиралтейству (прикрыть направление на Зимний), роте преображенцев с полковником Николаем Исленьевым – закрыть подходы к наплавному Исаакиевскому мосту (очень мудрое решение – за мостом казармы финляндцев, часть из которых не присягнула императору), остальным (считаные десятки штыков) попытаться окружить площадь.

Получасом ранее в бригаде Гвардейского экипажа матросы отказались присягать Николаю. Комбриг генерал Шипов распорядился арестовать командиров рот, все послушно отдали сабли, зная, что подготовленные ими матросы эти сабли принесут вместе с головой комбрига. Шипов благоразумно удалился в канцелярию, оставив бесновавшихся «братушек», которым достаточно было только искры. Она прозвучала с другого берега Невы в виде нестройного залпа фаса каре в воздух. Мичман Петр Бестужев взвился: «Ребята! Что вы стоите! Слышите стрельбу? Это ваших бьют!»

Для русского уха не надо другого приказа. Когда «наших бьют», на пути лучше не стоять. Другому брату капитан-лейтенанту Николаю Бестужеву надо было только указать направление, где «били»: «За мной! На площадь! Выручать своих!» В этот момент весь Гвардейский экипаж, включая тех, кому плевать было на Константина и Николая, вместе взятых, в полном составе, с ротными и взводными командирами, даже теми, кто вообще не определил для себя, что вообще кругом происходит, рванул из ворот казармы. Шипов только захлопнул окно канцелярии, чтобы в припадке чувств не пальнули.

Тысяча сто отчаянных голов со штыками наперевес неслись по набережной Екатерингофского канала к Галерной улице, туда, где «наших били». Им в этот момент лучше было не попадаться. Николаю не повезло (или, наоборот, очень повезло), не хватило сил, чтобы перекрыть Галерную.

В это же время (около 13.00) по диагонали от каре со стороны Петропавловской крепости по льду Невы к восставшим летела 1-я рота лейб-гренадеров под командованием поручика Александра Сутгофа. Только одна рота, которая присягнула утром вместе со всем полком. Остальные остались в казарме. Громадные обстоятельные усатые дяди, с полными сумками патронов и запасом хлеба, насквозь прошли через крепость (караул в ней несли их же товарищи, которые просто отвернулись) и вышли на Неву. Лед под ними застонал. Задерживать этих гигантов никто даже не пытался. Они вышли к площади от водопоя Конной гвардии и присоединились к фасу каре со стороны набережной. По Галерной выскочили запыхавшиеся моряки, выстроившиеся к забору перед Исаакием. Таким образом, к 13.30 на площади собрались уже более 2 тысяч восставших против пока еще численного меньшинства правительственных войск.

В свою очередь и толпа зевак не оставалась пассивной. В правительственные войска летели камни, поленья, слышались оскорбления в адрес императора. Полковника лейб-гвардии Гусарского полка Иллариона Бибикова, которого Николай послал выяснить вопрос, почему Финляндский полк медлит с прибытием, отдубасили поленом по спине.

Николай также стягивал верные войска. Подошли два эскадрона коннопионеров, пять эскадронов конногвардейцев, 2-й батальон преображенцев. С большим опозданием пришел Измайловский полк (часть его отказалась присягать, уговаривать отправился генерал Василий Левашов). Семеновский полк был отправлен перекрывать улицы вокруг Исаакия, отправили за артиллерией, два батальона верных саперов ушли к Зимнему. Государь нервничал, оставил командование на Михаила и сам отправился ко дворцу. Там семья. «Между тем, видя, что дело становится весьма важным, и не предвидя еще, чем кончится, послал я Адлерберга с приказанием шталмейстеру князю Долгорукову приготовить загородные экипажи для матушки и жены и намерен был в крайности выпроводить их с детьми под прикрытием кавалергардов в Царское Село». Дочери Мария, Ольга и Александра в это время находились в Аничковом дворце, наследника Александра его воспитатели полковник Александр Кавелин и капитан Карл Мердер на обычной извозчичьей карете (для конспирации) отвезли в Зимний в Голубую гостиную, где находилась императрица.

Тем временем (в 13.40) со стороны Сената конногвардейцы предприняли авантюрную атаку на каре. Ситуации глупее не придумаешь. Неподкованные лошади скользили, копыта разъезжались, народ хохотал. К тому же у конников были неотпущенные (незаточенные) палаши. В каре подумали, что конногвардейцы присоединяются к ним, и стали их приветствовать криками «Ура, Константин!», Когда в ответ услыхали «Ура, Николай!», пальнули по скользящим конникам (несколько раненых, ротмистру Осипу Велио прострелили локоть, из-за чего он потом лишился руки). Следует заметить, что кавалергарды, изо всех сил не спешившие на площадь, точно с таким же энтузиазмом и атаковали – шагом, без всякого желания. Оно и понятно: лошадь, если не сумасшедшая, даже в бою на штык не пойдет. Тем более тут – свои, кого рубить-то? Когда стало ясно, что это не кавалергарды, а коровы на льду, Михаил Бестужев кинулся к фасу: «Не сметь стрелять!» Этим он спас не один десяток конников, представлявших собой в этот момент в десятке шагов от каре прекрасные мишени даже для слепых.

После 14.00 пошла вторая волна восставших. В Финляндском полку, который почти весь присягнул, выступил взвод поручика барона Андрея Розена, пришедший из караула и еще не успевший присягнуть. Поручик отказался идти на поддержку Николая с генерал-лейтенантом Евгением Комаровским и собрал возле себя почти три роты финляндцев. Полк раскололся и разбежался в разные стороны. Роты Розена пошли с Васильевского острова прямо к наплавному Исаакиевскому мосту, однако его предусмотрительно перекрыли преображенцы. Два часа и те и другие стояли по разные стороны моста, не желая испытывать судьбу.

Зато пожелали лейб-гренадеры. 2-я рота (900 человек) под командованием поручика Николая Панова также через Неву вышла на левый берег, но не по диагонали, а прямо, к Мраморному дворцу и Марсову полю, пошли по Миллионной. Император не зря опасался. Гренадеры шли именно к Зимнему дворцу. Панов был умнее и тактически грамотнее своих коллег.

Однако не зря Николай в свое время баловал своих саперов. Они грудью стали в Зимнем на защиту государя (до 1917 года было еще далеко). Тысяча саперов полковника Геруа готовы были драться насмерть. Для Николая они стали теми же, что и Семеновский и Преображенский полки во время стрелецкого бунта для его идола Петра I. Захвати гренадеры дворец и семью, переговоры с восставшими пошли бы уже куда как сложнее.

Но Панов же не самоубийца, он понял, что не успел, и увел гренадеров на Сенатскую площадь. На Адмиралтейском бульваре они столкнулись с тем, кого хотели убить – с Николаем, едущим навстречу почти без всякой охраны (несколько кавалергардов с ним). Было 14.30.

«Не доехав еще до дома Главного штаба, увидел я в совершенном беспорядке со знаменами без офицеров Лейб-гранадерский полк, идущий толпой, – вспоминал он. – Подъехав к ним, ничего не подозревая, я хотел остановить людей и выстроить; но на мое – «Стой!» отвечали мне:

– Мы – за Константина!

Я указал им на Сенатскую площадь и сказал:

– Когда так, – то вот вам дорога.

И вся сия толпа прошла мимо меня, сквозь все войска, и присоединилась без препятствия к своим одинако заблужденным товарищам. К счастию, что сие так было, ибо иначе бы началось кровопролитие под окнами дворца, и участь бы наша была более, чем сомнительна. Но подобные рассуждения делаются после; тогда же один Бог меня наставил на сию мысль».

Это потом Николай описывал это спокойно. В тот момент достаточно было какого-нибудь «каховского» в рядах гренадеров, чтобы одним выстрелом решить исход всего восстания. Николай был в их руках. И именно тогда ему надо было становиться императором – «вот вам дорога!». Глазом не моргнув.

900 гренадеров, разбросав штыками егерей, измайловцев и преображенцев, вошли на площадь и присоединились к каре, увеличив силы повстанцев до 3100. Но число правительственных войск уже увеличилось до 12 тысяч. Теснота на площади создалась неописуемая.

Командир лейб-гренадерского полка полковник Николай Стюрлер долго шел со своими, уговаривая не бузить («Братцы, одумайтесь, на каторгу ведь пойдете»), попытался было отнять знамя, чтобы не позорили его. Прогнали. Он не отставал, шел до Сенатской площади (делал это не без пользы, одну из рот сумел увести от восставших князь Мещерский). Уже перед самым Медным всадником, как демон смерти, навстречу Стюрлеру вышел Каховский: «А вы, полковник, на чьей стороне?» Тот подтянулся: «Я присягал императору Николаю и остаюсь ему верным». Этого было достаточно. Декабристский киллер достал пистолет и грохнул в лицо гренадеру, Оболенский тут же ударил полковника шпагой. Совершенно потерявший голову Каховский схватил за грудки офицера свиты: кричи «Ура, Константин!». Юный офицер отказался – оба пистолета разряжены, ударил парня кинжалом. Его самого встряхнули. Тот потер виски снегом, кровавым. Чуть не разрыдался и сам повел офицера внутрь каре перевязывать рану.

15.00. Где Трубецкой? Диктатор еще утром понял, что весь его план полетел в тартары, и просто все это время кружил по прилегающим площадям, стыдясь то ли того, что происходит, то ли самого себя. Он видел все перемещения войск, но не стал (или не захотел) вмешиваться. Заходил то на квартиру Потемкиной, то к Бибикову, то в Главный штаб. Вероятнее всего, он просто сломался морально. Странно, но его поведение на последующих допросах говорит о достаточной психологической устойчивости, но тогда, когда надо было решать исход всего восстания и когда на успех еще были весьма ощутимые шансы, Трубецкого на месте не оказалось. Вряд ли в этом причина провала декабристов. Но существенную роль его отсутствие все же сыграло.

Тем временем подошла гвардейская артиллерия. Выяснилось, что без зарядов. Заряды хранились в специальной лаборатории, и выдать их могли только по особому распоряжению. Потребовались длительные препирательства и личное вмешательство генерала Сухозанета, чтобы боеприпасы выдали. Три пушки расположили со стороны Адмиралтейства, еще одно орудие перевезли к Конногвардейскому манежу, к Михаилу.

Николай вернулся на площадь и все не решался на резкие движения. Посылал к замерзшим и все более распалявшимся бунтовщикам генерала Воинова – прогнали и забросали камнями из толпы. Послал петербургского митрополита Серафима («Воины, успокойтесь! Вы против Бога и церкви поступили.,») – облаяли и чуть не накостыляли владыке. Пошел сам великий князь Михаил.

Как потом он сам писал: «Подъехав к рядам морского экипажа, великий князь приветствовал их обыкновенным начальничьим тоном, и из толпы мятежников раздалось дружное:

– Здравия желаем, ваше императорское высочество!

– Что с вами делается и что вы это задумали? – спросил он.

И люди стали объяснять, что две недели тому назад им объявили вдруг о смерти государя Александра Павловича, когда никто из них не слыхал еще и про его болезнь; потом заставили присягнуть государю Константину Павловичу, и они это исполнили безропотно; а наконец теперь, уверяя, будто Константин Павлович не захотел их присяги и отказался царствовать, заставляют их присягать опять другому государю.

– Можем ли же мы, ваше высочество, – продолжали они, – взять это на душу, когда тот государь, которому мы присягнули, еще жив, и мы его не видим? Если уж присягою играть, так что ж после того останется святого?

Великий князь напрасно усиливался уничтожить эти сомнения заверением, что Константин Павлович точно по доброй воле отрекся от престола; что он, великий князь, был личным тому свидетелем; что вследствие того и сам он присягнул уже новому государю и т. п.

– Мы готовы верить вашему высочеству, – отвечали несчастные жертвы, ослепленные настойчивыми внушениями своих начальников, – да пусть Константин Павлович сам придет подтвердить нам свое отречение, а то мы не знаем даже и где он».

В этом вся суть привлечения солдат к играм взрослых дядей. С одной стороны, никто и не собирался им объяснять, зачем следует умирать за своих офицеров. С другой – якобы томящийся в цепях Константин, прибудь он в столицу, вообще выбил бы решающий козырь из рук заговорщиков, и вопрос о восстании, вероятнее всего, был бы снят на годы вперед. Не захотел или именно этого и добивался? Крайними, конечно же, стали сами служивые, которых поставили под картечь за неудовлетворенные амбиции кучки «молодогвардейцев».

Михаил тоже был популярен и этим крайне опасен. Его надо было устранить. Но Каховский в полубреду. Зато у Кюхельбекера нервы оказались стальные, недаром Пушкин в лицеистские годы написал на него эпиграмму, стоившую поэту дуэли на черешневых косточках.

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно,

И стало мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.

Кюхля подскочил к великому князю с пистолетом (был заряжен уже отнюдь не косточками) и выстрелил. То ли порох отсырел, то ли осыпался с полки, но произошла осечка, спасшая Михаилу жизнь, не то точно было бы кюхельбекерно ему с выстрела в упор. Он писал: «Бродя между рядами, он не дрогнул, прицелился в нескольких шагах на брата своего государя; жизнь последнего была спасена только совокупным мгновенным движением трех матросов того же морского экипажа, который стоял в строю мятежников.

– Что он тебе сделал? – закричали они, и один вышиб из рук Кюхельбекера пистолет, а оба другие начали бить его прикладами своих ружей. Имена этих людей – Дорофеев, Федоров и Куроптев. По настоятельному ходатайству самого великого князя преступник подвергнут был наказанию слабейшему, нежели какое следовало по закону, а избавители его и их семейства щедро были им упокоены и обеспечены…»

Генерал-адъютант Илларион Васильчиков придвинулся к Николаю:

– Ваше величество, нельзя терять ни минуты, ничего не поделаешь, нужна картечь.

– Вы хотите, чтобы я пролил кровь моих подданных в первый день моего царствования?

– Чтобы спасти вашу империю.

«Эти слова меня снова привели в себя; опомнившись, я видел, что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти почти наверно все; или, пощадив себя, жертвовать решительно государством» – так объяснял Николай свои действия.

Есть и другая версия. К нему подъехал начальник Главного штаба 1-й армии граф Карл Толь и жестко сказал: «Ваше величество, прикажите очистить площадь картечью или отрекитесь от престола».

Труднейший выбор. Усеять путь к престолу трупами своих подданных, стать в их глазах «кровавым», окончательно озлобить дворянство и гвардию? Да и что скажет Европа? Плевать на «общественное мнение», но Священный союз, короли и императоры? Однако, если уж он хотел стать самодержцем, надлежало сделать и этот шаг.

Испробовал последний довод – послал к восставшим Сухозанета, чтобы тот сказал о «последнем доводе короля».

Шел пятый час противостояния. Темнело. Холодало (минус восемь градусов). Со стороны правительственных войск к бунтовщикам доносились крики: «Вы только до темноты продержитесь, а там мы пособим». Пособили ли? Стали совещаться, решили, что Трубецкой предатель, выбрали в диктаторы Оболенского. Он тоже не знал, что делать дальше. Командовать «в штыки» на батарею? Так ведь там свои, пойдут ли гвардейцы на гвардейцев? Чай не на французов.

Ждать было уже невозможно. Вернулся обстрелянный из пистолетов Сухозанет и грустно посмотрел на императора. Жребий был брошен. Требовалась Большая Кровь.

Николай не желал смотреть на эту мясорубку. Скомандовал стрелять и развернул лошадь к Зимнему дворцу. Фас каре сковал ужас – там не верили, что артиллеристы решатся лупить по ним.

Было 16.15. Поручик лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады Илья Бакунин (двоюродный дядя идеолога народничества Михаила Бакунина, неплохой поэт, переводил на французский пушкинское «Клеветникам России») махнул рукой. Тишина. Фейерверкер правофлангового орудия уронил пальник в снег и с дикими глазами смотрел на поручика: «Свои, ваше благородие…» Бакунин в ярости подскочил (он не видел, что императора сзади уже нет), пинком вышиб фейерверкера от ствола, сунул пальник…

Батарея дала залп. Николай Бестужев, вокруг которого сразу рухнуло семь солдат, писал, что «в эту минуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».

У фейерверкеров тряслись руки, целились как попало. Правофланговое брызнуло картечью аккурат в каре, сделав коридор из трупов, соседнее взяло выше и шарахнуло по Сенату, среди колонн которого засели зеваки (трупов черни потом никто даже не считал).

Все было кончено в считаные минуты. Разбитые повстанцы бросились на Английскую набережную, но там их стала рубить конница. К Сенату – оттуда ударила пушка Михаила. Бестужевы попытались было выстроить матросов на льду, чтобы повести на Петропавловскую крепость и закрепиться там, но два картечных выстрела их рассеяли, а ядра разбили лед, утащив на дно неизвестное число повстанцев. Об отходе на Пулковские высоты уже не могло быть и речи. Началось повальное бегство кто куда.

Бунт был подавлен. Остальное поручили Бенкендорфу, который в тот же день наконец-таки по известным всем спискам начал аресты. Наводить чистоту на залитых кровью и заваленных трупами улицах обязали городские власти. Навели так, как и положено в России. Обер-полицмейстер Дмитрий Шульгин приказал трупы бросать в Неву. Христианские души бросили как бездомных псов. Это посеяло настоящий ужас в обывателях – со стороны Васильевского острова много трупов примерзло ко льду, и брать воду в этом месте никто не решался до самого весеннего ледохода.

Век гвардейских переворотов закончился. Последний «котел янычаров» оказался продырявлен картечью.

Вечером того же дня Зимний дворец напоминал Смольный образца октября 1917 года – двери не закрывались, сновали флигель-адъютанты, донесения от Бенкендорфа и Васильчикова об арестах поступали постоянно. «Когда я пришел домой, комнаты мои были похожи на главную квартиру в походное время». Спать император в ту ночь вовсе не ложился. Николай написал командующему 1-й армией графу Фабиану Остен-Сакену и брату Константину письма приблизительно в одних и тех же выражениях: «Я ваш законный государь, и Богу было угодно, чтобы я стал самым несчастливым из государей, потому что я вступил на престол ценою крови моих подданных! Великий Боже, какое положение!»

Французский посол Огюст де Лаферронэ тем же вечером отправил депешу в Париж: «Думаю, нет необходимости объяснять, в какой степени это прискорбное событие потрясло императора. Но для тех, кто был свидетелем достойного поведения этого монарха, было очевидно его великодушие, его величественное спокойствие, его невозмутимое хладнокровие, которые восхищали с одинаковым энтузиазмом и войска, и старых генералов».

Начинаются царства с виселиц

Николай I – Константину Павловичу

Санкт-Петербург, 17 декабря 1825 г.

…Пишу вам несколько строк, только чтобы сообщить добрые вести отсюда. После ужасного 14-го мы, по счастью, вернулись к обычному порядку; остается только некоторая тревога в народе, она, я надеюсь, рассеется по мере установления спокойствия, которое будет очевидным доказательством отсутствия всякой опасности. Наши аресты проходят очень успешно, и у нас в руках все главные герои этого дня, кроме одного. Я назначил особую комиссию для расследования дела; она состоит из военного министра, Михаила Кутузова, Левашева, Бенкендорфа и Александра Голицына… Впоследствии для суда я предполагаю отделить лиц, действовавших сознательно и предумышленно, от тех, кто действовал как бы в припадке безумия.

Константин Павлович – Николаю I

Варшава, 20 декабря 1825 г.

…Великий боже, что за события! Эта сволочь была недовольна, что имеет государем ангела, и составила заговор против него! Чего же им нужно? Это чудовищно, ужасно, покрывает всех, хотя бы и совершенно невинных, даже не помышлявших того, что произошло!.. Генерал Дибич сообщил мне все бумаги, и из них одна, которую я получил третьего дня, ужаснее всех других: это та, в которой о том, как Волконский призывал приступить к смене правления. И этот заговор длится уже 10 лет! как это случилось, что его не обнаружили тотчас или уже давно?

Провал декабрьской аферы предопределил и еще более авантюрный провал мятежа Черниговского полка через месяц под Киевом, так же стремительно подавленный, но уже малой кровью. Число арестованных было огромным, Петропавловская крепость всех не вмещала, были забиты все гауптвахты. Некоторых из заговорщиков привозили их родственники, многие являлись сами. Через пять дней после событий на Сенатской площади Николай I особым манифестом объявил амнистию всем рядовым участникам выступления и учредил Верховный уголовный суд для ведения процесса над офицерами-заговорщиками.

«Я увидела в нем как бы совсем нового человека», – писала в своем дневнике 15 декабря императрица Александра Федоровна.

«Эта ужасная катастрофа придала его лицу совсем другое выражение», – отмечала «мамаша» Мария Федоровна, которая теперь была совершенно отодвинута на задворки политики.

«Сквозь тучи, затемнившие на мгновение небосклон, – столь поэтично заметил 20 декабря 1825 года Николай I французскому посланнику графу Лаферронэ, – я имел утешение получить тысячу выражений высокой преданности и распознать любовь к отечеству, отмщающую за стыд и позор, которые горсть злодеев пытались взвесть на русский народ. Вот почему воспоминание об этом презренном заговоре не только не внушает мне ни малейшего недоверия, но еще усиливает мою доверчивость и отсутствие опасений. Прямодушие и доверие вернее обезоружает ненависть, чем недоверие и подозрительность, составляющие принадлежность слабости… Я проявлю милосердие, много милосердия, некоторые скажут, слишком много; но с вожаками и зачинщиками заговора будет поступлено без жалости и без пощады. Закон изречет им кару, и не для них я воспользуюсь принадлежащим мне правом помилования. Я буду непреклонен: я обязан дать этот урок России и Европе».

За победу над мятежниками нижние чины получили от императора по 2 рубля, по 2 фунта говядины и по 2 чарки зелена вина. Был образован Следственный комитет во главе с военным министром графом Александром Татищевым, а Николай лично допрашивал офицеров, желая знать их мотивы участия в бунте. От этого зависело не только понимание общих настроений гвардии, но и вектор дальнейшего его царствования, начавшегося столь трагично. Тем более что масса заговорщиков была ему лично знакома.

Несостоявшийся диктатор Сергей Трубецкой был арестован в вечер восстания. Николай коброй накинулся на него, целя монаршим пальцем в лоб Рюриковича: «Что было в этой голове, когда вы, с вашим именем, с вашей фамилиею, вошли в такое дело? Гвардии полковник! Князь Трубецкой! Как вам не стыдно быть вместе с такою дрянью? Какая милая жена! Вы уничтожили вашу жену! Какое счастье, что у вас нет детей! Ваша участь будет ужасная!» Кстати, княгиня Екатерина Трубецкая (урожденная Лаваль, дочь французского эмигранта) до восстания за пять лет брака украсила супружеский альков не детьми, а лишь ветвистыми рогами. Однако после ссылки мужа добровольно отправилась за ним на Нерчинские рудники и там родила ему восьмерых.

Никита Муравьев («образец закоснелого злодея») был совершенно подавлен. Настолько подавлен, что не в состоянии был даже оправдываться (впрочем, подавленность легко объяснялась ранением в голову, полученным на Сенатской площади). Лишь качал головой, подтверждая все обвинения. «Знав его в Семеновском полку ловким офицером, я ему сказал, что мне тем тяжелее видеть старого товарища в таком горестном положении, что прежде его лично знал за офицера, которого покойный государь отличал, что теперь ему ясно должно быть, до какой степени он преступен, что причиной несчастия многих невинных жертв, и увещал ничего не скрывать и не усугублять своей вины упорством. Он едва стоял; мы его посадили и начали допрашивать. С полной откровенностию он стал рассказывать весь план действий и связи свои. Когда он его высказал, я ему отвечал:

– Объясните мне, Муравьев, как вы, человек умный, образованный, могли хоть одну секунду до того забыться, чтоб считать ваше намерение сбыточным, а не тем, что есть – преступным злодейским сумасбродством?»

По окончании допроса автор Конституции вообще лишился чувств, и император ЛИЧНО вместе с генерал-адъютантом Василием Левашовым (член Следственного комитета по делу декабристов) под белы рученьки несли из кабинета на кушетку человека, который готовился лишить Николая трона.

Генерал Михаил Орлов, зная о близости брата к трону, оказался крепким орешком. Он просто улыбался на вопросы государя и ушел в полную «несознанку», неся околесицу о том, что единственным обществом, в котором состоял, был литературный «Арзамас».

Любопытны определения, которые Николай давал самим декабристам. По его мнению, Орлов, «пользуясь долго особенным благорасположением покойного государя… принадлежал к числу тех людей, которых счастие избаловало, у которых глупая надменность затмевала ум, считав, что они рождены для преобразования России. Орлову менее всех должно было забыть, чем он был обязан своему государю, но самолюбие заглушило в нем и тень благодарности, и благородства чувств».

Павел Пестель, которого привезли из Киева сразу закованного и держали тайно, вел себя вызывающе, когда император допрашивал его в библиотеке Эрмитажа.

«Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг».

Его коллеги по Южному обществу, по мнению Николая, были под стать ему. «Артамон Муравьев был не что иное, как убийца, изверг без всяких других качеств, кроме дерзкого вызова на цареубийство. Подл в теперешнем положении, он валялся у меня в ногах, прося пощады!»

Его брат «Матвей Муравьев, сначала увлеченный братом, но потом в полном раскаянии уже некоторое время от всех отставший, из братской любви только спутник его во время бунта и вместе с ним взятый, благородством чувств, искренним глубоким раскаянием меня глубоко тронул».

Еще один Рюрикович просто позабавил царя. «Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоя, как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека».

Именно «набитый дурак» фактически подставил генерала Ермолова, написав Пестелю о своем впечатлении от поездки на Кавказ, где якобы «готов восстать» Кавказский корпус под командованием «проконсула Грузии». Ермолов об этом, конечно, ни сном ни духом, но осадочек у Николая остался.

Хотя были и другие примеры. Известный писатель и активнейший участник восстания Александр Бестужев-Марлинский сам явился во дворец в парадной форме при сабле. «Взошед в тогдашнюю знаменную комнату, он снял с себя саблю и, обошед весь дворец, явился вдруг, к общему удивлению всех во множестве бывших в передней комнате. Я вышел в залу и велел его позвать; он с самым скромным и приличным выражением подошел ко мне и сказал:

– Преступный Александр Бестужев приносит вашему величеству свою повинную голову.

Я ему отвечал:

– Радуюсь, что вашим благородным поступком вы даете мне возможность уменьшить вашу виновность; будьте откровенны в ваших ответах и тем докажите искренность вашего раскаяния».

Розену он долго смотрел в глаза и, не заметив смущения, начал упрекать в том, что всегда доволен был его службой, отличал его и приводил в пример другим. Но поручик уперся и ни в какую. Собственное участие он не отрицал, да и глупо было бы, но никаких имен более не назвал. Трижды император заходил в кабинет для допросов, читал показания. «Император был одет в своем старом сюртуке Измайловского полка без эполет, бледность на лице, воспаление в глазах показывали ясно, что он много трудился и беспокоился, во все вникал лично, все хотел сам слышать, все сам читать». Но, видимо поняв, что с этим офицером бесполезно играть в откровенность, устало бросил: «Тебя, Розен, охотно спасу!»

Полковнику Булатову, который откровенно признался, что «вчера два часа стоял я в двадцати шагах от вас с двумя заряженными пистолетами и с твердым намерением убить вас, но возьмусь за курок, и сердце мне отказывает», Николай тоже пообещал помочь. Но полковник не стал ждать – разбил себе голову о стену тюремной камеры.

Жене Рылеева (любил его стихи, тот сложил оду на рождение наследника) государь послал 2 тысячи рублей, через несколько дней императрица еще тысячу. Взял на себя заботу об их дочерях.

Совершенно преобразился Каховский. После ареста он уже перестал напоминать всем полоумного маньяка, бредившего идеей «тираноубийства». Будучи очарованным государем, он настолько разоткровенничался, что выложил как на духу все, что знал о тайных обществах и их руководстве. «Причину заговора, относя к нестерпимым будто притеснениям и неправосудию, старался причиной им представлять покойного императора. Смоленский помещик, он в особенности вопил на меры, принятые там для устройства дороги по проселочному пути, по которому Государь и Императрица следовали в Таганрог, будто с неслыханными трудностями и разорением края исполненными. Но с тем вместе он был молодой человек, исполненный прямо любви к отечеству, но в самом преступном направлении». Каховский, кстати, заметил Николаю, что тот очень мудро сделал, что сам не стал подходить с уговорами к каре, ибо у Каховского было такое «состояние», что тот мог и пойти на «тираноубийство».

Генерал Бистром (сам был под подозрением из-за своего странного поведения в день восстания – он не отходил от Егерского полка, не желая участвовать в подавлении мятежа, ссылаясь на то, что якобы егеря сами колебались), встретив в коридоре арестованного князя Оболенского, своего адъютанта, горестно вздохнул: «Что вы наделали, князь, вы отодвинули Россию по крайней мере на пятьдесят лет назад».

Поведение мятежников под арестом вообще тема скользкая. Вели они себя очень даже по-разному. Одни считали недостойным врать государю, и на допросах писцы едва успевали за ними записывать (таковых было большинство); другие о себе говорили как на духу, но ничем не выдавали своих товарищей (к примеру, Лунин заявил: «Я поставил себе неизменным правилом никого не называть поименно»); третьи выгораживали себя как могли, топя других; четвертые считали, что, лишь рассказав правду на следствии, можно поведать правительству о бедственном положении в империи.

Интересное замечание бросил историк Карамзин: «Те, которые у нас более прочих вопиют против самодержавия, носят его в крови и в лимфе».

В очередной раз удивил Константин. Он так и не приехал в столицу на «разбор завалов», но сделал совершенно парадоксальный вывод из случившегося.

Как следует из его письма Николаю в ответ на отчет (!) царя-победителя фактически спровоцированного цесаревичем мятежа: «Когда я перечитал его три раза, внимание мое остановилось на одном замечательном обстоятельстве, которое поразило мой ум: список арестованных содержит только имена лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе и по тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу в них только передовых охотников и застрельщиков шайки, заправилы которой остались сокрытыми до времени, чтобы по этому событию судить о своей силе и о том, на что они могут рассчитывать. Они виноваты в качестве застрельщиков-охотников, и по отношению к ним не может быть снисхождения, так как в подобных вещах нельзя допускать увлечения; но вместе с тем нужно разыскивать подстрекателей и руководителей и непременно найти их на основании признания арестованных».

Мало того, что Константин оторвался от России в какие-то космические дали, утверждая, что ему «неизвестны» имена не только знаменитых героев Отечественной войны, гремевших на всю армию, но и вообще представителей фамилий Рюриковичей и Гедиминовичей, куда как породовитее Романовых (Трубецкой, Оболенский, Щепин-Ростовский, Голицын, Волконский, Нарышкин, Одоевский и пр.). Да и собственного адъютанта Михаила Лунина тоже было бы неплохо «вспомнить». К тому же Константин просто носом тычет императора в непременное, по его мнению, существование мифических сил, заставивших мятежников выступить. Уж не себя ли цесаревич имел в виду?

К примеру, французский посол Огюст де Лаферронэ был куда как дальновиднее: «Русские заговорщики в подавляющем большинстве принадлежали к привилегированному классу. Тенденция к ограничению привилегий аристократии характерна для последнего царствования, судя по всему, была главным побудительным мотивом для подготовки мятежа. Революция, которую они намеревались возглавить, замысливалась ими в интересах привилегированных классов, и именно это обстоятельство отличало русских заговорщиков от аналогичных демагогов из других стран Европы. Недостаточная зрелость их планов, трусливое малодушие, проявленное заговорщиками, поспешившими немедленно раскаяться ради спасения своих жизней, наглядно показывают, что эта революция не была серьезной, и в этом ее отличие от революций, происходивших в других странах». Кстати, французский посол уже 1 января 1826 года вручил управляющему российского МИДа графу Карлу Нессельроде ноту, в которой выражалась полная поддержка действий русского правительства по подавлению мятежа.

Заметим, что Николай НИ СЛОВОМ не упрекнул старшего брата в том, что тот не приехал и не «убрал за собой». Убирать приходилось самому императору, днями просиживая за допросными листами и письмами самих декабристов.

Кстати, и Каховский, и Муравьев («Поверьте, всемилостивейший государь, что где бы я ни находился и какой бы участи я ни подвергся по своей вине, я не перестану благословлять вашей благости за то, что вы не отказали мне в единственном утешении, которое я мог иметь»), и Одоевский («Я не постигаю, как я мог замешаться в столь презренную толпу злодеев и убийц»), и Якубович («Не имея теперь ничего общего с человеками, в каземате, когда меч правосудия висит над моей головой, хочу хотя истиной служить Отечеству и как награды за сей поступок, прошу, Государь, доверенности к моим словам, она поведет к счастию миллионы граждан и даст Вам прочную славу в благодарности подданных и любви потомства»), и Владимир Штейнгель («Из мрачной темницы моей, возносясь духом любви к Отечеству, духом верноподданнического к Вашему Императорскому Величеству усердия, припадаю к священным стопам Вашим»), Александр Грибоедов (его вызвали из крепости Грозной и арестовали, но не смогли доказать соучастия в тайных обществах), и многие другие строчили из заключения покаянные послания. Хотя в некоторых письмах, когда остыл бунтарский пыл и тюремные камни охладили вулканы страстей, звучали вполне здравые и рациональные мысли, объяснявшие монарху причины, по которым в среде дворянского офицерства заговор получил такой размах. Лично просматривая все письма, Николай не мог не сделать своих выводов по поводу того бедственного положения, в котором находилась империя к его восшествию на престол. Трезвые мысли были у многих, даже у тех, кто этой трезвостью похвастаться не мог до своего участия в мятеже.

Каховский: «Государь! Я сделался пред Вами преступником, увлекаясь любовию к отечеству. Я никогда не мог принадлежать никакому обществу, ибо никогда ничего не желал себе; я принадлежу благу общему и всегда готов запечатлеть любовь мою к человечеству последней каплей крови моей. Намерения мои были чисты, но в способах, вижу, я заблуждался. Не смею просить Вас, простить мое заблуждение; я так растерзан Вашим ко мне милосердием. Я не способен никому изменять; я не изменял и обществу, но общество само своим безумием изменило себе.

Государь! Верьте, я не обману Вас! Могу ошибиться, но говорю, что чувствую: невозможно идти против духа времени, невозможно нацию удержать вечно в одном и том же положении; зрелость дает ей силу и возможности; все народы имели и имеют свои возрасты. Благодетельные правители следовали по течению возмужалости духа народного и тем предупреждали зло. Государь! От Вас зависит устроить благоденствие наше».

Якубович: «Государь! Ветхое здание государственного управления требует важных изменений. Империя, с небольшим сто лет вышедшая из мрака грубого невежества, всякие четверть века совершенно изменяется в образованности идей и нравственных потребностях. Облегчите и обеспечьте состояние хлебопашца. Сравняйте преимуществами Ваших воинов, уменьшив срок службы, решительными законами и строгим их исполнением введите каждого в его обязанности, распространите свет наук и просвещения, дайте ход торговой деятельности, ободрите Вашим благоволением робкую добродетель, и недовольные, или карбонарии, исчезнут, как тьма пред лицом солнца, Вы будете благодетельный спаситель отечества от многих бедствий, и любовь благодарных пятидесяти двух миллионов Ваших подданных, будет только преддверием бессмертной Вашей славы».

Штейнгель: «Умоляю Ваше Величество благом многих миллионов людей, коих Вы нареклись отцом, умоляю собственной Вашей славой и самой безопасностью: не презрите моих наблюдений и сведений; удостойте прочесть все нижеследующее до последней строчки, прежде, нежели произнесете строгий суд о свойстве и самой цели настоящего моего подвига. Дерзаю представить обнаженную истину: она должна быть доступна Престолу мудрого Монарха, восприявшего бразды правления с намерением – жить для Отечества. В Высочайшем Манифесте о восшествии Вашем на престол, как бы в утешение народа, сказано, что Ваше Царствование будет продолжением предыдущего. О, Государь! ужели сокрыто от Вас, что эта самая мысль страшила всех, и что одна токмо общая уверенность в непременной перемене порядка вещей говорила в пользу Цесаревича».

Подполковник Гавриил Батенков 31 марта 1826 года в Петропавловской крепости вообще провел сравнительную характеристику возможных фаворитов императора. Он писал Василию Левашеву: «Аракчеев страшен физически, ибо может в жару гнева наделать множество бед; Сперанский страшен морально, ибо прогневать его – значит уже лишиться уважения.

Аракчеев зависим, ибо сам писать не может и неучен; Сперанский холодит тем чувством, что никто ему не кажется нужным.

Аракчеев любит приписывать себе все дела и хвалиться силою у государя всеми средствами; Сперанский любит критиковать старое, скрывать свою значимость и все дела выставлять легкими.

Аракчеев приступен на все просьбы к оказанию строгостей и труден слушать похвалы; все исполнит, что обещает; Сперанский приступен на все просьбы о добре, охотно обещает, но часто не исполняет, злоречия не любит, а хвалит редко.

Аракчеев с первого взгляда умеет расставить людей сообразно их способностям: на на что постороннее не смотрит; Сперанский нередко смешивает и увлекается особыми уважениями.

Аракчеев решителен и любит наружный порядок; Сперанский осторожен и часто наружный порядок ставит ни во что.

Аракчеев ни к чему принужден быть не может; Сперанского характер сильный может заставить исполнять свою волю.

Аракчеев в общении прост, своеволен, говорит без выбора слов, а иногда и неприлично, к подчиненным совершенно искренен и увлекается всеми страстями; Сперанский всегда является в приличии, дорожит каждым словом и кажется неискренним и холодным.

Аракчеев с трудом может переменить вид свой по обстоятельствам; Сперанский при появлении каждого нового лица может легко переменить свой вид.

Аракчеев богомол, но слабой веры; Сперанский набожен и добродетелен, но мало исполняет обряды.

Мне оба они нравились как люди необыкновенные, но Сперанского любил душою».

Николая крайне занимала возможная причастность к планам заговорщиков тех самых, кого они прочили в будущее правительство, – Сперанского, Мордвинова, Ермолова. Но никаких реальных доказательств их даже осведомленности о планах декабристов выявлено не было.

Секретарь Следственного комитета по делу заговорщиков Александр Боровков составил так называемый «Алфавит декабристов», в который были включены все подозреваемые и «сочувствующие» по этому делу. В их число попали и будущий председатель Военно-следственной комиссии по делу петрашевцев и генерал-губернатор Оренбургской и Самарской губерний Василий Перовский (брат министра внутренних дел Льва Перовского), будущий глава Третьего отделения генерал Леонтий Дубельт, литератор Александр Грибоедов, полковник Николай Раевский. Серьезные подозрения были по поводу поэта Александра Пушкина, который впоследствии на прямой вопрос Николая, что бы тот делал, если бы не находился в ссылке в Михайловском, откровенно ответил: «Присоединился бы к восстанию».

Всего в «Алфавит» включено 579 человек. Из них 121 осуждены, 57 – наказаны во внесудебном порядке. 290 человек – подследственные, признанные невиновными, а также «прикосновенные» лица, вовсе не привлекавшиеся к следствию; остальные – вымышленные имена, упомянутые в показаниях подследственных.

Однако следовало отделять мух от шницелей – здравый смысл должен был подсказать царю, что репрессиям можно подвергнуть только злостных заговорщиков, действовавших осознанно. Не следовало озлоблять и без того негативно настроенное титулованное дворянство, делегировавшее столько представителей в «Алфавит». Тем более что многочисленные и влиятельные родственники, которые сами привозили их под арест, тут же пустили в ход и свои широчайшие связи при дворе, пытаясь облегчить участь «своим» заговорщикам. С этим также нельзя было не считаться. Следовало крайне аккуратно подходить к выбору «неисправимых», «весьма опасных» и «добросовестно заблуждающихся». Поэтому по степени «трудового участия» все декабристы были определены Николаем в восемь разрядов наказания. При этом самодержец лично вычеркивал из «Алфавита» имена «замаранных» на следствии командиров гвардейских полков, генералов и полковников, оставляя лишь низшее офицерство, что должно было подчеркивать вроде как малозначительный и маловлиятельный состав «карбонариев». Низших чинов, действовавших по приказу командиров, вообще старались полностью освободить от наказания, переводя из гвардии в армию и распыляя по России. Из них создали сводный полк двухбатальонного состава и в феврале 1826 года направили на границу с Персией, где намечалась очередная война. Искупать кровью прегрешения перед государем и Отечеством.

В итоге Верховный уголовный суд в составе более чем из 60 членов под председательством князя Петра Лопухина приговорил к смертной казни 36 участников путча, 25 из которых Николай I заменил казнь пожизненной каторгой, а еще шестерым – каторгой сроком на 20 лет с последующей пожизненной ссылкой. К смертной казни через повешение были приговорены только те, которые, по мнению императора, особо отличились в своих действиях и идеях: Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Петр Каховский, Михаил Бестужев-Рюмин и Сергей Муравьев-Апостол.

Пестель призывал к физическому устранению всей императорской фамилии, без различия пола и возраста. Рылеев – к убийству императора Каховским. Тот – оставил за собой два трупа. Бестужев и Муравьев (оба авторы «Православного катехизиса», призывавшего к свержению самодержавия и установлению республики) повели невинных и ничего не понимавших солдат на явный убой, стоивший жизни многим, в том числе и брату Ипполиту Муравьеву-Апостолу. Неудивительно, что никакого снисхождения к ним не применялось. Да и в каком бы государстве они его заслуживали? Они были осуждены вне разряда, лишены всех прав состояния и повешены 13 июля 1826 года на Кронверкской куртине Петропавловской крепости. Если бы не выжили порубанные генералы Фредерикс и Шеншин, не дай пистолет Кюхельбекера осечку, болтаться бы в петле рядом с ними князю Щепину-Ростовскому и поэту Кюхле. Повезло.

В тот же день Николай издал Манифест, согласно которому было запрещено вменять родственникам осужденных их родство не только в вину, но и в укор: «Сие запрещает закон гражданский и более еще претит закон христианский».

Английский агент писал в своем отчете о том, что строгость императора «была скорее вызвана необходимостью, нежели собственным желанием; она возникла из убеждения, что Россией необходимо управлять твердой и сильной рукой, а не от врожденного чувства жестокосердия или желания угнетать своих подданных».

Главный вывод, который сделал для себя император: дворянство, в которое столь глубоко проник заговор, больше не является оплотом самодержавия, которым оно было почти век. Ни титулованное, ни поместное. Гарантий от повторения мятежа уже не было – бабушка была права: пушками воевать с идеями нельзя. А стало быть, Николаю необходимо решить две важнейшие задачи для наведения порядка в империи: отыскать себе новую надежную опору в государстве вплоть до создания искусственной социальной прослойки и начать прогрессивные реформы, способные убить в себе даже идею возникновения мятежных мыслей.

Ближний круг

Большой вопрос – с кем решать эти задачи? Николай ведь понимал, что довести империю до состояния, когда взбунтовался не какой-нибудь нищий жиган Пугачев, а те, кто его подавлял, означало вести ее к краю гибели. Следовало срочно менять курс. Может, и не очень круто, но очень срочно. В империи кабак, это очевидно, империя живет по законам, принятым в 1649 году Соборным уложением тишайшего царя Алексея Михайловича. Разве это нормально? Нужны новые законы, отвечающие требованиям нового времени. Уложение узаконило позорное рабство в России, над которым смеется вся Европа. Пора выйти из пещеры и крепостное рабство отменить, хотят этого отечественные помещички или не хотят. Мы не Азия, мы – Евразия. Кодификация и отмена крепостного состояния – вот основные задачи, которые Николай объявил приоритетными для себя.

Но кто это будет проводить в жизнь? Прежнее правительство себя скомпрометировало. Государь не зря столь внимательно знакомился с письмами к нему декабристов. Они мятежники, но не дураки – прекрасно видели, что творится в стране, желая это изменить. Бунтовщики, но не предатели – радели за Отечество и кровь за него проливали. Подавляющее большинство – не маньяки и карьеристы, вроде Пестеля с Каховским, а истинные патриоты, мечтавшие не о личной выгоде, а о благе России. Пусть даже «в самом преступном направлении».

Николай тоже мечтал о благе, но в ином направлении. Поэтому ему предстояло значительно обновить руководство государством.

В первую очередь разобраться с пугалом всей империи – графом Аракчеевым, которого равно ненавидели и при дворе, и в армии, и в военных поселениях. Этот козырь у декабристов легче всего было выбить. Уже 20 декабря 1825 года по указу Николая граф Аракчеев был отставлен от дел Государственного совета, Комитета министров, собственной Его Императорского Величества канцелярии. Пока за ним сохранялась должность главноначальствующего над военными поселениями. «Без лести преданный» намек понял правильно, тем более что жизнь его потеряла смысл после смерти сразу двух близких людей – Александра I и экономки-сожительницы Анастасии Минкиной, которую совместными усилиями зарезали замордованные ею дворовые.

Граф, который принципиально не брал взяток (редчайший случай в России всех времен), уже весной подал прошение о бессрочном отпуске для поправки здоровья. Прошение удовлетворили, а на место главноуправляющего с 30 апреля 1826 года назначили Петра Клейнмихеля. Уходя в отставку, Аракчеев написал: «В жизни моей я руководствовался всегда одними правилами – никогда не рассуждал по службе и исполнял приказания буквально, посвящая все время и силы мои службе царской. Знаю, что меня многие не любят, потому что я крут, да что делать? Таким меня Бог создал! Утешаюсь мыслью, что я был полезен».

За ним в отставку отправили и близкого к Аракчееву попечителя Казанского округа Михаила Магницкого, прославившегося тем, что он предлагал разрушить здание Казанского университета из-за «безбожного направления преподавания». По его мнению, наилучшей системой преподавания было бы сделать из университета монастырь. Под его чутким руководством профессора всех факультетов и кафедр, не исключая и медицинских, были обязаны проповедовать преимущество Святого Писания над наукой. Взойдя на трон, Николай лично распорядился проверить деятельность самого Магницкого. После чего выяснилось, что этот «игумен» не только довел университет до ручки, но и допустил колоссальную растрату казенных денег. После чего его отстранили от должности попечителя и наложили секвестр на его имения для покрытия растраты. Самого арестовали и выслали в Ревель.

Та же судьба постигла еще одного ястреба – попечителя Петербургского университета Дмитрия Рунича, считавшего, что в столичном вузе «философские и исторические науки преподаются в духе противном христианству, и в умах студентов вкореняются идеи разрушительные для общественного порядка и благосостояния». Изгоняя «бесов», Рунич выгнал из университета и лучшие кадры преподавателей. После чего обнаружилась крупная недостача как раз у самого Рунича. Обвиняя во всем происки масонов, тот гордо удалился в отставку.

А заодно Николай приструнил и известного «охотника за ведьмами» последних лет царствования Александра, архимандрита Юрьевского монастыря Фотия (тоже аракчеевец). Тот устраивал вокруг мистически настроенного Александра целую «выжженную землю», организуя гонения на масонов, иллюминатов, методистов, «Сионский вестник», философов, скопцов и всех более-менее прогрессивно мыслящих людей, которых преосвященный валил в эту же кучу (Сперанского, князя Голицына, вице-президента Российского библейского общества Родиона Кошелева и пр.). Аракчеев привел его ко двору, где тот стал кликушествовать перед перепуганным императором, перессорив того со многими его приближенными. Придя к власти, Николай удалил неистового Фотия из столицы, повелев «неотлучно находиться» в своем монастыре.

Век фаворитов закончился. Теперь в России все решали не они, а лично император. Именно он и подбирал себе людей не по прихоти дворцовых группировок, а по собственному разумению, способных, с одной стороны, нести вместе с ним тяжесть реформ, с другой – вносить успокоение в империю.

Правительство Николая I (1820—1840-е годы):

Граф (впоследствии князь) Виктор Кочубей – глава Комитета министров, министр внутренних дел, председатель Госсовета.

Генерал-адъютант князь Петр Волконский – министр Императорского двора, впоследствии светлейший князь и генерал-фельдмаршал.

Генерал-адъютант граф Александр Чернышев – военный министр, позднее светлейший князь.

Граф Егор Канкрин – министр финансов.

Граф Александр Бенкендорф – шеф жандармов.

Граф Лев Перовский – министр внутренних дел (1841–1852).

Генерал от инфантерии князь Карл Ливен – министр народного просвещения.

Статс-секретарь граф Сергей Уваров – с 1833 года министр народного просвещения.

Генерал-адъютант граф Николай Протасов – обер-прокурор Святейшего синода.

Генерал-адъютант граф Карл Толь – главный управляющий путями сообщения и публичных зданий.

Генерал-адъютант граф Петр Клейнмихель – то же с 1842 года, позднее министр путей сообщения.

Вице-канцлер граф Карл Нессельроде – министр иностранных дел, позднее государственный канцлер.

Статс-секретарь граф Виктор Панин – министр юстиции.

Генерал-адъютант граф Павел Киселев – министр государственных имуществ.

Генерал-адъютант граф Владимир Адлерберг – главноначальствующий над почтовым департаментом, позднее министр Императорского двора.

Генерал-адъютант светлейший князь Александр Меншиков – управляющий морским министерством.

Наиболее доверенными людьми, которых привел в правительство новый государь, были именно хорошо себя зарекомендовавшие в ходе подавления декабрьского мятежа Алексей Орлов, Александр Бенкендорф и Александр Чернышев.

Генерал-адъютант Орлов, сын Федора Орлова – одного из знаменитых братьев, возведших на престол бабушку Николая, прославился не в «паркетных войнах», а во вполне реальных. За Аустерлиц получил золотую саблю «За храбрость», при Бородино – семь ранений. С лейб-гвардии Конным полком сражался практически во всех знаменитых битвах с 1805 года. Был одновременно близок и Константину и Александру. Вольнодумства на дух не переносил. Когда узнал, что в его полку есть литературное общество офицеров, созвал подчиненных и объявил, что не потерпит у себя никаких обществ и поступит по всей строгости, если узнает впредь о существовании подобных.

14 декабря стало его звездным часом. Утром он одним из первых присягнул Николаю. Рассказывают, что, видя, что полковой священник не решается начать чтение присяги солдатам, Орлов вырвал лист из его рук и сам прочел текст полку. Лично водил кавалергардов в атаки на каре, вполне серьезно рискуя жизнью. За что получил графский титул уже на следующий день.

Разругался даже с братом Михаилом, состоявшим в тайном обществе. Однако лично ходил ходатайствовать за него перед Николаем, обещая за это жизнь посвятить служению именно ему. Самодержец поверил, ибо видел рвение кавалериста, и всего лишь отставил Михаила от службы.

Николай считал его «надежным, умным и истинно русским человеком». Особенно стал популярен, когда фактически в одиночку подавил бунт военных поселений близ Новгорода в 1831 году. Орлов в полной парадной форме появился среди возмутившихся поселян, построил зачинщиков и устроил им разнос, а когда один из них своевольно попробовал заговорить, дал ему в морду и скомандовал остальным: «Направо, кругом!» Бунт затих сам собой.

Бенкендорфа Николай неплохо знал еще до своего воцарения. Он участвовал в кровавой битве в снежном буране при Прейсиш-Эйлау – русской победе, незаслуженно приписанной Наполеону. Добровольцем пошел на войну с Турцией на Дунайском театре, где храбро бился под Рущуком, при осаде Браилова и Силистрии. Был комендантом сожженной Москвы после того, как оттуда ушел Наполеон. Воевал в партизанском отряде барона Фердинанда Винцингероде, прошел все заграничные походы 1813–1814 годов. Именно он руководил подавлением восстания в Семеновском полку в 1820 году и горой стал за Николая 14 декабря 1825 года.

Любимец женщин и племянник бывшего фаворита Екатерины Александра Ланского генерал Александр Чернышев прославился еще в качестве прекрасного русского шпиона при дворе Наполеона, где он сумел стать даже кавалером ордена Почетного легиона. Через главу французской дипломатии Шарля Талейрана он получал мобилизационные планы армии, общую роспись войск Франции и ее союзников в Европе и т. д. Через подкупленного писца Военного министерства Мишеля секретные документы ложились на его конторку раньше, чем на стол Бонапарта. Прошел всю войну в действующей армии, а затем постоянно находился в свите Александра, с которым был до самого печального ноября в Таганроге. Без проблем привел к присяге 2-ю армию Николаю, что не осталось без внимания нового государя.

Все трое были включены в состав Следственной комиссии по делу декабристов, где прошли окончательный «тест на лояльность». Орлов и Бенкендорф были настолько близки императору, что чуть ли не единственные получили редкую привилегию говорить Николаю правду в лицо, какой бы она горькой ни была. «Это несчастье, что все боятся говорить мне правду, и никто о том не думает, насколько облегчили бы мне тяжесть царствования, если бы говорили всегда правду», – жаловался император.

Не забыл государь и приятеля детства, вколачивавшего в него отвагу прикладом. Эдуард Адлерберг (в 1829 году записался как Владимир Федорович) неотлучно находился 14 декабря при августейшем семействе, пока все не успокоилось. Да и вообще определил для себя в жизни роль «цепного пса» императора. Что принесло ему чин генерал-адъютанта, графское достоинство и пост министра двора.

Вернул Николай в правительство и ушедшего в отставку из-за столкновения с Аракчеевым бывшего начальника Главного штаба и члена Госсовета князя Петра Волконского. Видный военный деятель, основатель Петербургского военного училища колонновожатых и библиотеки Генштаба также до таганрогского конца был с Александром I. Николай сразу же поставил его руководить императорским кабинетом, где он за педантичность, основательность, твердость характера получил в светском обществе прозвище «каменный князь» и «князь НЕТ».

За жесткость при подавлении восстания был отмечен начальник штаба 1-й армии граф Карл Толь. Как писал о нем Кутузов еще в Турецкую кампанию 1809 года, «все время оказывал не только усердие и расторопность, но совершенно во всех случаях оправдал те труды, которые на воспитание его в кадетском корпусе употреблены были, и, соединяя познания своей части с отличной храбростью, доказал те чувства, которые в младенчестве в публичном воспитании старались ему вселить, и тем доставил мне случай сугубо приятно отдать ему справедливость, имев его кадетом под моими глазами и видя теперь достойным офицером в войсках Его Императорского Величества». «Достойный офицер» стал единственным 14 декабря, который презрел милое русскому сердцу слово «свои» и посоветовал царю решить дело на Сенатской площади пушками. Впрочем, по свидетельству декабриста Розена, Николай так и не простил генерал-адъютанту дерзость («очистите картечью площадь или отрекитесь от престола»), хотя и назначил его главным управляющим путей сообщения.

Однако в одном Николай все же последовал совету Константина – он оставил на посту министра иностранных дел Карла Нессельроде, которого так ценил Александр I. Его приверженность идеям Священного союза и ориентация на соседей Австрию и Пруссию более отвечала духу Николая, чем сближение с многолетними недоброжелателями России – Францией и Англией. Осторожный и консервативный Нессельроде чутко улавливал опасные либеральные колебания в Европе и коршуном набрасывался на любые проявления вольнодумства в своем департаменте. К тому же он прекрасно понимал настроение монарха и никогда не позволял себе ему перечить, всегда был только «за».

Константин настойчиво лоббировал вице-канцлера, убеждая императора: «Ничего не меняйте в установившейся политике Нессельроде, который, зная просвещенные намерения императора, ознакомит вас с тем, чего он желал, и с тем, что вознесло нашу страну на верх славы. Ничего не нужно выдумывать, но, действуя в духе нашего покойного императора, поддерживать и укреплять то, что было сделано им и что стоило ему стольких трудов и, быть может, даже свело в могилу, так как физическая сторона поборола нравственную. Одним словом, примите за основание, что вы лишь уполномоченный покойного благодетеля и что в каждое мгновение вы должны быть готовы отдать ему отчет в том, что вы делаете и что сделаете».

Из «александровского призыва» к Николаю перешел и умеренно либеральный граф Виктор Кочубей, бывший некогда членом Негласного комитета. Теперь его сделали председателем Госсовета, а вскоре и Кабинета министров. Он возглавил секретный «Комитет 6 декабря 1826 года» (дата его образования), созданный специально для разбора бумаг покойного государя с целью преемственности выработки проектов преобразований, похеренных в последние годы Александра.

Вновь вернули к государственному кормилу Михаила Сперанского, очищенного от подозрений в связях с декабристами. Однако Николай предпочел первоначально его «проверить на вшивость», введя в состав Верховного суда над заговорщиками. Сперанский пошел и подписал все, что подготовил Следственный комитет. Утверждают, что он рыдал, когда выносили приговор. Впрочем, слезы не помешали Николаю назначить его главой Второго отделения собственной канцелярии, которой и надлежало заняться кодификацией.

Иными словами, приоритетом при назначении на ответственные посты в правительстве для Николая были мотивы в первую очередь личной преданности и поведения людей в критические моменты развития ситуации. Зарекомендовав себя «на переломе», они доказали свою состоятельность как люди, готовые на все для государя. А уж для чего именно им надлежало быть готовыми, то уже определял сам Николай. Именно он с полным основанием теперь мог говорить, что «государство – это я», ибо никакие мало-мальски заметные события в империи не осуществлялись без его ведома и одобрения. О фаворитах не могло быть и речи – только государь собственной персоной.

«Я отличал и всегда буду отличать тех, кто хочет справедливых преобразований и желает, чтобы они исходили от законной власти, от тех, кто сам хотел бы предпринять их и Бог знает какими средствами», – утверждал Николай.

Маленькие победоносные войны

Некоторые революции происходят в результате войн. Как правило, неудачных, как это не раз было в России, Германии, Австрии, Турции. Некоторые, наоборот, провоцируют войны, которые необходимы как продолжения тех же самых революций. Как это получилось в США, Франции, Англии. В начале царствования Николая I настоятельная необходимость в войне диктовалась даже не внешними, а внутриполитическими соображениями.

Французский посол Огюст де Лаферронэ сразу же после восстания декабристов написал в депеше в Париж: «Многочисленные пороки во внутреннем управлении, всеобщая коррупция, наконец, двусмысленности и неустойчивость политической ситуации – все это чревато войной, к которой расположено национальное общественное мнение. Необходимость такой войны оправдывается интересами страны, ее считают необходимой и для поддержания достоинства государя…» Кстати, о необходимости войны для России сразу же после предполагаемой победы заговорщиков говорил и Павел Пестель: «Собственное ее благоденствие требует… округления ее границ». Если быть совсем точным – отвлечения общественного мнения от страданий и крови и переключения его на патриотические мотивы. В этом и те и другие были солидарны – армии необходимо было «прочистить мозги» маленькими победоносными войнами.

В осуществлении этого молодому императору, как ни странно, помогли внешние враги. Давний ненавистник России персидский принц Аббас-мирза, второй сын Фетх Али-шаха Каджара, командовавший армией в ходе провальной для Персии войны 1804–1813 годов, когда немногочисленные русские отряды генералов Петра Котляревского и Александра Тормасова в нескольких сражениях разгромили нестройные толпы разноязыкой армии персов. Позор поражения и потеря по Гюлистанскому миру Восточной Грузии, Северного Азербайджана, Имеретин, Гурии, Менгрелии и Абхазии сделали «Аббаску» непримиримым врагом России, только и ждавшим случая восстановить свое реноме. В этом его поддерживали англичане, поспособствовавшие тому, чтобы слабый шах назначил наследником не старшего сына, пророссийски настроенного Магомета-Али, а следующего по старшинству под предлогом того, что Аббас-мирза рожден от правоверной, а Магомет-Али – от грузинской христианки. Дело было, конечно, не в усладах шахского гарема, а в звонкой монете Ост-Индской компании, взявшейся за перевооружение персидской армии с далекоидущими целями. Англичанам совершенно не улыбалось иметь Россию со «своим» шахом в непосредственной близости от Индии.

Новую армию обкатали в незначительном конфликте с Турцией в 1821–1823 годах, закончившемся с непонятным исходом, причем обе стороны объявили себя победителем. Это совершенно вскружило голову Аббасу, посчитавшему себя еще и великим полководцем, способным крушить и «северных кафиров».

Однако за Араксом сидел генерал Ермолов, который так не считал и зорко следил за приготовлениями Персии, строча депеши в Петербург. Александр, которому воевать уже не хотелось, смотрел на это сквозь пальцы, советуя вообще пойти на уступки беспокойным соседям Талышинского ханства (Ермолов категорически возражал, зная, что за этим может последовать восстание кавказских горцев). Николай же, придя к власти, ухватился за возможность перенаправить патриотический порыв с Сенатской площади на бескрайние просторы Арцаха и Сюника. Тонкость была лишь в том, что Кавказским корпусом командовал Ермолов, которому после мятежа император не доверял, и поэтому послал в Тифлис с инспекцией князя Меншикова. Умный князь в ситуации разобрался быстро, отписав, что «никаких оснований для заключения о существовании каких бы то ни было тайных обществ в Кавказском корпусе нет», а сам Ермолов «мнит себя оклеветанным». Доверие было частично восстановлено, однако царь уже планировал послать на Кавказ своего любимца Паскевича.

Именно восстание декабристов было воспринято в Тегеране как знак раскола России и удобный повод для реванша за унижение Гюлистана. Тавризский шейх-уль-ислам Муштенда-Мирза-Мехти потрясал Кораном перед носом Аббас-мирзы, вопя, что если тот не поднимет оружия во имя Аллаха, то он сам во главе 10 тысяч мулл пойдет на неверных. Сурхай Казикумыкский клялся бородой, что поднимет против русских весь Дагестан и наводнит лезгинами Восточную Грузию. Эриваньский сардар бил себя в грудь и обещал через два месяца взять Тифлис, бросив в пыль к стопам Аббаса самого Ермолова. Один из тегеранских шейхов приехал к шаху на слоне, ведя за собой толпы нищих тегеранцев и призывая к газавату. Вопрос о войне был фактически решен.

31 июля 1826 года, когда в Петербурге еще не демонтировали виселиц декабристов, 40-тысячная армия Аббас-мирзы без объявления войны вторглась в пределы южных областей России со стороны Эриваньского ханства, заняла Елизаветполь и устремилась отдельными колоннами на Баку, Кубу, Нуху, Тифлис. Но неожиданно застряла под небольшой крепостью Шуша, где русский полковник Реут с незначительным гарнизоном категорически отказался капитулировать, выдержав многодневную осаду, чем парализовал не только наступательный порыв персов, но и волю самого Аббас-мирзы.

Ермолов бросил на перехват отряд князя Валериана Мадатова, который разгромил захватчиков под Шамхором, что позволило снять осаду с Шуши. А затем и разбить Аббаса под Елизаветполем.

В это время к театру военных действий прибыл Паскевич, получивший в пути чин генерала от инфантерии (это уравнивало его в чине с Ермоловым) с формальным подчинением командующему. Однако прославленный генерал прекрасно понимал, что его попросту хотят выжить, и отношения с Паскевичем у него не сложились сразу. Понятное дело, кому предстояло выжить в этой подковерной схватке, и мирить конкурентов в Тифлис прибыл уже генерал Дибич. Он написал императору о неспособности в нынешних обстоятельствах Паскевича заменить Ермолова, ибо тот был доверчив, как девица, и вовсе не знаком с гражданским управлением края. Что в столь неоднозначном регионе было сродни слепоте. Однако Николай уже все для себя решил. В марте 1827 года Ермолов получил отставку, вместе с ним туда же отправили героев последних войн генералов Мадатова и Алексея Вельяминова. Все это сильно задержало ход войны. Но и открыло новые имена. В частности, храбрейшего генерал-адъютанта Константина Бенкендорфа, брата шефа жандармов (тщетно писал ему, что все изветы на Ермолова лживы), который со своим кавалерийским отрядом взял Эчмиадзин и осадил Эривань, который вскоре пал.

Такое развитие событий совершенно выбило из колеи Аббас-мирзу, который стал сдавать город за городом и в итоге стремительного удара генерала Николая Эрнстова лишился своей резиденции в Тевризе со сдачей всей Адербижанской провинции. Где-то теперь был тот легендарный слон и шейх-уль-ислам со своими полчищами мулл?

Осмелевший Паскевич двинул войска на Тегеран, что повергло в шок шаха, который поспешил предложить мир кафирам. 10 февраля 1828 года в деревне Туркманча стороны согласились на мир. В результате «маленькой победоносной войны» Николая I Паскевич же получил титул графа Эриванского. Ермолов – почетную отставку в виде членства в Госсовете. Империя прирезала себе Эриванское и Нахичеванское ханства, получила контрибуцию в размере 10 куруров туманов (20 миллионов рублей), а в образованную Армянскую область переселялись армяне из Ирана.

Последнее сыграло роковую роль в жизни русского министра-резидента (посла) в Тегеране, знаменитого поэта Александра Грибоедова. Он слишком активно взялся за переселение армян, вскрывая многочисленные злоупотребления персидских чиновников, не желавших раскрывать их места жительства, что вызвал против себя всплеск ненависти. В Тегеране умели эти всплески оборачивать в нужное русло. 30 января 1829 года подогретая муллами (уже без слонов) толпа ворвалась на территорию русской миссии в Тегеране. Из 37 членов миссии лишь 15 были военными, которые около часа выдерживали штурм разъяренной толпы, навалив вокруг себя около 80 трупов. Выскочивший с саблей Грибоедов даже не успел ею как следует махнуть – острый камень в висок свалил его наземь. Силы были неравны, и вскоре все 37 русских и армян пали под натиском неистовства толпы. Труп Грибоедова потом смогли опознать лишь по следу на кисти левой руки, оставленному в результате дуэли с незабвенным Якубовичем.

Неистовство, конечно, хорошо, но на Араксе стоит победоносная русская армия, которой пара пустяков перемахнуть через уже разоренный ею же Южный Азербайджан и разобраться с муллами в самой столице Персии. Фетх Али-шах это понимал и срочно выслал в Петербург с нижайшими пардонами младшего сына Хозрефа-мирзу, оценив голову поэта в один из самых крупных алмазов на свете весом в 88,7 карата, который висел в свое время над троном Великих Моголов. Он и получил имя «Шах». О несчастной судьбе посла было забыто.

Однако старая мечта Николая все еще не была осуществлена. Как истинный наследник Петра Великого, он хотел лично поучаствовать в войне (кто ж ему теперь запретит) и побывать на реальном театре боевых действий. Для этого нужна была еще одна война. Благо, по выражению лихого гусара генерала Якова Кульнева, «за что люблю Россию-матушку, что в каком-нибудь ее углу да постоянно воюют».

Николай, в отличие от брата, занял более активную позицию по отношению к защите единоверных греков от турецкой резни (в ходе показательной мясорубки на острове Хиос из 155-тысячного населения осталось лишь 2 тысячи. Остальных либо утопили в крови, либо продали в рабство. Именно эпическое полотно француза Эжена Делакруа «Резня на Хиосе» лучше всяких политиков настроила общественное мнение Европы против турок) и открыто выступил с предупреждением Порте о том, что Россия не намерена спокойно смотреть на агрессию османов против вольнолюбивых эллинов. Предупреждение было отнюдь не голословное – в 1827 году Россия, Англия и Франция подписали Лондонскую конвенцию о предоставлении Греции автономии в составе Османской империи. В Стамбуле на это ответили лишь проклятиями на головы всего греко – фильского триумфирата и отказом признавать конвенцию. Однако время шутить кончилось, к греческому Пелопоннесу отправилась соединенная эскадра союзников под командованием вице-адмирала Эдварда Кодрингтона, в составе которой были восемь русских линкоров и фрегатов. В Лондоне сэра Эдварда инструктировали, что надо лишь провести демонстрацию силы и не ослаблять турок, которые еще очень могут пригодиться для того, чтобы ослаблять русских. Но эти странные славяне контр-адмирала Логина Гейдена в Наваринской бухте на флагманском «Азове» (командир – 29-летний первооткрыватель Антарктиды капитан 1-го ранга Михаил Лазарев), увидев, как турки режут двух парламентеров, вдруг поставили паруса и рванули в самый центр турецко-египетской эскадры капудан-паши Мухаррем-Бея, прямо под жерла орудий береговых батарей. Русский флагман сцепился сразу с пятью фрегатами и за пару часов утопил два из них и корвет, сжег третий фрегат Тагира-паши, заставил выброситься на мель 80-пушечный линкор и пустил ко дну флагмана Мухаррем-Бея. Свирепствовавшего полярника поддержали «Гангут», «Иезекииль» и «Александр Невский», по правому флангу турок утюгами прошлись фрегаты «Проворный», «Константин», «Елена» и «Кастор». Союзники только успевали за славянами.

Когда дым над бухтой рассеялся, в центре гордо реял Андреевский флаг «Азова», представлявшего собой решето – 153 пробоины, из них 7 ниже ватерлинии. Однако флаг реял, а все вокруг горело, и плавали дрова вместо вражеского флота. Получите за родную Элладу!

Оглохшему от канонады каперангу тут же присвоили контр-адмирала, обалдевшие союзники примчались с орденами (греческий – «Командорский крест Спасителя», английский – Бани, французский – Святого Людовика). Куда вешать кормовой Георгиевский флаг на «Азов», пришлось долго думать – корма представляла собой жалкое зрелище, как будто ее грыз гигантский жук-древоточец. На баке с ног валились от усталости 25-летний лейтенант Паша Нахимов, 21-летний мичман Володя Корнилов и его 18-летний тезка гардемарин Истомин. Кто выжил на «Азове» – все вошли в легенду русского флота.

В легенду вошли и слова английского короля Георга IV, награждающего командующего эскадрой Кодрингтона: «Я награждаю его орденом, в то время как ему следовало бы отрубить голову». Ну да ладно, скупердяю Георгу простительно – он и короновался-то короной, взятой напрокат у ювелира Рэндалла.

Однако на троне падишахов восседал воинственный Махмуд II, который лишь недавно разогнал собственных «декабристов» – янычаров и затеял создание новой армии. Он пылал праведным гневом, мечтал взять реванш и решил лично возглавить армию, чтобы преподать урок дерзким гяурам. Даже перенес столицу в Адрианополь, чтобы быть поближе к своим войскам.

К тому же османы рассчитывали на то, что русские войска на Кавказе не успеют перегруппироваться с персидского фронта на турецкий и стремительные паши своей победоносной полуразбойничьей курдской конницей растреплют слабые заслоны гяуров от Батума до Гюмри. В Арзерум был послан трехбунчужный паша Талиб (бывший янычар), которому были отданы в управление 11 пашалыков, чрезвычайные полномочия и верховное право собирать войска со всех азиатских владений Порты. В качестве командующего на Кавказском театре был назначен Киос Магомет-паша, один из лучших полководцев разваливающейся империи, сражавшийся еще с Наполеоном в Египте.

Николай в своем манифесте от 14 апреля 1828 года заявил, что «целью военных действий не служат ни честолюбивые намерения, ни желание завоеваний, ни низвержение Оттоманской империи, а твердая решимость не класть оружия до тех пор, пока Россия не получит справедливого возмездия за прошедшее и основательных гарантий спокойствия и уверенности в будущем». По утверждению русского дипломата барона Филиппа Бруннова, «охранительные начала, поставленные целью войны с Турцией, сделались девизом всей последующей политики Николая Павловича, которая определялась тремя словами: noli me tangere («не тронь меня»). Но в охранении указанного выше принципа император Николай был непоколебим и действовал настойчивостью, которая не давала возможности сомневаться в конечных ее результатах».

Дибич написал Паскевичу, что «лучшее средство для обороны с малыми силами против азиатских народов есть решительное на них нападение». Да и сам кавказский главком совершил небольшое чудо, перебросив пешим маршем войска чуть ли не древнеримскими скоростями. Солдаты делали по два дневных перехода за сутки, спали под открытым небом, питались чем ни попадя, соревновались друг с другом в скорости хода, но пришли к месту рандеву на 12 дней ранее самых смелых прогнозов. Кавказский театр считался вспомогательным, для отвлечения сил с Дунайского театра, куда выехал сам государь, наконец-таки дорвавшийся до настоящей войны со своим участием. Однако так не считал Паскевич-Эриванский, в блеске славы решивший разбросать по сторонам двух старых российских врагов.

Для начала даже устроил настоящее представление, пригласив в Тифлис под благовидным предлогом важного турецкого чиновника и провезя его окольными путями по местам, где было собрано наибольшее количество войск. В итоге турку показали военные маневры, венцом которых стал штурм древнего Метехского замка, который бодро взял лейб-гвардии Сводный полк. Увидев, как гвардейцы чуть ли не на крыльях взлетели на почти отвесную скалу, турок смог выговорить только, что «они же так возьмут и Карс», и помчался пугать свое начальство.

Не зря пугал. В течение двух месяцев после начала войны Паскевич методично взял Карс, Ахалкалаки, Ахалцых, Поти, Баязет, Ардаган, Ацхур, выгнав Киос Магомет-пашу не только из грузинских, но и из армянских пашалыков.

В Валахии успешно наступал генерал-фельдмаршал Петр Витгенштейн (Николай благоразумно оставался в штабе, хотя его брат Михаил реально командовал осадой Браилова), переправил армию через Дунай и взял несколько мелких крепостей на левом болгарском берегу. Вскоре на Дунай пришло известие о падении крепости Анапа – кости в российском горле на черноморских берегах и основной базы турецкой работорговли. Ее в ходе предыдущих войн уже трижды брали штурмом, но каждый раз приходилось возвращать туркам в результате мирных переговоров.

В преддверии новой войны турецкое командование сменило вали Анапы на храброго двухбунчужного пашу Чатыр-Осман-оглы, о котором злые языки утверждали, что «Аллах дал ему храбрость, отняв разум». Единственное, что он смог сделать в крепости для отстаивания невольничьей торговли, – это с помощью французских инженеров укрепить оборонительные верки и удвоить гарнизон. Со своей стороны слабая в то время на Кавказе русская разведка ничем не могла помочь своему Генштабу, в котором, между нами говоря, тоже царил традиционный предвоенный бардак. Единственным верным решением князь Александр Меншиков посчитал обратиться в 1827 году к вдове бывшего русского коменданта Анапы периода временного владения в 1812 году генерал-майора Бухгольца. Княжна, разбирая бумаги супруга, обнаружила чудом сохранившийся после кораблекрушения план крепости. Она же дала пояснения, показав, где при сдаче в 1812 году цитадели туркам были разрушены главные укрепления и ослаблены контрфорсы. Кроме того, имея обширную родню среди горских князей, она даже предложила Меншикову воспользоваться в качестве шпионки услугами собственной родственницы, в тот момент проживавшей в Анапе.

Увы, муза Клио не сохранила сведений об этой почти детективной истории, и не известно, воспользовался ли князь столь удачно складывающейся перспективой «пятой колонны». Не исключено, других вариантов у него все равно не было.

Пока 2-я армия графа Петра Витгенштейна только готовилась атаковать турок на Пруте, 8 апреля со стороны Черноморской линии с «генеральной першпективой» на Анапу вышли два конных (8-й и 9-й) и два пеших (5-й и 8-й) казачьих полка с конной батареей во главе с наказным атаманом ЧКВ полковником Алексеем Бескровным, героем Отечественной войны. По пути к нему присоединились шесть рот Таманского и рота Нашембургского полков с четырьмя орудиями. Общее командование сухопутным отрядом взял на себя флигель-адъютант Василий Перовский. Параллельно из Севастополя 21 апреля к анапской косе зашуршали парусами фрегаты вице-адмирала Алексея Грейга с десантом. На капитанском мостике флагмана «Париж» сверлил море опытным взглядом сам главком молодого Черноморского флота, сын героя Чесмы Самуила Грейга.

28 апреля пластуны тихохонько, без единого выстрела сняли весь турецкий караул на косе Бугаза. Беспечные османы ловили рыбу и мочили фески в прохладной водице. На следующий день в два кинжала убрали двух разведчиков – турка и черкеса. И только тогда уже отважный Чатыр-Осман-оглы сообразил, что дело нечисто – гяуры пришли. Окончательно его убедила в этом эскадра Грейга, бросившая якоря на рейде Анапы 2 мая.

Через несколько дней началась бомбардировка крепости с взаимными штыковыми атаками. Попытка черкесской конницы с тылу отвлечь осаждавших не удалась, напоровшись на энергичный отпор со стороны охранявших лагерь черноморцев Бескровного и егерей 13-го полка. В ходе одного из нападений в рукопашной схватке был заколот владетельный черкесский князь Сатуг-Ханаш ибн Цака, которого знали все казаки из-за постоянных набегов на Кубань. Очевидцы рассказывали, что восхищенный князь Меншиков из собственного кармана вынул 100 рублей, подарил их смущенному егерю, пожаловав его к знаку отличия военного ордена. Самого раненного картечью в руку атамана за храбрость произвели в генерал-майоры и наградили орденом Святого Георгия 4-й степени.

В этом бою был тяжело ранен (ядром оторвало руку), как бы его сейчас назвали, «полевой командир» шапсугов Амалат-бек, герой одноименной повести писателя-декабриста Александра Бестужева-Марлинского. Наглядный пример кавказского коварства. Спасенного в свое время от расстрела абрека полковник Верховский взял к себе в денщики, всячески проявляя свое сочувствие и уважение к горским традициям. Однако вскоре тот, дабы завоевать любовь одной из местных горянок, зарезал благодетеля. По повести, предателя с ужасом отвергли и сама красавица, и односельчане. Действительность еще печальнее: искалеченный, он укрылся в одном из аулов, где прожил остаток жизни в нищете и умер от оспы.

28 мая турки и черкесы предприняли отчаянную попытку двойным ударом деблокировать крепость. Кровавое побоище закончилось полным разгромом осажденных и гибелью князя Темрюка. Причем зашедшие в тыл туркам черноморцы отбили всю артиллерию, отрезали османов от крепости, а затем загнали около 700 янычаров на высокую кручу и пиками посбрасывали их в пропасть. Как на первобытной охоте на мустангов. Именно на этой скале впоследствии было основано укрепление, названное в честь Бескровного Алексеевским.

После такого поражения Чатыр-Осман-оглы предпочел больше не искушать судьбу и сдать крепость. Предварительно, конечно, выговорив условие для себя и всех женатых турок быть отпущенными на свободу. В плен попали 4 тысячи турок, 29 знамен и 85 орудий.

12 июня 1828 года крепость салютовала флагу российского начальника морского штаба (более престижного не нашли), взвившемуся над одним из уцелевших бастионов.

На следующий день флигель-адьютант граф Толстой был отправлен на пароходе «Метеор» к государю с донесением о сдаче Анапы и для поднесения ключей и флага крепости. Вместе с тем князь Меншиков в рапорте из лагеря под Анапой от 12 июня за № 7 излагал Николаю I подробности сдачи: «Анапа покорилась сего числа державе Вашего Императорского Величества. Увенчанное успехом сражение, бывшее 28 числа минувшего мая, подало возможность учредить прочную цирконвалационную линию, примыкающую обоими флангами к морю, поперек Анапского мыса, совершенно прекратить сношение крепости с горцами и обеспечить тыл осадных работ. За сим прикрытием апроши доведены были до гребня гласиса, начат был спуск в ров и довершены проломы в двух бастионах и куртине их соединяющей. Неприятель, не дерзнув выдержать приступа, покорился, и войска Вашего Императорского Величества вошли в крепость чрез пролом сей, на коем поднят был для возвещения флаг начальника морского штаба, с учреждения оного в первый раз развевающийся и, к личному счастию моему, развевающийся ныне знаменем победы».

Рабовладельческая лавочка закрылась. Император приказал уничтожить все ее укрепления, оставив лишь восточные ворота в память о славных штурмах.

Николай наконец дорвался до командования. 8 июля 1828 года ему лично предстояло руководить войсками во время Буланлыкского сражения. По свидетельству одного очевидцев: «Спокойствие и выдержанность, с которыми Его Величество отдавал свои распоряжения, были удивительны и достойны самого опытного генерала. Ни одного нетерпеливого движения, ни одной вспышки даже тогда, когда адъютанты, плохо поняв его приказания, осмеливались просить их повторить. Он объяснял их им с такой ясностью и точностью, которые возбуждали удивление у офицеров, уже опытных в командовании войсками». Сам же император сделал своей ставкой стоящий на рейде осажденной Варны фрегат «Париж», откуда аккуратно слал Дибичу тщательно составленные донесения. Как старательный подчиненный своему командиру.

Интересно, что великий князь Михаил Павлович, награжденный после победы под Браиловом орденом Святого Георгия 2-й степени, отказался надеть его, посчитав, что достиг успеха слишком дорогой ценой. Тогда Николай удостоил брата шпагой с надписью «За храбрость» с лаврами и алмазными украшениями.

Высвободившиеся войска Меншикова были срочно переброшены в Болгарию, где осадили Шумлу, Силистрию и Варну. Однако взять удалось лишь Варну усилиями командующего штурмом – будущего губернатора Новороссии Михаила Воронцова, ибо осаждавших начала косить чума и дизентерия. Только за две кампании 1828–1829 годов от одних болезней русские потеряли около 100 тысяч, в то время как число погибших в боях не превышало 10 тысяч. Сам Витгенштейн подал прошение об отставке по состоянию здоровья, да и императора уговорили убраться из заразных краев подобру-поздорову. В своем разговоре с французским посланником при берлинском дворе графом Агу Николай заметил, что если войне не суждено кончиться в 1829 году, то он предпримет третью, четвертую, пятую кампании; что он очень сожалеет о необходимости пролить столько крови и принести столько жертв из-за мало значащих, по-видимому, причин, но что честь и достоинство его империи, равно как личное положение его как преемника императора Александра не позволяют ему отклоняться от принятого непоколебимого решения. При этом Николай подчеркнул, что он отказывается от всяких завоеваний и будет довольствоваться одним вознаграждением за военные издержки.

Сменивший Витгенштейна граф Дибич умелыми маневрами загнал визиря Решид-пашу в глухомань у деревни Кулевчи и наголову разгромил его 30 мая 1829 года. Окрыленное победой чумное войско неудержимо рвануло вперед, перевалило через Балканский хребет, считавшийся дотоле непроходимым, и с ходу взяло древнюю Месемврию, Ахиоло и Бургас. В июле Дибич уже щелкал турецкие корпуса как орехи – Айдос, Карнабат, Сливно падали к его ногам, как перезревшие груши. Султан спохватился, что под ударом уже новая столица Адрианополь. Но пока спохватился, гренадеры Дибича уже маршировали по улицам еще древнеримского города. Параллельно стремительным ударом была взята София, и авангарды вышли к Филиппо – полю. Потаенная мечта Екатерины Великой о восстановлении Греческой империи и прибитии щита к вратам Царь-града обретала реальность при ее внуке.

Султан взмолился о пощаде, послав к Дибичу парламентеров. Однако тот, стряхивая с мундира чумных блох, постучал саблей по карте и заявил согбенным туркам, что если до 1 сентября не увидит конкретных предложений, эскадры Грейга и Гейдена, направившиеся к Стамбулу, разнесут бухту Золотой Рог в клочья (после Наваринского погрома добрые русичи оставили туркам всего 10 военных судов, которые в то время застряли в Босфоре и не составили компанию землякам на дне Наваринской бухты).

Одновременно на Кавказе Паскевич одного за другим молотил Гакки-пашу и Гаджи Салеха, взяв Эрзерум и Байбурт. Два фронта султана оглушительно треснули.

Кстати, именно на Кавказском театре военных действий в 1829 году был замечен невысокий господин, в цилиндре, с выдающимися, явно столичными бакенбардами, живо интересовавшийся ходом военных действий. В пыл боев он не лез, больше изучал тыловой пыл боевых офицеров. Но оставил после себя прелюбопытные записки, где давал характеристику действий главнокомандующего: «Я не вмешиваюсь в военные суждения. Это не мое дело. Может быть, смелый переход через Саганлу, движение коим граф Паскевич отрезал Сераскира от Османа-паши; поражение двух неприятельских корпусов в течение однех суток, быстрый поход к Арзруму; углубление нашего пятнадцатитысячного войска в неприятельскую землю на расстоянии пятисот верст, оправданное полным успехом – все это может быть в глазах военных людей чрезвычайно забавно». При этом на полях записок даже изобразил себя на лошади в статской форме, в дорожном плаще и почему-то с пикой в руках. Видимо, для подчеркивания особой воинственности и ответственности за положение на фронте. Он же и роль государя в этой войне подчеркнул:

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами…

Звали воинственного петербургского господина Александр Пушкин, который собирал материалы для своего «Путешествия в Арзрум».

Поражения на всех фронтах были очевидны. Что оставалось отважному Махмуду II? Только бросить визиря в ноги прусскому посланнику, упросив его стать посредником в переговорах с треклятыми гяурами, покарай их Аллах. Всевышний их почти покарал – город императора Адриана брала уже почти полностью истощенная, разложившаяся, голодная и больная армия.

2 сентября в Адрианополе был подписан мир. Гордый Дибич смотрелся орлом, с хохотом вспоминая, как император Павел погнал из гвардии в армию «за неприличную и уныние во фрунте наводящую фигуру». Теперь это уныние он наводил на османов, раскошелившихся на Анапу, Суджук-Кале (будущий Новороссийск), Сухум, дельту Дуная, Молдову и большую часть Валахии (в качестве обеспечения до выплаты турками контрибуции).

Николай I добился официального признания верховенства над Грузией и Арменией, автономии для Сербии. Дибич стал генерал-фельдмаршалом с приставкой «Забалканский».

Добился не только этого – самоутвердился, какое-то время побывал Петром и Александром в одном лице, понюхал порох, благоразумно не влезал в командование (считал себя неплохим бригадным генералом, но не более), ибо верил Дибичу. Сделал вид, что мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Заодно воскресил в стране патриотический дух, перенаправив его на поддержку сначала «братских христианских народов» Закавказья, а затем «братских славян» Дуная, стравил декабристский пар.

Хотя и проявил крутой императорский нрав. Когда командир фрегата „Рафаил“ кавторанг Семен Стройников спустил флаг перед турками 11 мая 1829 года, выдал ожесточенный рескрипт: «Уповая на помощь Всевышнего, пребываю в надежде, что неустрашимый Флот Черноморский, горя желанием смыть бесславие фрегата „Рафаил“, не оставит его в руках неприятеля. Но когда он будет возвращен во власть нашу, то, почитая фрегат сей впредь недостойным носить Флаг России и служить наряду с прочими судами нашего флота, повелеваю вам предать оный огню».

Рескрипт выполнили лишь через 24 года – вице-адмирал Нахимов в сражении в Синопской бухте на флагманском линкоре «Императрица Мария» подошел вплотную к «Фазли-Аллах» (так его турки перекрестили) и за четверть часа превратил его в груду пылающих дров, доложив Николаю: «Воля Вашего Императорского Величества исполнена – фрегат «Рафаил» не существует».

Однако уложить в могилу только за две турецкие кампании 110 тысяч христианских душ, да еще и в подавляющем большинстве от болезней, – это вам не подобно Барклаю на плацу носочком сапог тянуться. Это очень серьезный сигнал, чтобы задуматься над санитарным состоянием армии и ее нормальным снабжением вдали от собственных границ. Тем более что и та и другая войны не «оборонительные» и даже не «национально-освободительные», а для «округления границ». То есть, выражаясь человеческим языком, захватнические. А стало быть, хорошо бы продумать налаживание коммуникаций, которые таким бумерангом обойдутся четверть века спустя уже в собственной империи.

Тем не менее сам Николай был вдохновлен пребыванием в действующей армии. «Здесь, между солдатами, – говорил он журналисту Шнейдеру, – и посреди этой деятельности я чувствую себя совершенно счастливым. Здесь порядок, строгая законность, нет умничанья и противоречия, здесь все одно с другим сходится в совершенном согласии. Никто не отдает приказаний, пока сам не выучится повиноваться; никто без права друг перед другом не возвышается, все подчинено определенной цели, все имеет свое значение, и тот самый человек, который сегодня сделал мне по команде на караул, завтра идет на смерть за меня. Только здесь нет никаких фраз, нет лжи, которую видишь всюду. Здесь не поможет никакое притворство, потому что всякий должен рано или поздно показать, чего он стоит в виду опасности и смерти. Оттого мне так хорошо между этими людьми, и оттого у меня военное звание всегда будет в почете. В нем повсюду служба, и самый главный командир тоже несет службу. Всю жизнь человеческую я считаю не чем иным, как службой: всякий человек служит».

Собственно, он не только ценил, но и понимал службу, как солдатскую, так и офицерскую. Рассказывали, что как-то на учении Николай до того забылся, что хотел схватить за воротник офицера. Тот ответил: «Николай, у меня шпага в руке». Николай отступил назад.

Бывало и иное. На артиллерийских маневрах одна из пушек батареи шарахнула не холостым выстрелом, а боевым ядром, чуть не снеся венценосную голову. Николай вспомнил батарейному все витиеватые обороты речи дворцового кучера, сообщив ему, как и в каком виде он собирается использовать батарейного. Тот только сумел вымолвить: «Почту за особенное счастье, ваше величество» и рухнул в обморок. Наказание пришлось отложить.

Граф Бенкендорф в свое время писал: «Государь был неутомим, целый день на коне под дождем, вечером у бивачного огня, в беседе с молодыми людьми своей свиты или в рядах войск, окружавших его маленькую палатку, он большую часть ночи проводил за государственными делами, которых течение нисколько не замедлилось от этого развлечения государя с своими войсками, составлявшего, по собственному его сознанию, единственное и истинное наслаждение».

Интересно, что во время пребывания Николая при армии он вернул практику своего кумира Петра Великого, назначавшего на время своей отлучки в Великом посольстве князя-кесаря Федора Ромодановского управлять государством. Николай этим «князем-кесарем» сделал целую особую комиссию из графов Кочубея и Толстого, а также князя Голицына.

Члены этой комиссии, по возвращении государя в Петербург, представили ему отчет о состоянии страны: «Расположение умов внутри империи есть вообще совершенно удовлетворительно. Спокойствие везде было сохранено, и не видно было нигде и ни в каком сословии никаких порывов к новизнам… Известно, что намерения Вашего Величества, частно в разных случаях ознаменованные, произвели весьма полезное внутри государства влияние. Таковы суть: предписание о наблюдении за успешным производством дел и, в особенности, уголовных; уменьшение колодников в тюрьмах; распоряжения к прекращению злоупотреблений при рекрутских наборах; облегчение при производстве самой тягостной для народа повинности исправления и содержания дорог на тех стеснительных правилах, коими до последних времен в отбывании сей повинности руководствовались; сокращение отчасти во многих губерниях земских повинностей вообще и многие другие меры в частности, выгодное впечатление произведшие. Но должно признаться, что именно, по мере оказанного уже Вашим Величеством благорасположения к подданным Вашим, все внутри пребывают в некотором ожидании, что сим не ограничите Вы, Всемилостивейший Государь, благотворные намерения Ваши и что общими и существенными мерами довершите Вы великое предназначение Ваше. По мере сих ожиданий и чувств признательности, благословения общие доселе на Вас везде распространялись».

Еще Польска не згинела

После трех разделов Речи Посполитой, когда значительная часть ее восточных воеводств (белорусские, украинские и литовские земли) отошла к России, империя ни одного дня не могла себя чувствовать спокойно. Почему-то именно «вечный спор славян между собою» воспринимался поляками как главный фактор ликвидации их независимости. Несмотря на то что как раз земли, населенные сплошь природными шляхтичами, включая все древние столицы Гнезно, Краков и Варшаву, были поделены между собою российскими «коллегами» по раздельному триумвирату – Пруссией и Австро-Венгрией.

Более того, освобожденный императором Павлом предводитель громкого польского восстания 1794 года Тадеуш Костюшко, принесший монарху верноподданническую присягу и получивший «на дорогу» 12 тысяч рублей, карету, соболью шубу и шапку, меховые сапоги и столовое серебро, надо полагать, посчитал это за «дань клятих москалив» и тут же на эту присягу начхал. Он в 1806 году явился к Наполеону, которого, между нами говоря, сам презирал за тиранию, и предложил свои услуги, если тот возьмется восстановить Речь Посполитую в прежних границах, то есть «от можа до можа» – от Балтики до днепровского устья с ним во главе. Бонапарт всегда был не прочь воспользоваться «пятой колонной», но посмотрел на него, как на сумасшедшего, и предложил хотя бы для начала немного потрудиться для этого. К примеру, поднимет восстание в Польше и тогда уже получит право возглавить Великое герцогство Варшавское. Скромнее, дескать, надо быть.

Обиженный шляхтич, кумиром которого всегда был шведский король Карл XII, заявил министру полиции Жозефу Фуше, что если Наполеону нужна его помощь, то пусть тот сам потрудится. В частности, даст письменное обещание, опубликованное в газетах, что в Польше будет установлена такая же форма правления, как в Англии, а границы возрожденной Речи Посполитой пролягут от Риги до Одессы и от Гданьска до Венгрии, включая Галицию.

Наполеон только рассмеялся в ответ и заметил Фуше: «Я не придаю никакого значения Костюшко. Он не пользуется в своей стране тем влиянием, в которое сам верит. Впрочем, все поведение его убеждает, что он просто дурак. Надо предоставить делать ему, что он хочет, не обращая на него никакого внимания».

Внимания не обращали, но в поход на Россию взяли целый V корпус поляков под командованием князя Юзефа-Антония Понятовского (племянник последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, любовника великой Екатерины), который прошел с Наполеоном всю кампанию и почти полностью полег в русских снегах. «От можа до можа» на этот раз не получилось, но осадочек остался.

Александр I вместо послевоенного закручивания гаек для такого предательства от своих новых подданных неожиданно для многих, наоборот, пошел на попятную, как будто именно Россия проиграла войну. На Венском конгрессе герцогство Варшавское было в очередной раз поделено «коллегами», но теперь уже в пользу главного победителя Наполеона. Россия получила его большую часть с Варшавой, но мало того, что повысила его статус до царства Польского, но и конституцией, какая самой империи и не снилась. Мало того, что метрополия была связана всего лишь личной унией со своей фактически провинцией, так та еще получила право иметь собственный неподконтрольный сейм, национальное правительство и армию в 35 тысяч. Заметим, армию составляли из поляков корпуса генерала Яна Домбровского, служившего Наполеону и ходившего на Русь. Сложно было догадаться, что за настроения будут в ней? Был учрежден университет в Варшаве, основаны высшие школы военная, политехническая, лесная, горная, институт народных учителей и др., увеличено число средних и первоначальных учебных заведений.

И опять же Александр пошел к Костюшко просить (!) клятвопреступника стать наместником в царстве. Тот, конечно, опять завел волынку по поводу «от можа до можа», но тут уж вспылил император. Потерявший чувство реальности Костюшко отправился умирать в полном одиночестве в Швейцарию, а наместником стал его же приближенный Юзеф Зайончек, сделанный князем. Александр был, как всегда, оригинален – Зайончек почти 20 лет сражался в войсках Наполеона, был с ним в египетской экспедиции, командовал польским Северным легионом, отчаянно дрался с русскими. В самом начале похода в Россию потерял ногу и попал в плен в Вильно. Сложно понять, достаточный ли это для императора повод для того, чтобы доверить ему самую оппозиционную свою провинцию. Доверил, но тот вскоре умер. Его заменил брат императора Константин. Как он наместничал в Польше, известно – волокита и гуляка совершенно запустил в царстве все дела империи. Более того, в Польше были укреплены крепостные сооружения, восстановлена крепость Замостье, Варшава обнесена глубоким рвом и высокой насыпью. Ведавший делами провинции из спальни графини Грудзинской, «полководец» Константин или совершенно не понял, против кого строятся эти укрепления, бастионы которых были обращены на восток, или просто выжил из ума. Вялые попытки показать себя «жестким дядей» натыкались на уже не глухую, а явную оппозицию сейма, который сначала отказался упразднять введенный Наполеоном суд присяжных, а затем горой встал за протаскивание в парламент от Калишского воеводства открытого русофоба Винцента Немоевского. В Польше пышным цветом расцвели тайные общества («Общество военных друзей», «Национальное патриотическое товарищество», «Национальное масонское общество», променисты, тамплиеры и пр.), подпоручик полка гвардейских гренадеров Петр Высоцкий, назначенный инструктором в варшавской школе подхорунжих, образовал среди юнкеров и офицеров тайное общество, к которому присоединилось вскоре много лиц гражданского звания: литераторов, студентов и др. Самих декабристов достаточно было даже в свите самого цесаревича. Лидерами оппозиции стали представитель высшей аристократии князь Адам Чарторыйский (бывший приятель Александра I, обидевшийся, что не его сделали наместником) и профессор истории Иоахим Лелевель, представлявший демократическое крыло. Высоцкий возглавлял военно-экстремистское крыло, предлагая лично убить Николая I. Ситуация выходила из-под контроля.

Интересно, что при этом министр финансов царства Польского князь Франциск Ксаверий Друцкой-Любецкий настаивал на льготном таможенном тарифе, упирая на то, что Польша – часть России. Его не смущало существование вроде как полуавтономной Конституции, которой гоноровые шляхтичи постоянно тыкали в нос великороссам. До поры до времени это срабатывало, что наносило имперской казне значительные убытки (к примеру, польские сукна облагались 3 %-ным налогом, а российские – 15 %-ным).

Втягивание империи сначала в одну, а затем в другую войну с перебрасыванием почти всех боеспособных войск на Дунай и на Кавказ было сочтено оппозиционерами удобным моментом для начала антироссийского восстания, назначенного на конец марта, когда ожидалась коронация Николая I польской короной. Однако император короновался, Дибич дошел до Адрианополя, а повстанцы так и не собрались с духом. Мятеж отложили.

На следующий год полыхнули революции во Франции и Бельгии. У заговорщиков появилась опасность, что Николай двинет на подавление именно полки «войска польского», создав вакуум в Польше. Дабы и в этот раз не упустить время, решили все же начать.

29 ноября 1830 года Высоцкий во главе группы заговорщиков произвел одновременное нападение на Бельведерский дворец (резиденцию Константина), казарму гвардейских улан и арсенал. Отважный цесаревич, от которого ожидали сопротивления, в одном халате улизнул, оставив резиденцию погромщикам. Защищали альков наместника только горстка слуг и охраны, которая в течение часа сдерживала натиск нападавших. Отбились и уланы. Атаковать сосредоточение кадровых войск, конечно, похвально, но самоубийственно. Это не безоружных обывателей «москалей» по предместьям вырезать.

Военный министр, генерал от инфантерии граф Мауриций Гауке (поляк, также много лет воевал против русских, но после отречения Наполеона полностью изменил свою позицию, став верным служакой России и настоящим, а не записным польским патриотом, на собственные деньги строивший для царства казармы и больницы) лично отправился навстречу толпам повстанцев в Краковское предместье Варшавы, уговаривая народ не творить безумства, ибо «не следует жертвовать настоящим ради сомнительного и неверного будущего». Ему предложили возглавить восстание – генерал ответил, что дал присягу Николаю и никто не заставит его присяге изменить. Национального героя приветствовали ружейным залпом в упор. Его грудь оказалась прострелена в девятнадцати местах. Точно так же прикончили своих заслуженных генералов Потоцкого, Новицкого, Блюмера, Трембицкого, Сементковского и полковника Мецишевского, отказавшихся изменять присяге.

Пока шла междоусобная резня, а также традиционная мясорубка по «национальному признаку», русские полки отбились в казармах и готовы были контратаковать. Однако им здорово повезло с командиром – облаченный в халат Константин счел восстание простой «вспышкой гнева» и запретил войскам открывать огонь, мотивируя это тем, что «русским нечего делать в драке». А затем и вовсе отпустив по домам ту часть польских войск, которая в начале восстания еще сохраняла верность властям. После чего благополучно сбежал из царства. А ведь еще в тот момент решительными и согласованными действиями можно было бы задушить мятеж в зародыше. Но это Константин, которого всю жизнь преследовала мания, что его самого «задушат, как батюшку». В Варшаве он был на волосок от этого.

Получив такого «союзника», повстанцы быстро заняли Варшаву, а затем без боя и мощные крепости Модлин и Замостье (для себя строили). Оставшись без командования, русские войска, сохраняя порядок, со знаменами и барабанным боем сами вышли из окружения. С ними уходил и полк гвардейских конных егерей полковника Жимир-ского, считавшего повстанцев сумасшедшими.

Фактически наместник почти без боя просто сдал царство, за что ему в приличных странах полагался военный трибунал. Однако это был все еще цесаревич и старший брат императора, ему прощалось все. Даже явное предательство.

В самой Варшаве столь легкой победе больше не обрадовались, а испугались. Во Временном правительстве тут же произошел раскол и борьба за власть между аристократами и демократами, «патриотами» и пророссийскими деятелями. Метались из угла в угол, то «низлагая» Николая с польского трона, то посылая к нему делегацию с попытками помириться, то требуя возвращения Польше «восьми воеводств», то призывая Европу грудью встать на защиту поляков. Хаос был полный. Чарторыйский возглавил правительство, но тут же был затерт генералом Юзефом Хлопицким, объявившим себя «диктатором», но сразу же принявшимся искать выходы на Петербург с вариантами компромисса.

С Николаем компромиссы не проходили – можем предложить только амнистию бунтовщикам и возвращение на круги своя, а дальше будем разбираться. О большем, Панове, и не мечтайте. Более того, в наступление были двинуты совершенно неподготовленные (на сосредоточение необходимо было 3–4 месяца), собранные с бору по сосенке с западных губерний подразделения фельдмаршала Дибича. И тут же забуксовали в польской грязи. Пришлось дожидаться Литовского корпуса и казачьих полков, прежде чем Дибич двинул армию в пределы царства. 18 февраля 1831 года под Гроховом он атаковал повстанцев Хлопицкого и Радзивилла, в кровопролитном бою совершенно расстроив поляков и отбросив их к Варшаве.

Начавшаяся весна принесла с собою не только распутицу, но и волнения в Литве, Волыни и на Подолье, для подавления которых пришлось распылять войска. К тому же опытнейший Дибич на этот раз выбрал крайне осторожную тактику, предпочитая не ввязываться в серьезные бои и гоняться за поляками мелкими отрядами. Это позволило повстанцам выиграть время и перегруппироваться, переведя войну в серию более-менее крупных и яростных стычек с переменным успехом. 26 мая в генеральном сражении под Остроленкой поляки Яна Скржинецкого были наголову разгромлены и отступили.

Император, взбешенный полугодовой проволочкой подавления восстания «каких-то полячишек», отправил к Дибичу графа Орлова намекнуть на то, что пора бы заслуженному вояке и на покой. 9 июня Дибич сообщил Орлову, что ответит на следующий день. Но по мистическому совпадению, 10 июня заболел холерой и быстро сошел не в отставку, а в могилу в Пултуске. Фельдмаршала не заели чумные блохи Адрианополя, но холерный вибрион Мазовии довершил их дело. Холера вообще косой прошлась по скоплению войск, унеся массу жизней. Ее жертвой стал и бедняга Константин, добравшийся только до Витебска и не рисковавший показываться на глаза брату.

Новый командующий Паскевич быстро подавил мятежи в Литве и на Волыни, форсировал Вислу и осадил Варшаву. В городе тут же начался мятеж пророссийских сил, что привело к очередной междоусобной резне, в которой погибли заключенные местных тюрем (все считались шпионами «москалей», даже женщины). В отставку полетели многие офицеры и генералы, вызвавшие подозрения в своей слишком большой «русскости».

Удивительно, что перед решающим штурмом очередной «президент» сейма генерал граф Ян Круковецкий вновь потребовал у Паскевича возвращения Литвы и Руси, заявив, что поляки «взялись за оружие для завоевания независимости в тех границах, которые некогда отделяли их от России». Граф Эриванский покрутил пальцем у виска и отдал приказ начать штурм.

6 сентября после ожесточенной артподготовки русская пехота бросилась в штыки на форт Воля и в яростной рукопашной переколола всех его защитников. Было уже не до сантиментов. Поляки пытались капитулировать «с почестями», но Паскевич заявил, что приемлет только безоговорочную капитуляцию. На следующий день тремя колоннами, с музыкой во главе с командующим русские двинулись на штурм того, что осталось после артобстрела от Временного правительства и Варшавы. Сам Паскевич был контужен ядром в левую руку. Круковецкий увел разбитые остатки из города, заявив депутатам сейма: «Спасайте Варшаву, мое дело спасти армию». Депутатам спасать Варшаву почему-то не захотелось, они просто открыли ворота. Раненый Паскевич нашел в себе силы написать Николаю: «Варшава у ног Вашего Величества». Император язвительно ответил: «Я получил ковчег с покойницей конституцией, за которую благодарю весьма, она изволит покоиться в Оружейной палате». И возвел его в княжеское достоинство с титулом светлейшего и полной титулатурой «князь Иван Федорович Варшавский, граф Паскевич-Эриванский», назначив его управлять краем с особыми полномочиями.

Последние вооруженные отряды повстанцев были выдавлены за пределы царства, где их разоружили прусская и австрийская пограничная стража.

26 февраля 1832 года был опубликован «Органический статут», согласно которому Конституция была отменена, царство объявлялось частью России без всяких либеральных игрушек. Были ликвидированы сейм и национальная армия. Воеводства заменены на губернии, на территорию королевства распространялись действовавшие во всей России монетная система, система мер и весов, введение русского языка в гимназиях. Канкрин добился снятия всех льгот и полной инкорпорации в таможенное поле империи.

Николай с горечью писал, что сама Россия своей либеральной политикой создала предпосылки для мятежа. Налаженные финансы «позволили образовать в казначействе резервный фонд, который затем оказался достаточным для поддержки нынешней борьбы. Армия, созданная по образцу имперской, была всем снабжена от России».

«Я твердо устою, – писал Николай Паскевичу, – в решимости ни на волос не отступать от принятых правил, и чем они (поляки) будут хуже, тем я строже буду и тем хуже для них. Но если мы подадим малейший вид послабления от боязни du qu’ en dirat-t-on (того, что об этом будут говорить), то все решительно пропадет».

Интересно, что «прогрессивная общественность» империи далеко не однозначно отнеслась к польским событиям. К примеру, поэт Адам Мицкевич и вельможа Адам Чарторыйский были хорошими знакомцами многих в столичном свете, с ними кутили, их принимали в салонах, пели дифирамбы светлым замыслам. Но после восстания об этом предпочли за благо забыть. Ибо это был уже мятеж не против нынешней власти, а против России вообще.

«Для нас мятеж Польши, – писал Пушкин князю Петру Вяземскому, – есть дело семейственное, старинная наследственная распря, мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей». Поэт даже бросил в 1831 году в публику свое знаменитое стихотворение «Клеветникам России», отвечая на странное для центральной власти обвинение в деспотизме, хотя империя всего лишь наводила «порядок в собственном доме».

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях, иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?..

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постели,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Так высылайте ж к нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

Июльские революции (особенно Нидерландская, где королевой была сестра Николая Анна Павловна) и польский мятеж стали для императора своеобразным Рубиконом, положив в основу его политики принцип легитимизма монаршей власти. «Принцип легитимизма, вот что будет руководить мною во всех случаях… Никогда не уклонюсь я от моих принципов: с принципами нельзя вступать в сделку, я же не вступлю в сделку с моей честью».

С либерализмом было покончено навсегда, как и с попытками либеральных реформ. Теперь Николай окончательно избавился от всяких иллюзий относительно возможности заигрывания «с моими друзьями 14 декабря» внутри империи и с сепаратистами на ее окраинах. Самодержавие должно оставаться незыблемым и непоколебимым. Без всяких компромиссов.

Отец русского аппарата

Знаменитый русский историк Василий Ключевский писал: «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости помощью практического законодательства и все это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности, одними правительственными средствами; но он же не снял с очереди тех жгучих вопросов, которые были поставлены в прежнее царствование, и, кажется, понимал консервативный и бюрократический образ действия – вот характеристика нового царствования; поддержать существующее помощью чиновников – еще так можно обозначить этот характер».

Вряд ли можно с этим согласиться. Странно запирать конюшню, когда из нее сбежала лошадь. А она «сбежала» оттуда 14 декабря 1825 года, и этого не мог не видеть даже слепец. Как раз таки Николаю срочно следовало менять уж если не систему, то однозначно структуру исполнительных органов, которые просто саботировали любые изменения в империи, без чего дальше невозможно было нормально ею управлять без риска нарваться на очередной заговор. Николай же не был ни слепцом, ни тем более глупцом. Он не собирался отсиживаться за сгнившими стенами прежней формы власти, доверить и даже разделить которую было просто опасно. Может, поэтому он чуть ли не все государственные законопроекты пропускал через себя лично, работая по 16–18 часов в день. Поразительный факт: «отец русской бюрократии» для себя лично не допускал ни малейших проволочек.

Свое самодержавное кредо он четко выразил в манифесте 13 июля 1826 года: «Не от дерзостных мечтаний всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех отверстым, всегда приняты будут нами с благоволением: ибо мы не имеем, не можем иметь другого желания, как видеть отечество наше на самой высокой степени счастья и славы, Провиденьем ему предопределенной».

«Я предчувствую свои обязанности, скоро узнаю их и сумею их исполнить, – говорил он французскому послу графу Пьеру Лаферронэ. – В 29 лет в обстоятельствах, в каких мы находимся, позволительно страшиться задачи, которая, казалось мне, никогда не должна была выпасть мне на долю и к которой, следовательно, я не готовился. Я никогда не молил Бога ни о чем так усердно, как чтобы Он не подвергал меня этому испытанию. Его воля решила иначе; я постараюсь стать на высоте долга, который Он на меня возлагает. Я начинаю царствование под грустным предзнаменованием и со страшными обязанностями. Я сумею их исполнить».

Однако ломать все это в одночасье было нельзя – так можно и шею свернуть. Тут методы Петра Великого столетие спустя уже не годились. Предстояло чисто по-римски «торопиться медленно». В первую очередь надо было убрать с дороги основной лежачий камень – глухую дворянскую оппозицию реформам.

Николаю предстояла крайне сложная задача: размыть строптивое шляхетство в управлении государством представителями другого сословия, но так, чтобы оно не окончательно ушло в тень, что было бы еще более непредсказуемым, а всего лишь перестало чувствовать себя в безопасности и беспечности, затевая игры в масонство и якобинство. Одинаково глупо было зажать дворянство, чтоб пикнуть не смели без государева слова (подобно Павлу I), и совершенно отпустить вожжи (подобно Александру I). В первом случае был риск получить «апоплексический удар», во втором – Сенатскую площадь.

Следовало, не отстраняя «голубую кровь» от управления, разбавить ее значительным процентом людей со стороны. Не связанных сословными узами друг с другом, но всем обязанных тому, кто их втащил во власть по всей управленческой вертикали.

Выбор был невелик: купечество исключалось, у него иные задачи; духовенство тем более – усердное служение Господу в пользу царствующего дома и так было сродни службе в армии; нарождающаяся буржуазия была едва заметна и всерьез не воспринималась в крестьянской стране. Оставалось только нечто среднее между ними – разночинцы. Низшие придворные, статские и отставные воинские служители, не записанные ни в купеческие гильдии, ни в цехи, дети из семей, получивших право личного дворянства, однодворцы, верхи мещанства, интеллигенция, чиновники – «крапивное семя». Не имея реальной власти на местах и надежных источников дохода, они, в свою очередь, имели значительную энергию и потенциал для отвоевания собственного места под солнцем. Их «пробивная способность» была куда выше, чем у изнеженных и обеспеченных поместных дворян, за пределами воинской службы вообще утративших всякую инициативность и наполнявших свою жизнь сибаритством и погоней за острыми ощущениями. Откуда лишь шаг был до вредных и вольнодумных мыслей.

Разночинцам же некогда было предаваться благостному безделью – требовалось бороться за выживание и благополучие. Вот им и надлежало стать противовесом заплывшему жиром дворянству в органах власти на местах. Именно из них необходимо было создать работоспособную машину, которая и станет проводником указов и идей императора во всех медвежьих углах огромного государства. Без такого глобального аппарата создание нового кодекса теряло всякий смысл, его попросту некому было бы проводить в жизнь и следить за исполнением законов.

Однако для создания аппарата необходим был четкий порядок. В этом Николай убедился, начав личную ревизию присутственных учреждений, что повергло его в настоящий шок. Выяснилось, что в Петербурге ни одна касса никогда не проверялась, денежные отчеты составлялись с потолка, а чиновники периодически растворялись на бескрайних просторах империи с сотнями тысяч казенных рублей. В судебных местах император обнаружил 2,8 миллиона незавершенных дел, по которым за решеткой сидело свыше 127 тысяч человек. Сенатские указы просто игнорировались и клались под сукно.

Николай учинил разнос губернаторам за бардак на подведомственной территории. Сенат определил им годичный срок для разгребания своих авгиевых конюшен. Но государь, ознакомившись с этим решением, росчерком пера сократил срок до трех месяцев, пообещав нерадивым исправление в теплых краях, поближе к декабристам.

Порядок в госучреждениях был необходим как воздух. А поскольку для придания строгого порядка и надлежащей иерархии этому аппарату иной формы эффективного управления, кроме военной, Николай не знал (да ее и не существовало в природе), логично было бы придать ей милитаризированный характер. Вплоть до ношения мундиров. (Сам государь въедливо вникал в любую мелочь, касаемую разработки вицмундиров, обшлагов рукавов, отворотов, знаков отличия, наград и пр. Вспомним, «Тот самый Мюнхгаузен» – не такая уж и фантастика.) Пусть даже не по содержанию, а по форме милитаризированный – вицмундир дисциплинирует и приводит мозги в порядок. Даже у лиц, сроду строем не хаживавших.

«Мундир иметь всем членам (Государственного совета. – Авт.) не военным зеленый с красным воротником и обшлагами, с шитьем по классам по воротнику, обшлагам и карманам, а председателю и по швам, а пуговицы с гербами. Вседневный мундир тот же, но с одним верхним кантом по воротнику, обшлагам и карманам».

Некоторые ведомства были полностью военизированы – горное, лесное, путей сообщения. К концу царствования Николая во главе 41 из 53 губерний стояли военные. «Здесь порядок, строгая безусловная законность, – радовался государь, – никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого. Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит».

Именно тогда появилось выражение не «работать», а «служить», «идти на службу». Идеал Николая – Чиновник, Служащий Согласно Инструкции. Государь сам считал себя первым слугой империи и не понимал, почему другие должны быть «служивыми».

Основой для аппарата стала собственная Его Императорского Величества канцелярия, которая именно при Николае приобрела свою законченную форму. Ранее она лишь номинально присутствовала как орган власти, не играя заметной роли в государственном управлении, а занимаясь лишь делами, которые интересовали лично государя. Своего же самодержавного апогея как четкая структура центрального управления она достигла именно при третьем сыне Павла I.

Ее Первое отделение было отведено для личных дел государя и занималось подготовкой высочайших указов, приказов и рескриптов, контролем за их исполнением, представлением государю докладов и прошений. Со временем при нем был образован особый инспекторский Департамент гражданского ведомства для заведования личным составом гражданских чинов. Во главе него был поставлен археолог и писатель, капитан 1-го ранга Николай Муравьев.

Второе отделение было создано 4 апреля 1826 года специально для законотворческой деятельности (вместо ни шатко ни валко функционирующей при Госсовете «комиссии для составления законов»). Его управляющим император назначил своего учителя-правоведа Балугьянского. Не потому, что тот был семи пядей во лбу. Наоборот – ему надо было как-то под благовидным предлогом привлечь к кодификации «мозг реформ» – реабилитированного следствием по делу декабристов Михаила Сперанского. Его многие не любили при дворе, а с этим даже императору еще приходилось считаться. Именно благодаря этому отделению был дан настоящий толчок развитию юридической науки в России, так как именно студенты профильного факультета Петербургского университета, а также студенты Петербургской и Московской духовных академий проходили здесь практику.

Третье отделение во всей марксистской историографии поносится едва ли не как филиал инквизиции, где работали исключительно палачи и держиморды. На самом деле все гораздо прозаичнее. Тайная полиция существовала во всех уважавших себя странах Старого Света. Тем более в тех, которые пытались играть на первых скрипках в европейском оркестре. В России ее аналог существовал в виде Тайной канцелярии, а затем Тайной экспедиции в XVIII веке, отмененной в 1801 году Александром I в припадке либеральных чувств. Однако дальнейшие события в империи показали, что это лишь спровоцировало заговорщиков. Поэтому учреждение и было воссоздано 3 июля 1826 года, по существу, для полицейских задач.

Четвертое отделение было создано несколько позднее, в 1828 году, после отхода в лучший мир «мамаши», несостоявшегося клона Екатерины II, исключительно для благотворительного фонда имени Марии Федоровны. Ему были приданы функции, которыми еще Павел разрешил заниматься супруге, – попечительство институтов, училищ, приютов, богаделен и больниц.

В 1835 году было создано Пятое отделение во главе с генералом от инфантерии Павлом Киселевым, курирующее государственных крестьян Петербургской губернии, но уже через два года его реформировали в Министерство государственных имуществ. Именно в этом ведомстве «созревали» планы освобождения крестьян, которые всячески проталкивал сам Киселев.

Шестое отделение было учреждено в 1843 году временно для устроения мирной жизни в завоеванном Закавказском крае.

В итоге Канцелярия сделалась центральным органом управления империи, оттеснив на второй план Сенат, Госсовет и Кабинет министров.

Естественно, что вся эта махина требовала значительного числа чиновников, составлявших горы бумаг, депеш, донесений, докладов, прошений, инструкций, отчетов, описей, сводов и пр. Под любую проблему создавалась комиссия или комитет, изводивший тонны бумаг и бочки чернил, привлекавший к подчас бессмысленной работе толпы разночинных рекрутов. Каждая мелочь должна быть учтена, переписана, пронумерована, сведена в нужный раздел Канцелярии и пущена в оборот громадного и прожорливого аппарата. Именно возведение в абсолют бюрократии создавало благодатную почву для многочисленных злоупотреблений этой, казалось бы, незаметной властью обычного клерка.

Если в начале царствования Николая только по ведомству юстиции оставались незавершенными 2,8 миллиона дел, то в 1842 году по тому же ведомству, согласно отчету министра, «неочищенными» числились 33 миллиона дел. Если учесть, что каждое дело как минимум состояло из одного листа бумаги, то можно себе представить, сколько усилий требовалось на обслуживание этого монстра.

Историк Ключевский приводит характерный пример: «В конце 20-х годов и в начале 30-х годов производилось одно громадное дело о некоем откупщике; это дело вели 15 для того назначенных секретарей, не считая писцов; дело разрасталось до ужасающих размеров, до нескольких сотен тысяч листов. Один экстракт этого дела, приготовленный для доклада, изложен был на 15 тысяч листов. Велено было, наконец, эти бумаги собрать и препроводить из Московского департамента в Петербург; наняли несколько десятков подвод и, загрузив дело, отправили его в Петербург, но оно все до последнего листа пропало без вести, так что никакой исправник, никакой становой не могли ничего сделать, несмотря на строжайший приказ Сената; пропали листы, подводы и извозчики».

В недрах этого Левиафана бумажке легко было затеряться, но и всегда несложно было найти нужную инструкцию, отменявшую предыдущую инструкцию, по которой любое дело можно было годами мариновать без движения. Придать же ускорение делу мог не граф, не князь и даже не император (он строго следил за «порядком», который сам создал и который ни за что бы не стал нарушать), а обычный письмоводитель. Эдакая карикатурная канцелярская крыса в нарукавниках и с непременным гусиным пером за ухом, которая приобретала колоссальную власть в империи. За известную мзду «крыса» могла извлечь из пасти Левиафана нужную бумажку и пустить ее в ход к другой «крысе», отщипывающей собственный кусочек, и так далее. В итоге, потратив не самые большие деньги, можно было решить свой вопрос достаточно быстро. Но, поскупившись, можно было ожидать самого яростного сопротивления полчища «крыс», которые вообще способны завалить любое начинание, даже исходящее от Высочайшего Имени. Господин Бюрократ, родом из разночинцев, приобретал в империи власть непомерную, неслыханную и необъятную. Каждый в отдельности был Акакием Акакиевичем, но все вместе превращались в грандиозную машину, перемалывавшую инициативу, терпение и добрые намерения.

Одновременно была проведена и реформа губернского управления. По закону 1831 года дворянству было предоставлено право выбирать председателей уголовной и гражданской палат. Таким образом, и общий суд, несословный, в губернии отдан был в распоряжение дворянства, но зато было ограничено право участия дворянства в губернском управлении установлением ценза (не менее 100 душ крестьян или не менее 3 тысяч десятин земли). Отсекались мелкопоместные дворяне. Законом 1837 года была усложнена деятельность земской полиции, руководимой дворянством. Исправник, начальник уездной полиции, действовал по-прежнему, но каждый уезд был разделен на станы, и во главе стана поставлен был становой; становой – коронный чиновник, который назначается губернским управлением только по рекомендации дворянского собрания. Принимая во внимание все перемены, внесенные в губернское управление, получалось, что влияние дворянства на местное управление было также ослаблено. Расширено участие, но вместе с тем ослаблено введением ценза и сочетанием выборных должностей с коронными. До сих пор дворянство было руководящим классом в местном управлении; со времени издания законов 1831 и 1837 годов дворянство стало вспомогательным средством коронной администрации, обычным полицейским орудием правительства.

Со временем аппарат разрастался, уходя в губернии, волости, уезды, пуская корни и выстраивая целую взяточническую вертикаль, создавая целые механизмы либо запускания дела «по кругу», либо пропускания его экспрессом. В зависимости от густоты «смазывания». Подряды, купеческие гильдии, назначения на должность, чины, награды, выезд за границу, переселение, строительство, коммерция – все проходило через аппарат, принося ему необходимые жертвы в виде подношений и мзды.

Николай сам не заметил, какого Франкенштейна он вскормил, питая самые добрые намерения для наведения порядка в стране. Теперь в империи письмоводители и столоначальники решали куда больше, чем губернаторы и фельдмаршалы.

Французский путешественник маркиз Астольф де Кюстин заметил: «Как это ни парадоксально звучит, самодержец всероссийский часто замечает, что он вовсе не так всесилен, как говорят, и с удивлением, в котором он боится сам себе признаться, видит, что власть его имеет предел. Этот предел положен ему бюрократией, силой страшной повсюду, потому что злоупотребление ею именуется любовью к порядку, но особенно страшной в России».

Фрейлина Анна Тютчева писала: «Проводил за работой 18 часов в сутки из 24, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовывать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указать, ни возможности с ними бороться».

Под конец жизни это понял и сам Николай, горько заявивший как-то, что «правлю Россией не я, а столоначальники. Все, кто выше, только подписывают, кто ниже – только переписывают».

Однако того, ради чего он призвал к жизни этого монстра, Николай добился. В первой половине XIX века вследствие галопирующего увеличения числа чиновников выросло и количество случаев получения потомственного дворянства из их числа. Таким образом, дворянская прослойка значительно выросла в России за счет всесильных письмоводителей и столоначальников. Столбовое дворянство оказалось размытым во властных структурах мощным притоком выходцев из третьего сословия, продвинутых чинами туда, где ранее безраздельно хозяйничали лишь представители «Бархатной книги» и «Готского альманаха».

Министр просвещения Сергей Уваров писал царю в 1847 году, что система чинов является «силою, небывалою в руках других государей, и составляющею твердую опору власти». По его утверждению, чины есть «орудие столь могущественное, что доколе оно останется в руках властителей, едва ли что-либо может поколебать самодержавную власть в ее основаниях». Он констатировал, что в России именно от чинов, а не «от рода, от богатства и даже дарования» зависело «гражданское значение всех и каждого». Именно те чины, которыми баловал своих подданных сам император.

Кроме того, сверх окладов за особые заслуги чиновникам раздавали в аренду на 12 лет казенные земли. К примеру, до 1844 года ежегодно выдавали чиновникам на 30 тысяч рублей. Всего же к этому году было роздано в аренду свыше миллиона десятин казенных земель.

Иными словами, прежние родовые заслуги уже ничего не решали и приоритета в стране не имели. Выросло поколение, получившее достаток и власть из рук самого Николая, что делало их лично преданными государю. Поколение «чего изволите?», поколение хапуг и стяжателей и не помышляло идти на баррикады или Сенатскую площадь. Оно лишь угодливо заглядывало в глаза благодетелю и ждало от него очередной поблажки или побрякушки. Этих не стоило бояться, ими лишь надо было уметь руководить. Николая править никто не учил, его лишь отучали от этого. Император научился сам.

Законотворец

После завершения «дела 14 декабря» секретарь Следственного комитета и составитель «Алфавита декабристов» Александр Боровков представил Николаю I сжатую выжимку из общих требований заговорщиков, которые впоследствии стали базой для реформ самого императора: «Надобно даровать ясные, положительные законы, водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства, возвысить нравственное образование духовенства, подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях, воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами, направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию, улучшить положение земледельцев, уничтожить унизительную продажу людей, воскресить флот, поощрить частных людей к мореплаванию – словом, исправить неисчислимые беспорядки и злоупотребления».

Известный публицист Николай Греч писал: «Может ли существовать порядок и благоденствие в стране, где из шестидесяти миллионов нельзя набрать осьми умных министров и пятидесяти честных губернаторов, где воровство, грабеж и взятки являются на каждом шагу, где нет правды в судах, порядка в управлении, где честные и добродетельные люди страждут и гибнут от корыстолюбия и бесчеловечия злодеев, где никто не стыдится сообщества и дружбы с негодяями и подлецами, только бы у них были деньги; где ложь, обман, взятки считались делом обыкновенным и нимало не предосудительным; где женщины не знают добродетелей домашних, не умеют и не хотят воспитывать детей своих и разоряют мужей щегольством и страстью к забавам; где духовенство не знает и не понимает своих обязанностей, ограничиваясь механическим исполнением обряда и поддержанием суеверия в народе для обогащения своего; где народ коснеет в невежестве и разврате!»

Информация к размышлению была очевидной. Император понимал, что без решения особо животрепещущих проблем ему не удастся выбить почву из-под ног оппозиционно настроенной части общества, ибо пушками с идеями не воюют. Поэтому уже в самом начале правления Николай обозначил свое политическое кредо и расставил все точки над i в вопросе «кто в доме хозяин» в Манифесте от 13 июля 1826 года: «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех отверстым, всегда приняты будут нами с благоволением, ибо мы не имеем, не можем иметь другого желания, как видеть отечество наше на самой высокой степени счастья и славы, Провиденьем ему предопределенной».

То есть оставьте «мечты идиотов», только спокойный созидательный труд под отеческим оком императора приведет к нужному результату.

Поскольку собственных проектов у Николая не было, он не побрезговал воспользоваться проектами покойного брата. Дабы для себя понять, что хорошо и что плохо в империи, куда идти и что следует изменить в государственном устройстве независимо от мнения декабристов.

Секретный «Комитет 6 декабря…» графа Кочубея, разбирая его бумаги, трудился не покладая рук до апреля 1830 года. Император распорядился «еженедельно уведомлять меня при наших свиданиях об успехе дела, которое я почитаю из важнейших моих занятий и обязанностей», В состав Комитета входили также Михаил Сперанский, князь Александр Голицын, генералы граф Николай Толстой, Иван Дибич, Илларион Васильчиков, а также молодые статс-секретари Дмитрий Блудов и Дмитрий Дашков.

В итоге именно его усилиями были представлены на высочайшее утверждение ряд ключевых проектов реформирования империи: преобразования центральных и губернских учреждений, нового закона о сословиях, улучшения быта крепостных и пр.

Однако на Николая всегда очень сильное впечатление производили внешние обстоятельства, в первую очередь революционные, которые фактически перечеркивали все добрые начинания его правления. В данном случае мятеж в Польше, революции во Франции и Бельгии резко затормозили вопрос о реформах Комитета, надолго спрятав их под сукно. Преобразования могли бы зародить крамольную мысль о том, что якобы государь испугался и пошел на поводу у мятежников. А этого Николай ни в коем случае не мог позволить. Поэтому деятельность Комитета после 1830 года постепенно сворачивается, а еще через пару лет и вовсе сходит на нет.

Зато именно Николай совершил глобальный труд, на который не хватило ни сил, ни терпения у его предшественников за последние двести лет. При нем было закончено составление «Свода законов Российской империи», без которого любые преобразования становились вообще бессмысленными. До этого Россия жила по законам Соборного уложения 1649 года, что в век просвещения было совершенно недопустимым.

«Я еще смолоду слышал о недостатках у нас по этой части, – признавался Николай Государственному совету в 1833 году, – о ябеде, о лихоимстве, о несуществовании полных на все законов или о смешении их от чрезвычайного множества указов, нередко между собою противоречивых. Все это побудило меня с первых дней моего правления рассмотреть состояние, в котором находится комиссия, учрежденная для составления законов».

По воспоминаниям сенатского чиновника Ивана Селиванова: «При неимении не только Свода, но даже простого собрания законов уголовные палаты проводили в своих решениях такие законы, которые никогда издаваемы не были… Высочайшие указы по получении подшивались один под другим, и из этого к концу года составлялась книжища страшной толщины, в которой, чтобы отыскать что-нибудь, надо было перелистать всю книжищу от первого листа до последнего. А так как таких книжищ, чтобы найти что-нибудь, надо было пересмотреть целые десятки, то, право, откажешься от всякой проверки, махнешь рукой и скажешь: вероятно, верно, ежели написано».

Была срочно создана Комиссия во главе с сенатором Федором Энгелем, которая должна была выработать законопроект нового судебного устройства. Но она могла решить лишь локальные задачи. Для более глобальной задачи требовалась знаковая фигура. Ею мог стать только Сперанский, о котором с восхищением отзывались все прогрессивные люди в России (в том числе и декабрист Батенков, чьи показания изучал император). Известно, что Наполеон называл Сперанского «единственной светлою головою в России» и предлагал Александру обменять его на любое из королевств.

Попытки кодификации и либеральных преобразований Сперанского при прежнем царствовании натолкнулись сначала на непонимание самого Александра, а затем на яростное сопротивление его окружения. Именно ему принадлежал составленные в 20-х годах «Основания российского права, извлеченные из существующих законов Российской империи» и «Полный хронологический реестр законодательных актов со времени правления Алексея Михайловича» с их краткой аннотацией.

Однако со столпом самодержавия Николаем никакое влияние на него извне не сработало бы. Все кадровые решения он принимал лично и по собственному вкусу и разумению. К тому же сказалось и то, что Карамзин, который имел привилегию предлагать Николаю своих кандидатур на должности, пошел на перемирие со своим давним соперником.

Для начала император пристально изучил все показания декабристов, уверявших, что Сперанский понятия не имел об отведенной ему роли в будущей «России без царя». Затем сам имел с опальным министром продолжительную беседу. После чего написал Дибичу о том, что Сперанский разочаровался в прежних вольнодумных взглядах и «принес покаяние». Этого было достаточно, чтобы ввести его в состав Второго отделения, поручив заведовать Комиссией по подготовке Свода законов. «Ширмой» в отделении был верный Балугьянский, но реально всеми делами руководил именно Сперанский. На всякий случай царь предупредил и своего бывшего учителя: «Смотри же, чтобы он не наделал таких же проказ, как в 1810 году: ты у меня будешь за него в ответе». Под «проказами» царь имел в виду попытки введения законов, даровавших ряд либеральных свобод – неприкосновенности личности, имущества, необязательности отправления личной службы (этого Николай вообще не мог стерпеть) и пр.

Именно раскаявшийся либерал, про которого Аракчеев говорил, что «будь у меня хоть треть ума Сперанского, я был бы великим человеком!», развернул бурную деятельность по сбору всех сохранившихся за двести лет законов, указов, манифестов, рескриптов, положений, уставов, постановлений и пр. (всего более 3 тысяч рукописных и печатных фолиантов).

По замыслу Сперанского, «образ составления законов есть троякий: 1) свод, 2) уложение, 3) учебные книги. Свод (digeste) есть соединение законов, существующих по какой-либо части, расположенное в известном порядке. Порядок сей бывает или Хронологический, когда законы слагаются по порядку их издания, невзирая на разность их содержания; или Азбучный, когда они располагаются по порядку слов; или, наконец, Систематический, когда они расположены по предметам и по тому же плану, какой принят в Уложении. Уложение (Code) есть систематическое изложение законов по их предметам, так устроенное, чтобы 1) законы общие предшествовали частным, и предыдущие всегда приуготовляли бы точный смысл и разумение последующих; чтоб все законы, по своду недостающие, дополнены были в Уложении и обнимали бы сколь можно более случаев, не нисходя, однако же, к весьма редким и чрезвычайным подробностям.

Учебная книга (institutes) есть то же самое Уложение, но более методическое и приспособленное к учебному преподаванию в училищах. Сверх сих трех главных видов есть еще четвертый, принадлежащий Уложению под именем изъяснений (commentaires). В них излагается разум или основание законов, дается отчет о причинах и необходимости дополнений или перемен, в Уложение введенных, и установляется связь их с законами существующими… Об учебной книге, кроме некоторых слабых опытов профессора Кукольника, и помышляемо еще не было. Некоторые начатки изъяснений сделаны в тетрадях, кои читаны были в Совете при рассмотрении Уложений… Три есть степени законоведения: Приказный – он есть память законов без связи их отношений; Ученый – он есть познание законов в связи и систематическом отношении их предметов; Государственный – он есть соображение законов с положением Государства. Из сих трех степеней один токмо первый составляет у нас предмет постоянных занятий и практического навыка. Второму едва положены в университетах слабые начала, без книг и без пособий. Третий зависит от личных способностей и приобретается опытом дел государственных».

Двенадцать юристов, канцеляристов, писцов, архивариусов рыскали по хранилищам Петербурга и Москвы в поисках желтых пергаментов, изгрызенных крысами и пропахших плесенью. Над этим делом безвылазно корпели профессора Царскосельского лицея Константин Арсеньев, Александр Куницын, Валериан Клоков и его лучшие выпускники – Дмитрий Замятин, Алексей Илличевский, Модест Корф.

«Главнейшее было то, что не было общего собрания законов, они разбросаны во многих собраниях, изданных от Правительства и частных лиц. Ни одно не полно; все ошибочны. Множество указов не напечатано, напечатанные растеряны. Нигде, даже в архиве Правительствующего Сената, нет полного их собрания, по сему чиновникам было должно не только соображать и излагать узаконения, но приискивать и открывать самые их материалы», – отмечалось в отчете Второго отделения. Сам Николай не оставался в стороне, контролируя ход работы и исключая из окончательного Свода сомнительные документы. К примеру, манифесты и присяжные листы, относящиеся к «признанному незаконным» мимолетному царствованию Ивана VI Антоновича.

Под суровым монаршим оком команда справилась с задачей менее чем за два года. Печатать всю эту махину общим объемом в 33 780 страниц и тиражом более 6 тысяч экземпляров начали 26 мая 1828 года и закончили 1 апреля 1830 года. «В составе сего собрания, под именем законов, вмещены, по порядку времени, все постановления, ко всегдашнему исполнению от верховной власти, или именем ее от учрежденных ею мест и правительств происшедшие, по всем частям государственного управления, без всякого изъятия».

Полный реестр бумаг, подписанных высочайшими именами, стал основой 45-томного «Полного собрания законов Российской империи», подготовленного Вторым отделением СЕИВК (40 томов законов, примерно по тысяче страниц каждый, и 5 томов указателей с приложением рисунков, табелей). В него входили 30 920 законодательных актов за период от 1649 года до 3 декабря 1825 года. Один из экземпляров Сперанский сразу же подарил цесаревичу Александру.

Параллельно группа Сперанского готовила и «Свод законов Российской империи», который включал лишь действовавшие на данное время законы, имел тематический порядок расположения и несколько сокращенное изложение законов без изменения их смысла.

«Свод» состоял из 15 томов (около 42 тысяч статей), каждый том разделялся на книги, книги – на разделы (всего 8 разделов), разделы – на главы, главы – на отделения. Текст тома располагался по статьям, под которыми давались ссылки на источники. Первый раздел (т. I–III) включал основные законы – акты о высших органах государственной власти (т. I, ч. 1), законы о центральных государственных учреждениях – «Учреждения государственные» (т. I, ч. 2), о губернских учреждениях – «Учреждения губернские» (т. II), «Устав о службе гражданской» (т. III); второй раздел включал уставы о рекрутах и земских повинностях (т. IV); третий – уставы о податях, пошлинах, питейном сборе, акцизе, таможенный, монетный, горный и др. (т. V–VIII); четвертый – законы о сословиях (т. IX); пятый – законы гражданские и межевые (т. X); шестой – уставы кредитных установлений, торговые, промышленные, путей сообщения и др. (т. XI–XII); седьмой – уставы о народном продовольствии, общественном призрении и др. (т. XIII, XIV); восьмой – законы о преступлениях и наказаниях и об уголовном судопроизводстве (т. XV).

Ключевский охарактеризовал его так: «Трудно представить себе памятник, более выражающий основную мысль царствования: ничего не вводить нового и только чинить и приводить в порядок старое».

Он был напечатан в 1832 году, а в январе следующего представлен на рассмотрение Государственного совета. 19 января 1833 года Свод был одобрен, и принято постановление: «Свод рассматривать как исключительный положительный закон, действие коего начинается с 1 января 1835 года». На этом же заседании император под верноподданнические аплодисменты запечатлел монарший поцелуй на челе Сперанского, снял с себя орден Андрея Первозванного и возложил на него (запечатлено на барельефе постамента памятника Николаю I на Исаакиевской площади).

При этом кодификатор не только собирал документы, но и предложил план устройства постоянных работ над исправлением и дополнением Свода в будущем (второе его издание вышло уже в 1883–1884 годах).

Кроме того, были приведены в порядок целый ряд специальных и местных законодательств: свод военных постановлений в 12 томах, свод законов остзейских и западных губерний, свод законов Великого княжества Финляндского.

А для подготовки нужных и высококвалифицированных кадров Сперанский добился учреждения Высшей школы правоведения. При непосредственном участии Сперанского был подготовлен и издан в 1835 году новый Устав университетов, по которому были созданы юридические факультеты. При этом при сохранении кафедрального распределения учебных курсов коренным образом был пересмотрен и расширился перечень изучаемых студентами-юристами дисциплин. Исходную мировоззренческую подготовку правоведов составляли «Римское законодательство и история оного» и «Энциклопедия законоведения и российские государственные законы».

До конца жизни Сперанский пользовался особым доверием Николая. Настолько особым, что в 1835 году ему было доверено преподавание правоведения наследнику престола, будущему Александру II. Принципиальное сходство многих из реформ Александра II с некоторыми частями плана, проектированного за полвека до этого Сперанским, едва ли можно считать случайным. Возможно, это и перст судьбы, но его близким другом был двоюродный дед другого великого российского реформатора – Аркадий Столыпин.

В 1827 году Третье отделение докладывало Николаю о деятельности правительства: «Высшее общество делится на два класса: довольные, во главе которых стоят – граф Кочубей, группирующий вокруг себя многочисленных знатных особ всех возрастов, и г. Сперанский, на которого нужно смотреть как на опору всех умных и даровитых людей среднего класса, как, например, литераторов, купцов и гражданских чиновников. Значительное число их в трудных условиях жизни обращается к нему как к оракулу, доверяя ему свои опасения, свои надежды и свои самые сокровенные мысли. Он доступен, популярен и приветливо идет навстречу этому доверию. К его словам относятся как к пророчеству. Он, по-видимому, вполне предан Е. В. Государю Императору и существующему строю, поддержанию которого он посвящает все свои силы, возвышенно отзываясь о личности Государя и скрашивая будущее успокоительными предсказаниями…

В Москве в настоящий момент нет ни одного сановника, который играл бы роль, подобную роли графа Кочубея или Сперанского».

Смерть самой светлой головы империи донельзя расстроила императора. Николай, узнав о кончине Сперанского в 1839 году, говорил Модесту Корфу: «Михаила Михайловича не все понимали и не все умели довольно ценить; сперва я и сам в этом более всех, может статься, против него грешил. Мне столько было наговорено о его превратных идеях, о его замыслах; но потом время и опыт уничтожили во мне действие всех этих наговоров. Я нашел в нем самого верного и ревностного слугу с огромными сведениями, с огромной опытностью, с не устававшей никогда деятельностью».

К тому времени империя наконец-таки получила современный юридическо-правовой акт, по которому можно было жить в эту эпоху и идти на намеченные преобразования.

Однако была ли готова к ним сама Россия? Понимало ли общество, куда собирается вести его император и его министры? Могло ли раздираемое противоречиями многомиллионное население оказать им надлежащую поддержку?

Интересно по этому поводу высказался поэт князь Петр Вяземский: «В отличие от других стран, у нас революционным является правительство. А консервативной – нация».

Охранная грамота

Подавление восстания декабристов, розыск, аресты и обстоятельный процесс над ними во многом снял скопившееся в обществе напряжение. Страсти несколько поутихли, но игнорировать вольнодумные настроения, подобно брату, для Николая было бы неприемлемо. Он чувствовал себя обязанным быть в курсе того, что, с одной стороны, думают и жаждут его подданные, с другой – вовремя пресекать разгул вредных учений и веяний. Декабрьский мятеж и деятельность тайных обществ продемонстрировали полную несостоятельность работы Министерства внутренних дел, прошляпивших заговорщиков. Поэтому Николаю требовалось либо полностью перестраивать его структуру, либо создавать специальный орган, способный стать настоящим «оком государевым», заглядывающим в души своих подданных. Подконтрольный и подотчетный лично императору.

Это и послужило причиной создания 3 июля 1826 года Третьего отделения Е.И.В. канцелярии, в которое вошли три составных элемента: особенная канцелярия МВД, возглавлявшаяся действительным статским советником Максимом фон Фоком (ранее был главою образованной стараниями того же Сперанского Особенной канцелярии Министерства полиции МВД, ведавшей делами об иностранцах, по заграничным паспортам, цензурной ревизией, а также «все те дела, которые министр полиции сочтет нужным предоставить собственному его сведению и разрешению»), тайная агентура и жандармерия.

Предметами занятий сего 3 Отделения Собственной Моей Канцелярии, назначаю:

1. Все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей Полиции.

2. Сведения о числе существующих в Государстве разных сект и расколов.

3. Известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и проч., коих розыскания и дальнейшее производство остается в зависимости Министерств: Финансов и Внутренних дел.

4. Сведения подробные о всех людях, под надзором Полиции состоящих, равно и все по сему предмету распоряжения.

5. Высылка и размещение людей подозрительных и вредных.

6. Заведывание наблюдательное и хозяйственное всех мест заточения, в кои заключаются Государственные преступники.

7. Все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в предел Государства прибывающих и из оного выезжающих.

8. Ведомости о всех без исключения происшествиях.

9. Статистические сведения, до Полиции относящиеся.

На основании сих начал, предписываю вам:

1. Переобразовать тотчас по вышеписанному Особенную Канцелярию Министерства Внутренних дел, в состав 3 Отделения Собственной Моей Канцелярии.

2. Распределить все производившиеся в сей Канцелярии дела, кои выше не обозначены и кои оставаться должны в заведывании Министерства Внутренних дел, по другим Департаментам сего Министерства.

3. Предписать всем Начальникам Губерний и сообщить другим лицам, до которых сие касаться может, дабы они о всех вышеизложенных предметах, входящих в состав 3 Отделения Собственной Моей Канцелярии, доносили прямо на имя Мое, с надписанием по 3 Отделению сей Моей Канцелярии.

Наконец, 4. Войти в надлежащее сношение с Генерал-Адъютантом Бенкндорфом о всех средствах, кои представятся успешнейшими к исполнению сего устройства.

Если с первыми двумя составляющими все более-менее понятно, то об Отдельном корпусе жандармов и стоит пояснить отдельно. Жандармы появились в России 10 июня 1815 года стараниями военного министра Барклая де Толли, что предусматривало создание особого полка, несшего военно-полицейскую службу при войсках, а также из жандармских частей корпуса внутренней стражи.

Барклай предписывал избрать в каждом кавалерийском полку по одному «благонадежному офицеру» и по 5 рядовых, «на коих возложить наблюдение за порядком на марше, на бивуаках и кантонир-квартирах, отвод раненых во время сражения на перевязочные пункты, поимку мародеров и т. п. Чины эти наименованы жандармами и отданы в распоряжение корпусных командиров».

То есть ничего похожего на мордующих пламенных революционеров сатрапов и в помине не было.

Однако, поскольку лихим кавалеристам претило заниматься полицейскими функциями и гонять мародеров (увы, имея лошадей, им самим удобно было предаваться сбиранию «военных трофеев»), уже через два месяца эти команды распустили, а в жандармы записали сразу весь Борисоглебский драгунский полк. Три его эскадрона были распределены по всем кавалерийским и пехотным корпусам, еще три – прикомандированы к главным квартирам армий, седьмой – в резерве. При этом комплектовали полк исключительно «из нижних чинов, расторопных, отличного поведения и вообще способных исполнять военно-полицейскую службу, требующую особых качеств».

Примечательно, что именно военную полицию Николай переподчинил собственной канцелярии, а не МВД. Не доверял ни военным, ни МВД, что впоследствии вызвало традиционную российскую нездоровую конкуренцию между ведомствами. Зато доверял лично ему преданным людям и не раз повторял: «Я с трудом даю свою доверенность, но, давши раз, не изменяю ее». В данном случае свою «доверенность» он предоставил генералу Бенкендорфу. Не только потому, что тот ее уже оправдал безупречным поведением в ходе подавления мятежа декабристов. Он еще в 1821 году представил Александру I докладную записку, в которой изложил собранные им сведения о Союзе благоденствия, о масонской ложе «Amis reunis» и высказался за срочные и действенные меры, вроде создания Министерства полиции, но император, недолюбливавший Бенкендорфа, оставил доклад без внимания.

Однако вспомнил это уже его преемник, которому генерал в январе 1826 года подал аналогичную записку о создании Министерства полиции по образцу наполеоновского ведомства Жозефа Фуше, назначив его главой отделения и тем же указом командующим Императорской главной квартирой (знак повышенного доверия). Когда Бенкендорф спросил Николая об инструкциях при исполнении своих функций главы отделения, тот вручил ему платок и сказал: «Вот тебе все инструкции. Чем более отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!» Такой вот палач и держиморда.

Так что не стоит демонизировать господ жандармов.

В инструкции чиновникам Третьего отделения целью работы называлось «утверждение благосостояния и спокойствия всех в России сословий, восстановление правосудия».

Чиновник Третьего отделения должен был следить за могущими произойти беспорядками и злоупотреблениями во всех частях управления и во всех состояниях и местах; наблюдать, чтобы спокойствие и права граждан не могли быть нарушены чьей-либо личной властью или преобладанием сильных или пагубным направлением людей злоумышленных; чиновник имел право вмешиваться в тяжбы до их окончания; имел надзор за нравственностью молодых людей; должен был узнавать «о бедных и сирых должностных людях, служащих верой и правдой и нуждающихся в пособии», и т. п.

Инструкция корпусу жандармов возлагала на них обязанность выяснять и пресекать злоупотребления, защищать обывателей от притеснений и вымогательства чиновничества, отыскивать и представлять к наградам «скромных вернослужащих» и даже «поселять в заблудших стремление к добру и выводить их на путь истинный». Жандармские офицеры должны были искать доверия всех слоев общества и внушать населению уверенность, что через них «голос всякого гражданина может дойти до царского престола».

Граф Бенкендорф даже не находил «возможности поименовать все случаи и предметы», на которые должен обратить внимание чиновник Третьего отделения при исполнения своих обязанностей, и предоставлял их его «прозорливости и усердию». Всем ведомствам было предписано немедленно удовлетворять все требования чиновников, командируемых Третьим отделением. В то же время чиновникам предписывалось действовать мягко и осторожно; замечая незаконные поступки, они должны были «сначала предварять начальных лиц и тех самых людей и употребить старания для обращения заблудших на путь истины и затем уже обнаружить их худые поступки пред правительством».

Первоначально отделение состояло из пяти экспедиций.

I экспедиция ведала всеми политическими делами – «предметами высшей полиции и сведениями о лицах, состоящих под полицейским надзором».

II экспедиция – раскольниками, сектантами, фальшивомонетчиками, уголовными убийствами, местами заключения и «крестьянским вопросом» (разыскание и дальнейшее производство дел по уголовным преступлениям оставалось за Министерством внутренних дел; связанные с фальшивомонетчиками – за Министерством финансов).

III экспедиция занималась специально иностранцами, проживавшими в России, и высылкой неблагонадежных и подозрительных людей.

IV экспедиция вела переписку о «всех вообще происшествиях», ведала личным составом, пожалованиями; занималась надзором за периодической печатью.

V экспедиция (создана в 1842 году) занималась специально театральной цензурой.

Заниматься всем этим должен был аппарат отделения, который первоначально насчитывал всего 16 человек. Негусто для столь амбициозных задач «центральной шпионской конторы», как называл ее Александр Герцен.

Вся страна была разделена сначала на пять, затем на восемь жандармских округов, которые, в свою очередь, состояли из отделений во главе с жандармскими штаб-офицерами. Каждое из них курировало 2–3 губернии.

Вряд ли всесильный французский министр полиции Фуше мог бы гордиться своими российскими подражателями. По утверждению историков, отделение с самого начала демонстрировало «низкий уровень агентов… Их донесения не выходили из пределов данных наружного наблюдения или сообщений „о толках и слухах“. Никакой „внутренней агентуры“, дававшей впоследствии столько ценных для охранки сведений, не существовало. Не существовало и настоящих „секретных сотрудников“. Данные „наружного наблюдения“, „толки и слухи“, перлюстрация писем, материалы, получаемые при обысках, и „откровенные показания“ раскаивавшегося или доведенного каким-нибудь способом до „раскаяния“ допрашиваемого, вот чем располагало Третье отделение…».

Справочного аппарата вначале также не существовало. Для ликвидации этого пробела были предприняты гигантские усилия. Только в 1828 году Бенкендорф докладывал: «За все три года своего существования надзор отмечал на своих карточках всех лиц, в том или ином отношении выдвигавшихся из толпы. Так называемые либералы, приверженцы, а также и апостолы русской конституции в большинстве случаев занесены в списки надзора. За их действиями, суждениями и связями установлено тщательное наблюдение».

По мнению историка Александра Преснякова, идеальным требованием Николая «было, чтобы… императору сообщалось все сколько-нибудь значительное, с полицейской точки зрения, что происходило во всех углах империи. Средствами постоянного притока сведений были донесения жандармских округов и общей администрации. Весь этот пестрый материал докладывался Николаю и вызывал большое его внимание, а часто энергичное вмешательство. „Высочайшие" резолюции то и дело требовали дополнительных сведений по тому или иному происшествию». Более того, император даже сам не брезговал заниматься распределением административно ссыльных – в Вятку, Сольвычегодск, Каргополь, а для «рецидивистов» – Соловки. Он же решал направить провинившихся в солдаты, на Кавказ или сразу в сумасшедший дом «для исправления в уме». Николай разрешил писать доносы лично себе и не уставал разбирать вороха посланий «слова и дела» государева, назначая денежные награды за наиболее ценные из них. Однако далеко не всему писаному верил. Быстро разобрался, что возникший наплыв писем был связан не с вольнодумством, а со сведением мелких счетов между обывателями. Подобные писатели «за явно вздорные и шантажные доносы, за назойливость и сутяжничество» рисковали угодить под арест или в ссылку, а то и в тот же самый сумасшедший дом.

Сам Бенкендорф полагал, что «одна лишь служба, и служба долговременная, дает нам право и возможность судить о делах государственных. Опасно для правительства, чтобы подданные рассуждали о них».

О легендарном шефе жандармов ходило множество анекдотов. Главным образом касавшихся его рассеянности (иногда не мог вспомнить свое имя без визитки) и невнимательности. К примеру, князь Меншиков повесил у себя в кабинете распятие, а по обе стороны поместил портреты Аракчеева и Бенкендорфа. Когда заходившие к Меншикову друзья спрашивали: «Что все это значит?» – он, смеясь, отвечал: «Христос, распятый между двумя разбойниками».

Герцен так писал о нем: «Наружность шефа жандармов не имела в себе ничего дурного; вид его был довольно общий остзейским дворянам и вообще немецкой аристократии. Лицо его было измято, устало, он имел обманчиво добрый взгляд, который часто принадлежит людям уклончивым и апатическим. Может, Бенкендорф и не сделал всего зла, которое мог сделать, будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей: право мешаться во все, – я готов этому верить, особенно вспоминая пресное выражение его лица, – но и добра он не сделал, на это у него не доставало энергии, воли, сердца».

Лондонский затворник был явно несправедлив, ослепленный собственными же филиппиками против ненавистного российского самодержавия. Именно Третьему отделению принадлежит выдвинутая им в 1838 году инициатива проведения железной дороги между Москвой и Петербургом. Как раз жандармы предостерегали императора от всеобщего ропота по поводу рекрутских наборов, в 1841 году отмечали необходимость большей заботы о народном здравии, в 1842 году сообщали о всеобщем недовольстве высоким таможенным тарифом; выступали за смягчение дискриминации евреев в империи; неоднократно обращали внимание на вредное для народных нравственности и хозяйства влияние откупов.

Именно от Третьего отделения императору поступила записка: «Исследуя все стороны народной жизни, отделение обращало особенное внимание на те вопросы, которые имели преобладающее значение… Между этими вопросами положение крепостного населения. Третье отделение обстоятельно изучало его бытовые условия, внимательно следило за всеми ненормальными проявлениями крепостных отношений и пришло к убеждению в необходимости, даже неизбежности отмены крепостного состояния». Именно жандармы в 1839 году напоминали Николаю, что «весь дух народа направлен к одной цели – к освобождению», что «крепостное состояние есть пороховой погреб под государством».

Не декабристы, не «проснувшийся» Герцен, не «солнце русской поэзии» Пушкин, а лично главный «держиморда» России генерал от кавалерии граф Александр Бенкендорф.

В свете тоже далеко не все понимали и принимали лазоревые мундиры жандармов, считая, что унизительно менять их на военный мундир. Палки в колеса жандармам вставляли не только полицейские, но и власти на местах, не желавшие делиться с ними влиянием. И губернатор, и жандармский офицер независимо друг от друга доносили каждый своему начальству обо всем происходящем на подведомственной территории. При этом виной различных нарушений и непорядков с удовольствием называли именно конкурентов.

Не всегда понимали жандармов даже в семьях его руководства. «„Не будь жандарм“, – говоришь ты, – спорил глава Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенант Леонтий Дубельт со своей супругой, – но понимаешь ты… существо дела? Ежели я, вступя в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе мое имя, конечно, будет запятнано. Но ежели, напротив, я, не мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорою бедных, защитою несчастных, ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление, – тогда чем назовешь ты меня?»

Известно, что Дубельт презирал доносчиков так, что при выдаче им наград десятками или сотнями рублей придерживался цифры три (в память 30 серебреников, говаривал он). Федор Достоевский, которого тот допрашивал по «делу петрашевцев», называл генерала «преприятным человеком».

Однако неистовый Герцен в «Былом и думах» так отзывался о нем: «Дубельт – лицо оригинальное, он наверное умнее всего Третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди, прежде чем голубой мундир победил или, лучше, накрыл все, что там было. Черты его имели что-то волчье и даже лисье, то есть выражали тонкую смышленость хищных зверей, вместе уклончивость и заносчивость. Он был всегда учтив».

В ответ Дубельт тоже не пожалел для Герцена нескольких теплых слов: «У меня три тысячи десятин жалованного леса, и я не знаю такого гадкого дерева, на котором бы я его повесил».

Но тот же Герцен и пытался сохранить беспристрастность, повествуя о жандармах: «Большая часть между ними были довольно добрые люди, вовсе не шпионы, а люди, случайно занесенные в жандармский дивизион. Молодые дворяне, мало или ничему не учившиеся, без состояния, не зная, куда приклонить главы, они были жандармами, потому что не нашли другого дела… Нельзя быть шпионом, торгашом чужого разврата и честным человеком, но можно быть жандармским офицером, не утратив всего человеческого достоинства».

Зарубежная агентурная деятельность больше полна мифами, чем реальными достижениями отделения. Собственной агентуры у него не было, а прирожденные шпионы из дипломатического корпуса своими агентами делиться не собирались – сказывалась вражда ведомств. Так что некоторое оживление заграничной работы было связано лишь с польским восстанием 1830–1831 годов и слабенькой слежкой за наиболее «отвязными» вольнодумцами вроде Герцена и Михаила Бакунина.

Можно ли сказать, что деятельность отделения вызывала в обществе страх? Маловероятно, слишком уж слабым было влияние жандармов на умы обывателей. Презрение? В военной среде любой иной род войск, кроме собственного, вызывал пренебрежение. Жандармы же, особенно не купаясь в чинах и наградах, просто получали возможность более свободного «бизнеса» в свою пользу.

К примеру, Дубельт состоял пайщиком в крупном игровом притоне Политковского и на вырученные средства покупал имения, записываемые на имя столь противящейся поначалу его мундиру супруги. Бенкендорф состоял членом ряда крупных акционерных обществ и тоже не брезговал получать дивиденды. О взятках младшим чинам ходили слухи, чаще необоснованные, о слухах о взяточничестве в любом ином ведомстве. Такая уж у нас национальная традиция.

Можно ли говорить, что отделение выполнило ту роль, которую отводил ему Николай? Наверняка. В первые пять лет его существования в империи вообще не отмечено создания ни одного тайного общества. Впоследствии, исключая волнения в военных поселениях, польский мятеж и разгром кружка петрашевцев, никаких заметных оппозиционных движений в стране не существовало. Напротив, маркиз де Кюстин лишь бичевал россиян за рабскую покорность и нежелание биться за свои свободы. Как лично он их понимал, удивленный наличием в империи клопов.

Можно ли говорить о засилье жандармов в России и их беспределе? Декабрист Пестель, расписывая будущее устройство страны после возможной победы заговорщиков, определял общее количество жандармов, необходимых ему для поддержания диктатуры Временного Верховного Правления. Для Пестеля считалось вполне нормальным содержание жандармского корпуса в городах в количестве 50 тысяч, на периферии – 62,9 тысячи (всего 112,9 тысячи). Иначе декабрист не понимал, как можно держать в революционном повиновении огромную страну.

У «держиморды» Николая в списочном составе корпуса жандармов на 5 июля 1835 года значилось: «генералов – 6, штаб-офицеров – 81, обер-офицеров – 169, унтер-офицеров – 453, музыкантов – 26, рядовых – 2940, нестроевых – 175, лошадей строевых – 3340». Итого – 3850, включая музыкантов и нестроевых, исключая лошадок. К этому надо добавить, конечно, и личный состав основной либеральной страшилки – Третьего отделения СЕИВК, включавшей в себя целых 32 человека. Такой вот ужастик.

Проект графа А. Бенкендорфа об устройстве высшей полиции

События 14 декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывают ничтожество нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть по обдуманному плану, приведенному как можно быстрее в исполнение.

Тайная полиция почти немыслима, честные люди боятся ее, а бездельники легко осваиваются с ней.

Вскрытие корреспонденции составляет одно из средств тайной полиции, и притом самое лучшее, так как оно действует постоянно и обнимает все пункты империи. Для этого нужно лишь иметь в некоторых городах почтмейстеров, известных своею честностью и усердием. Такими пунктами являются Петербург, Москва, Киев, Вильно, Рига, Харьков, Одесса, Казань и Тобольск.

Для того чтобы полиция была хороша и обнимала все пункты империи, необходимо, чтобы она подчинялась системе строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это было внушено нравственными качествами ее главного начальника.

Он должен бы носить звание министра полиции и инспектора корпуса жандармов в столице и в провинции. Одно это звание дало бы ему возможность пользоваться мнениями честных людей, которые пожелали бы предупредить правительство о каком-нибудь заговоре или сообщить ему какие-нибудь интересные новости. Злодеи, интриганы и люди недалекие, раскаявшись в своих ошибках или стараясь искупить свою вину доносом, будут по крайней мере знать, куда им обратиться. К этому начальнику стекались бы сведения от всех жандармских офицеров, рассеянных во всех городах России и во всех частях войска: это дало бы возможность заместить на эти места людей честных и способных, которые часто брезгают ролью тайных шпионов, но, нося мундир, как чиновники правительства, считают долгом ревностно исполнять эту обязанность.

Чины, кресты, благодарность служат для офицера лучшим поощрением, нежели денежные награды, но для тайных агентов не имеют такого значения, и они нередко служат шпионами за и против правительства. Министру полиции придется путешествовать ежегодно, бывать время от времени на больших ярмарках, при заключении контрактов, где ему легче приобрести нужные связи и склонить на свою сторону людей, стремящихся к наживе.

Его проницательность подскажет ему, что не следует особенно доверять кому бы то ни было. Даже правитель канцелярии его не должен знать всех служащих у него и агентов.

Личная выгода и опасение лишиться чрезвычайно доходного места будут ручательством в верности этого правителя канцелярии относительно тех дел, которые должны быть известны ему.

Гражданские и военные министры и даже частные лица встретят поддержку и помощь со стороны полиции, организованной в этом смысле.

Полиция эта должна употребить всевозможные старания, чтобы приобрести нравственную силу, которая во всяком деле служит лучшей гарантией успеха. Всякий порядочный человек сознает необходимость бдительной полиции, охраняющей спокойствие общества и предупреждающей беспорядки и преступления. Но всякий опасается полиции, опирающейся на доносы и интриги.

Первая – внушает честным людям безопасность, вторая же – пугает их и удаляет от престола.

Итак, первое и важнейшее впечатление, произведенное на публику этой полицией, будет зависеть от выбора министра и от организации самого министерства; судя по ним, общество составит себе понятие о самой полиции.

Решив это дело в принципе, нужно будет составить проект, который по своей важности не может быть составлен поспешно, но должен быть результатом зрелого обсуждения, многих попыток и даже результатом самой практики.

Деньги на бочку

Кровь любых реформ – деньги. В российской казне традиционно зияли громадные бреши, а две войны их расширили до размеров озоновых дыр в атмосфере. Только турецкая война стоила России 120 миллионов рублей серебром. Чрезвычайно дорого обошлась и кампания.

Империя нуждалась в средствах для развития промышленности, чтобы хотя бы не угнаться, а просто не отстать от стремительно набиравших капиталистический ход Англии, Франции, Германии. Во главе финансового ведомства в России всегда стояли весьма неоднозначные личности, которых близость к большим деньгам редко оставляла равнодушным и поневоле совращала предаться казнокрадному блудодейству. Тем более что способов для этого с частыми войнами империи было предостаточно. К примеру, таким был предпоследний александровский министр финансов граф Дмитрий Гурьев. Его подсадили в Минфин тогдашние «молодые реформаторы» (Виктор Кочубей, Николай Новосильцев, Павел Строганов), к кружку которых он был близок благодаря протекции князя Потемкина-Таврического и его друзей. Сперанский протолкнул на пост министра, ибо тот вовремя заявил себя сторонником его реформаторских идей. Однако, по отзывам современников, «обладал умом неповоротливым, и ему трудно было удержать равновесие суждений». Его усилиями в империи были повышены питейная, соляная, медная, гербовая, вексельная и паспортная пошлины, введены сборы на пиво и табак. А после жуткого разора Наполеоновских войн в 1819–1820 годах введена винная монополия в 20 губерниях.

К тому же с 1807 по 1816 год в обращение было выпущено более 500 миллионов бумажных рублей, что при огромных затратах на войну привело к падению курса национальной валюты с 54 до 20 копеек серебром. В 1820 году за рубль крупным серебром платили 4 рубля ассигнациями, мелким серебром – 4,2 рубля, медью – 1,08 рубля. Крестьянин, продавая на рынке сено, получал за него 3,35 за серебряный рубль и тут же покупал сукно на тот же рубль уже за 3,6 ассигнациями. Массовое изъятие и уничтожение ассигнаций для поднятия ценности номинала в последние годы правления Александра (240 миллионов из 836 миллионов рублей) так ни к чему и не привели. Для выхода из «ассигнационного» тупика и восстановления реальной стоимости рубля Минфин прибег к заключению процентных займов на крайне тяжелых условиях, что навесило на казну еще и выплаты по завышенным процентам.

На инфляцию повлияло и то, что накануне вторжения Наполеон приказал напечатать в Варшаве (аферу организовывали лично министр иностранных дел Франции Юг Бернал Море, герцог Бассано и банкир Френкель) до 20 миллионов ассигнациями, достоинством в 100, 50, 25 рублей и нелегально ввести их в Россию для подрыва экономики. Во время вторжения французы щедро раздавали своим сторонникам направо и налево «варшавские рубли». Дабы не сеять панику, пришлось Минфину их без шума изымать и обменивать на настоящие, добровольно неся ощутимый ущерб для бюджета.

Но и без этих неприятностей Гурьев быстро сориентировался, что может загреметь со своего поста, и вовремя перепрыгнул под крыло Аракчеева, быстро предав благодетеля Сперанского. Успокоившись, Гурьев всегда держал нос по ветру и раздавал субсидии только нужным людям и крупным сановникам, благодаря чему продержался на своем посту 11 лет. Зато не брезговал граф запустить руку в казну, экономя на крестьянах во время голода в Белоруссии и покупая при этом имение за 700 тысяч рублей. После чего уже не выдержал император и попросил графа уйти подобру-поздорову, оставив себя в истории страны лишь как изобретателя рецепта гурьевской каши.

Ситуация изменилась, когда в кресло министра сел Егор Канкрин. Это была редкая удача для империи, когда ее деньгами заведовал действительно умный и добросовестный чиновник. Он прославился еще в ходе Наполеоновских войн, когда, к удивлению многих, будучи генерал-интендантом действующей русской армии в заграничных походах, умудрился так вести хозяйство, что из 425 миллионов рублей, запланированных на содержание войска в 1813–1814 годах, потратил менее 400 миллионов. Он так провел расчеты с союзниками, что выплатил им за военные поставки всего 60 миллионов рублей вместо требуемых ими 300 миллионов, убедительно доказав несостоятельность притязаний союзников, мечтавших слупить с удачливых русских дополнительную прибыль. Надо полагать, за то, что ходили на Русь вместе с Наполеоном в составе «двунадесяти языков». Именно он начал беспощадную борьбу с коррупцией в интендантствах, не позволяя обкрадывать солдат и совать им гнилое сукно и заплесневелые сухари. Может, поэтому и дошагала армия до Парижа без эпидемий и истощений.

В августе удачливый интендант произведен в генерал-лейтенанты, а через год выгодно женился на Екатерине Муравьевой, родственнице супруги военного министра Барклая де Толли. Тогда же уже ссыльный Сперанский направил Александру письмо, в котором заметил, что единственным человеком, способным заведовать русскими финансами, является Канкрин.

Однако вместо этого интендант угодил в отставку. Узнав, что в 1818 году император поручил Аракчееву составить план постепенного освобождения крестьян, тут же представил «Записку» на эту тему, которая сочтена была вольнодумной, а ее автор – опасным. Однако именно Аракчеев настоял на возвращении талантливого и, главное, ЧЕСТНОГО генерал-лейтенанта, что особенно ценил фаворит, лично сроду взяток не бравший.

Когда пал Гурьев в 1822 году, естественным преемником его оставался Канкрин, усилиями которого был введен новый таможенный тариф, защищавший внутренний рынок от иностранных товаров. В первую очередь от английских. Канкрин полагал, что в данный момент для России было необходимо прежде всего иметь в виду развитие национальной самостоятельности, а при системе свободной торговли неконкурентоспособная отечественная промышленность была обречена на полную зависимость от бывших союзников и вечных соперников с туманного Альбиона.

Однако и льготы нарождавшимся российским фабрикантам не были гарантированными. Здесь надо было к протекционизму подходить с головой, ибо заградительный тариф 1819 года, по выражению Канкрина, просто «убил у нас фабричное производство».

Получив вместе с портфелем министра бюджет-банкрот, императора-мистика и толпу недоброжелателей, недовольных возвышением «чистоплюя», Канкрин понимал, что поддержку ему может оказать только его безупречная репутация и добросовестная работа по спасению казны. Он прекратил практику невыгодных займов и одновременно перестал печатать «пустые» ассигнации, прибегнув к строжайшей экономии государственных расходов (благо опыт на этом поприще огромный и успешный). А для этого он беспощадно урезал бюджеты различных ведомств, облагодетельствованных Гурьевым, что создало вокруг него всеобщую атмосферу враждебности.

Зато таможенный доход при нем вырос в 2,5 раза (с 11 до 26 миллионов рублей серебром), сумма прямых налогов – на 10 миллионов рублей. Еще одной мощной статьей дохода стала реформа питейных сборов. Вечные игрушки российских властей с пошлинами на алкоголь и введение очередной винной монополии, как обычно, привели к массовым недовольствам. При Гурьеве первоначально сборы выросли, но вскоре из-за повального взяточничества и воровства в казенном управлении упали еще ниже первоначального. Дальше так продолжаться не могло.

Придя к власти, Николай приказал навести порядок с монополией. Канкрин предложил на выбор: сохранение монополии, восстановление уже существовавшей до недавнего времени системы винных откупов, когда с торгов частным лицам сдавал права на эксплуатацию казенной монополии, или систему свободной торговли при акцизе, который собирался бы с каждой бутылки. Выпили, обмозговали и пришли к выводу, что при существующем уровне коррупции в империи единственной действенной мерой станут именно откупа с гарантированной суммой, ибо во всех иных случаях желавшие всегда смогут за взятки увильнуть от выплаты пошлин. Николай, совершенно доверявший министру, черкнул: «Быть по сему». Откупы начали давать почти четверть всех фискальных сборов, увеличившись на 81 миллион рублей.

Для покрытия послевоенного дефицита бюджета Канкрину ничего не оставалось, как прибегнуть к иностранным займам. В 1828–1829, 1831, 1832, 1840, 1843 годах были проведены иностранные заимствования, но теперь уже по нормальному, а не грабительскому проценту – 5,42 % (всего 92,2 миллиона рублей серебром).

Девизом Канкрина было: «Не ломать, а улучшать». Исповедуя этот принцип, он не отступал от пяти правил: 1) бережливость и экономия; 2) осторожность в пользовании государственным кредитом: 3) крайняя осторожность в установлении новых налогов; 4) поднятие отечественной промышленности; 5) упрочение денежной системы. Неизменно следуя этой программе, Канкрин в очень сложных обстоятельствах николаевского царствования развил и укрепил русскую финансовую систему, сделав российский рубль одной из престижных денежных единиц Европы.

Денежная реформа считается главной заслугой министра за весь период его службы. Она стартовала 1 июля 1839 года с опубликования манифеста «Об устройстве денежной системы», предусматривавшем для изъятия излишней ассигнационной массы все сделки исчислять только в серебре. Главным средством платежа становился серебряный рубль, а ассигнации должны были приниматься по неизменному курсу 3,5 рубля за серебряный рубль. Ранее в различных местах за него давали от 3,5 до 4,2 рубля.

Одновременно учреждалась Депозитная касса серебряной монеты при Государственном коммерческом банке, чьи депозитные билеты имели хождение наравне с серебряной монетой без всякого лажа (надбавки в цене за «бумажные деньги» по сравнению с металлическими). Касса принимала на хранение серебро, выдавая депозитки, обеспеченные госгарантиями, достоинством в 3, 5, 10, 25, 50 и 100 рублей. Неудобный и тяжелый металл был мигом обменян на бумагу с твердой гарантией – за несколько месяцев 1842 года было внесено в кассу свыше 25 миллионов рублей серебра, на следующий год еще на 12 миллионов. Это привело к тому, что теперь казна смогла печатать депозитки, строго обеспеченные серебром на общую сумму в 40 миллионов рублей.

На следующем этапе реформы с 1843 года ассигнации были девальвированы, и вместо них начали выдавать кредитные билеты из расчета 3,5 к 1 рублю. Кредитки также были обеспечены серебром и золотом на 35–40 %, которое выдавалось в банке по первому требованию предъявителя.

Кредитки должны были окончательно ликвидировать ассигнации массой 595 миллионов рублей, для чего необходимо было с учетом понижательного дисконта иметь в наличности в казне постоянно лишь 28,5 миллиона рублей серебром. В итоге этой гигантской операции замены в казне оказалось дополнительно 66 миллионов рублей звонкой монетой, которая позволила поддерживать финансы империи до самой Крымской войны.

К тому же в обращение были выпущены золотые империалы и полуимпериалы (10 и 5 рублей), которые обменивались на кредитки с 3 %-ной наценкой-лажем.

Кроме того, не допуская организации эмиссионных акционерных банков, выдававших ссуды банковскими билетами, Канкрин провел понижение процента, платимого государственными кредитными учреждениями по вкладам, с 5 до 4 % и взимаемого по ссудам с 6 до 5 %. В 1842 году при его участии были созданы сберегательные кассы, принимавшие вклады от 50 копеек до 750 рублей. Возникли первые страховые общества: огневого страхования (1827) и личного страхования (1835). Был увеличен гербовый сбор, введен акциз на табак. Однако, поддерживая фабричное производство, Канкрин не понимал и не верил в развитие железных дорог, приносивших казне в то время одни убытки.

Реформы дорого обошлись Канкрину – в два инсульта 1842 и 1845 годов. Ему не верили, на него собирали компромат, пытались оклеветать перед самодержцем, но Николай как раз горой стоял за «аракчеевского» министра и сдавать его не собирался. К тому же тот, в отличие от многих, умел отстаивать свою правоту. Как-то сам Николай со смехом вспоминал: «Бывало, придет ко мне Канкрин в туфлях (страдал ревматизмом, ему разрешалось в виде особого исключения. – Авт.), греет у камина спину и на всякое мое слово говорит: нельзя, ваше величество, никак нельзя…»

Более того, государь наградил его высшим орденом империи – Андрея Первозванного с формулировкой: «За 8-летнее управление Министерством финансов, отличную благоразумную попечительность и непоколебимое рвение к благоустройству сей важной части Государственного управления, за многие полезные предначертания, точное исполнение оных и бдительный надзор, при коих доходы Государства, при всех обстоятельствах, не только удержаны от упадка, но и важные, чрезвычайные расходы по войнам с Персией и Турцией и по неожиданным событиям в Царстве Польском и в западных губерниях, успешно удовлетворены, мануфактуре и промышленности отечественным дано быстрое, полезное направление».

Однако орденом здоровья не поправишь. В 1844 году Канкрин ушел в отставку, а вскоре скончался. Его портфель перешел к Федору Вронченко, который ни по силе мысли, ни по размаху задумок в подметки не годился предшественнику.

Тем не менее финансовая система Канкрина и при нем первое время прекрасно функционировала, дотянув страну до катастрофы Крымской войны. Скажем, накануне войны количество обращавшихся кредитных денег было 311 миллионов рублей при наличии «металлического фонда» в размере 123 миллионов рублей, что позволяло обеспечить безостановочный их размен и поддерживать их курс al pari (соответствие биржевого курса валюты, ценных бумаг и переводных векселей их номинальной стоимости. – Авт.).

Рельсовая война

С поправлением бюджетных дел появилась возможность вкладывать свободные суммы в промышленное развитие страны, сильно отставшей за какое-то десятилетие внутренних неурядиц и внешних войн от ведущих стран Европы. Паровые машины вовсю пыхтели уже в Германии, Англии, Франции, Австрии, Бельгии, Нидерландах, пока в России при наличии огромной дармовой крепостной рабочей силы предпочитали баржи тягать бурлаками, грузы возить ямщиками, руду долбить кайлом, землю пахать деревянной сохой. Все как при князе Владимире Красно Солнышко, почти тысячелетием ранее. Отсюда низкая урожайность, периодический голод, зависимость от импорта и изобретений «хитрого немца». Век пара, электричества и телеграфа оставался за пределами границ империи. Надо было срочно что-то делать.

Им там в Европах хорошо – у них расстояния плевые, за пару дней на лошади от границы до границы доскачешь, а у нас, по незабвенному Гоголю, «хоть три года скачи, ни до одной границы не доскачешь». Он же и указал нам две основные беды – дураков и дороги.

С дураками император худо-бедно и сам мог бороться, но с дорогами справляться надо было всем миром.

Без нормальных дорог ни о каком экономическом развитии страны говорить не приходилось. Но с другой стороны, многие и значительные умы считали, что ИМЕННО бездорожье и есть главный козырь России в борьбе с любым иностранным нашествием. Даже сам блистательный Канкрин утверждал, что «непобедимость России состоит именно в бездорожьи» (при этом категорически противился ассигнованиям на развитие дорог). Весьма спорно, хотя исторически и вполне оправдано.

И тем не менее, дороги – это нити жизни, нервная система экономики, без которых деревянная соха навечно осталась бы символом «косности и сиволапости» России. Тем более что главным образом равнинный рельеф ее европейской части просто взывал к строительству шоссе, каналов и железнодорожных магистралей.

Начавшийся промышленный переворот постепенно выдавливал ручной труд на мануфактурах, заменяя его паровыми машинами и фабричным производством. Страна воевала – нужен был металл. Вручную ковать его долго и непродуктивно – нужны машины. Есть машины, есть металл – нужны дороги, по которым и то и другое можно транспортировать. Телегами не увезешь тяжеленные чушки – нужны железные дороги, на создание которых необходим тот же самый металл. Однако, если в Германии металл куется в Руре, где и добывается уголь для металлургии, и здесь же Альфред Крупп начал лить свои стальные пушки, то в России металл льют на Урале, а пушки и ружья льют – за две тысячи верст от него – в Туле. Тут без «чугунки» никак не обойтись. Одно цеплялось за другое, подталкивая страну к интенсивности работы и целесообразности строительства собственной сети железных дорог.

Однако это ведь надо еще доказать отечественным помещикам, по территории которых должны класть рельсы и шпалы. У нас ведь аргумент известный – не надо огнедышащих машин, то бесовское дело, и коровы пугаются. Попробуй убеди. Тут без «тяжелой артиллерии» не обойдешься.

А убеждать и надлежало лично монарху, для которого инженерное дело было родным и лелеемым. Именно он в 1834 году послал начальника штаба корпуса горных инженеров Константина Чевкина (будущий главный управляющий путей сообщения), который во время войны с Турцией состоял при его особе на Балканах и даже под диктовку императора составлял донесения Дибичу, в Австрию изучать железнодорожное дело. Именно он рассмотрел перспективу энергичного профессора Венского политехнического института Франца Герстнера, строившего железную дорогу между Будвайзом и Маутхаузеном. Однако миссия была явно секретной, незачем пока было знать в Европе, что Россия намерена строить у себя стратегические магистрали. Нужна была «легенда».

По ней в августе 1834 года Герстнер и прибыл в империю якобы для обозрения горных заводов. Понятно, что преподавателю практической геометрии и землемерного искусства обозревать рудники было просто бессмысленно. Тем более что по прибытии без лишнего шума он занялся сразу же нивелировкой Московского шоссе.

Иными словами, пора бы уже забыть о «дуроломстве» и «ретроградстве» правительства Николая, прекрасно понимавшего жизненную необходимость строительства дорог. Уж как раз «первую российскую беду» он оттуда изгнал сразу – дураков вообще не терпел. Герстнера сразу же приглашали под конкретный проект, просто знать об этом до поры до времени было никому не обязательно. Да и сам австриец был не дурак и не чужд коммерческой жилки. В 1825 году была основана «Императорская и Королевская первая чартерная австрийская железнодорожная компания», привилегии на которую, по его настоянию, предоставлялись именно «профессору Францу Антону Риттеру фон Герстнеру». А уезжая в «страну рабов, страну господ», он продал компании права и планы строительства линии Будвайз – Маутхаузен (оставив за собой кресло директора) и получил на паях с отцом акции на сумму 100 тысяч гульденов при условии успешного завершения строительства. Худо-бедно дорога функционировала. Так что 38-летний профессор был вполне обеспеченным человеком и знал, чего хотел в этой жизни. Да и связи в тогдашней «бизнес-элите» у него были устойчивые.

Австриец взялся за дело рьяно и в течение трех месяцев собирал данные статистики: объездил многие губернии центра России, знакомился с укладом жизни, состоянием дорог, торговли и горного дела.

При дворе он был принят быстро (сказалась протекция австрийского посланника графа Шарля Луи Фикельмона, которого император уважал и годом ранее наградил орденом Андрея Первозванного. Злые языки утверждали, за то, что его жена Долли Фикельмон была любовницей Николая). Предложил государю план строительства крупнейшей в мире железной дороги, соединяющей Санкт-Петербург и Москву с возможным продолжением линии до Одессы или до Таганрога, и строительство железной дороги Москва – Коломна.

Интересно, что главноуправляющий путями сообщения барон Толь был против, но это мало что значило – главное, что сам император был за. Зная, что труднее всего будет доказать целесообразность скупердяю Канкрину, который наденет туфли, погреет спину у камина и покажет кукиш лишним расходам, Николай посоветовал Герстнеру использовать свои связи в австрийской «бизнес-элите» и создавать акционерное общество ТОЛЬКО с частным капиталом. Пока государь может помочь лишь морально.

Тот пообещал. Однако парень был не промах, Герстнер в ответ поставил условие, чтобы всякая железная дорога, устроенная в России в течение 20 лет без дозволения его, получившего привилегию, обращалась в его собственность. Николай оценил по достоинству амбиции хапуги и заметил, что в Европе полно талантливых инженеров, он сам – инженер, но Россия одна и грабить ее он не позволит никому. Австриец приуныл, но вынужден был согласиться, хотя и выговорил условие на бессрочное пользование только своей дорогой.

Вскоре «пул» был готов – в учрежденном акционерном обществе пожелали рискнуть капиталом советник коммерции, купец первой гильдии и директор «Русско-Американской компании» Бенедикт Крамер, консул вольного города Франкфурта-на-Майне Иоганн Плит и русский граф Александр Бобринский (внук Екатерины Великой от внебрачного сына с Григорием Орловым). Люди опытные и пронырливые, прекрасно понимавшие, что мало чем рискуют, коль скоро проектом интересуется сам император.

Для начала предложили провести нитку до Павловска. Тут к проекту подключился верный николаевский паладин – великий князь Михаил Павлович, который, являясь владельцем Павловска, изъявил согласие на безвозмездное предоставление земли для прокладки железнодорожной колеи, а также позволил строительство на территории парка вокзала и других увеселительных заведений за счет акционерной компании.

Имея два таких августейших «тарана», не пробить проект было бы просто безумием.

Была образована комиссия по изучению предложения о строительстве дороги во главе со Сперанским. Это в плохих учебниках пишут, что доброе начинание в империи невозможно было пробить годами. Нужное делалось с ходу. Сперанский дал добро. Указ императора Николая I о сооружении Царскосельской железной дороги был обнародован 15 апреля 1836 года, а всего лишь через две недели (!) работы по строительству начались.

Строили стремительно – через полгода, при полном отсутствии опыта в сооружении железных дорог – одноколейная нитка до Павловска была протянута. Герстнер предложил иную, более широкую колею, чем за границей. По его мнению, принятая в Европе ширина (1435 миллиметров) была слишком мала для создания правильной, с его точки зрения, конструкции паровозов и вагонов. Поэтому Царскосельская железная дорога строилась с шириной колеи 1829 миллиметров (была шестифутовой).

А пока строилась она, энергичный Герстнер успел сгонять в Англию и заказать локомотивы, рельсы, стрелочные переводы, крепления. Паровозы выбирал специально под «свою» колею с мощностью в 40 лошадиных сил, дабы могли везти несколько вагонов с 300 пассажирами со скоростью 40 верст в час. В итоге закупили локомотивы с мощностью 75—120 «лошадок» и скоростью в 55 верст в час, на перспективу.

27 сентября 1836 года первый вагон на конной тяге проехал по маршруту, ждали локомотив, который привезли лишь в ноябре. В жутко холодный ноябрьский день участок между Павловском и Царским Селом огласил первый в России паровозный гудок. В присутствии самого императора, августейшей семьи и огромного стечения крестящегося и матерящегося народа испытывался локомотив Тимоти Гакворта, который провел его 17-летний сын Джон с бригадой кочегаров. Испытание прошло успешно, великий князь теперь мог ездить 25 верст играть в картишки в Зимний не на запыхавшихся лошадках, а на пышущем черным дымом железном монстре. Эра железных дорог в России началась.

Вагоны больше походили на открытые ландо и носили привычные названия: «шарабаны», «берлины», «дилижансы». Всего к открытию дороги в Россию поступили 6 паровозов, 44 пассажирских и 19 грузовых вагонов, закупленных у Англии и Бельгии.

Следует заметить, что в России уже были собственные паровые машины, построенные в 1834 году на Тагильском заводе (Урал) крепостными отцом Ефимом и сыном Мироном Черепановыми. А также чугунная железная дорога от одной из своих фабрик на медный рудник длиной 854 метра. Причем оба получили вольную от хозяина. Однако, поскольку машина Черепановых поглощала огромное количество дров (угля в качестве паровозного топлива еще не знали), от нее решили отказаться, заменив на покорных лошадок. Поэтому на Царскосельской дороге предпочли локомотивы из-за границы. А жаль.

Особо, конечно, акционеры не шиковали, верста обошлась сравнительно дешево – 42 тысячи рублей (включая вокзалы, сторожевые будки, водокачки и пр.). До Царского Села нитку тянули чуть дольше, лишь через год, 30 октября 1837 года, официально открыли Царскосельскую линию. Сам «именинник» Герстнер на открытии был машинистом на локомотиве «Проворный», но все больше морщился, за три недели до этого, испытывая новый локомотив, он с присущей молодеческой энергией прыгнул на тендер, но не удержался и сломал ребра о поручни. В 2 часа 30 минут поезд отошел от вокзала и через 35 минут уже гудел в Царском, к восторгу закопченной и жутко перепуганной публики, которую чуть ли не насильно заставили занять места в вагонах. Среди награжденных за сооружение дороги был и Клейнмихель, которому император вручил трость с бриллиантами в рукояти. На что князь Меншиков дополнил: «На месте государя я не пожалел бы для вас и ста палок».

Как только не называли то, что гудело, свистело и дымило – «сухопутный пароход», «пароходный дилижанец», «паровая телега», пока модный писатель Николай Греч не придумал слово «паровоз».

Следует заметить, что сначала рейсы выполнялись на конной тяге и лишь по воскресеньям на паровой. Своих запасов дров еще не было, угля тем более.

Герстнера срочно отправили лечиться за границу, а заодно и изучать иностранный опыт. Чтоб, значит, подольше не возвращался. Николай понял, что и собственных инженеров теперь хватит, чтобы строить дорогу, не выбрасывая деньги иностранцам.

Что-то подозревавший Герстнер перед отъездом все же взял обещание, что дорогу от Петербурга до Москвы будет строить тоже он, с чем и отбыл. Больше года колесил по Европе и Америке, посылал донесения о пользе импорта и вернулся в Россию с твердым намерением привлечь к работе американских специалистов, которые строили наиболее дешевые дороги.

Это Николая совершенно не устраивало. Он всегда питал некоторое недоверие к иностранным специалистам, ему ведь надо было действовать как Петру Великому, развивать собственные кадры. Поэтому по тому же маршруту отправились два инженера-полковника Павел Мельников (будущий первый министр путей сообщения империи), профессор курса прикладной механики, заведующий кафедрой Института корпуса инженеров путей сообщения, автор книги «О железных дорогах», и Николай Крафт (будущий начальник Николаевской дороги). Как раз именно Крафт, как военный человек, обосновал стратегическими соображениями целесообразность применения не шестифунтовой (по Герстнеру), а пятифутовой (1524 миллиметра) ширины колеи, ставшей привычной нам и на современных железных дорогах. Мало ли как последующие войны повернутся, вдруг да придется воевать не на чужой территории и не малой кровью.

Именно им и было поручено строительство дороги до Белокаменной – Мельникову с севера, Крафту с юга, но теперь уже двухпутку и за казенные деньги. Император заверил полковников, что его двери всегда открыты для них.

А для общего руководства работами в 1839 году главноуправляющим путей сообщения вместо «тормозящего» графа Толя был назначен более покладистый граф Клейнмихель. Был создан специальный Комитет во главе с Бенкендорфом, Клейнмихелем и Бобринским, техниками Мельниковым, Крафтом и Чевкиным. В качестве консультантов привлекли американских инженеров Джорджа Уистлера (запросил 12 тысяч долларов, дали, куда деваться, престиж дороже) и Томпсона Брауна, который впоследствии заменил скончавшегося Уистлера.

Указ Сенату о начале работ император подписал 1 февраля 1842 года. Маршрут (604 версты) чертил лично император, особо себя не утруждал – просто провел прямую на карте. Глупая легенда о том, что якобы карандаш уперся в августейший палец в районе Бологого, поэтому-де маршрут и дал изгиб, красива, но глупа. Николай ведь не идиот, а инженер и понимал, что такое для строительства дополнительные версты. Просто как раз в районе нынешней станции Мстинский мост, где изначально рельсы лежали абсолютно прямо, перепад высот затруднял движение составов, толкаемых маломощными паровозами. Приходилось цеплять дополнительный локомотив, что забирало и время, и деньги, и нервировало почтеннейшую публику. Поэтому посчитали целесообразным несколько изогнуть дорогу и сделать Веребьинский обход со станции Оксочи.

Проект закончен через год, начало строительства – еще через год.

Само собой, волшебное слово «казенные деньги» тут же возбудили самый пристальный интерес господ казнокрадов с большими и малыми погонами, да и в гражданских цилиндрах господа не преминули погреть загребущие длани. К примеру, за шпалу в 30 копеек платили подрядчикам 7 рублей, за одного поставленного землекопа платили как за троих. Поэтому стоимость версты по сравнению с Царскосельской дорогой подскочила кратно с 42 до 165 тысяч, что в итоге обошлось казне почти в 64 миллиона рублей вместо запланированных 43 миллионов. Интересно, что, когда у Николая спросили, сколько же реально стоила дорога, он горько заметил: «Об этом знают только двое: Бог да Клейнмихель».

Слава богу, Канкрин не дожил до этого кошмара. О человеческих жертвах, вызванных антисанитарией и поставкой гнилых продуктов работникам, лучше не говорить. Благо что дармовая рабочая сила.

Справедливости ради стоит заметить, что дорога строилась дорого, но на совесть. Мосты возводили по системе американского инженера Уильяма Гау (мостовой пролет делали из деревянной фермы с раскосами, стянутой поперечными железными стержнями), а использование двух материалов тогда было ноу-хау в несущих конструкциях. Система была перепроверена и усовершенствована его русским коллегой Дмитрием Журавским. Он доказал, что чем ближе к опорам, тем больше нагрузка на вертикальные тяжи и раскосы, и предложил делать элементы фермы разной толщины в зависимости от их расположения. На дороге было возведено 272 больших сооружения и 184 моста.

1 ноября 1851 года состоялось официальное открытие дороги, сцепившей две столицы железными руками.

Когда пустили первую линию, паровозы гоняли ежедневно, но один раз из Питера он не пришел. Послали из Москвы встречный, а поскольку телеграфной связи на дороге еще не было, на крутом повороте он столкнулся с запоздавшим питерским. Это была первая железнодорожная авария в России.

За время царствования Николая за дороговизной была начата еще лишь одна дорога – Варшавская, но до Крымской войны успели построить лишь часть ее, затратив 18 миллионов рублей. Само собой, до Крыма дорога не дошла. Начали тянуть ветку на Нижний Новгород. Загудели и пароходы. Первый из них появился Неве в 1815 году, но лишь в 40 – 50-х годах пароходы стали регулярно ходить по Неве, Волге, Днепру и другим рекам. К 1850 году в России было около 100 пароходов.

Всего же при Николае I было построено до 10 тысяч верст шоссейных дорог, около 1 тысячи верст железнодорожных путей, 2600 верст электрического телеграфа проведено.

Все это дало мощный толчок тяжелой промышленности. Отечественным фабрикантам и заводчикам были выданы большие правительственные заказы на шпалы, рельсы, паровозы, технические масла, стройматериалы, металлоконструкции для мостов, станционное оборудование, средства связи и пр. Империя потянулась за Европой.

Николай – графу Клейнмихелю

1 ноября 1850 года

Граф Петр Андреевич! Настоящее путешествие мое я начал с С.-Петербурго-Московской железной дороги, проехав по Северной дирекции оной от С.-Петербурга до с. Чудова, а по Южной от Вышнего Волочка до д. Кольцова, за Тверь. К искреннему моему удовольствию, дороги эти найдены мною, в отношении превосходного устройства, изящности отделки, исправности содержания и примерного порядка в управлении, в виде и состоянии, превосходящем мои ожидания. Столь блистательный успех сего полезного, многосложного и трудного предприятия, совершающегося под непосредственным руководством и неусыпным наблюдением вашим, налагает на меня обязанность изъявить вам ныне вновь мою живейшую и душевную признательность за все труды, вами подъемлемые. Ревность и усердие, с коими вы всегда приводите в исполнение все мои предначертания по важной отрасли государственного благоустройства, вам вверенной, служат мне залогом осуществления живейшего моего желания видеть соединение столиц моих железною дорогою вполне оконченным и приведенным в действие к 1-му Ноября 1851 года. Пребываю к вам навсегда благосклонным. Николай.

Раб на галерах

Николай постоянно старался подражать своему идеалу Петру Великому, будь то личное присутствие на театре военных действий, личное участие в делах управления либо вникание во все мелочи и хитросплетения работы многочисленных департаментов. Иногда это даже развивало настоящую манию преследования у его подчиненных. Император, зная, что вокруг все норовят ему льстить и замазывать глаза, любил неожиданно появляться в раннее время в правительственных учреждениях для проверки, чтобы никто не мог его обмануть. Он строго обводил чиновников царственным оком и, ни слова не говоря, исчезал. Зато в департаментах понимали, что в любой момент непредсказуемому государю может взбрести в голову идея проверить их работу, а уж если он заметит где непорядок, так ушибет гневом, что мало не покажется.

Он мог грозно рыкнуть: «Мы все на службе не за тем, чтобы гулять, а чтобы дело делать». «Должно держаться неотступно данных приказаний и впредь отнюдь не сметь от них отступать».

Тех же, кто пытался улестить венценосца явной нелепицей или вздором, резко обрывал: «Я уже не раз приказывал с предложениями, противными закону, не сметь входить… когда закон есть, должно его соблюдать без изыскания предлогов к неисполнению». В одной из своих резолюций на мемориях Государственного совета Николай начертал: «Прочитав со вниманием журнал Государственного совета и особое мнение князя Любецкого, я должен заметить, что в толико важном деле в Государственном совете с неизвинительной легкостью пропущены все те важные обстоятельства, которые князем Любецким весьма основательно выставлены. Не так я разумею обязанности членов, которых мое доверие призвало к суждению в оном: вопросы, от которых зависит благоденствие миллионов, должны обсуживаться, а не пропускаться… Сколь не терплю я потери времени в спорах, не на деле основанных, а на одних личностях или пустословии, столь я требую, чтобы всякое дело, а подавно толикой важности, обсуживалось с надлежащим вниманием».

По мнению архиепископа Херсонского и Таврического Иннокентия (Борисова): «Это был… такой венценосец, для которого царский трон служил не возглавием к покою, а побуждением к непрестанному труду».

Нидерландский посланник Фридрих Гагерн писал: «Император проявляет необыкновенную деятельность и энергию, сам делает и наблюдает многое, входит даже в подробности; со времени вступления своего на престол он дал государству такой толчок и многие отрасли правления сделали такие успехи, что совершенно затемнили царствование Александра.

Но при этом его упрекают в том, что вмешательство его переходит часто в суровость, что он слишком требователен, а между тем не искореняет главных недостатков».

Однако, осененный духом Петра, император без устали работал, стараясь лично вникнуть во все, не пропуская ни одной мелочи вплоть до исправлений описок в документах. Он искренне считал, что без его непосредственного участия весь созданный с таким трудом механизм непременно рухнет. Его любимой фразой была: «Я тружусь как раб на галерах».

Замыкание на себя всех дел и попытки лично во всем разобраться совершенно естественно вскоре стали создавать для императора понятные проблемы. Никто из подчиненных не желал брать ответственность на себя, пытаясь переложить на вышестоящее начальство, которое, в свою очередь, перекладывало его еще выше. В итоге самые ничтожные дела просто засоряли канцелярию самого самодержца.

Когда Николай наконец это понял, он просто взвыл. Уже в 1826 году последовала Высочайшая резолюция министрам «не вносить в Комитет [министров] таких предметов, по которым разрешения их собственного совершенно достаточно по власти, им дарованной». Те посчитали за благо пропустить резолюцию мимо ушей и продолжили бомбардировать царя бумажными цунами. Уже через год Николаю пришлось вторично просить их не обременять его делами, которые они могут сами разрешать. Без толку. А когда ему на стол положили дело, в котором вопрос шел лишь о 75 рублях 40 копейках, тот разразился такой отборной бранью, что министры уже твердо усвоили «впредь с подобными мелочами не входить».

Все это требовало не только огромных физических усилий из-за сложности тогдашнего передвижения, но и честных исполнительных чиновников. А вот как раз таки с ними был большой напряг. К примеру, в беседе с флигель-адъютантом полковником Павлом Киселевым еще в 1816 году император Александр I жаловался: «Всего сделать вдруг нельзя; обстоятельства до нынешнего времени не позволяли заняться внутренними делами, как было бы желательно… Мы должны теперь идти ровными шагами с Европою; в последнее время она столько просветилась, что по нынешнему положению нашему оставаться позади мы уже не можем; но на все надо время, всего вдруг сделать нельзя; уменьшать злоупотребления, конечно, должно, но один всего не успеешь сделать, помощников нет, кругом видишь обман… Я знаю, что в управлении большая часть людей должна быть переменена, и ты справедлив, что зло происходит как от высших, так и от дурного выбора низших чиновников; но где их взять? Я и 52 губернаторов выбрать не могу, а надо тысячи».

При Николае надо было уже не тысячи, а с ростом аппарата десятки тысяч. Но где их было взять? Управленческих кадров малочисленные университеты почти не готовили.

Их надо было готовить, однако и здесь императора достал его же собственный бумеранг. Милитаризация аппарата привела к тому, что народным просвещением ведал престарелый генерал от инфантерии князь Карл Ливен, безнадежно далекий от этого самого просвещения. Все его военные подвиги остались во времена Екатерины, а правительственное кресло он использовал лишь для популяризации Евангельского библейского общества, которое, собственно, распространялось лишь на отечественных лютеран, коих в православной империи было явное меньшинство.

Император слишком поздно это осознал, но по крайней мере спохватился и отправил генерала на заслуженный покой, заменив его страстным и энергичным президентом Российской академии наук Сергеем Уваровым, у которого не было военного чина. На императора глубокое впечатление произвела его записка в 1831 году, в которой тот высказал близкую Николаю мысль, обосновывавшую необходимость просвещения крепостных крестьян до их освобождения.

Уваров был одним из организаторов литературного общества «Арзамас», водил дружбу со многими «властителями дум» своего времени – Пушкиным, Жуковским, Вяземским, Батюшковым, Вигелем и др. Николая даже не смутило, что в числе его знакомцев состояли бывшие декабристы – Михаил Орлов, братья Тургеневы. На его энергию на ниве образования специалистов в нужном империи ключе император и рассчитывал, ибо «александровские» попечители образования совершенно дискредитировали саму идею просвещения.

21 марта 1833 года, заступая на свой пост, Уваров разослал циркуляр попечителям учебных округов, в котором провозглашались «титульные» принципы правления государя: «Наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование, согласно с Высочайшим намерением Августейшего Монарха, совершалось в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности».

На этих трех китах Николай и намеревался тащить вперед телегу российской государственности.

О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством Народного Просвещения

Доложено Его Величеству 19 ноября 1833. Уваров

По вступлению моему с высочайшего Вашего Императорского Величества повеления в должность Министра Народного Просвещения, употребил я, так сказать, заглавным местом, лозунгом моего управления, следующие выражения: «Народное воспитание должно совершаться в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности». Вместе с сим считаю себя обязанным представить Вашему Величеству краткий, но чистосердечный отчет в моих понятиях о важном начале, мною принимаемом в руководство: посреди всеобщего падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, не взирая на повсеместное распространение разрушительных начал, Россия, к счастию, сохранила доселе теплую веру к некоторым религиозным, моральным и политическим понятиям, ей исключительно принадлежащим. В сих понятиях, в сих священных остатках ее народности, находится и весь залог будущего ее жребия. Правительству, конечно, в особенности Высочайше вверенному мне министерству, принадлежит собрать их в одно целое и связать ими якорь нашего спасения, но сии начала, рассеянные преждевременным и поверхностным просвещением, мечтательными, неудачными опытами, сии начала без единодушия, без общего средоточия, и коим в течение последних 30-ти лет предстояла беспрерывная борьба продолжительная и упрямая, как согласить их с настоящим расположением умов? Успеем ли мы включить их в систему общего образования, которая соединяла бы выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и надеждами будущего? Как учредить у нас народное воспитание, соответствующее нашему порядку вещей и не чуждое Европейского духа? По какому правилу следует действовать в отношении к Европейскому просвещению, к Европейским идеям, без коих мы не можем уже обойтись, но которые без искусного обуздания их грозят нам неминуемой гибелью? Чья рука и сильная и опытная, может удержать стремление умов в границах порядка и тишины и откинуть все, что могло бы нарушить общее устройство? Тут представляется во всем объеме Государственная задача, которую мы принуждены решить без отлагательства, задача, от коей зависит судьба Отечества, – задача столь трудная, что одно простое изложение оной приводит в изумление всякого здравомыслящего. Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия т может благоденствовать, усиливаться, жить – имеем мы три главных: 1) Православная Вера. 2) Самодержавие. 3) Народность.

Без любви к Вере предков, народ, как и частный человек, должны погибнуть; ослабить в них Веру – то же самое, что лишать их крови и вырвать сердце. Это было бы готовить им низшую степень в моральном и политическом предназначении. Это было бы измена в пространном смысле. Довольно одной народной гордости, чтобы почувствовать негодование при такой мысли. Человек, преданный Государю и Отечеству, столько же мало согласится на утрату одного из догматов нашей Церкви, сколько и на похищение одного перла из венца Мономаха. Самодержавие представляет главное условие политического существования России в настоящем ее виде. Пусть мечтатели обманывают себя самих и видят в туманных выражениях какой-то порядок вещей, соответствующий их теориям, их предрассудкам; можно их уверить, что они не знают России, не знают ее положения, ее нужд, ее желаний. Можно сказать им, что от сего смешного пристрастия к Европейским формам мы вредим собственным учреждениям нашим; что страсть к нововведениям расстраивает естественные сношения всех членов Государства между собою и препятствует мирному, постепенному развитию его сил. Русский Колосс упирается на самодержавии, как на краеугольном камне; рука, прикоснувшаяся к подножию, потрясает весь состав Государственный. Эту истину чувствует неисчислимое большинство между Русскими; они чувствуют оную в полной мере, хотя и поставлены между собой на разных степенях и различествуют в просвещении и в образе мыслей, и в отношениях к Правительству. Эта истина должна присутствовать и развиваться в народном воспитании. Правительство не нуждается, конечно, в похвальных себе словах, но может ли оно не пещись о том, чтобы спасительное убеждение, что Россия живет и охраняется спасительным духом Самодержавия, сильного, человеколюбивого, просвещенного, обращалось в неоспоримый факт, долженствующий одушевлять всех и каждого, во дни спокойствия, как и в минуты бури?

Наряду с сими двумя национальными началами, находится и третье, не менее важное, не менее сильное: Народность. Дабы Трон и Церковь оставались в их могуществе, должно поддерживать и чувство Народности, их связующее. Вопрос о Народности не имеет того единства, какое представляет вопрос о Самодержавии; но тот и другой проистекают из одного источника и совокупляются на каждой странице Истории Русского народа. Относительно Народности, все затруднение заключается в соглашении древних и новых понятий; но Народность не состоит в том, чтобы идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Безумно было бы противиться сему периодическому ходу вещей; довольно того, если мы не будем добровольно скрывать лицо под искусственной и нам не сродной личиной; если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий; если мы примем их за основную мысль Правительства, особенно в отношении к Народному Воспитанию. Между обветшалыми предрассудками, восхищающимися единственно тому, что было у нас за полвека и новейшими предрассудками, которые без жалости стремятся к разрушению существующего, посреди сих двух крайностей, находится обширное поле, на коем здание нашего благосостояния – твердо и невредимо укрепиться может.

Время, обстоятельства, любовь к Отечеству, преданность Монарху, все должно нас уверить в том, что пора нам, особенно касательно народного воспитания, обратиться к духу Монархических учреждений и в них искать той силы, того единства, той прочности, коих мы слишком часто думали открыть в мечтательных призраках равно для нас чуждых и бесполезных, следуя коим нетрудно было бы наконец утратить все остатки Народности, не достигнувши мнимой цели Европейского образования. К составу общей системы Народного Просвещения принадлежит много других предметов, как-то: направление, данное Отечественной Литературе, периодическим сочинениям, театральным произведениям; влияние иностранных книг; покровительство, оказываемое художествам; но разбор всех сил отдельных частей повлек бы за собою довольно обширное изложение и мог бы легко обратить сию краткую записку в пространную книгу. Конечно, принятие такой системы требовало бы более, нежели жизнь и силы одного или нескольких человек. Не тому, кто посеет сии семена, определено Промыслом пожинать плоды оных; но что значит жизнь и силы одного, когда дело идет о благе всех? Два или три поколения быстро исчезают с лица земли, но Государства долговечны, пока в них сохраняется священная искра Веры, Любви и Надежды.

Дано ли нам посреди бури, волнующей Европу, посреди быстрого падения всех подпор Гражданского общества, посреди печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, укрепить слабыми руками любезное Отечество на верном якоре, на твердых основаниях спасительного начала? Разум, испуганный при виде общих бедствий народов, при виде обломков прошедшего, падающих вокруг нас, и не прозревая будущего сквозь мрачную завесу событий, невольно предается унынию и колеблется в своих заключениях. Но если Отечеству нашему – как нам Русским и сомневаться в том нельзя – охраняемому Промыслом, даровавшим нам в лице великодушного, просвещенного, истинно Русского Монарха, залог невредимой силы Государства, должно устоять против порывов бури, ежеминутно нам грозящей, то образование настоящего и будущих поколений в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности составляет бессомненно одну из лучших надежд и главнейших потребностей времени и вместе одно из труднейших поручений, коим доверенность Монарха могла бы почтить верноподданного, постигающего и важность оного, и цену каждого мгновения, и несоразмерность своих сил, и ответственность свою перед Богом, Государем и Отечеством.

19 ноября 1833 года

Самодержавие

Николай был явно бабушкиным внуком. Великая Екатерина утверждала, что «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочие медлительнее в исполнениях». Медлительности государь не выносил. Сам работал на износ, себя не жалея, и не терпел, чтобы другие ни спорили с ним, так работавшим, ни сами тормозили то, что Николай делал как автомат. По-петровски. Не понимал, как можно простое дело измордовать так, чтобы оно тянулось годами и решение принималось десятилетиями. Те, кто были вокруг него, это понимали и старались соответствовать ритму жизни. Те же, кто был поодаль, особо не торопились, особо не понукаемые. Кто сидел еще дальше «жадной толпы, стоящей у трона», вообще никуда не спешили – Россия большая, пока дойдет предписание из одной губернии в другую, или ишак сдохнет, или падишах. Провернуть это ржавое колесо мог только один человек – сам император, понявший, что без его воли и распоряжения никто пальцем не шелохнет.

Внутри самого правительства Николай сталкивался либо с непониманием, либо с противодействием. Не понимал Егор Канкрин, блистательный финансист, не ведавший, для чего нужно платить огромные деньги для внедрения каких-то паровых машин, если извозчики и так куда надо довезут. Противодействовали (слабо, конечно, попробуй слово теперь поперек скажи победоносному императору) консерваторы в Госсовете, не желавшие вообще никаких перемен. Против было поместное дворянство, цепляющееся руками и ногами за прежние крепостнические привилегии.

За был только сам Николай со своей железной волей и выдержкой. Освободившись от пут «мамаши», он теперь вообще не воспринимал ничьих других, даже старшего брата.

Константин вообще категорически не понимал преобразований, писал Николаю о недопустимости «коренных реформ, изменяющих взаимные отношения между сословиями, так как это поведет неминуемо к изменению самых основ государственного строя империи». Как на него только могли рассчитывать декабристы в своих мечтах о светлом будущем России?

По мнению историка Александра Преснякова, император «пытался свести государственную власть к личному самодержавию „отца-командира“, на манер военного командования, окрашенного в духе всего быта эпохи патриархально-владельческим, крепостническим пониманием всех отношений властвования и управления».

Вот как раз здесь и крылись две западни для самого Николая. Во-первых, замкнув на себя принятие абсолютно всех мало-мальски важных решений, даже со всей несусветной энергией, его физически не могло хватить на то, чтобы проталкивать сразу все. Фаворитов он не имел, друзей – тоже, соратников – тем более, его больше побаивались, чем поддерживали. Верить безгранично кому-то из приближенных опасался. Опыт предыдущих царствований подсказывал, что рано или поздно близкие люди переходят границы дозволенного и начинают чувствовать себя всемогущими. Своему министру Петру Киселеву Николай даже заметил: «Ты знаешь, как я терпелив в разговоре наедине и выслушиваю всякий спор, принимаю всякое возражение. Тут я, пожалуй, позволю сказать себе и дурака, хотя могу этому и не поверить. Но, чтобы назвали меня дураком публично, этого, конечно, никогда не допущу». Поэтому великий и ужасный Нессельроде, даже став канцлером, каждый раз дрожал, будучи вызван на императорский ковер, хотя и занимал свой пост рекордные 40 лет. Поэтому и Бенкендорф предпочитал никогда не иметь собственного мнения, если рядом император. Поэтому и лихой Орлов пасовал, когда на понравившуюся ему даму вдруг заглядывался сам Николай. Поэтому и сам Сперанский посчитал за благо «признать свои ранние заблуждения», чем вновь отправляться в почетную ссылку.

Иногда это срабатывало. Как рассказывал сам император Бенкендорфу: «Помню, в Одессе… встретил я там на улице толпы шатающихся без дела цыган, в совершенной нищете, нагие, девки по осьмнадцать лет, голые… позор, безобразие! Говорю Воронцову (губернатор Новороссии граф Михаил Воронцов. – Авт.) – что ты не приведешь их в порядок? А он – мне с ними не сладить, все меры без успеха. Ну так постоя, я с ними слажу. Приказал тут же брать всех бродяг и тунеядцев за определенную поденную плату на работу. И что ж? Через месяц исчезли!»

Он всегда предпочитал быть в курсе всего, что происходит во врученной ему империи, и лично решать возникавшие проблемы. Ибо догадывался, что без императорской воли и дубины Петра I толку будет мало.

Из-за этого утвердилась традиционная русская формула «Я – начальник, ты – дурак», когда по всей вертикали власти никто не хотел брать на себя ответственность за принятие решений, перекладывая ее на вышестоящих. Естественно, что, пока это перекладывание доходило до самого верха, а потом спускалось вниз, уходила уйма времени, и следовало уже принимать новое решение. Инициатива всегда оставалась наказуемой и в армии, и в статской жизни. Таким образом, своевременно никакие дела не делались, и русский оставался крепок лишь задним умом.

Близких у Николая не было. Был только ОН, скала, о которую разбиваются все проблемы империи и все происки врагов. Вот уж кто с полным правом мог сказать о себе: «Государство – это я».

Однако именно здесь и таилось «во-вторых». Опасаясь проблем, все окружающие предпочитали говорить именно то, что хотел услышать сам Николай. Ему льстили, врали, хотя и знали, что император не терпел врунов, замалчивали проблемы и выпячивали мнимые достоинства, вообще старались не доносить то, что было бы неприятно или обидно монарху.

Он попытался было переломить ситуацию, успокоить льстецов и приструнить болтунов.

Интересен в этом смысле рассказ Модеста Корфа: «Однажды, в первый год царствования императора Николая, при откровенной беседе князь Любецкий выговорил ему множество истин относительно России и его самого. Выслушав все благосклонно, государь вдруг остановил своего собеседника вопросом:

– Да скажи, пожалуйста: откуда у тебя берется смелость высказывать мне все это прямо в глаза?

– Я вижу, государь, что кто хочет говорить вам правду, не в вас к тому находит помеху, и я действую по этому убеждению. Но власть – самая большая баловница в мире! Теперь вы милостиво позволяете мне болтать и не гневаетесь, но лет через десять, или меньше, все переменится, и тогда, свыкнувшись с всемогуществом, с лестью и с поклонничеством, вы за то, что теперь так легко мне сходит, прикажете, может быть, меня повесить.

– Никогда, – сказал государь, – я всегда буду рад правде и позволю тебе тогда, как и теперь, если я стану говорить или делать вздор, сказать мне прямо: „Николай, ты врешь!“

– Года два после того, – продолжал Любецкий в своем мне об этом рассказе, – я опять приехал в Петербург и явился к государю. В этот раз он принял меня чрезвычайно холодно, и даже не в кабинете, как прежде, а в передней зале, и, оборотясь с рассеянным лицом к окошку, встретил самыми сухими расспросами о погоде, о дороге и проч. Не было и тени прежней доверчивости, и я, разумеется, сохранял с моей стороны глубочайший этикет, не позволяя себе ни малейших намеков на прежние беседы. Вдруг через несколько минут государь обратился ко мне с громким хохотом и с протянутой рукой:

– Что, хорошо ли я сыграл свою роль избалованного могуществом и лестью? – сказал он. – Нет, я не переменился и не переменюсь никогда, и если ты в чем не согласишься со мною, то можешь по-прежнему смело сказать: „Николай, ты врешь!“»

Однако мало кто решался на подобное, опасаясь вызвать гнев самодержца, поставив под вопрос собственное положение и благополучие и предпочитая переложить ответственность за плохие вести на другого. Врать во благо – гораздо легче и выгоднее.

Николай это понимал, жутко злился и предпочитал гулять ОДИН по Петербургу. Чтобы, с одной стороны, никто назойливо не лез в глаза, с другой – можно было неузнанным, как Гарун аль-Рашид, послушать, что говорят простые обыватели. В разговорах с дворниками, извозчиками, коробейниками вдруг да выяснить истину, которую ни за что не услышать при дворе. Иногда это ему удавалось, и тогда монаршему гневу не было предела.

Путешествовавший по России французский маркиз де Кюстин в 1839 году имел с Николаем интересную беседу, в ходе которой император позволил себе пооткровенничать и изложить свой взгляд на государственное устройство империи:

«– Русские добрый народ, но надобно еще сделаться достойным править ими.

– Ваше Величество постигли лучше любого из своих предшественников, что именно подобает России.

– В России еще существует деспотизм, ибо в нем самая суть моего правления; но он отвечает духу нации.

– Вы останавливаете Россию на пути подражательства, Ваше Величество, и возвращаете к самой себе.

– Я люблю свою страну и, мне кажется, понимаю ее; поверьте, когда невзгоды нашего времени слишком уж донимают меня, я стараюсь забыть о существовании остальной Европы и ищу убежища в глубинах России.

– Дабы припасть к истокам?

– Именно так! Нет человека более русского сердцем, чем я. Скажу вам одну вещь, какой не сказал бы никому другому; но именно вы, я чувствую, поймете меня.

Тут император умолкает и пристально глядит на меня; я, не отвечая ни слова, слушаю, и он продолжает:

– Мне понятна республика, это способ правления ясный и честный, либо по крайней мере может быть таковым; мне понятна абсолютная монархия, ибо я сам возглавляю подобный порядок вещей; но мне непонятна монархия представительная. Это способ правления лживый, мошеннический, продажный, и я скорее отступлю до самого Китая, чем когда-либо соглашусь на него.

– Ваше Величество, я всегда рассматривал представительный способ правления как сделку, неизбежную для некоторых обществ и некоторых эпох; но, подобно всякой сделке, она не решает ни одного вопроса, а только отсрочивает затруднения.

Император, казалось, ждал, что скажу я дальше. Я продолжал:

– Это перемирие, что подписывают демократия и монархия в угоду двум весьма низменным тиранам – страху и корысти; длится оно благодаря гордыне разума, упивающегося красноречием, и тщеславию народа, от которого откупаются словами. В конечном счете это власть аристократии слова, пришедшей на смену аристократии родовой, ибо правят здесь стряпчие.

– В ваших речах много верного, сударь, – произнес император, пожимая мне руку. – Я сам возглавлял представительную монархию (подразумевалось владение представительной Польшей, которая восстала в 1830 году, не оправдав конституционного доверия. – Авт.), и в мире знают, чего мне стоило нежелание подчиниться требованиям ЭТОГО ГНУСНОГО способа правления (я цитирую дословно). Покупать голоса, развращать чужую совесть, соблазнять одних, дабы обмануть других, – я презрел все эти уловки, ибо они равно унизительны и для тех, кто повинуется, и для того, кто повелевает; я дорого заплатил за свои труды и искренность, но, слава Богу, навсегда покончил с этой ненавистной политической машиной. Больше я никогда не буду конституционным монархом. Я слишком нуждаюсь в том, чтобы высказывать откровенно свои мысли, и потому никогда не соглашусь править каким бы то ни было народом посредством хитрости и интриг».

Больше он никогда им и не был. Зажав власть в кулаке, Николай не выпускал ее ни на секунду (кроме короткого периода, когда «обстреливался» в войне с турками). Тем более делиться ни с кем не собирался. Император был истиной в последней инстанции, который лучше всех россиян знал, что благо для России, а что вред. Как говорил великий Карамзин, «самодержавие – есть палладиум России». Министры же должны быть лишь «единственно секретарями государя по разным делам».

Нессельроде, всегда державший нос по ветру и угадывавший настроение господина, представлял ему только такие доклады об иностранных делах, чтобы у того не возникало проблем с их восприятием. По утверждению русского историка Евгения Тарле, «угождать и лгать царю, угадывать, куда склоняется воля Николая, и стараться спешно забежать вперед в требуемом направлении, стилизовать свои доклады так, чтобы Николай вычитывал в них только приятное, – вот какова была движущая пружина всей долгой деятельности российского канцлера… Царь обыкновенно его ни о чем не спрашивал, и, входя в кабинет для доклада, Карл Васильевич никогда не знал в точности, с какими политическими убеждениями сам он отсюда выйдет». То же самое касалось и подчиненных Нессельроде. «Послы, – писал Тарле, – делавшие при нем карьеру и действовавшие в самых важных пунктах – Николай Дмитриевич Киселев в Париже, барон Бруннов в Лондоне, Мейендорф в Вене, Будберг в Берлине, были люди умные и средне способные, во всяком случае, несравненно умнее и даровитее, чем Нессельроде, но сии следовали указаниям своего шефа-канцлера и своим карьеристским соображениям и писали иной раз вовсе не то, что видели их глаза и слышали их уши, а то, что, по их мнению, будет приятно прочесть властелину в Зимнем дворце, то есть нередко льстили и лгали ему почти так же, как и сам Нессельроде. А когда и писали в Петербург правду, то Нессельроде старался подать ее царю так, чтобы она не вызвала его неудовольствия».

Выигрывала ли от этого империя, еще большой вопрос, но сам канцлер вполне безбедно и беспроблемно дожил свой век в одном из самых высоких кресел власти.

Уж на что был авторитетен Егор Канкрин, проведший одну из самых успешных денежных реформ в России, но и тот предпочел уйти в тень с цифрами в руках, когда Николай грохнул кулаком по столу и сказал, что железным дорогам в России быть.

Сменивший его Федор Вронченко и подавно понял, что в финансовой сфере не важно, как обстоят дела. Важно, как ты сам представишь их на обозрение. Его отчеты густо пестрели дутыми цифрами, демонстрируя семимильные шаги империи в области развития промышленности. Деньги мудро вкладывал только в те отрасли, чьи министры чаще всего бегали на доклады к государю – двора, армии, путей сообщения. Дефицит бюджета за годы его руководства министерством (1845–1852) составил 260 миллионов рублей, а государственный долг вырос на 100 миллионов. У банкиров Англии, Франции и Голландии к 1845 году было получено 268 миллионов рублей долгосрочных займов, которые уносили до 25 % годового бюджета только на погашение кредитных процентов. При этом совершенно забросил сельское хозяйство, полагая, что мужик и без того выберется из любой засухи и неурожая (1844, 1845, 1847 годов). Сам же Вронченко боялся Николая до полуобморока, иногда при докладах теряя голос. Зато ухитрился получить графский титул, и, благодаря раболепству и совершеннейшей покорности, он был в 1849 году удостоен графского титула и привилегии обедать с государем в интимном кругу, состоявшем из трех-четырех человек.

Одно время пытался втереться в особое доверие к императору граф Петр Клейнмихель, пользуясь родством с главной пассией Николая Варварой Нелидовой. Рассказывали, что, уже став министром путей сообщения и посчитав, что поймал Бога за бороду, Клейнмихель как-то на Варшавском шоссе, недалеко от Гатчины, случайно застрял на одной из станций из-за отсутствия лошадей. Не привыкший к подобным задержкам многодетный отец схватил попавшуюся под руку деревяшку и так отдубасил несчастного станционного смотрителя, что тот через пару часов Богу душу отдал. Делу, конечно же, попытались придать оборот, что якобы смотритель умер от изрядного употребления казенного вина. Однако доброжелатели при дворе поспешили вломить императору конкурента. Николай вызвал к себе Клейнмихеля и за закрытыми дверями сказал ему столько теплых слов, что тот пулей вылетел обратно и выложил значительную сумму на содержание семьи убитого.

Другой случай так же подчеркивает «петровский» характер Николая. Однажды курьер ведомства путей сообщения по традиционному российскому бездорожью выронил где-то между Лугой и Гатчиной из саней чемодан, набитый 300 тысячами ассигнаций. Провинившегося, конечно, упекли в кутузку, но поиски чемодана в метельном краю были безрезультатными. А вскоре при дворе появился мужик-лапотник, притащивший под мышкой искомый баул, никогда в жизни не видавший подобных денег и даже не слыхавший, что такие суммы есть на земле. Счастливый Клейнмихель хотел было от радости дать мужику в зубы за то, что так долго нес чемодан, но из осторожности передумал и одарил червонцем. Само собой, Николаю доложили о столь чудном подарке судьбы, и тот поинтересовался у министра, насколько простерлась щедрость того по отношению к лапотнику. Клейнмихель хотел было соврать, но вовремя понял, что ребята из Третьего отделения уже донесли о такой «расточительности» графа. Пришлось сказать правду. Николай рассвирепел и распорядился выплатить мужику огромную премию. Причем из кармана самого Клейнмихеля. Граф был в шоке, мужик – в нокдауне. На радостях лапотник неделю угощал всю деревню, да и помер от запоя.

Как работала ЕГО машина, можно было сказать только после смерти императора. Как раз после нее тайный советник Михаил Позен в апреле 1856 года подчеркивал: «Обстоятельства беспрерывно возбуждали новые вопросы, и правительство начало издавать закон за законом, постановление за постановлением. Все они возникали случайно, часто обрабатывались наскоро, без связи в целом, без гармонии в частях; иногда и без практического взгляда на возможность исполнения… Состав высшего управления чрезвычайно увеличился, департаменты и канцелярии расширились и наполнились огромным числом людей. Каждому хотелось действовать, иметь влияние. Отсюда излишняя централизация, вредное многоделие и всемертвящие формализм и механизм. Каждое министерство и управление действует по своему усмотрению, мало заботясь о последствиях, какие принимаемые им меры могут иметь на части другого министерства. Для некоторых частей государства учреждены особые комитеты, которым предоставлено окончательное решение важнейших вопросов, до тех частей относящихся. Это еще более разрознило действия высшего управления и передало участь многих дел первостепенной государственной важности на произвол безответственных канцелярий. Контроля над действиями министров и главных управлений нет. Правда, они представляют отчеты о своих действиях, но кто поверяет эти отчеты, кто соображает их с общими началами государственного устройства нашего; кто сличает новые отчеты с прежними? Напрасно думают, что отчеты эти содержат в себе показания ложные.

Напротив, то, что в них показывается, – показывается справедливо; но, к несчастью, в них показываются только хорошие стороны управления, а умалчивается о дурных. В таком положении дело обнародования отчетов, конечно, более приносит вреда, чем пользы, потому что между читающими их находится много людей, зорко следящих за всеми правительственными мерами, и они-то, делая поверки и сличения, которые необходимо бы делать в высшей точке управления, выводят заключения весьма невыгодные для правительства, особенно когда заключения эти вполне оправдываются фактами, и каждый более или менее в собственном своем положении видит справедливость делаемого упрека».

Государь был уверен, что народ его любит и предпочитает именно такую форму власти, которую предлагает сам Николай, – самодержавие. «Доброго царя». Только абсолютная монархия в его понимании и могла способствовать тому, чтобы ржавая, дряхлая, скрипящая телега власти хоть куда-то ехала. Пусть едет хотя бы телега. Лишь бы вперед и не разваливаясь. По крайней мере, можно вовремя подлатать. Менять же ее на паровую машину, с ходу разваливая телегу, было рано. Машина еще погодит. На расейских просторах и вечном бездорожье машина завязнет, зато телега пусть медленно, но пройдет. Управлять ею может только один кучер, впрягаться – всем остальным.

Православие

Важнейшей составляющей идеологической триады Николая I стало православие. Хотя в устах министра Уварова оно находилось на первом месте, император, как и Петр Великий, все же предпочитал обойтись без средневековых завихрений приоритета божественного над светским и во главу угла ставил «самодержавие».

Однако православная вера, как мощнейший рычаг для управления империей, в умелых руках была силой невероятной. Народ-богоносец с легкой руки духовенства предпочитал понимать царскую власть как помазанников Божьих, «умышлять на которых» могут только «лихие люди» и «воры», навроде посланцев Антихриста. Недаром в народе так крепка была вера в «доброго царя» и «злых бояр». Вера же давала мужику не только надежду на лучшую жизнь в ином мире, но и смирение в этом. Православные ценности отличались достаточной терпимостью в полирелигиозной стране и набором этических норм, не позволявшим мужику отвлекаться на глупости и вольнодумство. Это нужно было использовать и всячески поощрять духовенство как могучий идеологический шприц для подавляющего большинства населения империи.

Сам Николай, как человек не «по-мракобесски» настроенный, но вполне серьезно верующий, не уставал повторять: «Я твердо убежден в Божественном покровительстве, которое проявляется на мне слишком ощутительным образом, чтобы не замечать его на всем, что случается со мной, – и вот моя сила, мое утешение и мой всегдашний руководитель».

Однако один «руководитель» на небе и один же должен быть на земле. Он не потерпит узурпации своих полномочий ни от кого, даже от наместников небесного «руководителя». Армейский порядок должен быть у него везде, даже в Божьем храме. А вероятнее всего, там в первую очередь, дабы не смущать народ православный.

Поэтому по восшествии на престол сразу дал понять, что выше его в империи нет никого, равноудалившись от наиболее рьяных служителей культа. И их самих равноудалив подальше из столицы. Как того же архимандрита Юрьевского монастыря Фотия, стращавшего покойного императора Александра сплошной бесовщиной в его окружении. Кроме, конечно, тех, на кого преподобному указывал великий демон Аракчеев.

Но поскольку тот не унимался и в глуши, рассылая «прелестные письма» придворной знати с обличением любых прогрессивных начинаний и даже задумок императора, Николай решил показать ему, что дубина Петра Великого всегда у него под рукой.

24 мая 1835 года, по своему обыкновению, без предупреждения через черный ход царь нагрянул в Юрьев монастырь, что на Волхове. И хотя утренняя служба уже прошла, но братия спала без задних ног у себя в кельях «на затворе изнутри». Сам Фотий писал, что Николай, никем не замеченный, «яко тать в нощи», направился в собор Воздвижения Креста, подробно осматривал его: гулял по садам, восторгался их красотами; любовался чрез ограду разливом Волхова. Лишь только тогда обалдевший служка примчался к архимандриту оповестить, что царь здесь. В обители начался кавардак, монахи как «юродивые девы вскочили сретать земного жениха» и поспешили не в собор, где следовало бы зажечь свечи, паникадила и вообще приготовиться к церковной службе, а направились к царю «веселыми ногами, с радостными сердцами и цветущими лицами». Фотий с перепугу натянул на себя фиолетовую бархатную рясу и метнулся к августейшей персоне докладывать о «состоянии команды». Тот не обратил на него ни малейшего внимания. Заметил, что монастырь содержится отлично, хорошо сооружен и приспособлен, и как бы между прочим пожелал послушать ектенью (часть богослужения, состоящая из ряда молитвенных прошений к Всевышнему. – Авт.).

Послушав иеромонаха, пение похвалил, посетовал, что сам не может поддержать, дескать, не в голосе сегодня, и обратился к Фотию за благословением. Тот осенил монарха широким крестным знамением и сунул под нос волосатую лапу для поцелуя. Николай на секунду задумался, бросил колючий взгляд на свиту, едва коснулся лапы усами и быстро отбыл прочь.

А спустя несколько дней Фотий был вызван в Петербург, где ему объявили, что государь поставил в известность Синод о том, что он, осматривая Юрьев монастырь, нашел в нем отменное благоустройство и чистоту, но тем не менее заметил и отступление от должного порядка, сделанные лично архимандритом Фотием: 1) не служил сам ектеньи, а находился все время возле царя; 2) не подносил к целованию креста; 3) при осенений крестным знамением не соблюл того благоговейного уважения, которое оказывается в данном случае августейшим особам, то есть не поцеловал руку у государя, 4) протянул сам руку царю для целования и 5) был одет, вместо черной, в фиолетовой рясе. А посему государь ходатайствовал перед Синодом «принять меры прокурорского реагирования».

Обер-прокурор Степан Нечаев намек понял. Быстро нашел, что Фотий «своими поступками имел намерение выразить пред лицом государя и его свиты явное непочтение, гордость и дерзость; посему определил: юрьевского архимандрита Фотия отдать под начало наместнику Александро-Невской лавры Палладию, дабы он научил и вразумил его, как должно встречать царствующих особ».

Николай никому ничего не прощал. Тем более непочтения к августейшим особам.

По принципу крайне важной помощи в своей политике продвижения патриотической идеологии в народ и назначались обер-прокуроры Священного синода. К примеру, князь Петр Мещерский был взят для сосредоточения усилия на распространении православия среди мусульман и язычников, содействовал строительству церквей в Западном крае, открытию новых епископских кафедр в Петрозаводске, Саратове, Новочеркасске. То есть географически строго по сторонам света – запад, восток, север и юг, натиск на территории с многочисленным неправославным и старообрядческим населением. Начали крестить лбы идолопоклонники и сыроеды.

Обер-прокурору историку-археологу Степану Нечаеву поручили более узкое задание – популяризацию отечественной истории с упором на православные ценности. Нечаев и вытащил на свет божий Куликово поле, святого Сергия, монахов-ратоборцев Ослябю с Пересветом. Его стараниями был открыт первый в России музей Куликовской битвы, на поле возведены мемориальная колонна и церковь Сергия Радонежского. Народишко православный потянулся кланяться костям мучеников за веру отцов и дедов, воспылал патриотическим духом, хлебнул энергии жизнь положивших за други своя.

Генерал-лейтенант, лихой гусар-кавалерист Николай Протасов почти 20 лет прокурорствовал, продолжая служить как в армии. По утверждению известного исследователя истории русской богословской мысли и культуры протоиерея Георгия Флоровского, «Протасов был верным проводником николаевских начал или режима в церковной политике. Именно при нем завершается государственная организация церковного управления как особого „ведомства", в ряду других, – „ведомством православного исповедания" именуется Церковь с тех пор. Клир и иерархия состоят в этом ведомстве».

При нем Синод стал неким подобием «министерства пропаганды», действовавшим в том ключе, которое было необходимо монарху в данный конкретный момент. Он провел преобразования духовных училищ и высшего духовного управления, улучшив бытовые условия бурсаков и семинаристов, введя в программу обучения современные и необходимые естествознание, медицину и сельское хозяйство. При этом в учебных заведениях было установлено преподавание на русском языке вместо латыни.

Кроме того, Протасов усилил самодержавную централизацию духовенства, проведя реформу структуры Святейшего синода в марте 1829 года. По ней была упразднена Комиссия духовных училищ – постоянный орган, ведавший учебными заведениями, сосредоточив действительное заведование всеми делами синодального ведомства в четырех преобразованных центральных учреждениях, находившихся теперь под главным начальством обер-прокурора.

По указу от 11 января 1828 года Николай I улучшил статус и материальное обеспечение духовенства «в твердой уверенности, что добрые христианские нравы составляют первое основание общественного благоденствия, а нравы нуждаются наставлениями и примером духовенства».

Однако императору надо было считаться с тем, что его новые подданные в Западном крае были в подавляющей массе католиками, которые пребывали под сильным влиянием Ватикана. А этого государь потерпеть не мог, ибо в его империи есть только одна власть – его собственная. В 1844 году Николай заявил приехавшим к нему епископам Римско-католической церкви: «Давно бы уже церковь ваша пала в моем государстве, если бы я не поддерживал ее верными средствами. Знайте, что она должна опасаться не правительства, но своего собственного духовенства.

Между вами есть столько порочных священников, что даже страшно вспоминать о том. Духовенство ваше преисполнено или фанатизма, или равнодушия, но фанатизма не религиозного, а политического, и под религиозными предлогами старается оно скрыть неповиновение и сопротивление правительству. Сколько с одной стороны я покровитель вашей церкви, столько с другой буду наблюдать за благонравием епископов и всего вашего духовенства, и буду строго наказывать преступных, потому что ответствую за их поступки. Мне хорошо известно, чем вы обязаны каноническому, то есть церковному вашему уставу, и потому желаю, чтобы оный был исполняем в точности. Знаю, что должное направление воспитания духовенства составляет самое лучшее средство к образованию хороших священников, и потому желаю, чтобы воспитание это было католическое, но не менее того утверждено на монархических основаниях; желаю, чтоб образовались подданные верные, послушные и преисполненные христианской любви и приверженности престолу. Итак, да будет воспитание духовенства католическое, но не иезуитское, как в Галиции или редемптистов во Франции. Признаюсь откровенно, что я не потерплю иезуитов, и если бы августейший мой предшественник Александр I не удалил их из государства, я сам бы это сделал».

Епископы не сомневались, Николай бы это сделал. Теперь не только в православных храмах стали петь «многая лета» императору, но и «осанну» в католических костелах.

Ламы, раввины, шаманы и муллы за малочисленностью правоверных на тот момент в расчет не принимались.

Правильная идеологическая составляющая царствования казалась обеспеченной.

Народность

Наиважнейшим вопросом правления Николая был поиск идеологического обоснования собственного самодержавия, опиравшегося бы на истинно российские ценности. В исторической литературе это получило название «теории официальной народности», выраженной в знаменитой триаде министра просвещения графа Сергея Уварова (православие, самодержавие, народность). Основным в этой идеологии являлось то, что у «России особенная стать», она не должна ни в коем случае повторять западный путь развития. Ибо – давайте не будем смотреть на Запад через розовые линзы – оттуда в Россию пришла не только наука и культура, но и вкатилась отрубленная голова английского короля Карла Стюарта, прогромыхала гильотина французских якобинцев, запахло серой от итальянских «вольных каменщиков», пахнуло костром от испанских иезуитов, загремели кандалы американских рабов-негров. Им ли, спалившим на кострах пол-Испании, скормивших гильотине пол-Франции, затравившим псами на овцеводческих участках лордов пол крестьянской Англии, вырезавшим в религиозных войнах пол-Германии, учить нас, как любить Россию? Полноте, оставьте эти сказочки братьям Гримм и Шарлю Перро. Мы пойдем другим путем. За веру, царя и Отечество. Отсюда и относительная закрытость России, некоторая изоляция ее от Старого Света. Еще великий Карамзин в своей записке «О древней и новой России» говорил: «У нас – не Англия, мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом… В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретает страхом последних… В монархе российском соединяются все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное».

А посему граф Уваров и предлагал, презрев поучения европейских деятелей, заняться собственным просвещением в истинно народном верноподданническом духе. Руководствуясь особенностями исторического развития и современного состояния России при ее традиционной самобытности. «Пора отказаться от попыток сделать Россию английскую, Россию французскую, Россию немецкую. Пора понять, что с того момента, когда Россия перестанет быть русской, она перестанет существовать». Уваров принадлежал к числу первых не только российских, но даже и европейских государственных деятелей, осознавших, что прогресс страны, ее благосостояние зависят от уровня образования.

Поэтому он просвещение сделал ядром выработанной им широкомасштабной общенациональной идеологии, одна из главнейших задач которой состояла в укреплении чувства национальной гордости. Давайте любить Россию такой, какая она есть – лапотная, патриархальная, «немытая», раболепная, долготерпеливая, многострадальная. Но вместе с тем – не покорная НИКОМУ из захватчиков, не подражающая НИКОМУ из претендентов в учителя, не сгибаемая НИ ПЕРЕД КАКИМИ обстоятельствами. Она всегда должна оставаться особенной, единственной и неповторимой РОССИЕЙ. Впоследствии это будет названо «золотым веком русского национализма».

При этом основой продвижения вперед должна стать соответствующая образованность самого русского общества. Неграмотная Россия не может стать великой, чересчур грамотная – может уподобиться Европе. Умеренно грамотная – станет самобытной. По мнению историка Александра Корниловича, главной целью народного просвещения было «придать желательное правительству направление умов, чтобы оно воспитывало верных и скромных слуг государству в каждом сословии и таким образом давало бы устойчивость основам существующего государственного стоя большую, чем та, какая была до тех пор». В 1828 году был учрежден особый комитет, в состав которого вошли и оба будущих министра народного просвещения князь Карл Ливен и граф Сергей Уваров, для пересмотра уставов и программ всех низших и средних училищ. В декабре был утвержден устав уездных училищ и гимназий. По нему уездные и городские училища стали особыми учебными заведениями с законченным курсом. Вполне достаточным для минимальной грамотности крестьянского населения. Гимназии же были предназначены для воспитания детей только дворянского сословия и разночинцев. Возбранялось частное воспитание детей иностранными гувернерами (чего хорошего те могут принести из сожженной революционным духом Европы?). Уваров подчеркивал: «Мое дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятнадцать лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно. Вот моя теория; я надеюсь, что это исполню. Я имею на то добрую волю и политические средства».

Пушкин писал: «Не могу не заметить, что со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно».

Однако для продвижения вперед на пути капиталистического развития России нужны были не только образованные люди, но и специалисты и в узких отраслях. Ход жизни требовал грамотных чиновников, инженеров, агрономов, врачей, учителей, и правительство Николая I откликалось на эти насущные требования, развивая широкую сеть начальных, средних и высших учебных заведений. Количество гимназий в эти годы значительно увеличилось, а число учащихся в них почти утроилось. В Петербурге был восстановлен Главный педагогический институт, открыто Высшее училище правоведения для подготовки юристов, а Технологический институт выпускал инженеров. Начали работу Строительный институт, Земледельческий институт, Межевой институт в Москве и др. При новом министре просвещения (Уваров стал им в 1833 году) число студентов стало повышаться в первую очередь за счет разночинцев, которых принимали в университеты благодаря их блестящим способностям, но в силу бедности обучаемых на государственный счет («казенный кошт»). Получила широчайшее распространение практика заграничных стажировок русских студентов. В 1828 году в Петербурге были открыты Институт инженеров путей сообщения и Главный педагогический институт. В 1846 году в Киеве открывается университет имени Святого Владимира. В написанном лично Николаем уставе Академии естественных наук говорилось, что «она старается расширить пределы всякого рода полезных человечеству знаний… имеет попечение о распределении просвещения. Она обращает труды свои непосредственно в пользу России, распространяя познания о естественных произведениях империи». По высочайшему повелению были оборудованы обсерватории в Казани и Киеве, приведена в порядок устаревшая обсерватория в Москве, а также выстроена новая близ Северной столицы. В указе императора говорилось о том, что, «желая споспешествовать успехам Астрономии в Империи Нашей, повелели Мы соорудить в окрестностях Санкт-Петербурга, на Пулковской горе, Главную Астрономическую Обсерваторию и снабдить ее полным прибором совершеннейших инструментов». Именно в «темные николаевские годы» пышным цветом расцвели научные общества – Российское общество естественных наук, Географическое общество в Петербурге, Одесское общество истории и древностей, различные археографические комиссии для изучения памятников старины, разбора и издания древних актов и т. п. Царь поддерживал научные издания, заботился об их направлении и регулярно знакомился с соответствующими отчетами. Так, при прочтении одного из подобных отчетов монаршее внимание было обращено на «тот утешительный факт, что большинство одобренных произведений относилось к отечественной истории, к разработке нашего родного языка и к изучению юридического и общественного быта России». Иными словами, Академия наук жестко шла в русле правительственного курса на исследованиях в области именно русской истории и языковедения.

Понятно, что преподавание в учебных заведениях разного уровня велось сугубо в нужном направлении. Не дай бог, чтобы не появлялись ростки вольнодумства и излишнего «умничанья». Студенчество должно служить – служить Отечеству в конце концов, в этом предназначение каждого верноподданного. Злорадный маркиз де Кюстин вынужден был заметить: «Необходимость вечно побеждать самого себя, чтобы властовать над другими, быть может, объясняет чрезмерный патриотизм императора Николая».

Однако и здесь необходим был нужный баланс. Идеология требовала не только усредненного образования и правильного направления, но и хитрого лавирования между крайностями. В частности, нужного объяснения, какие из новомодных течений в русской общественной жизни для империи правильнее – славянофильство или западничество. А может быть, и ни то и ни другое.

Западничество тяготило уже само по себе, ибо предлагало подражать тем, от кого Николай отмахивался, как от чумы, – Европе. Но у западников был «козырной туз» – Петр Великий, от которого уже император не мог отмахнуться. Да и западники тоже были различные. К примеру, Александр Герцен, Николай Огарев боготворили Францию как родину революций. Но тот же Михаил Бакунин, Михаил Катков, Николай Станкевич, наоборот, презирали ее за деспотизм. Западники Николай Грановский и Василий Боткин были вообще против европейской политической системы как неподходящей к российским реалиям, хоть и ведущим вперед по пути прогресса. Западников швыряло в теории от коммунизма Карла Маркса до анархизма Пьера Жозефа Прудона и либеральной демократии Алексиса де Токвиля. В России они затеяли отчаянную публицистическую борьбу, самовыражаясь в журнале «Отечественные записки» Виссариона Белинского, на страницах которого воевали с патриотами Фаддея Булгарина (журнал «Северная пчела»), тогдашним «глянцем» Осипа Сенковского («Библиотекой для чтения»), официальными народниками Михаила Погодина («Москвитянин»).

К западникам причисляли себя и цвет русской литературной жизни – Николай Гончаров, Иван Панаев, Павел Анненков (первый биограф Пушкина), Иван Тургенев, Михаил Лермонтов, Константин Кавелин, Яков Полонский, историк Сергей Соловьев. Они полагали, что, основываясь на признании изначального единства человечества и закономерностях его исторического развития, Россия неизбежно должна пройти теми же историческими путями, что и ушедшие вперед западноевропейские народы.

Им оппонировали славянофилы, задававшиеся вполне логичным вопросом: «А оно нам надо?» Идти вослед за Западом, откуда не менее, чем с Востока, веяло на Россию тленом и разрушением, было весьма сомнительным удовольствием. По их мнению, Запад давно сгнил, там царствует бездуховность и зло. Он умирает, добиваемый революциями и «французской болезнью». А у нас вера, соборность, община против европейского индивидуализма, запертого в скорлупе личной собственности. Может ли республика нищих санкюлотов-индивидуалистов, где каждый за себя, быть лучше монархической России, где «все народы едины суть» и готовы жизнь положить за други своя? Идеи Святой Руси для родного мужика должны быть куда ближе идей свободы, равенства и братства в нищете и разложении. Славянофилы считали монархию единственно приемлемой для России формой государственного устройства, выступая за созыв Земского собора, связывая с ним надежду на разрешение противоречия между «властью» и «землей», возникшее в России в результате реформ Петра – «великого гения, мужа кровавого». Известный славянофил Иван Киреевский писал: «Все, что препятствует правильному и полному развитию Православия, все то препятствует развитию и благоденствию народа русского, все, что дает ложное и не чисто православное направление народному духу и образованности, все то искажает душу России и убивает ее здоровье нравственное, гражданское и политическое. Поэтому, чем более будут проникаться духом Православия государственность России и ее правительство, тем здоровее будет развитие народное, тем благополучнее народ и тем крепче его правительство, и вместе с тем оно будет благоустроеннее, ибо благоустройство правительственное возможно только в духе народных убеждений».

К славянофилам себя причисляли известные общественные деятели Алексей Хомяков, Юрий Самарин, Алексей Кошелев, Константин и Иван Аксаковы, Иван и Петр Киреевские. Из известных творческих деятелей на славянофильских позициях стояли поэты Федор Тютчев, Николай Языков, этнограф Владимир Даль. Славянофилом был и министр народного просвещения адмирал Александр Шишков, который в припадке своеобразной любви к родине еще в 1809 году предлагал заменить иностранные слова на исконно русские: «оратор» на «краснослов», «калоши» на «мокроступы», «аудитория» на «слушалище», «бильярд» на «шарокат» и пр.

Все бы это было смешно, как бы не так грустно. Славянофилы настолько возлюбили Святую Русь, что отнесли к ней и все западное славянство, предлагая под российским скипетром создать целую конфедерацию славянских народов, впустив в нее чехов, болгар, сербов, хорватов, словенцев, словаков, поляков, лужичан и пр. А это уже были не шутки – сии народы пребывали под властью Пруссии, Австро-Венгрии, Турции, и детские славянофильские идеи попросту провоцировали совсем недетские политические конфликты. К тому же именно у этих народов отмечалась чрезвычайная тяга к революционной активности, всячески поощряемая державами-конкурентами России – Англией и Францией. Пускать «под скипетр» такую пятую колонну для императора было бы по меньшей мере крайне легкомысленно. А стало быть, якобы прогрессивное западничество, призывающее брать пример с либеральствующей Европы, никак не годилось для Николая, но и доморощенное славянофильство, с его консерватизмом и совершенным отрывом от мировых реалий, также не могло устраивать.

Третье отделение и лично Николай внимательно следили за полемикой в обществе, особенно в нее не вмешиваясь, но и без участия не оставляя. Осведомители жандармского управления регулярно докладывали Бенкендорфу, Орлову и Дубельту о «состоянии умов» в империи и литературно-публицистических войнах в печатной прессе. Иногда, не разобравшись в хитросплетениях идеологий, наворачивали такого, что даже Дубельт со стула падал.

К примеру, чиновник по особым поручениям Николай Кашинцов, «курировавший» Московский университет и занимавшийся славянофилами, составил донос для Третьего отделения: «О нынешних профессорах Московского университета. Здесь, исключая медиков, молва их делит на две касты: на славянофилов и оксиденталистов, то есть любителей гнилого Запада. Скорбно слышать об них замечания в толках, будто почти все из них, которые были посланы за границу учиться, воротились только наружными христианами, что влияние этого замечается в студентах и будто, чему не хочется верить, некоторые из священников за тайну говорили. Конечно, никого не называя, что исповедуемые ими студенты просили у них укрепления в вере, ибо смущаются наставниками». Он перечисляет «неблагонадежных»: преподаватель истории всеобщей поэзии Степан Шевырев («политическое ничто»), преподаватель старославянского Осип Бодянский («казался смешным по манерам своим, но считался добрым малым»), историк Сергей Соловьев («ревностный славянофил»), профессор юриспруденции Константин Кавелин («слывет оксиденталистом и гегелистом, но придерживающимся славянофилов, и будто плохой веры»). В тот же ряд попали литераторы Михаил Дмитриев и Федор Глинка, генерал-майор Александр Ригельман (автор «Истории донских казаков», строитель крепости Дмитрия Ростовского), а заодно и граф Уваров, московский попечитель граф Строганов, председатель Департамента законов Госсовета граф Блудов, генерал, директор, крупный сановник. При этом Кашинцов сделал приписку специально для Дубельта: «Вам известно, что шпионство чуждо душе моей уже потому, что Вы его не терпите». Не терпели, но как иначе можно следить за собственным народом-богоносцем? Как иначе можно наставлять его на нужный идеологический курс?

Послание Николая депутатам петербургского дворянства

21 марта 1848 года

Господа! Внешние враги нам не опасны, все меры приняты, и на этот счет вы можете быть совершенно спокойны. Войска, одушевленные чувством преданности к престолу и отечеству, готовы с восторгом встретить мечом нарушителей спокойствия. Из внутренних губерний я получил донесения самые удовлетворительные. Не далее как сегодня возвратились посланные мною туда два адъютанта мои, которые также свидетельствуют об искренней преданности и усердии к престолу и отечеству. Но в теперешних трудных обстоятельствах я вас прошу, господа, действовать единодушно. Забудем все неудовольствия, все неприятности одного к другому. Подайте между собой руку дружбы, как братья, как дети родного края, так, чтобы последняя рука дошла до меня, и тогда, под моей главой, будьте уверены, что никакая сила земная нас не потревожит.

В учебных заведениях дух вообще хорош, но прошу вас, родителей, братьев и родственников, наблюдать за мыслями и нравственностью молодых людей. Служите им сами примером благочестия и любви к царю и отечеству, направляйте их мысли к добру и, если заметите у них дурные наклонности, старайтесь мерами кротости и убеждением наставить их на прямую дорогу. По неопытности они могут быть вовлечены неблагонадежными людьми к вредным для большинства и пагубным для них самих последствиям. Ваш долг, господа, следить за ними.

У нас существует класс людей весьма дурной и на который я прошу вас обратить особенное внимание – это дворовые люди. Будучи взяты от крестьян, они отстали от них, не имея оседлости и не получив ни малейшего образования. Люди эти вообще развратны и опасны как для большинства, так и для господ своих. Я вас прошу быть крайне осторожными в отношениях с ними. Часто, за столом или в вечерней беседе, вы рассуждаете о делах политических, правительственных и других, забывая, что люди эти вас слушают и по необразованности своей и глупости толкуют суждения ваши по-своему, то есть превратно. Кроме того, разговоры эти, невинные между людьми образованными, часто вселяют вашим людям такие мысли, о которых без того они не имели бы и понятия. Это очень вредно!

Переходя к быту крестьян, скажу вам, что необходимо обратить особенное внимание на их благосостояние. Некоторые лица приписывали мне по сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием. Когда я издал указ об обязанных крестьянах, то объявил, что вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику. Это вещь святая, и никто к ней прикасаться не может. Но я должен сказать с прискорбием, что у нас весьма мало хороших и попечительных помещиков, много посредственных и еще более худых, а при духе времени, кроме предписаний совести и закона, вы должны для собственного своего интереса заботиться о благосостоянии вверенных вам людей и стараться всеми силами снискать их любовь и уважение. Ежели окажется среди вас помещик безнравственный или жестокий, вы обязаны предать его силе закона. Некоторые русские журналы дозволили себе напечатать статьи, возбуждающие крестьян против помещиков и вообще неблаговидные, но я принял меры – и этого впредь не будет.

Господа! У меня полиции нет, я не люблю ее: вы моя полиция. Каждый из вас мой управляющий и должен для спокойствия государства доводить до моего сведения все дурные действия и поступки, какие он заметит. Если и в моих имениях вы усмотрите притеснения и беспорядки, то убедительно прошу вас, не жалея никого, немедленно мне о том доносить. Будем идти дружной стопой, будем действовать единодушно, и мы будем непобедимы.

Правило души моей – откровенность, я хочу, чтобы не только действия, но намерения и мысли мои были бы всем открыты и известны, а потому я прошу вас передать все мною сказанное всему петербургскому дворянству, к составу которого я и жена моя принадлежим, как здешние помещики, а кроме того, всем и каждому.

Больной вопрос

Интересно, что основная «позорная составляющая» российской действительности – наличие крепостного права – последние полтора века напрямую зависела от личности самодержца. Петр I знал, что рабство – это позор, и в его обожаемой Европе его уже практически нигде не осталось, но ему надо было рубить в нее «окно». А одновременно вести войну, «поднимать Россию на дыбы», заводить флот и изменять целый древний уклад жизни с неподконтрольным мужиком, которого невозможно заставить класть жизнь за прогрессивные планы царя, ему было невозможно.

Екатерина II знала, что рабство в Век Просвещения некрасиво и постыдно, переписывалась с философами, учила жизни других, но понимала, что, отменив крепостное право, потеряет поместное дворянство, которое возвело ее на престол. И которое так же легко может государыню оттуда и ссадить. Хорошо, если назад в Ангальт-Цербстское княжество, а то и «апоплексический удар» организовать.

Александр I не сомневался, что крепостничество нетерпимо, в Негласном комитете со своей «избранной радой» только об этом и мечтал. Но когда сел на трон, крепко задумался. Указ «о вольных хлебопашцах» издал 20 февраля 1803 года, по которому помещики сами могли давать «вольную» крепостным поодиночке и целыми селениями за выкуп с обязательным наделением землей (освобождено 47 153 человека из почти 50 миллионов). Однако ситуация в Европе такая, что необходимо вести многолетние кровавые войны. Откуда он возьмет солдат – «серую скотинку», если не забреет крепостных мужичков, которых ему ежегодно в январе – феврале поставят верноподданные помещики по рекрутскому набору?

Николай I считал делом чести своего царствования отмену позорного рабства. Специальные люди занимались разработкой необходимых правовых документов, 11 секретных комитетов было создано. Но как только дело доходило до утверждения манифестов, на империю обрушивался то польский мятеж, то очередная война, то волнения в военных поселениях, то революции во Франции, Пруссии, Австрии, Бельгии, Италии, Венгрии. На этом фоне выпускать на волю сразу такую массу крестьян в нашей непредсказуемой стране – значит подвергнуть ее опасности массовых бунтов. Ибо гладко в России ни одна реформа не проходила, тем более столь масштабная. А посему выпускать на волю мужика надо не сразу скопом с непонятным статусом земли, чтобы 43 миллиона душ «радостно завыли», а постепенно, не разжигая страстей в обществе и не давая пустых обещаний.

Согласно данным VIII ревизии 1836 года, в империи (без царства Польского и Финляндии) числились около 52 миллиона жителей. Сельского населения – 25 миллионов помещичьих и 18 миллионов государственных и удельных душ. На остальные классы приходилось 9—10 миллионов, включая армию. Из них духовенство – 272 тысячи, купечество трех гильдий – 128 тысяч. Следует заметить, что среди крестьян и мещан считалось только податное население, а стало быть, женщины и дети в статистику не попадали.

Ко всему прочему, крестьянская реформа назрела уже и по объективным показателям. Доходность помещичьих имений падала с каждым годом, их задолженность быстро нарастала, ибо крестьянам неинтересно было горбатиться «на барина» в ущерб собственным наделам. Помещики пытались с этим бороться по старинке – увеличивая оброк и усиливая барщину, но денег у мужика отродясь не водилось, а лишний день в господском поле уже закон не позволял (барщина определялась в три дня в неделю по указу Павла I от 5 апреля 1797 года).

Комитет министров был завален ходатайствами о льготах и рассрочках под дворянским займам, а местная администрация и Минфин завывали о катастрофическом росте недоимок по взносам платежей с помещичьих крестьян. Имения были заложены в ссудных учреждениях, в залоге находились 7 миллионов крестьян мужского пола. Поместья превращались не в кормильцев Империи, а в ее обузу.

Даже министр внутренних дел Лев Перовский подал всеподданнейшую «Об уничтожении крепостного состояния в России», в которой советовал освободить мужика с землей, но так, чтобы не «обеднить» помещиков, в правах сравнять его с государственным крестьянином и действовать путем постепенного изменения, предварительно приняв меры к улучшению местного управления и особенно земской полиции, к устройству и уравнению повинностей денежных и натуральных и к обеспечению народного продовольствия.

Подготовка к реформе началась с создания Пятого отделения канцелярии, во главе которого поставили генерала от инфантерии графа Павла Киселева. В беседе с ним 17 февраля 1836 года Николай показал на огромные картонные коробки, стоявшие в кабинете, пояснив, что в них собраны все бумаги (Сперанский и его команда постарались), касающиеся процесса, «какой я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян по всей империи». И уже обратившись к Киселеву: «Ты будешь мой начальник штаба по крестьянской части». Тот сразу же заявил себя сторонником постепенной ликвидации крепостного права, чтобы «рабство уничтожилось само собою и без потрясений государства». Освобождение, по его мнению, должно было сочетаться с расширением крестьянского землепользования, облегчением тяжести феодальных повинностей, введением агрономических и культурно-бытовых улучшений, что требовало активной государственной политики и эффективной администрации.

Именно Киселев, проанализировав опыт освобождения крестьян в других странах, предложил способ, использованный в Австрии и Дунайских княжествах, – отчуждение помещиками части их земельной собственности в пользование крестьян и обязанность последних компенсировать это трудами или денежным оброком, личная свобода крестьян, право на движимую собственность и право, выполнив обязанности в отношении помещика, «переходить в другое состояние или переселяться на другие свободные владельческие земли». Как раз задумки Киселева легли в основу Великой реформы февраля 1861 года, проведенной уже сыном Николая и освободившей крестьян.

Он предложил начать с государственных крестьян, благо в 1837 году возглавил Министерство государственного имущества и был «хозяином» 9—10 миллионов душ (порядка 40 %). Это было вполне логично – таким образом не создавалось массы недовольных из числа дворян. Этот мужик принадлежит самодержцу, работал на его землях, платил ренту за них. Что хочет с ним делать царь, то и будет. К примеру, освободит, пусть толстобрюхие и ленивые помещички задумаются над экономической выгодой «продать» свободу мужику.

Однако, прежде чем выпускать мужика, надо было его «устроить», создать нормальные условия для жизни. Иначе, получив личную свободу, но не имея собственности, он становился просто бродягой, которому, чтобы не умереть с голоду, останется только взять кистень и идти громить того же императора, его освободившего без порток. Для этого сначала начали с улучшения быта и управления. Государственные крестьяне были устроены в сельские общества (всего их до 6 тысяч по стране набралось). Из нескольких обществ составлялась волость, которая имела собственное самоуправление, сходы, избирала волостных «голов» и «старшин», для суда (волостной и сельской «расправы») – своих судей. Мужику ВПЕРВЫЕ с Древней Руси дали возможность хоть чем-то посамоуправлять.

Одновременно Киселев провел мероприятие по упорядочению сбора налогов (а как без этого), созданию сети начальных школ («киселевские школы»), приходских училищ, больниц, раздаче земли безземельным, льгот при засухе, распространению агротехнических знаний среди крестьян, чтобы поднять продуктивность сельского хозяйства. К примеру, призывали сеять диковинный до сих пор картофель, вводили общественную запашку. Николай не одобрил – что значит «призывать», рескрипт, обязать сеять картофель, и все тут. 24 февраля 1841 года вышло распоряжение российского правительства «О мерах к распространению разведения картофеля». Тиражом в 30 тысяч экземпляров по всей империи разослали бесплатные наставления по правильной посадке и выращиванию картофеля. Куда там, в России как чумы боялись «земляных яблок», подозревали в отраве православных. Бунты затевали. Да какие масштабные – серия «картофельных» бунтов с 1834 по 1844 год прокатилась по Поволжью, Приуралью и на Севере, в которых участвовало до полумиллиона крестьян (больше, чем в восстаниях Разина и Пугачева). И что? Не на того напали. Император бахнул кулачищем по столешнице – а я сказал, будет народ православный лопать картофель! Дуроломы, вам же сытнее будет! И ведь победил, переломил через колено, лопали за милую душу. Хоть и сосланы были в Сибирь тысячи «картофельных» бунтовщиков.

Усилиями Киселева через сопротивлявшийся Госсовет были чуть ли не за волосья протащены законы о запрещении продавать крестьян в розницу, как скотину (1841 года); о разрешении освобождать крестьян, давая им земельный надел в наследственное пользование на условиях, определяемых добровольным соглашением (1842 год); о запрещении приобретать крестьян дворянам безземельным (1843 год): не можешь прокормить мужика – не бери грех на душу, соответственно, и без земли теперь не продашь; разрешении Мингосимуществу приобретать за счет казны население дворянский имений. То есть, если барин у тебя лежебока и лентяй, у которого мужики мрут как мухи, пусть лучше в государственных крестьянах отъедятся и пользу империи принесут. Киселев также представил проект выкупа в течение 10 лет всех однодворческих крестьян (крепостных, принадлежащих однодворцам) по 1/10 доле в год. В 1847 году было издано еще более важное постановление, предоставлявшее крестьянам имений, продававшихся в долг, выкупиться с землею на волю. Наконец, 3 марта 1848 года появился закон, предоставлявший крестьянам право приобретать недвижимую собственность. Мужик постепенно становился «человеком», владевшим собственностью.

По утверждению историка Ключевского: «До сих пор в дворянской среде господствовал взгляд на крепостных крестьян, как на простую частную собственность владельца наравне с землей, рабочим инвентарем и т. д. Мысль, что такою собственностью не может быть крестьянин, который платит государственную подать, несет государственную повинность, например рекрутскую, – мысль эта забывалась в ежедневных сделках, предметом которых служили крепостные крестьяне. Совокупность законов, изданных в царствование Николая, должна была коренным образом изменить этот взгляд; все эти законы были направлены к тому, чтобы охранить государственный интерес, связанный с положением крепостных крестьян. Право владеть крепостными душами эти законы переносили с почвы гражданского права на почву права государственного; во всех них заявлена мысль, что крепостной человек не простая собственность частного лица, а прежде всего подданный государства. Это важный результат, который сам по себе мог бы оправдать все усилия, потраченные Николаем на разрешение крестьянского вопроса».

Однако не все так безоблачно. Даже с обустройством государственных крестьян двигались наощупь. Помещичьи вообще были недосягаемы, не помогали ни уговоры, ни намеки на волю государя и конкретные слова Николая: «Земля, заслуженная нами, дворянами, или предками нашими, есть наша дворянская, но крестьянин, находящийся ныне в крепостном состоянии почти не по праву, а обычаем, через долгое время, не может считаться собственностью, а тем менее вещью». Все же самодержавие самодержавием, но империя-то, слава богу, правовая. Тут уж указом не сдвинешь эту массу недовольных помещиков. Даже князь Меншиков предостерегал монарха от «негодования против правительства всего образованного класса», заметил в своем дневнике, что при обсуждении этого вопроса государь, при всем своем искусстве, не мог скрыть «своей злобы» к дворянам. Как и его кумир Петр, Николай оставался один на один с сословием, которое по идее и должно было его поддерживать, но которое чуть ли не в полном составе выступало против изъятия у себя подобной привилегии. Что там говорить, если собственный брат Константин, который еще в 1809 году порвал проект Сперанского о поэтапном освобождении крестьян, и спустя четверть века не изменил своих пещерных взглядов.

Несмотря на назревшую необходимость, на то, что уже глупо и экономически невыгодно (да и опасно) было держать в узде такую массу рабов, на то, что вся Европа смеялась и показывала пальцем на явное средневековье. Ну и пусть, нам ведь объявили «особый путь», вот и будем жить «особливо». Как деды и прадеды.

Последняя попытка Николая к уничтожению крепостного права относится к декабрю 1847 года, когда велено было депутатам смоленского дворянства прибыть в Петербург для принесения благодарности за продолжение дарованных дворянству прав. «Я буду говорить с вами не как государь, а как первый дворянин империи, – произнес император в своей «тронной речи» депутатам. – Земли принадлежат нам, дворянам, по праву, потому что мы приобрели ее нашей кровью, пролитой за государство; но я не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе, как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством – с другой. Этому должно положить конец. Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли. Крепостное право причиной, что у нас нет торговли, промышленности». Отпуская депутатов, государь поручил держать сказанное им в секрете, но «побудить смоленское дворянство к совещаниям о мерах, как приступить к делу». Одновременно с этим журналам была предоставлена некоторая свобода в обсуждении крепостного права. Однако революции, прокатившиеся по Европе в 1848 году, совершенно деморализовали Николая, заставив переложить «больной вопрос» на плечи следующих поколений. Сам самодержец не скрывал своего разочарования: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его положении у нас есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным… Нынешнее положение таково, что оно не может продолжаться, но вместе с тем и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения».

«Три раза начинал я это дело, – признавался он графу Киселеву в 1854 году, – и три раза не мог продолжать: видно, это перст Божий!»

Императора пытался успокоить граф Уваров: «Вопрос о крепостном праве тесно связан с вопросом о самодержавии и даже единодержавии: это две параллельные силы, которые развивались вместе, у того и другого одно историческое начало и законность их одинакова… Крепостное право – это дерево пустило далеко корни – оно осеняет и церковь, и престол, вырвать его с корнем невозможно».

Было ли от этого легче самой России?

Господин цензор

«Несчастные обстоятельства, сопроводившие восшествие на престол ныне царствующего императора, обратили внимание его величества на сословие писателей. Он нашел сие сословие совершенно преданным на произвол судьбы и притесненным невежественной и своенравной цензурою. Не было даже закона касательно собственности литературной. Ограждение сей собственности и Цензурный устав принадлежат к важнейшим благодеяниям нынешнего царствования». Кто бы вы думали, писал эти верноподданнические строки, восхваляя мудрость государя, якобы затиранившего отечественных пиитов цензурой? Подхалим, вельможа, царедворец, «жадною толпой стоящий у трона»? Отнюдь. Александр Пушкин, который вроде как жутко страдал от той самой цензуры, хотя и называл ее в своих письмах «голубушкой» и «приятельницей». Однако именно он порадовал почтеннейшую публику стихотворным «Посланием к цензору».

Но цензор гражданин, и сан его священный:

Он должен ум иметь прямой и просвещенный;

Он сердцем почитать привык алтарь и трон;

Но мнений не теснит и разум терпит он.

Блюститель тишины, приличия и нравов,

Не преступает сам начертанных уставов,

Закону преданный, отечество любя,

Принять ответственность умеет на себя;

Полезной истине пути не заграждает,

Живой поэзии резвиться не мешает.

Он друг писателю, пред знатью не труслив,

Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.

Если кто-нибудь желает возразить «солнцу русской поэзии», милости просим. Он сам был спорщик рьяный, правда меняя мнение свое о человеке по десять раз на дню. И тем не менее в письмах сплошь и рядом подобные выражения: «Но какова наша цензура? Признаюсь, никак не ожидал от нее таких больших успехов в эстетике. Ее критика приносит честь ее вкусу. Принужден с нею согласиться во всем…»; «Перемены, требуемые цензурою, послужили в пользу моего…»; «Бируков, человек просвещенный; кроме его я ни с кем дела иметь не хочу. Он и в грозное время милостив был и жалостлив. Ныне повинуюсь его приговорам безусловно». Это про того самого цензора Санкт-Петербургского цензурного комитета Александра Бирукова, которого наряду с еще одним «пугалом» литераторов, цензором Александром Красовским, проклинали все модные сочинители того времени, считавшие себя либеральствующими и фрондирующими. Стало быть, не все так однозначно в деятельности того органа, который в поздней России и СССР принято было определять понятием, синонимичным средневековой инквизиции, и наделять им исключительно свирепые николаевские времена.

Однако все совсем не так. Первый цензурный устав был утвержден как раз еще во времена, когда не прошел либеральный флер первых лет императора Александра I, – 9 июля 1804 года. Требовалось поставить заслон на пути проникновения в Россию идей стремительно «революционизирующейся» под наполеоновской поступью Европы. В составе созданного при Министерстве народного просвещения Главного цензурного комитета числились три цензора с жалованьем 1200 рублей в год и один секретарь (750 рублей), обязанные «рассматривать всякого рода книги и сочинения, назначаемые к общественному употреблению». Именно на «александровский» период приходятся наибольшие проклятия в адрес цензоров от Пушкина, жаловавшегося на них друзьям. Сложно сказать, насколько справлялись они со своими обязанностями, но восстание декабристов показало, что состояние умов в империи далеко от идеальных. Вряд ли в этом именно троица цензоров была виновата, но министр просвещения адмирал Александр Шишков утверждал, что главные пороки действующего цензурного устава состоят в «недостаточности руководящих правил», «отсутствии у цензуры довольного доступа и голоса к защите или одобрению хорошей и к остановке или обличению худой книги». Поэтому назрела необходимость к принятию нового устава, дабы исправить «повреждение нравов в России».

Новый устав, который тут же был в обществе окрещен «чугунным», приняли 10 июня 1826 года, когда еще шел процесс по делу декабристов, ставший основой цензурной реформы. Он был значительно подробнее старого (объем в пять раз больше) и состоял из 19 глав и 230 параграфов. В 11 главах определялись цели и задачи цензуры, излагались ее организационные основы, фактически предлагалась первая в истории России структура цензурного аппарата. В остальных 8 главах подробнейшим образом раскрывался характер, способы и методы цензуры разных типов произведений печати. Именно принятие «чугунного» устава 1826 года ставилось в вину Николаю позднейшими исследователями, как наступление на свободу мысли в России.

Основные положения цензурного устава 1826 года сводились к следующему:

– цель учреждения цензуры состоит в том, чтобы произведениям словесности, наук и искусства при издании их в свет посредством книгопечатания, гравирования и литографии дать полезное или, по крайней мере, безвредное для блага отечества направление;

– цензура должна контролировать три сферы общественно-политической и культурной жизни общества: 1) права и внутреннюю безопасность, 2) направление общественного мнения согласно с настоящими обстоятельствами и видами правительства, 3) науку и воспитание юношества;

– традиционно цензура вверялась Министерству народного просвещения, а руководило всею ее деятельностью Главное управление цензуры. «В помощь ему и для высшего руководства цензоров» утверждался Верховный цензурный комитет, состоявший в соответствии с тремя направлениями цензуры из министров народного просвещения, внутренних и иностранных дел;

– правителем дел Верховного цензурного комитета состоит директор Канцелярии министра народного просвещения. Ежегодно он составляет наставления цензорам, «долженствующие содержать в себе особые указания и руководства для точнейшего исполнения некоторых статей устава, смотря по обстоятельствам времени»;

– в стране создавались Главный цензурный комитет в Петербурге, местные цензурные комитеты – в Москве, Дерпте и Вильно. Главный цензурный комитет подчинялся непосредственно министру, остальные – попечителям учебных округов;

– право на цензуру, кроме того, оставалось за духовным ведомством, академией и университетами, некоторыми административными, центральными и местными учреждениями, что закладывало простор для субъективизма цензуры.

Интересно, что по идее главное заинтересованное в введении цензуры лицо – император – стал первым же ее нарушителем. Когда уже через год после принятия нового устава министр внутренних дел Василий Ланской поставил вопрос о сложности работы по «чугунному» отделу иностранной цензуры, Николай повелел не только не придерживаться его отдельных правил, но и пересмотреть устав целиком. Теперь его уже пересматривала специальная комиссия в составе Уварова, Бенкендорфа, Васильчикова, Ланского и Дашкова. В итоге Госсовет принял новую редакцию, уточняющую деятельность этого ведомства. Теперь цензуре «не поставляется уже в обязанность давать какое-либо направление словесности и общему мнению; она долженствует только запрещать издания или продажу тех произведений словесности, наук и искусства, кои, в целом составе или в частях своих, вредны в отношении к вере, престолу, добрым нравам и личной чести граждан». Цензоры не должны были корчить из себя искусствоведов и культурологов, ибо они «не поставлены судьями достоинства или пользы рассматриваемой книги. Они только ответствуют на вопрос: не вредна ли та книга и все их действия ограничиваются простым решительным на сей вопрос ответом». Таким образом, Государственный совет констатировал, что «проект нового устава дает менее свободы собственному произволу цензоров и тем способствует успехам истинного просвещения, но в то же время дает им возможность запрещать всякую вредную книгу на основании положительного закона и не входя в предосудительные прения с писателем».

По третьему уставу от 1828 года цензорам теперь предписывалось «принимать всегда за основание явный смысл речи, не дозволяя себе произвольное толкование оной в дурную сторону», «не придираясь к словам и отдельным выражениям; не входить в разбор справедливости или неосновательности частных мнений или суждений писателя», а также и в «суждение о том, полезно или бесполезно рассматриваемое сочинение»; «исправлять слог или заменять ошибки автора в литературном отношении», то есть не выступать в качестве редактора.

Такие вот самодуры, угнетающие несчастных литераторов.

Более того, радеющий за то, чтобы «держать и не пущать», император вызвался лично поработать цензором у самого Пушкина. Генерал-адъютант Бенкендорф писал поэту 30 сентября 1826 года: «Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры. Государь Император сам будет первым ценителем произведений ваших и цензором». Тот был просто в восторге, тут же написав приятелю Николаю Языкову: «Царь освободил меня от цензуры. Он сам – мой цензор. Выгода, конечно, необъятная. Таким образом, Годунова тиснем». Еще как тиснем, и это «Бориса Годунова», которого он никак не мог напечатать при Александре.

К примеру, «цензор» Николай, прочитав пушкинского «Графа Нулина», зачеркнул лишь слово «урыльник», заменив его на «будильник», на что сам автор сообщил Александре Смирновой: «Это замечание джентльмена». Раздосадовало поэта, что государь предложил ему видоизменить замысел пьесы „Борис Годунов“ (кстати, первоначально он назывался «Комедия о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве»), сделав из него произведение иного жанра: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта». Пушкин тут же стал в позу, написав Бенкендорфу 3 января 1827 года: «С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо вашего превосходительства, уведомляющее меня о Всемилостивейшем отзыве Его Величества касательно моей драматической поэмы. Согласен, что она более сбивается на исторически роман, нежели на трагедию, как Государь Император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать однажды мною написанное». Император махнул рукой и разрешил печатать, как есть. Убрав, правда, скабрезные шуточки о монастырской обители, некоторые сценки с Мариной Мнишек и откровенную матерщину, столь любимую поэтом. На что поэт просто пролил ушат сладкой патоки на венценосную главу: «Писанный в минувшее царствование «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание».

Но вот с «Медным всадником» такое не прошло, царь густо исчеркал рукопись, хотя и Вяземский и Жуковский полагали, что замечания чисто косметические и легко выполнимые. Но «потомок негров безобразный» уперся и ни в какую. Думал переупрямить Николая – не получилось. Поэма увидела свет лишь после смерти Пушкина с правками Жуковского.

Следует заметить, что цензурные крайности проявлялись именно из-за внешнеполитических обстоятельств. К примеру, после событий 1830 года цензоры просто коршунами набрасывались на все печатанное и рукописное, выискивая крамолу даже в Библии. По выражению русского писателя и публициста Николая Энгельгардта, «развилась крайняя степень мыслебоязни, причем литература очутилась в положении заподозренной, тайно злонамеренной области».

С 1830 года совершенно дезориентированная цензура, на которую давили с разных сторон, начала доходить до банальной глупости. Как писал генерал Зайончковский, «административные лица этого учреждения в общем не обладали ни высшим образованием, ни тем тактом, который требуется на таких ответственных местах для того, чтобы суметь избежать крайностей в ту или другую сторону». В царствование императора Николая цензура, по выражению барона Корфа, часто и много грешила, то пропуская, не ведая того, статьи с чрезвычайно дурным и опасным направлением, то впадая в самые «нелепые» крайности. Тот же Пушкин в ноябре 1830 года в свойственной ему хулиганско-натуралистической манере при общении с друзьями пишет Верстовскому из Болдина: «Не можешь вообразить, как неприятно получать проколотые (просмотренные цензурой. – Авт.) письма: так шершаво, что невозможно ими подтереться – задний проход расцарапаешь».

Следует, впрочем, оговориться, что и положение цензоров было поистине безвыходное. Кроме цензурного устава и распоряжений своего непосредственного начальства, они должны были сообразоваться со всеми требованиями и, скажем больше, со всеми капризами посторонних ведомств. Граф Клейнмихель возмущался, например, что без его особого разрешения была издана частным лицом тетрадь фасадов православных церквей; генерал-адъютант Адлерберг протестовал против издания частным лицом без его ведома алфавита городов на трактах от Петербурга до Москвы, а все прочие не отставали от первых двух. И каждый входил с непосредственными докладами к государю, без сношения с ответственным за цензуру министром народного просвещения, и Высочайшим именем прикрывал свои капризы. Граф Клейнмихель не останавливался даже перед отправлением за не понравившуюся статью не подчиненных ему цензоров на гауптвахту. И в результате бедные цензоры предпочитали ничего не допускать до печатания, лишь бы пройти спокойно свой тернистый путь. Такая постановка цензурного дела привела к результатам, совершенно противоположным тем, которые были в мыслях императора Николая.

Цензоры для собственной же безопасности полагали, что «полезнее всего запретить», чем потом объясняться, почему то или иное произведение увидело свет. Это привело к тому, что пронырливые беллетристы научились писать между строк, вкладывая в невинные на первый взгляд опусы глубокий скрытый смысл.

Граф Дмитрий Толстой по этому поводу писал: «Журнальная пресса, под видом самых невинных статеек, распространяла те же тлетворные идеи и самыми недомолвками возбуждала неудовольствие публики, уже приученной читать между строк, а цензура заглушала только голоса честных убеждений, которые могли бы обличить официальную ложь. Затруднения, поставленные для сношений России с Европой, не помешали русским изменникам высылать к нам во множестве экземпляров революционные газеты и журналы, и „Колокол“ сделался общедоступной газетой, которая нарасхват читалась повсюду, под глазами близорукой и неспособной полиции». Впрочем, еще до начала издания «Колокола» натурализовавшийся в Швейцарии русский помещик немецкого происхождения Александр Герцен, сосланный в России из столицы в далекую Вятку за участие в нелегальном философском кружке (заметим, не на каторгу, а на службу в канцелярию местного губернатора), начал публиковать в журнале «Отечественные записки» серию статей под заглавием «Письма с Avenue Marigny». Но публикации, от которых за версту несло духом французского анархиста Жозефа Прудона, все же выходили, несмотря на буйствующую цензуру.

Каким-то образом появились в империи, хотя и только на французском языке, скандальные записки скандально известного французского путешественника маркиза Астольфа де Кюстина «La Russie en 1839» (слухи о его многочисленных бисексуальных связях в салонах расходились в качестве анекдотов). В них француз, с одной стороны, с восхищением отзывается о самом Николае I и при этом клеймит «рабство» и «униженность» дворянства, забитость крестьянства, дуроломство и косность мышления. По его собственному признанию, он «ехал в Россию искать доводов против республики», а вернулся если не республиканцем, то уж, во всяком случае, убежденным противником абсолютизма, который довел до катастрофы Францию и может погубить Россию. Многое в этих записках следует признать объективным, многое – просто непонятным иностранцу по причине того, что нас «аршином общим не измерить».

В любом случае произведение, избежавшее цензуры и разошедшееся среди владеющего французским общества, было мигом проглочено и оценено по достоинству. К примеру, поэт Василий Жуковский назвал Кюстина «собакой», однако не смог не признать того, что большая часть написанного соответствует действительности. Сам Бенкендорф заметил государю, что «месье Кюстин лишь сформулировал то, что все уже давно думают о нас и что мы сами о себе думаем».

Однако император был непреклонен и жутко зол на автора, распорядившись напечатать во Франции пару пасквилей на Кюстина в ответ на пасквиль на Россию. «Они хотят сделать из меня тирана или труса, но они не преуспеют ни в том ни в другом», – заявил Николай.

Именно в «свирепые николаевские годы» появилась, вероятно, самая великая плеяда русских поэтов и прозаиков, спрессованная в этом небольшом промежутке времени. Одно лишь перечисление ее ПЕЧАТАВШИХСЯ авторов может составить гордость любого государства мира – поэты Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Иван Крылов, Василий Жуковский, Константин Батюшков, Александр Грибоедов, Петр Вяземский, Антон Дельвиг, Николай Языков, Евгений Баратынский, Владимир Одоевский, Николай Гнедич, Алексей Кольцов, Алексей Плещеев, Николай Некрасов, Денис Давыдов, Александр Полежаев, писатели Николай Гоголь, Иван Гончаров, Николай Лесков, Михаил Салтыков-Щедрин, Иван Тургенев, Федор Достоевский, Дмитрий Григорович, Алексей Писемский, Владимир Соллогуб, Александр Бестужев-Марлинский, Виссарион Белинский, Николай Полевой, Михаил Погодин и многие другие.

Иван Тургенев не без ехидства подчеркивал: «Литературы, в смысле живого проявления одной из общественных сил, находящегося в связи с другими столь же и более важными проявлениями их, не было, как не было личной свободы, а была словесность и были такие словесных дел мастера, каких мы уже потом не видали».

Интересно, что покойный декабрист Пестель в своей «Русской Правде» также вовсю полиберальничал, даруя побежденной, как он надеялся, заговорщиками России свои свободы: «Всякие частные общества, с постоянной целью учреждаемые, должны быть совершенно запрещены – хоть открытые, хоть тайные, потому что первые бесполезны, а последние вредны».

Так что истинной «нецензурной» свободы ни в каком проявлении России-матушке видеть было не суждено при любом исходе противостояния на Сенатской площади. Время такое.

Пушкин – Бенкендорфу

27 мая 1832 года. Петербург

10 лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение, но еще не отрасль промышленности: читателей было еще мало; книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечатанием сонников и песенников. Несчастные обстоятельства, сопроводившие восшествие на престол ныне царствующего императора, обратили внимание его величества на сословие писателей. Он нашел сие сословие совершенно преданным на произвол судьбы и притесненным невежественной и своенравной цензурою. Не было даже закона касательно собственности литературной.

Ограждение сей собственности и Цензурный устав принадлежат к важнейшим благодеяниям нынешнего царствования.

Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, т. е. торговое. Ныне составляет она отрасль промышленности, покровительствуемой законами.

Изо всех родов литературы периодические издания всего более приносят выгоды и чем разнообразнее по содержанию, тем более расходятся.

Известия политические привлекают большее число читателей, будучи любопытны для всякого.

«Северная пчела», издаваемая двумя известными литераторами, имея около 3000 подписчиков, естественно, должна иметь большое влияние на читающую публику, следственно, и на книжную торговлю.

Всякий журналист имеет право говорить мнение свое о нововышедшей книге столь строго, как угодно ему. «Северная пчела» пользуется сим правом и хорошо делает; законом требовать от журналиста благосклонности или беспристрастия было бы невозможно и несправедливо. Автору осужденной книги остается ожидать решения читающей публики или искать управы и защиты в другом журнале.

Но журналы чисто литературные, вместо 3000 подписчиков, имеют едва ли и 300, и следственно, голос их был бы вовсе не действителен.

Таким образом, литературная торговля находится в руках издателей «Северной пчелы», и критика, как и политика, сделалась их монополией.

От сего терпят вещественный ущерб все литераторы, не находящиеся в приятельских сношениях с издателями «Северной пчелы», ни одно из их произведений не продастся, ибо никто не станет покупать товара, охужденного в самом газетном объявлении.

Для восстановления равновесия в литературе нам необходим журнал, коего средства могли бы равняться средствам «Северной пчелы», то есть журнал, в коем бы печатались политические и заграничные новости.

Направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства, и в сем случае я полагаю священной обязанностию ему повиноваться и не только соображаться с решением цензора, но и сам обязуюсь строго смотреть за каждой строкою моего журнала. Злонамеренность была бы с моей стороны столь же безрассудна, как и неблагодарна.

Пушкин – Бенкендорфу

29 ноября 1826 года. Из Пскова в Петербург

Милостивый государь, Александр Христофорович.

Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, я не знал, должно ли мне было отвечать на письмо, которое удостоился получить от Вашего превосходительства и которым был я тронут до глубины сердца. Конечно, никто живее меня не чувствует милость и великодушие государя императора, так же как снисходительную благосклонность Вашего превосходительства.

Так как я действительно в Москве читал свою трагедию некоторым особам (конечно, не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю государя), то поставляю за долг препроводить ее Вашему превосходительству, в том самом виде, как она была мною читана, дабы Вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена; я не осмелился прежде сего представить ее глазам императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения. Так как другого списка у меня не находится, то приемлю смелость просить Ваше превосходительство оный мне возвратить.

Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного, среди огромных его забот; я роздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и альманахи по просьбе издателей; прошу от Вашего превосходительства разрешения сей неумышленной вины, если не успею остановить их в цензуре.

С глубочайшим чувством уважения, благодарности и преданности, честь имею быть,

Милостивый государь,

Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.

Псков, 1826 г. Ноября 29.

Поэт и философ

Коль скоро речь зашла о «солнце русской поэзии», хотелось бы все же уяснить взаимоотношения между Пушкиным и Николаем, столь яростно в свое время бичевавшиеся в советской и либеральной историографии, как чуть ли не основная причина гибели гения. Пожалуй, о реальных проблемах с властью может говорить разве что его отец, вышедший в отставку при экстравагантном батюшке современного поэту монарха. Как сам Пушкин писал: «По восшествии на престол государя Павла I отец мой вышел в отставку, объяснив царю на то причину: „Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться“. Государь согласился и подарил ему воронежскую деревню». У сына отставленного капитан-поручика лейб-гвардии Егерского полка Сергея Пушкина проблемы возникли из-за его необузданного нрава и острого языка. Приятель его дяди Василия Львовича Николай Карамзин со вздохом сожаления говорил: «Талант, действительно, прекрасный; жаль, что нет мира в душе, а в голове благоразумия. Ежели не исправится, – будет чертом еще до отбытия своего в ад».

Поэт вызвал гнев императора Александра I, которого то превозносил как спасителя Отечества от Наполеона, то называл «правителем слабым и лукавым, плешивым щеголем, врагом труда, нечаянно пригретым славой…». Пушкина, как коллежского секретаря в Коллегии иностранных дел (жалованье 700 рублей в год), вызвали к Милорадовичу и отчитали как мальчишку за стихотворения, «несовместимые со статусом государственного чиновника». А поскольку времена были «тиранические», то упекли его в так называемую «южную ссылку» – в канцелярию главного попечителя и председателя Попечительного комитета о иностранных колонистах Южной России генерала от инфантерии Ивана Инзова в знойном Кишиневе. Подальше от столичной слякоти. Тут Пушкина настолько «затиранили», что ему пришлось даже жаловаться в письме другу: «…Обедаем славно – я пью, как Лот содомский. Недавно выдался наш молодой денек – я был президентом попойки – все перепились и потом поехали по б…ям». На здоровье, конечно, молодой энергичный потомок арапа Петра Великого мог гулять, как ему вздумается. Но ведь вздумывалось весьма неординарно. То его судьба занесла в масонскую ложу «Овидий», то угораздила распространить в списках абсолютно нецензурную (по современным соображениям) поэму «Гавриилиада», от которой глаза на лоб полезли не только у бедняги Бирукова, но и у всего Синода, то в лихой Одессе бросила в объятия обольстительной Елизаветы Воронцовой, супруги всесильного губернатора Новороссии Михаила Воронцова, у которого поэт служил канцеляристом. Опять же дело молодое, вечно юная тема, сюжет для целых библиотек «декамеронов» и «кентерберийских рассказов». Но парня постоянно кто-то тянул за язык, ему не терпелось поделиться победой с друзьями, обещая им «нарисовать г-жу Воронцову в 36-ти позах Аретина» и занеся ее даже в список своих «трофеев» в альбоме своих приятелей (стал достоянием истории под названием «113 прелестниц Пушкина»). Губернатор по дуэльному кодексу не мог вызвать подчиненного на дуэль, но мог добиться его отставки и удаления из Одессы в Михайловское под надзор родителей (так называемая «северная ссылка»). За что получил от поэта колючую эпиграмму: «Полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежда, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец».

В этой «ссылке» он чувствовал себя неуютно, вдали от привычного общества, в отрыве от друзей. Рассорился с отцом, тем самым непокорным отставным капитаном-поручиком, упрекавшим поэта за ветреность и глупые склоки с правительственными чиновниками, – Сергей Пушкин уехал из Михайловского. Поэт пописывал друзьям чисто «пушкинские» послания, вроде 7 ноября 1825 года Вяземскому: «Благодарствую, душа моя, и целую тебя в твою поэтическую ж…». Так, видимо, ему казалось, будет приятно его светлости князю Петру. Однако умолял всех знакомых заступиться за него перед царем, чтобы его вернули из ссылки и дали возможность опять печататься. Даже придумал себе мифическую болезнь. Александр же последних лет жизни был непреклонен.

После известия о восстании декабристов Пушкин вроде как срочно и без разрешения засобирался в столицу, но якобы заяц трижды перебежал дорогу, и поэт вернулся. Очень поэтично, но совершенно невероятно. Ибо уже вскоре Пушкин пишет Дельвигу, что «я ни в чем не замешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится… никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революций, напротив. Как бы то ни было, я желал бы вполне и искренне помириться с правительством. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя». То есть ни о каком своеволии речи не идет, он все еще ждет «примирения». Так что «заяц», кажется, явился из сказок Арины Родионовны.

Вспомнил о поэте его давний поклонник новый император Николай, давший добро на возвращение и удостоивший «михайловского затворника» личным свиданием. 4 сентября 1826 года фельдъегерь Валын доставил его в московский Чудов монастырь, где проходили коронационные торжества и где император и поэт беседовали наедине почти два часа. О содержании беседы можно только догадываться, Пушкин, как правило, обходил в дневниках подробности первого свидания с самодержцем, который отправил на виселицу его приятеля Рылеева. Судить можно только по обрывочным сведениям различных источников. К примеру, из официозной биографии Пушкина известно, что на вопрос царя, чтобы он делал 14 декабря, если бы оказался в Петербурге, тот ответил: «Стал бы в ряды мятежников». Декабрист же Николай Лорер пишет, что на вопрос царя, как он мог иметь в друзьях «такого негодяя, как Кюхельбекер», Пушкин ничтоже сумняшеся выдал: «Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, а теперь нас может удивлять одно только, что его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь». Вот вам «и кюхельбекерно, и тошно».

Советские биографы утверждают, что знающий себе цену поэт держал себя с государем независимо и смело, цитируя присутствовавшего при аудиенции чиновника по особым поручениям Третьего отделения Михаила Попова («он был в полном смысле как дитя, и как дитя никого не боялся»). Однако тот же Попов добавляет: «…ободренный снисходительностью Государя, он делался более и более свободен в разговоре; наконец, дошло до того, что он, незаметно для себя самого, приперся к столу, который был позади его, и почти сел на этот стол. Государь быстро отвернулся от Пушкина и потом говорил: „С поэтом нельзя быть милостивым!“

Мелочь, конечно, но весьма показательная. Однако совершенный факт – Пушкин пожаловался на цензуру, и Николай согласился быть его личным цензором. Подчеркнем, факт экстраординарный – самодержец выполняет функции «просвещенного Бирукова», работающего в поте лица за 1200 рублей в год. У него, конечно же, больше не было дел в империи сразу после коронации. Однако – это Пушкин, тут особый подход нужен, с ним нельзя, как с обычными пиитами, «солнце русской поэзии», как ни крути.

Мало того, император пообещал помочь с изданием «Бориса Годунова», на что тот даже перестал надеяться. Открыл перед ним архивы для изучения Пугачевского бунта и написания истории Петра Великого, своего кумира. Даже профессиональные историографы не удостаивались такой чести. А коллежскому секретарю – со всем почтением. Полагаете, все? Нет уж, тиран так тиран до конца. На издательские расходы по выпуску «Пугачева» выдал 20 тысяч рубликов, да еще и с выделением подведомственной двору типографии. А чтобы хоть как-то обозначить статус поэта при дворе, распорядился положить ему жалованье в размере 5 тысяч рублей в год, что равнялось примерно 12 годовым окладам офицера в действующей армии. Ну и, чтобы совсем порадовать «солнце», положил 40 тысяч за будущего «Годунова», который еще не был написан.

Интересно после аудиенции высказался о Николае сам ошалевший от такого счастья Пушкин: «Он наидоверчивейший из людей, потому что сам человек прямой; а это-то и страшно. Он верит в искренность людей, которые часто его обманывают». Что же это имел в виду «ай да Пушкин, ай да сукин сын»? Хотя и Николай был им очарован, заявив графу Блудову: «Я долго говорил сегодня с умнейшим человеком в России – с Пушкиным». Они нашли друг друга.

Дмитрий Толстой тут же отозвался в свете о «событии года»: «прощение Пушкина и возвращение его из ссылки составляет самую крупную новость эпохи». Впрочем, поэта нельзя назвать неблагодарным, он сразу же принялся добросовестно «отрабатывать» императорские авансы. Из-под его пера вышли приятные августейшему уху вирши:

Тебя мы долго ожидали,

И светел ты сошел с таинственных вершин

И вынес нам свои скрижали.

В стихотворении «Друзьям» (1828 год) поэт и вовсе разошелся в верноподданнических чувствах к обласкавшему его самодержцу.

Друзьям

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

О нет, хоть юность в нем кипит,

Но не жесток в нем дух державный:

Тому, кого карает явно,

Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньи жизнь моя,

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Простер – нс вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,

Освободил он мысль мою,

И я ль, в сердечном умиленье,

Ему хвалы не воспою?

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:

Он горе на царя накличет,

Он из его державных прав

Одну лишь милость ограничит.

Он скажет: презирай народ,

Глуши природы голос нежный,

Он скажет: просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный!

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

Хорошо бы отметить – Николай ЗАПРЕТИЛ печатать это стихотворение. Понятно, что ни о какой крамоле тут речи не идет. Просто неплохо бы было меру знать во всем, даже в верноподданнической благодарности. Оно увидело свет не просто в посмертном издании поэта, но даже тогда, когда сам Николай почил в Бозе – в 1857 году.

Теперь о самом для поэта неприятном, что преследовало его всю жизнь и не давало покоя. Нет, не о царских сатрапах, не о муках творчества и даже не о ревности, которая заставляла Пушкина с кинжалом допытываться у супруги, верна ли она ему. О деньгах.

Об этом как-то принято всегда было стыдливо умалчивать, дабы не бросать тень на поэтический гений. Но мы не будем шарить по дырявым карманам пушкинского сюртука. Нам хотелось бы разобраться в роли самодержца в меркантильных интересах поэта.

Следует не врать самим себе – в огромной степени истинными музами Александра Сергеевича были отнюдь не лирическая Евтерпа, любовная Эрато и даже не сама Афродита, а совсем другие дамы – червовая, бубновая, пиковая и трефовая. Пушкин был отчаянный картежник, меры не знавший и проигрывавшийся в пух и прах, не задумываясь о благосостоянии не только себя, но и своей семьи. При этом, по свидетельству князя Вяземского, играл ужасно: «До кончины своей был ребенком в игре, и в последние дни жизни проигрывал даже таким людям, которых, кроме него, обыгрывали все».

Отправленному в «ссылку» в Кишинев поэту в Министерстве иностранных дел дали не коленкой под зад, а весьма изрядную сумму НА ДОРОГУ – 1 тысячу рублей, больше его годичного жалованья. Тот понял это по-своему и, дуясь в вист в каждом дорожном трактире, явился в Молдову без копейки. Причем, видимо, посчитав, что тысяча – это теперь его обычная ставка, сразу же обратился за жалованьем к правителю дел канцелярии наместника Бессарабии Михаилу Лексу. Тот просто оторопел от такой наглости: «Жалование вы не получали, а пособие от казны. По вашей должности жалование не полагается. А если бы и полагалось, то в гораздо меньшем размере». Кинулся к генералу Низову, тот пожалел поэта и предложил ссыльному (!) бесплатный стол и квартиру в своей резиденции. Даже запросил министерство, нельзя ли помочь деньгами «поиздержавшемуся в дороге» петербургским жалованьем.

«Сатрапы» разрешили выдавать ему те же столичные 700 рублей, чего не получал никто в имперском захолустье.

Но разве ж это размах для картежника? Пушкин взмолился брату: «Мне деньги нужны, нужны!», «…Словом, мне нужны деньги или удавиться. Ты знал это, ты обещал мне капитал прежде году – а я на тебя полагался. Упрекать тебя не стану, а благодарить, ей-богу, не за что». Впрочем, дочь Натали Гончаровой-Ланской от второго брака Александра Арапова утверждала, что «считать Пушкин не умел… и быстро пропустив их (деньги) сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед свершившимся исчезновением».

Проигрывал то, что зарабатывал собственным гением, – гонорары от «Бахчисарайского фонтана», «Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника», ругаясь, как последний меняла, с издателями за каждую копейку – «печатай скорей; не ради славы прошу, а ради Мамона!». Издатель Александр Смирдин жаловался, что «за три пьески, в которых не более 3 печатных листов, Пушкин требует 15 000 рублей, а за поэму „Цыганы“ запросил, как цыган».

Пушкин – Вяземскому: «Во Пскове, вместо того, чтобы писать 7-ую главу Онегина, я проигрываю в штос четвертую: не забавно?» Проиграл, кстати, Назимову 500 рублей. Добавим, проигрывал Загряжскому и 5-ю, и пару пистолетов, но сумел отыграться – карта наконец пошла. Заметим, если в 1825 году Пушкину платили по 5 рублей за строку 1-й главы «Евгения „Онегина“, то, получив в «цензоры» императора, тот тут же взвинтил ставку до 25 рублей за строку. Пошли даже эпиграммы на самого поэта: «Глава «Онегина» вторая съезжала скромно на тузе».

15 декабря 1827 года: «Вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру (это арестованного «сумасшедшего» Кюхельбекера жандармы таким оригинальным образом везли из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую. – Авт.)… При расплате недостало мне 5 рублев, я поставил их на карту и карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал, очень недоволен сам собой». Действительно «замечательный день».

Пущин писал о поездке друга Пушкина в Пятигорск: «По возвращению домой я застал Пушкина с Дороховым и еще Павловского полка офицером Астафьевым, играющим в банк… Астафьев всех нас порядочно на первый же раз облупил…»

Проигрывал огромные деньги, по 10 тысяч, 25 тысяч.

Бенкендорфу доносили: «Он принят во всех домах хорошо, и, как кажется, не столько теперь занимается стихами, как карточной игрой». Был даже составлен специальный перечень столичных картежников из 93 персон: «№ 1. Граф Федор Толстой (американец) – тонкий игрок и планист… № 23. Нащокин – отставной гвардии офицер. Игрок и буян. Всеизвестный по делам, об нем производящимся… № 36. Пушкин – известный в Москве банкомет».

Державный цензор с интересом наблюдает, как «подшефный» проигрывает в карты всю свою жизнь. Пробует было даже наставить 33-летнего «отрока» на путь истинный, сначала поучаствовав в сватовстве на Наталье Гончаровой (родители долго не желали иметь такого мужа для дочери, но ведь императору же не откажешь), а затем вновь определив на службу в Министерство иностранных дел БЕЗ ДОЛЖНОСТИ. То есть просто дав деньги на жизнь (Канкрин чуть не удавился от гнева). Как сам поэт потом писал 22 июля 1831 года приятелю критику Петру Плетневу: «Царь взял меня на службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтобы я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал Puisque il est marie et quil nest pas riche, il faut faire aller sa marmite (так как он женат и не богат, то нужно позаботиться, чтоб у него была каша в горшке). Ей-богу, он очень со мною мил».

Позже отметил: «…записал меня недавно в какую-то коллегию и дал уже мне (сказывают) 6000 годового дохода; более от него не имею права требовать», «Требовать» от государя – однако шустер поэт. К примеру, Карамзин получал пенсию в 2 тысячи в год, Жуковский – 4 тысячи, Крылов – 1,5 тысячи, переводчик Гомера Гнедич – 3 тысячи.

Наконец, 31 декабря 1833 года Пушкин был пожалован в камер-юнкеры.

Всегда принято было считать, что, произведя его в столь низкий придворный чин, таким образом император его страшно унизил, ибо быть «юнкером» в 34 года, дескать, негоже, когда полковниками становились в 25, а генералами к 30.

Следует заметить, что Табель о рангах придумал не Николай, а Петр Великий, и следовали ей неукоснительно. Если уж ты великовозрастный балбес и не выслужился в военной или гражданской службе по каким-либо причинам (а ступени были либо по заслугам, либо по выслуге периодами через 3–4 года на следующий чин), к примеру из-за «двух ссылок», то какие претензии к Табели? Добавим для порядка, что наряду с беститульным Пушкиным в камер-юнкерах на тот момент ходили весьма титулованные графы Бобринский, Голенищев-Кутузов, Потоцкий, барон Корф (кстати, пушкинский приятель по Лицею), князья Гагарин, Голицын, Мещерский, Оболенский. Да и по возрасту многие были постарше сына отставного капитан-поручика. Кроме того, звание камер-юнкера открывало перед Пушкиным двери ко двору, куда он так стремился. Так что давайте не будем смотреть в зубы дареному коню.

Всегда вспоминают известное письмо поэта к супруге от 22 апреля 1834 года: «Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут». «Под старость» – это в пушкинские-то 34 года, да еще и «упек» – творца «Клеветникам России» явно в повышенной благодарности не обвинишь.

Зато, когда в очередной раз припекли кредиторы, бросился к монаршим стопам. Почти сразу после присвоения «обруганного» титула, 26 февраля 1834 года, просит у Бенкендорфа ссуду из казны 20 тысяч рублей. Ему, конечно, дали – поэт тут же расстроился из-за этого («теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно поступать как им угодно»). Но, увы, не в коня корм – долги только растут. Из письма жене: «Живо воображаю первое число, тебя теребят за долги Параша (няня), повар, извозчик, аптекарь, мадам Зихлер и т. д., у тебя не хватает денег… ты беспокоишься, сердишься на меня – и поделом». Долг домовладельцу фридрихсгамскому первостатейному купцу Петру Жадимеровскому (дом на Большой Морской) достиг 1063 рубля 33,5 копейки, плюс по судебному иску 106 рублей 30 копеек штрафных. Только получив доступ ко двору, камер-юнкер вынужден для уменьшения расходов ехать «на три-четыре года» в деревню. Помочь может только «тиран». 22 июля 1835 года Пушкин пишет Бенкендорфу: «Осыпанный милостями его величества, к вам, граф, должен я обратиться, чтобы поблагодарить за участие, которое вам было угодно проявлять ко мне, и чтобы откровенно объяснить мое положение. В течение последних пяти лет моего проживания в Петербурге я задолжал около шестидесяти тысяч рублей. Кроме того, я был вынужден взять в свои руки дела моей семьи: это вовлекло меня в такие затруднения, что я был принужден отказаться от наследства и что единственными средствами привести в порядок мои дела были: либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России, где закон предоставляет слишком слабое обеспечение заимодавцу и где займы суть почти всегда долги между друзьями и на слово. Благодарность для меня чувство не тягостное; и, конечно, моя преданность особе государя не смущена никакой задней мыслью стыда или угрызений совести; но не могу скрыть от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния его величества и что мне невозможно просить чего-либо. Итак, вам, граф, еще раз вверяю решение моей участи и, прося вас принять уверение в моем высоком уважении, имею честь быть с почтением и признательностью вашего сиятельства, граф, нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин».

Привыкший уже к образу «почтальона» Бенкендорф показал письмо императору. Николай понял, что его гениальный камер-юнкер в очередной раз заканючил. Наложил резолюцию: «Нет препятствий ему ехать куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службой. Спросить, хочет ли он отставки, ибо нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

Предложил отпуск на полгода и 10 тысяч «вспоможения». Поэт же вместо благодарности несколько «уточнил» задачу в письме 26 июля: «Граф, мне тяжело в ту минуту, когда я получаю неожиданную милость, просить еще о двух других, но я решаюсь прибегнуть со всей откровенностью к тому, кто соизволил быть моим провидением. Из 60 000 моих долгов половина – долги чести. Чтобы расплатиться с ними, я вижу себя вынужденным занимать у ростовщиков, что усугубит мои затруднения или же поставит меня в необходимость вновь прибегнуть к великодушию государя. Итак, я умоляю его величество оказать мне милость полную и совершенную: во-первых, дав мне возможность уплатить эти 30 000 рублей и, во-вторых, соизволив разрешить мне смотреть на эту сумму как на заем и приказав, следовательно, приостановить выплату мне жалованья впредь до погашения этого долга. Поручая себя вашей снисходительности, имею честь быть с глубочайшим уважением и живейшей благодарностью, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин».

Николай закрыл глаза – дайте, что просит. Однако бдительный Канкрин уточнил – дать вместо 30 тысяч лишь 18, вычтя недавнее «вспоможение» 10 тысяч и проценты 2 тысячи.

Попросил разрешения издавать журнал («Современник») – разрешили. Да еще придарили для его исторических изысканий экземпляр Полного свода законов Российской империи. Пожаловался на козни конкурентов из газеты «Северная пчела», любимца Бенкендорфа наивернейшего Фаддея Булгарина, раскритиковавшего 7-ю главу «Евгения Онегина», – Николай приказал шефу жандармов вызвать журналиста и «запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения, и, если можно, то и закрыть газету» (Булгарин с тех пор пикнуть не смел против Пушкина). Третье отделение начало расследование по поводу появления в свет стихотворения «Андрэ Шенье» и поэмы «Гавриилиада» – наложил вето после объяснений поэта.

Если все это называется «травлей гения», то можно предположить, что Пушкину не особо тяжко было жить под подобной травлей. Да и умирать, грустно заметим, тоже.

В гнусной истории с подметными письмами о Пушкине-«рогоносце» и дуэлью с Жоржем Дантесом (шурином поэта, если кто забыл, приемный сын нидерландского посланника Луи Геккерена), где также далеко не все однозначно, царь сделал для поэта все, что мог. Попытался предотвратить поединок, но жандармов направили по ложному адресу дуэли, и они увидели Пушкина уже умирающим от перитонита в квартире на Мойке. Послал своего лейб-медика Николая Арендта, который «отходил со слезами на глазах от постели его и говорил, что он никогда не видал ничего подобного, такого терпения при таких страданиях». Именно об этих страданиях через несколько дней Арендт поведал юному поэту Михаилу Лермонтову, исцеляя того от простуды и невольно готовя его блистательную «Смерть поэта».

Павел Киселев отметил, что после известия о смертельном ранении поэта Николай был сам не свой: «Я теряю в нем самого замечательного человека в России». 28 января Арендт привез умирающему записку от императора: «Любезный друг, Александр Сергеевич! Если судьба нас уже более в сем мире не сведет, то прийми мое последнее и совершенное прощение и последний совет умереть христианином. Что касается до жены и детей твоих, ты можешь быть спокоен, я беру на себя устроить их судьбу». Жуковский, присутствовавший при этом, вспоминал, что поэт поцеловал письмо и попросил его: «Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России». Добавил: «Жаль, что умираю: весь его был бы».

Николай отдал распоряжение истинного «угнетателя поэта»: 1) Заплатить долги. 2) Заложенное имение отца очистить от долга. 3) Вдове – пенсии и дочерям – по замужество. 4) Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступлении на службу. 5) Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей. 6) Единовременно 10 000 рублей.

Специально учрежденной «Опекой над детьми и имуществом Пушкина» было роздано долгов частным лицам на сумму 95,6 тысячи рублей, списан долг поэта казне – 44 тысячи рублей. Вместе с этим очистка имения, села Кистенева, Михайловского, вдовья пенсия и содержание детей обошлись казне Российской империи порядка 500 тысяч рублей. Подписка на посмертное издание (опять же казной) принесла семье 262 тысячи рублей.

19 февраля 1837 года Паскевич в доверительном разговоре заметил Николаю, что ценит жизнь Пушкина как литератора, «талант его созревал, но человек он дурной». Тот ответил: «Мнение твое о Пушкине я разделяю, и про него можно сказать, что в нем оплакивается будущее, но не прошедшее».

По императорскому приказу Дантес был арестован, лишен чинов и российского дворянства, определен рядовым. Затем тот подумал и дописал: «…рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты». А следом за ним был объявлен «персона нон грата» и выслан из империи и «гнусная каналья» (выражение Николая) Геккерен. Зато по просьбе умирающего Пушкина помиловал секунданта поэта подполковника Константина Данзаса, приговоренного к виселице за участие в запрещенной дуэли (заменено на два месяца ареста в Петропавловской крепости).

Интересно, что высланный из России и прибывший в Баден Дантес встретил там старого знакомого великого князя Михаила Павловича и попытался было кинуться ему в объятия. Михаил демонстративно спрятал руки за спину и отвернулся. У кого-нибудь поднимется рука швырнуть по камню в императора и его брата?

Почему именно на Пушкине мы так подробно остановились? Гениальный поэт является символом николаевской эпохи, и во взаимоотношениях с ним образ императора, полтора столетия ругаемого за «тиранию поэта» либералами и «прогрессивно мыслящими авторами», проявился наиболее ярко. Впрочем, не только с ним. Были и другие примеры.

Прекрасно император относился к баснописцу Ивану Крылову, поэту Василию Жуковскому, сквозь пальцы смотрел на «шалости» молодого Михаила Лермонтова.

Узнав о смерти на дуэли Лермонтова в июле 1841 года, Николай, по свидетельству генерала Николая Вельяминова, сказал: «Жаль, что тот, который мог нам заменить Пушкина, убит». В историографии СССР это весьма оригинально перевели с русского на «советский» как: «Собаке – собачья смерть».

Если бы не личное разрешение Николая, вопреки цензуре, Гоголь бы не смог поставить своего «Ревизора».

Куда сложнее были взаимоотношения императора и философа Петра Чаадаева. В молодости они были дружны. Николай Чаадаева звал в гости запросто: «Приходите хоть в полицейской фуражке!»

Проповедующий «официальную народность» и особую роль своей империи в мировой истории Николай не нашел понимания у отставного гвардейца. Тот вывел прямо противоположные выводы из «имперской триады» Уварова.

В своих «Философических письмах» Чаадаев утверждает, что «мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежали ни к одному из великих семейств человечества, ни к западу, ни к востоку, не имеем преданий ни того, ни другого. Мы существуем как бы вне времени, мы живем в самом тесном горизонте без прошедшего и будущего, мы явились в мир как незаконнорожденные дети, без связи с людьми. Нам нужно молотом вбивать в голову то, что у других инстинкт, наши воспоминания не дальше вчерашнего дня, мы чужды самим себе, мы идем по пути времен так странно, что каждый сделанный шаг исчезает безвозвратно, мы идем вперед, но по какому-то косвенному направлению… Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с закрытыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если хорошо понимает ее. Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое Отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который умудряется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями». Более того, говоря о России, философ утверждал, что «прошлое ее бесполезно, настоящее тщетно, а будущего у нее нет».

Разочарованный Николай вскоре после выхода этого письма в журнале «Телескоп» в 1836 году наложил необдуманную резолюцию: «Нахожу, что содержание есть смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного». А поскольку в России каждое слово самодержца является законом, то философа быстро упрятали в психушку, поручив «лечение его искусному медику». Хотел именно этого монарх или нет, сложно сказать, скорее всего, просто махнул рукой на столь чудной энтузиазм «честных служак».

«Сначала я никак не мог вразумить себя, – говорил Николай барону Корфу в 1837 году, – чтобы можно было хвалить кого-нибудь за честность, и меня всегда взрывало, когда ставили это кому в заслугу; но после пришлось поневоле свыкнуться с этой мыслью. Горько подумать, что у нас бывает еще противное, когда и я, и все мы употребляем столько усилий, чтобы искоренить это зло».

В любом случае из всей этой истории Николай сделал собственный вывод: «Польза философов не доказана, а вред – возможен».

Холера ясна

Николай не раз за время своего царствования демонстрировал несгибаемое мужество и волю в обстоятельствах, требовавших проявления личных качеств императора, как настоящего мужчины. Восстание 14 декабря 1825 года тому доказательство. Интересны еще два эпизода, характеризующие его в экстремальных обстоятельствах.

Весной 1830 года из Индии через Волгу было занесено холерное моровое поветрие. Сначала оно поразило Астрахань, затем, пробираясь на север по реке, Саратов, Самару, Казань, Нижний Новгород, где умирали по 300 человек в день (в одном Саратове – около 10 тысяч в эпидемию).

К лету холера появилась в столице. Для ликвидации морового поветрия поступило распоряжение устроить при частях особые холерные больницы, завести кареты для перевозки больных, для чего составлены были особые правила и разосланы по городу домовладельцам для руководства и сведения. На заставах устраивались карантины, на которых дымом горевших хвойных костров окуривали всех (а надо бы мыть, кто ж тогда знал, что она передается через грязную воду и грязные руки).

Спасло лишь то, что к лету в столице было достаточно мало народа, многие обычно уезжали на лето в деревни. Как обычно, начали распускать слухи, что нет никакой холеры, а народ умирает от отравы, которую подливают в воду, в растения на огородах.

По рассказу одного из очевидцев, «простой народ, собравшийся на Сенной и в Апраксином переулке, как говорится, загудел; он начал останавливать холерные кареты с больными, следовавшими в больницы, которые были ему не по нутру, и, вытаскивая из них больных, уносил их по домам и тем еще больше распространял заразу. Он останавливал на улице подозреваемые им в отраве будто бы личности, в особенности если одежда их чем-нибудь отличалась от русского костюма, обращая в особенности внимание на белые шляпы и на пестрые клетчатые шотландские плащи, которые тогда были в моде, и молодежь и франты в них щеголяли. Народ обыскивал у них карманы и – Боже сохрани, если в карманах их находил бутылочки с жидкостью или порошки. Сначала производил он с ними свою кулачную расправу, а потом, связавши руки, тащил его в полицейское управление и сдавал его как отравителя, пойманного с поличным. Конечно, по осмотре медиками этой мнимой отравы, она оказывалась лекарством из аптеки, прописанным против холерных симптомов, и эти личности тотчас же были освобождены, но помятые бока и синяки заставляли их охать и сидеть подолгу дома.

Что же касается холерных больниц, устроенных правительством с благодетельною целью, в особенности для бедных людей, то они до того пришлись простому народу не по нутру, что он бросился на Сенной на больницу, разбил стекла в окнах и, ворвавшись вовнутрь, схватил доктора и избил его до того, что он вскоре отдал Богу душу; народ же после этого безобразия разошелся по домам, предварительно унеся кровати с больными по их квартирам.

Эта катастрофа до того напугала докторов, что они, пока не был водворен порядок, начали прятаться и не сказываться дома. Аптекари тоже опасались за свою жизнь, в особенности когда узнали, что у Синего и Харламова мостов аптеки подверглись нападению черни и в них камнями выбиты были стекла… Все проделки и безобразия простого народа были в высшей степени оригинальны; мне рассказывали, что в одном из кварталов города был схвачен вышедший из аптеки порядочно одетый человек, у которого при обыске нашли бутылочку с какой-то жидкостью и, подозревая в нем отравителя, подняли на руки и понесли по улице, на которой была гауптвахта; караульный офицер, находясь в это время на платформе, спросил: „Куда, ребята, тащите вы этого человека?“ „Топить, ваше благородие, как отравителя“, – отвечали ему. „Да что вы, ребята, выдумали, – сказал офицер, – по-нашему сначала следует хорошенько отодрать его, а потом уж утопить, давайте его мне“. „Да и впрямь говорит капитан“, – сказал кто-то из толпы, и схваченный был передан офицеру со словами: „Хорошенько отваляйте его, ваше благородие, а потом камень на шею, да и в воду!“ Жизнь человека была на волоске, если бы караульный офицер не увидел несчастного с платформы.

Апраксин переулок, или, как иначе называли его в то время, Обжорный, был своего рода биржей, где собирался и беседовал простой народ о делах и думах своих. Проходя весь вечер между этим простым народом в особого рода атмосфере, от которой спасался только набивая нос нюхательным табаком, я нигде не видал блюстителей порядка и не заметил нигде ничего такого, что бы выходило особенно из ряда неблагопристойности или благочиния, кроме звонкого говора, который вошел в привычку у деревенского люда. Когда же заметил, что толпы начали редеть и расходиться, то и я отправился домой. Слышал я при этом, что будто бы отдан был приказ артиллерии быть готовой, но ни ее, ни других войск я нигде не встречал.

На другой день в 10 часов утра я вышел со двора и направил путь свой к Спасской церкви на Сенной, в которой началась обедня. Здесь я увидел всю площадь, покрытую простым народом, гул которого слышен был на далеком расстоянии. Но вот часу в 11-м народ как будто встрепенулся и замер, точно электрический ток пробежал: загремело в воздухе ура и полетели с голов шапки. Это был приезд императора Николая Павловича, явившегося среди своего народа поговорить с ним, как с детьми, о беспорядках, которые они произвели в прошлый день на Сенной и в других местах. Император, остановившись против церкви, стоя в коляске, снял шляпу и, перекрестившись на церковь, обратился к народу, окружившему его, со следующими словами: „Православные, что вы делаете? Забыли Бога! Забыли обязанности ваши и производите беспорядки! На колени!“

Весь народ, как один человек, опустился на колени и начал креститься. Затем, когда государь произнес: „Ступайте по домам“, толпа моментально начала редеть, и через полчаса Сенная площадь опустела».

Нет оснований не верить этому свидетельству, тем более что как раз среди простого народа и Павел, и Александр, и Николай, и уж тем более его сын, «царь-освободитель», пользовались огромной популярностью и авторитетом.

Чтобы понять, какой разгул страстей вызывали в России моровые поветрия, можно обратиться к свидетельству Пушкина, писавшего своему другу князю Петру Вяземскому летом 1831 года: «…Ты, верно, слышал о возмущениях новгородских и Старой Руси (Старой Руссы в Новгородской губернии. – Авт.). Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других – из инженеров и коммуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старорусский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показываться на улице. Там четверили одного генерала, зарывали живых и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников».

К началу осени эпидемия достигла Белокаменной. Действенных лекарств против нее не было, неизвестны были даже возбудители болезни, поэтому народ всякий мор приписывал либо колдунам, либо иностранцам. Как правило, поветрия в древней столице испокон веку сопровождались беспричинными и беспощадными вспышками народной ярости, жертвами которой становились совершенно случайные люди.

Зная это, Николай решил лично прибыть в Первопрестольную, дабы собственным примером поддержать народ и предотвратить беспорядки. Направил письмо московскому генерал-губернатору генералу от кавалерии Дмитрию Голицыну: «Уведомляйте меня эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды…» Собственно говоря, никакой необходимости в этом не было. Самодержцу по всем соображениям лучше было бы сидеть в огороженном заставами Петербурге, где были замкнуты на него все дела. Однако при первых же известиях о холере в Москве он выехал туда.

29 сентября Николай прибыл в Третий Рим, обнаружив толпы людей, сходящихся к Кремлю. Там у входа в Успенский собор его встречал митрополит Филарет, бросая верноподданническое: «С крестом сретаем тебя, государь. Да идет с тобою воскресение и жизнь». Народ тут же подхватил евангелическое: «Ты – наш отец, мы знаем, что ты к нам будешь… Где беда, там и ты, наш родной». Николай, показательно приложившись к иконе Божьей Матери в Иверской часовне (до него «через икону» прошли сотни, если не тысячи, среди них явно было полно инфицированных), с чем начал свое десятидневное пребывание в древней столице. Он инспектировал холерные палаты в госпиталях, распоряжался устраивать в разных частях города новые больницы и создавать приюты для лишившихся родителей детей, отдавал распоряжения о денежном вспомоществовании и продовольственной помощи беднякам, постоянно появлялся на улицах, дабы поднять упавший дух жителей. Бенкендорф подчеркивает, что самого царя «тошнило, трясла лихорадка, и открылись все первые симптомы болезни. К счастию, сильная испарина и данные вовремя лекарства скоро ему пособили, и не далее как на другой день все наше беспокойство миновалось». То есть хватанул-таки заразу где-то среди «сретающих» его московитов. Мало кто знал, что сам он едва не погиб от болезни – обслуживающий его слуга умер, женщина, с которой он общался в больнице, тоже.

Поэт Николай Языков писал 4 октября друзьям: «Вам уже известно из „Московских Ведомостей“, что здесь делается. Государь действует геройски; сам везде является, всех ободряет, распоряжается как можно лучше, привел полицию в деятельность необычайную – все слава богу».

Убедившись, что санитарная телега тоже стронулась с места, Николай отбыл обратно, выдержав в Твери установленный карантинный срок. Во время эпидемии Николай в очередной раз показал всем, что он истинный государь, предпочитая не прятаться от народа, а быть вместе с ним во время тяжких испытаний. Многие ли самодержцы в Европе мечтали оказаться на его месте?

Народ же ему платил тем же. Самый громкий пожар в царствование Николая – вечером 17 декабря 1837 года в Петербурге. Страшно подумать, заполыхал Зимний дворец.

В колоссальном дворце, где постоянно жили порядка 3,5 тысячи человек, царская семья занимала мизерную часть помещений. Здесь же обитали приживалки, военные инвалиды (по примеру парижского Дома инвалидов, что так вдохновил Николая), бездомные офицеры, ветераны суворовских походов, охрана, конюшенные, повара, дворники, фельдъегеря. Обслуга обитала на обширных чердачных помещениях. Там же куры и поросята. Вонь стояла невероятная, далеко не все обитатели отдавали себе отчет о туалетах, гигиене и поддержании тысяч тел в чистоте. Специально для этого держали слуг, которые то и дело носились по залам с дымящимися горшками с благовониями в ухватах.

Почти двенадцать лет прошло с известного мятежа на Сенатской площади. Вечер начинался как обычно. Было около семи часов. Строились на развод караульные (свыше тысячи). Развод должен был производить великий князь Михаил Павлович, но он задерживался в Мариинском театре, где давали балет «Влюбленная баядерка» с участием знаменитой итальянки Марии Тальони. По свидетельству дежурного флигель-адъютанта Ивана Лужина, из Большой Фельдмаршальской залы доносился устойчивый запах дыма. Ему сказали, что это уже не первый день, в такой домине немудрено – постоянно забиваются дымоходы. Однако бдительного «флигеля» было не провести. Полез в подвал, где располагалась лаборатория. В этом логове алхимиков и аптекарей находилась плита для приготовления лекарств, а над ней железный шатер. Смрад от снадобий валил с ног. Чтобы отвести его, в дымной трубе под шатром пробили дыру. Злой дух вышел, а с ним и тепло помещения. Лакеи, ночевавшие здесь, вначале жаловались, а затем потихоньку стали затыкать дыру рогожей от ветра. Рогожа со временем истлела и провалилась, но отрепья от нее остались в дыре, что вперемешку с сажей давало достаточный огнеопасный материал. Трубочисты периодически чистили ее, но, как обычно, спустя рукава – сколько тех труб в огромном дворце, за всем не уследишь. Комиссия по расследованию пожала под председательством Бенкендорфа выдала такой результат: «Был отдушник, оставленный незаделанным при последней переделке Большой Фельдмаршальской залы, который находился в печной трубе, проведенной между хорами и деревянным сводом залы Петра Великого, расположенной бок о бок с Фельдмаршальской, и прилегал весьма близко к доскам задней перегородки. В день несчастного происшествия выкинуло его из трубы, после чего пламя сообщилось через этот отдушник доскам хоров и свода зала Петра Великого; ему предоставляли в этом месте обильную пищу деревянные перегородки; по ним огонь перешел к стропилам. Эти огромные стропила и подпорки, высушенные в течение 80 лет горячим воздухом под накаливаемой летним жаром железной крышей, воспламенились мгновенно».

Очевидно, очередные «колдовские опыты» в провизорской привели к тому, что от искр рогожа задымилась, а затем и загорелась. Это и обнаружил Лужин, когда около семи часов из-за печи в дежурной комнате показалась тонкая струйка дыма.

Впрочем, начальник караула Мирбах утверждал потом, что, когда заметил суету во дворце и дым, он спросил лакея, в чем дело. «Даст бог, ничего, – отвечал мне старый лакей, – дым внизу в лаборатории, где уже два дня, как лопнула труба; засунули мочалку и замазали глиною; да какой это порядок. Бревно возле трубы уже раз загоралось, потушили и опять замазали; замазка отвалилась, бревно все тлело, а теперь, помилуй бог, уже и горит. Дом старый, сухой, сохрани боже». Мирбах далее пишет: «Мне, однако, разумеется не приходило и на мысль позволить кому-либо из солдат покинуть пост. Я собрал только ближайших к караулу часовых, стал дружески уговаривать всех покориться нашей судьбе, которой и я не избегну вместе с ними, велел присесть на корточки (караул был в обтянутых лосинах и ботфортах, что почти не давало возможности сидеть), так как внизу дым был менее удушлив, и запереть двери в Петровскую и в малую Аванзалу».

В Мариинку были посланы гонцы сообщить императору о происшествии. Тихо, на ухо, чтобы не перепугать императрицу и детей. Заканчивалось первое отделение, Николай тихо вышел.

Тем временем во дворце, где своя иерархия, жившая тут же пожарная команда попыталась сама «решить вопрос». Пуще огня отважные огнеборцы боялись министра двора князя Волконского, который шкуры спустил бы с них вернее всякого пламени. Поэтому и не доложили по инстанции. Однако, дабы прикрыть седалище, от каждого из гвардейских полков к дворцу вызвали по одной пожарной роте. Те собрались перед Зимним, не понимая, что за странные маневры на ночь глядя. Никаких признаков пожара не отмечалось снаружи.

Ломами взломали пол в Фельдмаршальской зале. Тлевший дотоле в перегородках между ее деревянной стеной и капитальной огонь получил свежую пищу и дохнул в лицо пожарным мощным факелом. Его язык лизнул стены и мощным напором высадил окна бельэтажа. С треском вылетели рамы, мгновенно в рулоны скрутились дорогущие гобелены, полыхнувшие тяжелые портьеры огненными пальцами затрепетали на ветру. Вой обожженных затопил площадь. По рассказам очевидцев, зрелище было страшным, «как будто посреди Петербурга вспыхнул вулкан». Пыхнуло так, что зарево было видно за 50 верст от столицы. Как раз в этот момент ко дворцу в санях подъехал сам император.

Оценить обстановку для государя-инженера было делом несложным. Пожары в столице полыхали постоянно. Надо было четко командовать и не поддаваться панике. Тем более паниковать уже было кому – народ заполнял Дворцовую площадь, восхищаясь такой иллюминацией. Любимые зрелища россиян – драка, свадьба и пожар.

Пред императорские очи тут же предстал испытанный 1-й батальон преображенцев, как и двенадцать лет назад. Николай скомандовал – пожарную машину с насосами вперед. Какой там – забита льдом. Пока факелами растапливали воду в рукавах, пока прокачивали воздух. Рота метнулась на Неву, таскать воду бочками из проруби. Холод дикий, рубили топорами полыньи.

Приказ императора: гвардии немедленно разобрать крыши галерей, соединявших его с главным корпусом дворца, отрезая огонь от Эрмитажа с его бесценной сокровищницей. Служивые бойко полезли на крышу, по чердаку добрались до слухового окна (близ чердака малой церкви), потом по снегу и обледенелым листам – до Концертной залы. Как и всегда в подобных случаях, выяснилось, что ломы ржавые, а топоры тупые. Ломать такими кровлю на ветру – сродни штурму крепости. Штурмовщина и началась, сам император смотрит.

С горем пополам выворотили кровлю, но ветер раздул пламя еще сильнее, и теперь полыхало уже в нескольких местах. Рухнули балки и перекрытия верхних этажей. Искры сыпались как при фейерверке. Николай махнул рукой – хрен с ним, с дворцом, спасайте Эрмитаж, стройте отсекающую стену. Остальным гвардейцам – марш в Фельдмаршалскую залу и Галерею 1812 года, выносите кто что может. Служивые, как полчища степняков, с посвистом кинулись спасать государево имущество. Рванули в Арабский зал – там штандарты и знамена гвардии, плевать, что все горит, – гвардия не сдается. Тащили портреты героев войны, канделябры, часы, картины, кресла, статуи, китайскую мебель, фарфор, хрусталь, зеркала, ковры, посуду, белье. Сюда же тащили нехитрый скарб лакеев и горничных, инвалидов и ветеранов.

Все валили в кучу у Александровской колонны. Знамена отнесли в Адмиралтейство. Из Дворцовой церкви удалось спасти всю ее богатую утварь, ризницу, образа с дорогими окладами, большую серебряную люстру, святые мощи. Из Георгиевского зала трясущимися руками вытянули тяжелый императорский трон, государевы регалии и бриллианты.

Николай горько смотрел на символы власти, но как-то не догадался поставить у них караул. А присутствующие не догадались, что любой лихой варнак в тот момент мог оставить империю без скипетра и державы. В пламени погибало великое творение Варфоломея Растрелли, Джакомо Кваренги, Карла России, Василия Стасова. А он – самый могущественный государь Евразии – не может его спасти.

На цыпочках подкрался Бенкендорф: «Ваше величество, огонь подбирается к вашему кабинету, не пора ли выносить из него важные государственные бумаги?»

Рассвирепел: «Пошел ты… – Он сказал куда, гвардейским языком владел в совершенстве. – Это у тебя кабинет завален недописанными бумагами, а я любой вопрос разрешаю сразу, и все бумаги с моего стола мгновенно следуют к исполнению». Очень вовремя – рухнула телеграфная вышка с крыши, прямо в императорский кабинет.

Дворец горел, император метался между колонной и входом. Увидел, что преображенцы уже в дымящих шинелях пытались оторвать раму громадного екатерининского зеркала.

«Дураки, вы же сгорите!» – заорал, перекрикивая треск рушащихся балок. Усачи ни в какую: «Так ить государево имущество (в дыму не видели, с кем говорили), низзя оставлять».

Вынул из шинели театральный бинокль и со всего маху запустил им в зеркало. Кррра-хх. Разогретое венецианское стекло лопнуло под могучей дланью. «Вали отсюда, служивые! X… с ним».

Грохнуло сзади – обвалился прогоревший потолок второго этажа. На первый этаж вместе с ним сверху хряпнулся черный, как Вельзевул, обер-полицмейстер Сергей Кокошкин. Вытащили на шинелях, вывалили прямо в сугроб, тот еле шевелил распухшими губами. Оттерли снегом. Все пытался обугленной рукой отдать честь императору.

Рядовой 10-го флотского экипажа Нестор Троянов и столяр интендантского ведомства Абрам Дорофеев через горящий коридор забежали в Дворцовую церковь, где уже тлел иконостас. «Спас горит, Нестор, спасай Спаса». Лестница доставала едва до половины иконостаса, один другому сел на шею. Вцепился в святой образ, как в спасательный круг. «Держи, Абраша!» Крестясь и целуя лик, со сгоревшими бровями и ресницами, задыхаясь и надсадно кашляя от дыма, шатаясь, вдвоем для верности держась за милую доску, выплеснулись на свет божий прям под ноги Николаю. Поднял обоих, расцеловал. По 300 рублев каждому из героев, служивого – в гвардию.

Круто развернулся на каблуках – солдат не хватает, все валятся с ног. Пусть народ войдет в святая святых, может, удастся спасти еще что. Просить долго не надо было – толпа рванула, как на последний штурм. «Гей, православные, айда спасать рухлядь анпиратора. Только, чур, не воровать».

Растопили лед в пожарных рукавах – на огромный насос навалилось сразу 40 человек. Тем временем на крыше вовсю колотили мастерками – саперы в аврале заканчивали отсекающую стену к Эрмитажу. При этом разрушая уже тлеющие перегородки к нему.

Вынесли много православные, гора вещей сугробилась у Александровской колонны. Но и самим досталось от «генерала Пожара». Офицер-преображенец Дмитрий Колокольцев потом вспоминал: «И вот когда разбирались эти кучи, представлялись сцены душу раздирающие. Множество трупов людей обгорелых и задохшихся было обнаружено по всему дворцу. Находили иных людей заживо похороненных, других обезображенных и покалеченных. Мы не могли без ужаса выслушивать рассказы наших солдат о том, в каких положениях они находили своего брата солдата… Я тоже помню, между прочим, фигуру одного обгоревшего солдата. Это был настоящий черный уголь, в нем положительно ничего невозможно было признать, кроме человеческого контура». Отметим, что всем родственникам погибших Николай приказал выплачивать пенсии.

Великий поэт Василий Жуковский писал: «Государь был повсюду, к нему одному были устремлены глаза, исполненные доверия. Он сам всем руководил и направлял помощь туда, где еще можно было сопротивляться огню. Император Николай I везде являлся первым и уходил только тогда, когда уже не оставалось никакой возможности противостоять рассвирепевшей стихии. Видя перед собой самоотверженный пример государя, так же мужественно вели себя и все остальные – от генерала до простого солдата».

Важнейшая деталь: когда на Дворцовой площади пожар достиг апогея, Николаю сообщили, что в другом конце столицы, в Галерном селении, где обитало в основном беднейшее население, тоже вспыхнул пожар. Царь-погорелец распорядился часть пожарной команды во главе с цесаревичем Александром отправить туда. В тот момент, когда горел ЕГО СОБСТВЕННЫЙ ДОМ. Такой вот тиран и деспот правил тогда Россией. Где ты, Герцен, видел ли ты это?

Беспримерный подвиг простых людей позволил спасти от огня всю Галерею 1812 года, отстоять Эрмитаж, полотна старых мастеров, висевшие во дворце. При этом, заметим, НЕ БЫЛО ЗАФИКСИРОВАНО НИ ОДНОЙ КРАЖИ.

Случился анекдотический казус. Один из солдат второпях спер царский кофейник, думал продать его в Питере. Этот эпизод прекрасно описал в своей миниатюре блистательный русский прозаик Валентин Пикуль. Никто не хотел покупать безделушку, ибо на нем четко сиял царский герб. Гоняли его отовсюду, даже из распоследних кабаков: «Вали отсюда, воровская морда! А то накостыляем!» Бродил как неприкаянный, пока не взяли его за шкирку и не сволокли в полицию. Официальное заключение Бенкендорфа звучало так: «Кроме этого кофейника, ничего не было ни похищено, ни потеряно из всей гигантской груды драгоценного убранства дворца, которая и валялась под открытым небом на площади, доступная всем и каждому».

Дворец горел еще двое суток – 18 и 19 декабря. Точнее, догорал, обугленные останки царского величия дымились посреди императорской столицы. Августейшие погорельцы тем временем нашли приют в Елагинском дворце. Жуковский писал, «с какой печалью встречали петербуржцы 1838 год. Не пришли они, по старинному обычаю, в Зимний дворец, где обычно собиралось до двадцати тысяч гостей, чтобы поздравить царя своего с наступающим Новым годом. Приходить было некуда: великолепнейшего здания Северной столицы больше не существовало».

Интересно, что только два человека были названы «стрелочниками» – вице-президент гоф-интендантской конторы Щербинин и командир дворцовой пожарной роты капитан Щепетов. Первого признали виновным в том, что его контора не имела подробных планов деревянных конструкций дворца, а второго – что он недооценил пожароопасность деревянных конструкций. И тот и другой были уволены в отставку.

Восстановили гордость империи вообще в рекордный по всем тогдашним мировым меркам срок – за год. Это было делом чести лично самого Николая. Приказ – ничего не жалеть для восстановления, выделили 8 миллионов рублей (Канкрин закрыл глаза, но дал без разговоров). Уже до Нового года дворец был покрыт строительными лесами, на которых обезьянами карабкались ЕЖЕДНЕВНО от 6 до 8 тысяч рабочих. Они перекладывали свинцовые водопроводные трубы, возводили брандмауэры и новые каменные и чугунные лестницы, кованые и железные двери и ставни, заменяя повсюду дерево чугуном, железом, кирпичом и керамикой. И везде дерево заменяли железом, чугуном и кирпичом, отодвигали от стен и заново перекладывали печи, возводили новые дымоходы. Только на эти нужды расходы превысили 100 тысяч рублей.

Поставили 10 огромных специальных печей, непрерывно обогреваемых коксом, и 20 вентиляторов с двойными рукавами, выведенными в форточки. Все это, прогревая помещения и выкачивая сырость и вредные пары от красок, клея и других химических веществ, делало воздух в помещениях сухим и чистым, поддерживало температуру на уровне плюс 36 градусов.

Маркиз де Кюстин понял это по-своему и сокрушенно писал: «Чтобы работа была кончена к сроку, назначенному императором, понадобились неслыханные усилия… Во время холодов от 25 до 30 градусов шесть тысяч неизвестных мучеников, мучеников без заслуги, мучеников невольного послушания были заключены в залах, натопленных до 30 градусов для скорейшей просушки стен. Таким образом, эти несчастные, входя и выходя из этого жилища великолепия и удовольствия, испытывали разницу в температуре от 50 до 60 градусов… Мне рассказывали, что те из этих несчастных, которые красили внутри самих натопленных зал, были принуждены надевать на головы нечто вроде шапок со льдом, чтобы иметь возможность сохранить свои чувства в той жгучей температуре… Я испытываю неприятное чувство в Петербурге с тех пор, как видел этот дворец и как мне сказали, жизни скольких людей он стоил… Версальские миллионы кормили столько же семей французских рабочих, сколько славянских рабов убила 12-месячная работа в Зимнем дворце… Царское слово обладает творческой силой… Да, оно оживляет камни, но убивая для этого людей…» Просто француз не понимал, что такое Зимний дворец для русских вообще и для императора в частности, – это СИМВОЛ, который стоит любых усилий, которые могли быть на него затрачены. Это как взятие Берлина в 1945-м…

Ведал работами по восстановлению вездесущий Клейнмихель, заработавший от государя золотую медаль с надписью: «Усердие все превозмогает». Над росписью трудились лучшие художники империи, которые воспользовались случаем устроить громадную площадку для обучения молодых живописцев на практике (работами ведал брат великого Карла Брюллова Александр).

17 декабря 1838 года Николай своеобразно отметил годовщину трагедии. Он собрал в восстановленной Большой Фельдмаршальской зале ТОТ САМЫЙ караул во главе с ТЕМ САМЫМ Мирбахом.

– Прошлого года, ребята, – сказал он, – вы в этот день были первыми свидетелями начавшегося здесь пожара. Мне хотелось, чтобы вы же были и первыми свидетелями возобновления этой залы в Зимнем дворце.

К Пасхе 1839 года главная резиденция империи была официально открыта.

Августейшее семейство

Был ли сам Николай примерным семьянином и образцом для подражания своих подданных – большой вопрос. Об этом существует масса разноречивых и кардинально противоположных суждений современников. Тут разноречиво все, начиная с внешнего вида государя.

Полковник Фридрих Гагерн, нидерландский посланник: «Император – очень красивый человек, профиль его отличается благородством и величественностью. Бесчисленное множество имеющихся портретов его весьма похожи, хотя и представляют его слишком молодым. Было время, когда императора, может быть, справедливо называли красивейшим мужчиной в своем государстве; но если нечто подобное было верно в продолжение около 20 лет, то наступает наконец время, когда оно перестает быть истиной… Привычка императора появляться в один и тот же день в пяти и даже в шести мундирах – есть недостаток. Но при той необыкновенной деятельности, которая всеми за ним признана, он… находит время на все. В продолжение нескольких месяцев я видел его большею частью в дороге или занятым военными экзерцициями».

Маркиз де Кюстин: «Я увидел черты, какими изображают нам героев древности: высокий лоб, проницательный, исполненный достоинства взгляд, рост и формы Алкида. Сделав несколько шагов вперед, он поклонился на обе стороны, одним протянул руку, других приветствовал милостивой улыбкой, с некоторыми стал беседовать то по-русски, то по-французски, то по-немецки, то по-английски, и все одинаково свободно. Ему все было известно. Мысль и речь его переходили от востока к западу, от юга к северу. Замечания его о разных странах и об их взаимных отношениях были так тонки и обличали такое глубокое знание, что, забыв монарха, я дивился в нем только мыслителю. Откуда находится у него время, чтобы иметь обо всем такие верные и положительные сведения и о каждой вещи произносить такое справедливое и основательное суждение? В нем сосредоточивается целая администрация колоссальной империи, ни одно сколько-нибудь важное дело не решается без него, просьба последнего его подданного восходит до него. Каждое утро, с ранних часов он работает со своими министрами, каждая ночь застает его опять за рабочим столом».

«Я никогда не встречала лица человеческого, – писала графиня Антонина Блудова, – которое до такой степени менялось бы в выражении, смотря по состоянию душевному, как оно менялось у Николая Павловича. Его открытая, благородная натура была неспособна на ложь ни словом, ни делом, ни взглядом. Античная правильность в чертах лица, высокий стройный стан и что-то бессознательно повелительное в повороте головы придавали ему строгий и несколько грустный вид, когда он молчал или задумывался. Но как очаровательно просветлялось лицо его, как оно озарялось при веселой мысли или нежном чувстве».

Протоиерей Базаров: «Я остался на месте, пораженный этой величавой фигурой необыкновенного человека и изнемогая под величием его, устремленного на меня, взгляда. Я склонил перед ним голову не по чувству только подданнической покорности, но по какому-то магнетическому влиянию величественного явления, перед которым, – казалось и чувствовалось – все должно преклоняться».

«На меня и на Альберта, – писала английская королева Виктория, – он производил такое впечатление, как будто этого человека нельзя признать счастливым, как будто на нем лежит тяжким, болезненным бременем громадная власть, соединенная с его положением. Он редко улыбается, а когда появляется улыбка, она не говорит о счастии».

«Деспотические желания императора Николая, – пишет французский историк Поль-Мари де ля Горе, – которого Провидение наградило таким величием, парили так высоко, что они переставали быть ненавистными и требовали безусловного повиновения. Его самые несправедливые капризы, его самые ужасные упрямства были окрашены чем-то вроде святой настойчивости. Будучи одновременно главой церкви и гражданского управления, он считал себя представителем божественной власти. Уединенный по своему положению, слушающий только те советы, которые ему желательно выслушать, он привык в небесах искать света и в торжественные минуты своей жизни не сомневался, что его решения были продиктованы ему самим небом. Отсюда происходила вся опасность и в то же время все величие мистицизма, отсюда происходили и мечтания, которые не удавалось рассеять, так как они основывались неизвестно на каких священных галлюцинациях, отсюда также происходила и широта взглядов, которая расстраивала обыкновенное течение политики, и язык наполовину библейский, наполовину воинственный, который непривычным звуком раздавался в дипломатических канцеляриях и возбуждал религиозный энтузиазм с одного конца Святой Руси до другого».

Николай Греч: «Мне смешно, когда толкуют о деспотизме Николая Павловича. Пожили бы вы с его родителем, заговорили бы иное».

Александр Герцен был иного мнения: «Николай – это Павел, вылеченный от безумия, но не поумневший, Павел без добрых порывов и бешеных поступков».

Фрейлина Анна Тютчева: «Император – хороший супруг и отец, в особенности с императрицей обращается он с величайшей внимательностью и нежностью. Императрица Александра Федоровна имеет болезненный вид; нервы ее весьма расстроены; ее движения и ее разговор отличаются чем-то отрывистым… Императрица пользуется большою любовью за свою доброту и за то, что действует всегда на государя успокаивающим образом; поэтому опасаются ее утраты».

Одна из придворных дам заметила посланнику Гагерну, что у венценосной пары «постоянный медовый месяц». Видимо, ему либо что-то неправильно перевели, либо дама выдавала желаемое за действительное. Ибо у Николая и Александры были весьма своеобразные отношения, достойные отдельной истории.

По свидетельству Тютчевой, «император Николай питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золоченых решеток своей клетки. Но в своей волшебной темнице птичка не вспоминала даже о своих крылышках. Для императрицы фантастический мир, которым окружило ее поклонение всемогущего супруга, мир великолепных дворцов, роскошных садов, веселых вилл, мир зрелищ и феерических балов заполнял весь горизонт, и она не подозревала, что за этим горизонтом, за фантасмагорией бриллиантов и жемчугов, драгоценностей, цветов, шелка, кружев и блестящих безделушек существует реальный мир, существует нищая, невежественная, наполовину варварская Россия, которая требовала бы от своей государыни сердца, активности и суровой энергии сестры милосердия, готовой прийти на помощь ее многочисленным нуждам. Александра Федоровна была добра, у нее всегда была улыбка и доброе слово для тех, кто к ней подходил, но эта улыбка и это доброе слово никогда не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила, Александра Федоровна не имела ни для кого ни сурового взгляда, ни недоброжелательного жеста, ни сурового осуждения. Когда она слышала о несчастий, она охотно отдавала свое золото, если только что-нибудь оставалось у ее секретаря после расплаты по громадным счетам модных магазинов, но она принадлежала к числу тех принцесс, которые способны были бы наивно спросить, почему народ не ест пирожных, если у него нет хлеба…»

Иными словами, страшно далека она была от народа, которого не особенно понимала. Она танцевала и рожала (семерых детей), была благотворительницей и жуткой расточительницей. Могла снять с себя драгоценную брошь и показательно приколоть на грудь бедной женщине. Правда, свидетели стыдливо умалчивали, что, собираясь «в народ», Александра Федоровна всегда надевала самые дешевые свои безделушки. Немецкая рачительность, однако. Была дружна с Пушкиным, но Жуковский отмечал, что русских стихов она не понимала, хоть и была увлечена немецкой поэзией.

Утверждают, что именно ей Пушкин посвятил строчки (правда, черновые) из «Онегина»:

И в зале яркой и богатой,

Когда умолкший, тесный круг,

Подобна лилии крылатой,

Колеблясь, входит Лалла Рук,

И над поникшею толпою

Сияет царственной главою,

И тихо вьется и скользит

Звезда – харита меж харит.

Кстати, жутко ревновала супруга, которого называла Никс, к Натали Пушкиной, при нем громогласно превознося Дантеса («Бедный Жорж, как он должен был страдать, узнав, что его противник испустил дух»), от чего император делал круглые глаза. Как и свекровь, исправно рожала, жалуясь при этом: «Довольно весело всегда иметь в доме маленького ребенка, но я хотела бы все-таки отдохнуть в течение нескольких лет». Николай понимал настроение супруги. Уж он-то как раз никогда не отдыхал. Ни в кабинете, ни в алькове.

Сам император не курил и терпеть не мог, когда при нем курили. Почти не пил, только дождевую воду, был весьма умерен в еде. Предпочитал простые русские кушанья, в особенности овощи, суп из протертого картофеля, щи да гречневую кашу, которую почти ежедневно подавали ему в особом горшочке. Последние годы занимал в огромном Зимнем дворце всего одну комнату на первом этаже окнами на Адмиралтейство. Как писала баронесса Фредерикс, «комната эта была небольшая, стены оклеены простыми бумажными обоями, на стенах несколько картин. На камине большие часы в деревянной отделке, над часами большой бюст графа Бенкендорфа. Тут стояли: вторая походная кровать государя, над ней небольшой образ и портрет великой княгини Ольги Николаевны, вольтеровское кресло, небольшой диван, письменный рабочий стол, на нем портрет императрицы и его детей и незатейливое убранство; несколько простых стульев; мебель вся красного дерева, обтянута темно-зеленым сафьяном, большое трюмо, около коего стояли его сабли, шпаги и ружье, на приделанных к рамке трюмо полочках стояли склянки духов, щетка и гребенка. Тут он одевался и работал… тут он и скончался!»

Следует добавить, что кровать была железная, с жестким волосяным тюфяком, а укрывался он не одеялом, а старою шинелью. Утверждали, что шелковая подкладка на шинели была покрыта таким количеством заплат, какое редко было встретить и у бедного армейского офицера.

Заодно приучал к спартанской жизни и семью. К примеру, Елена Раевская утверждала, что Николай сократил расходы на питание царской семьи с 1500 рублей в день до всего 25 рублей. Особенно не растолстеешь на царских харчах.

Детей своих обожал. Сыновья Александр, Константин, Николай, Михаил получили имена в точном соответствии с его же братьями. Дочерей выдал замуж исключительно по «немецкому» признаку – свою любимицу и копию отца Марию за Максимилиана герцога Лейхтенбергского (вторым браком уже после смерти отца вышла замуж за графа Григория Строганова), Ольгу – за Карла-Фридриха-Александра, короля Вюртембергского (крайне неудачно, его величество, увы, предпочитал мальчиков), Александру – за Фридриха-Вильгельма, принца Гессен-Кассельского.

В добродушном цесаревиче Александре при жизни отца никто не распознал будущего царя-реформатора, скорее полагали, что будет очередной «тишайший» государь. Однако Николай дал ему в воспитатели лучших, на его взгляд, педагогов – самого Сперанского (тот подарил воспитаннику Полное собрание законов Российской империи в 44 томах), Жуковского, Канкрина, ботаника Карла Триниуса, близких к Николаю еще с собственного детства историков Константина Арсеньева, капитана Карла Мердера и др. Сам император, помня, какие проблемы создавали в воспитании ему, часто дарил на день рождения книги по истории, сделав упор в воспитании цесаревича на военное дело.

Вроде бы нормальная среднестатистическая августейшая семья. Если бы не одно самодержавное мужское НО.

Рога на короне

Маркиз де Кюстин в своих записках о путешествии по России приводит диалог с одной из придворных дам, которая уверяла его в том, что император и императрица так любят друг друга, что представляют собой чуть ли не самую образцовую пару в России.

Конечно, было бы очень благопристойно в это уверовать безоглядно, но, увы, в век просвещения и куртуазности нравы при дворах любого из европейских государств были далеки от проповедей благочестивых святых отцов, с гоготом почитывавших «Декамерон». Похождения венценосцев обоего пола, скрыть которые было невозможно, были притчей во языцех подданных и иностранцев. Подданные же знали, с кого брать пример. Не отставало и духовенство, устраивающее настоящие лупанарии в монастырях.

В России, где на троне всегда сидели мужчины (не считая «бабий батальон» XVIII века), а не святоши, августейшего ханжества также не признавали. В свите составляли целый реестр на предмет того, кто с кем из вельмож и фрейлин «махается» в данный момент и кому оказал особое внимание император. Военный министр, генерал-адъютант, граф Александр Чернышев дня не проводил без романтического приключения. Донжуанский список юркого поэта-живчика Пушкина всего лишь за несколько лет при дворе стал зашкаливать за сотню. В укромных уголках Зимнего дворца, в Летнем саду, в парках Петергофа, в таинственных беседках, в шелестящей листве громадных розовых кустов, в китайских кабинетах слышались жаркий шепот, страстные стоны, бурные лобзания. Шмыгали незаметные лакеи и камер-фрау с записочками, назначались свидания, рушились девичьи грезы, спускались и зарабатывались состояния.

Николай в этом смысле был достойным внуком своей бабушки, сыном своего отца и «ровесником» своего века. Помешанного на службе и порядке императора, отказывавшего себе в обильных возлияниях, ютившегося на складной железной солдатской кровати и укрывавшегося шинелью, трудно было заподозрить в упорядочности личной жизни. В этой сфере он моментально преображался и превращался в заядлого волокиту, не пропускающего ни одной стоящей того юбки. Да и странно было бы.

Судя по всему, «благословила» его на ратные подвиги во имя Приапа одна из воспитательниц Николая Юлия Адлерберг, устроившая из подведомственного ей Смольного института благородных девиц некое подобие публичного дома для избранных персон. Еще не женатый Николай с закадычным другом детства Эдуардом Адлербергом частенько заглядывали к «мадам», экзаменуя благородных девиц в нехитрой науке любострастия.

Под гневными окриками «мамаши» (которой, несмотря на десятерых детей, сам Павел I ухитрялся наставлять шикарные рога) буйный разгул пришлось несколько поумерить и вечно юное сменить на матримониальное. Женились с другом в 1817 году они тоже почти одновременно. Причем каждый из них был свидетелем на свадьбе у другого (Адлерберг взял в жены Машеньку Нелидову – «мамахен» скривила лицо. Двоюродная тетка невесты Екатерина Нелидова была любовницей ее покойного супруга и до конца своих дней жила в Смольном монастыре).

Однако с восшествием на престол узы супружества и материнские вожжи перестали стискивать причинное место императора, и он наконец дал волю своему темпераменту. Модест Корф тонко заметил, что «император Николай был вообще очень веселого и живого нрава, а в тесном кругу даже шаловлив». Пошалил он изрядно, особенно в любимом с детства Аничковом дворце, где и собирался «тесный круг».

В своей книге «Царь Николай и святая Русь» личный секретарь князя Анатолия Демидова француз Ашиль Галле де Кюльтюр замечает: «Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, – о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестия. „Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?“ – спросил я даму любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. „Никогда! – ответила она с выражением крайнего изумления. – Как это возможно?“ – „Но берегитесь, ваш ответ дает мне право обратить вопрос к вам“. – „Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете: я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом“».

Сама императрица была в курсе (о ее похождениях все скромно умалчивали) и не только не пыталась препятствовать общепринятым нормам, но и, с достоинством неся рога на короне, сама активно включилась в эту «вечно юную игру». Да и не зря ведь Николая называли «одним из самых красивых мужчин Европы».

Знаменитый литературный критик и революционный демократ Николай Добролюбов дополнил: «Всякому известно, что Николай пользовался репутацией неистового рушителя девических невинностей. Можно сказать положительно, что нет и не было при дворе ни одной фрейлины, которая была бы взята ко двору без покушений на ее любовь самого государя или кого-нибудь из его августейшего семейства. Едва ли осталась хоть одна из них, которая бы сохранила свою чистоту до замужества. Обыкновенный порядок был такой: брали девушку знатной фамилии во фрейлины, употребляли ее для услуг благочестивейшего, самодержавного государя нашего, и затем императрица Александра (жена Николая) начинала сватать обесчещенную девушку за кого-нибудь из придворных женихов».

Сами «женихи» ничуть не брезговали объедками с царского стола, и также воспринимали свою судьбу как почетную, священную и верноподданническую обязанность. Тем более что сам Николай всегда был джентльменом и никогда не забывал результатов своих маленьких шалостей. Папу благородной девицы из Смольного Шарлотты Реми донельзя счастливого Александра Реми сразу после «экзамена» дочки произвели из полковников в генерал-майоры. Фрейлину баронессу Ольгу Фредерикс (дочь обер-шталмейстера двора) выдали замуж за полковника Александра Никитина, фрейлину Ольгу Вивеку Рамзай (дочь генерал-губернатора Великого княжества Финляндского генерал-лейтенанта Эдуарда Рамзая) – за тавастгусского губернатора генерал-майора Эдуарда Рейнхольда фон Аммондта.

Надо полагать, что вряд ли обошел вниманием государь фрейлин императрицы, ослепительных красавиц баронессу Амалию Крюденер (тут уж он ненароком наставил рога самому Бенкендорфу, сходившему от нее с ума), Марию Баранову (урожденну Пашкову), княгиню Татьяну Юсупову, Александру Бутурлину, княгиню Анну Абамелек-Баратынскую (в свите ее воздыхателей только одних поэтов значилась мощная когорта – Пушкин, Вяземский, Лермонтов, Мятлев, Козлов, Шемиотт).

Наибольшим же вниманием Николая пользовалась по иронии судьбы племянница «павловской» Екатерины Нелидовой Варвара, которая надолго обосновалась в многочисленных спальнях государя. Анна Тютчева писала о ней в своих воспоминаниях: «Ее красота, несколько зрелая, тем не менее еще была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в то время было около 38 лет. Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными. Она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ее». На редкость умная женщина Нелидова не афишировала свои успехи у государя, хотя искренне его любила. Вероятно, поэтому и стала его основной пассией с молчаливого согласия императрицы.

Сам Николай называл свои похождения «васильковыми дурачествами». В качестве примера такого «дурачества» рассказывали такой характерный анекдотец. Николай любил по утрам один гулять по Дворцовой набережной, проходя ее по нескольку раз взад и вперед. При этом не терпел, когда кто-то его охранял, предпочитал защищаться инкогнито. Во время одной из прогулок его внимание привлекла девушка с нотами. Встретив ее несколько раз, император решил с ней поговорить. Познакомился (оказалась учительницей музыки, дочерью простого преподавателя немецкого языка), покорил обхождением, набился в гости. Отправился по указанному адресу на улице Гороховой в дом провиантмейстера, думая, что девушка не знает, кто он. Поднялся по лестнице. Стучит, дверь открывает кухарка и говорит, что не велено никого принимать – ждут государя.

– У нас все как есть приготовлено… И закуска… и ужин… и фрухты куплены!

– И всем этим твоя барышня распорядилась?!

– Да!.. Она у нас всюду сама, королева, а не барышня!

– Ну, так скажи своей… королеве-барышне, что она дура!.. – произнес государь, развернулся и ушел.

Другой анекдотец был не столь уж радужен. Как-то император увлекся молодой и красивой супругой офицера Преображенского полка князя Алексея Несвицкого, известного гуляки и повесы, Софьей. Как и полагается в таких случаях, сделал непристойное предложение. К его удивлению, княгиня стала в позу и гневно отвергла домогательства. Николай посуровел, но, обнаружив наконец «порядок» в супружеских отношениях, сам устыдился. Однако каково же было его удивление, когда из Третьего отделения императору донесли, что эта Пенелопа уже давно «махается» с флигель-адъютантом Адольфом Бетанкуром. В данном случае самого императора оставили в круглых дураках, а этого Николай не прощал никому и никогда. Бетанкур это прекрасно знал, поэтому рассудил здраво – «хорошеньких женщин много, а император один, и через графа Адлерберга довел до сведения государя, что он готов навсегда отказаться от связи с княгиней Несвицкой, лишь бы не лишаться милости государя». Рвение император оценил и к Бетанкуру претензий не имел, хотя на княгине поставил огромный и жирный крест.

Отыграться шанс судьба ему предоставила лишь через много лет, когда постаревшая и подурневшая княгиня подала прошение на высочайшее имя с просьбой о материальной помощи. Злопамятный Николай лично соизволил высочайше начертать на прошении: «Этой?! Никогда… и ничего». С самодержцем нельзя играть в эти игры.

Третий анекдотец не менее забавен. За три дня до своей роковой дуэли Александр Пушкин встретился с Николаем. Барон Корф так описывал это, присутствуя на совместном обеде с графами Орловым и Вронченко: «В связи с начавшимся разговором о лицее, речь за столом зашла и о Пушкине, и Николай стал рассказывать о разговоре с поэтом в дни коронационных торжеств и о самовольном отъезде его на Кавказ, а в заключение сказал: „Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я советовал ей быть сколь можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастья мужа, при известной его ревности. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. „Разве ты мог ожидать от меня другого?“ – спросил я. „Не только мог, – отвечал он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женой“».

Наставлял ли рога Николай самому поэту, об этом ничего не известно. Сам государь это не подтверждал, образ же жизни Натальи Гончаровой настолько двусмыслен, что можно подозревать что угодно. В любом случае безумно ревнующий супругу и к телеграфным столбам Пушкин автоматически включал в «список подозреваемых» и самого успешного любовника империи. Хотя как раз Николай, напротив, наставлял воздушную Натали на путь истинный, предупреждая, что та должна «беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастья мужа».

Интересно, что карьеру в России можно было вполне делать, используя эти «васильковые шалости». К примеру, Бетанкур показал, как именно. Его опытом воспользовался Петр Клейнмихель, иных шансов на продвижение у которого из-за близости к Аракчееву не было никаких. Не помогали даже родственные связи с Варварой Нелидовой. Граф выбрал самый парадоксальный способ продвижения по службе. Он женился вторым браком на бездетной вдове Клеопатре Хорват. Да и сам генерал-адъютант тоже в этом смысле мало радовал прекрасный пол – первая жена ушла от него со скандалом из-за того, что тот «не мог сделать ей детей».

Зато теперь дело пошло на лад. Парочка вдруг стала на редкость плодоносной, выстреливая детей картечью. За короткое (даже слишком короткое) время у четы появились пять сыновей и три дочери. При дворе катались со смеху, зная, в чем дело. Когда у очередной пассии Николая знаки внимания императора становились слишком очевидными, мадам Клеопатра подвязывала к талии подушку и уверяла хохочущих придворных, что «граф Петр Андреич дюже боек на это дело». Бойкий граф послушно принимал следующего бастарда, давая ему-ей собственную фамилию. О благополучии их заботился сам император, резко выдвинув самоотверженного Клейнмихеля в военные министры, главноуправляющие путями сообщения и публичными зданиями. Заметим, что ни один из них позднее не был включен в «Российскую родословную книгу» как сын-дочь так и оставшегося бездетным графа. Но вот именно эта игра стоила свеч.

Могучая энергия Николая поражала и восхищала всех окружающих. Фрейлина Александра Смирнова так заметила в 1845 году в своем дневнике: «В 9-м часу после гулянья он пьет кофе, потом в 10-м сходит к императрице, там занимается, в час или полвторого опять навещает ее, всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится кушать, в 6 гуляет, в 7 пьет чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половина сходит в собрание, ужинает, гуляет в 11. Около двенадцати ложится почивать. Почивает с императрицей в одной кровати… Когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой?»

Возможно, это и было главным государственным секретом Российской империи.

Жандарм-рыцарь

В 1830 году Николай I опубликовал «Ма confession» – некое подобие своего политического кредо, где заявлял, что «Россия – держава могущественная и счастливая сама по себе; она никогда не должна быть угрозой ни для других соседних государств, ни для Европы». Правда, забыл монарх добавить, что только в том случае, если Европа не будет посягать на тот сложившийся в мире статус-кво, который и был освящен постбонапартистским «союзом трех императоров» в 1815 году. А также на внедренную Николаем российскую доктрину «noli me tangere – не тронь меня».

Однако времена изменились, Европа была уже не та. Победители Наполеона превратились в обычных политических недругов, «вечные интересы» уступили место «вечному миру». Причем угрозу уже представляла для политиков Европы сама Россия, пребывающая в эйфории от своих военных побед.

Под чутким внешнеполитическим руководством Нессельроде император вообще вокруг ничего не замечал. Его экспресс несся от победы к победе. Сокрушена Франция, Персия, Турция, Польша, огнем и мечом армия прогулялась по Кавказу. Дипломатия добыла независимость Греции, ввела в сферу своих интересов Дунайские княжества и Закавказье.

Требовалось закрепить успех и гегемонию империи в Европе.

«Всеобщее волнение, вызванное в 1830 году падением старшей линии Бурбонов, – подчеркивал граф Нессельроде в своей всеподданнейшей записке, – дало в скором времени новое направление политике Вашего Величества, сообщив Вашему царствованию тот характер, который составит отличительную его черту в будущем. Вследствие этих переворотов Ваше Величество сделались в глазах всего мира представителем монархической идеи, поддержкой принципов порядка и беспристрастным защитником европейского равновесия… Могучая рука Вашего Величества давала себя чувствовать везде, где были поколеблены престолы и где общество, потрясенное в своих основах, склоняло главу под гнетом пагубных учений… Ослабить по мере возможности пагубный союз, возникший между Июльской монархией во Франции и либеральной Англией, препятствовать применению на практике того принципа невмешательства, который эти державы старались навязать кабинетам консервативных монархий всякий раз, как по соседству с ними вспыхивало восстание, и который сами же они первые нарушали, поддержать колеблющееся мужество двух монархических держав, выработать совместно с ними единообразный план действий, склонив к принятию его и второстепенные державы, подчиненные их влиянию, – такова была задача, преследуемая Вашим Величеством».

Ослабить союз можно было, либо укрепляя враждебный галло-англам союз Россия – Австрия – Пруссия, либо ударив в слабое место Англии и Франции – турецкую политику. Османская империя агонизировала, следовало не упустить момент и вовремя вырвать из-под покойника его саван. В 1833 году вассал Турции египетский хедив Мухаммед Али пошел войной на самого султана, разгромив разложенную армию турок в нескольких стычках. Судьба Константинополя и самой державы османов висела на волоске. Брошенный всей Европой султан Махмуд II вынужден был обратиться за помощью к нещадно бившим его же «северным гяурам».

В Босфор срочно прибыла черноморская эскадра в 20 линкоров и фрегатов, под столицей у деревни Ункяр-Инкелеси окапывался 10-тысячный русский экспедиционный корпус во главе с генералом Алексеем Орловым. Хедив, отметив изменившуюся ситуацию, вовремя одумался и остановил наступление, Орлов же его продолжил. Но только на правительство султана. «Я придерживался с турками системы ласкать одною рукой, сжимая другую в кулак, и это привело меня к счастливому успеху», – рассказывал Орлов. Бескровная война привела к тому, что благодарный султан подписал российский вариант союзнического соглашения сроком на семь лет, по которому турки в случае военного конфликта закрывали Босфор для всех военных кораблей, кроме русских. «Никогда ни одни переговоры не были ведены в Константинополе с большею тайной, ни окончены с большею быстротой», – свидетельствовал российский дипломат Филипп Бруннов.

Николай сиял: без единого выстрела империя добилась огромных геополитических выгод. При этом император в очередной раз подтвердил, что не желает распада своего главного врага за последние 300 лет, хотя шанс его уничтожить без особых проблем был уникальным. Это крайне подивило Европу, заговорившую о «рыцарском поведении» русского государя. Нидерландский посланник Гагерн писал: «При многих слабостях император отличается открытым, рыцарским характером; он не таит в себе долго подозрения (в чем упрекают императора Александра Павловича), и если полагает иметь на то причину, велит тотчас исследовать дело и является строгим судьею».

Но «рыцарство» лишь обозлило англичан, стремившихся самим утвердиться на Ближнем Востоке и опасающихся, что Россия выйдет к Индии (Николай уже пробовал своих силы в походах на Кокандское ханство).

Николай – Паскевичу

Санкт-Петербург, 4 января 1834 года

Последние наши Лондонские вести гораздо ближе к мировой, и даже кажется боятся, чтоб я не рассердился за прежние их дерзости. Отвечаем всегда им тем же тоном, т. е. на грубости презрением, а на учтивости учтивостью и, как кажется, этим и кончится. Флоты воротились в Мальту и Тулон, но вооружения не прекращены; за то и мы будем готовы их принять. По что могут они нам сделать? Много – сжечь Кронштадт, но не даром. Виндау? Разве забыли, с чем пришел и с чем ушел Наполеон? Разорением торговли? Но за то и они потеряют. Чем же открыто могут нам вредить? В Черном море и того смешнее. Положим, что Турки, от страху, глупости или измены их впустят, они явятся пред Одессу, сожгут ее; пред Севастополь, положим, что истребят его; но куда они денутся, ежели в 29 дней марша наши войска займут Босфор и Дарданеллы!

Однако следование союзу с Австрией и Пруссией сделало Николая заложником их шаткой политики. Центростремительные тенденции в германских землях явно намекали на то, что двуединая монархия Австро-Венгрии уже не удержит над ними контроля и сама столкнется с Пруссией на этой почве. «Сравните обе монархии, – говорил австрийский канцлер Клеменс Меттерних Бруннову. – Россия – как ваш император. Она молода, полна сил. Она может позволить себе большие усилия без вреда для своего здоровья. Теперь взгляните на Австрию. Мы стары; наше тело уже испытано годами. Мы не можем позволить себе каких-либо опытов; мы живем только в силу осторожности и умеренности». Таким образом рассчитывать на единство бывших едиными 30 лет назад союзников стало делом недальновидным, и в ближайшем будущем обернулось крупнейшими дипломатическими провалами Нессельроде, а с ним и самого Николая. Но пока, убаюкиваемый бодрыми реляциями Нессельроде, он этого не замечал и всячески стремился играть роль дирижерской палочки в «европейском концерте».

По мнению прусского дипломата Отто Бисмарка, император Николай руководствовался в своих действиях «убеждением, что, по воле Божьей, он призван быть вождем защиты монархизма против надвигавшейся с запада революции».

Именно для этой защиты союзных «братьев по трону» Николай сыграл едва ли не решающую роль в разгроме могучего революционного движения в Европе в анархическом 1848 году.

Это был год, когда в Англии бушевали чартисты, требовавшие либерализации рабочего законодательства, прогремели антитурецкие беспорядки в Молдове и Валахии, антиавстрийские – в Папской области, Неаполитанском королевстве, Пьемонте, Тоскане, панславянское восстание в Чехии, пантевтонские выступления в Германском союзе (Саксонии, Бадене, Бранденбурге), революция в Австрии и Галиции, свержение короля Луи-Филиппа во Франции. Гудел и сотрясался весь Старый Свет. Тихо было лишь в России, где император Николай с тревогой наблюдал, как языки революционного пламени лижут имперские границы. «В эти смутные времена, – замечает барон Корф, – положение императора Николая было, конечно, одним из самых тягостных. С его привязанностью к монархическому началу, имея близких ему и его семье почти во всех дворах Германии, а в одном из них и родную дочь, он принужден был бездейственно смотреть, как падали вокруг него цари и престолы и как от дерзостного буйства страстей разрушалась вся святыня исконных политических верований… Но, поистине, тут мы и научились познавать все величие духа нашего монарха». Бог с ними, европейцами, но вот когда огонь перекинется на Святую Русь, тут уж стоит ожидать «бессмысленного и беспощадного», имея несколько десятков миллионов обозленных крепостных мужиков. В этом смысле хорошо бы пожар тушить на дальних подступах к России. То есть попросту вмешаться в драку. Но для этого надо было подготовить сначала свое общественное мнение, а затем и европейское. Николай выпускает Манифест.

Манифест

14 марта 1848 года

После благословений долголетнего мира запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии, и, разливаясь повсеместно с наглостью, возраставшей по мере уступчивости правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных нам империи Австрийской и королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает в безумии своем и нашей Богом вверенной России. Но да не будет так!

По заветному примеру наших православных предков, призвав на помощь Бога Всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали, и, не щадя себя, будем в неразрывном союзе с святой нашей Русью защищать честь имени русского и неприкосновенность пределов наших.

Мы удостоверены, что всякий русский, всякий верноподданный наш, ответит радостно на призыв своего государя, что древний наш возглас: за веру, царя, и отечество и ныне предскажет нам путь к победе, и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: «С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтесь, яко с нами Бог!»

В России Манифест вызвал овацию, которую императору устроили гвардейцы. В Европе он произвел впечатление разорвавшейся бомбы: русский император вынул дубину и готов шарахнуть ею по буйным европейским головам в любой момент. Хотя канцлер Нессельроде поспешил истолковать перед Европой в своем органе «Journal de St-Peterbourg» смысл манифеста именно в духе «не тронь меня – и я никого не трону». Российский МИД объяснял Европе, что Россию не следует «представлять себе каким-то страшилищем», что она только не потерпит, «чтобы чужеземные возмутители раздували в ее пределах пламя мятежа», а равно «чтобы, в случае изменения политического равновесия и иного какого-либо распределения областей, подобное изменение обратилось бы к ущербу империи».

Николая совершенно не волновало то, что с трона ссадили «короля баррикад» Луи-Филиппа, которого он терпеть не мог и никогда в письмах не величал своим «августейшим братом». Однако спокойствие в соседних Турции, Австрии и Пруссии было стратегически необходимо. Поэтому Николаю и пришлось взять на себя роль «европейского жандарма». Сначала он употребил все свое влияние в Дунайских княжествах (дорожил Ункяр-Искелессийским договором), отказав молдавскому господарю в вводе российских войск для «взятия княжества под государеву руку».

Напротив, русский отряд самостоятельно перешел Прут и подавил там крестьянские выступление, наведя порядок. Параллельно русские войска вошли в Валахию и остановили резню, устроенную карателями-башибузуками. Турки послушно ретировались.

Затем Николай пообещал выдвинуть на Рейн 300-тысячную армию, если французская тенденция отправлять в отставку монархов перейдет к соседям. Мудрое решение, учитывая, что в тылу собственной «искры» ожидала лишь недавно замиренная, но не смирившаяся Польша. Блефовал, конечно, 300 тысяч под ружьем на тот момент по всей империи бы не набралось, но на господ либералов это произвело впечатление.

Генерал Зайончковский утверждал, что «в своих взглядах на образ ведения военных действий государь был большой противник разного рода нелегальных военных хитростей в виде подкупов врагов и прочих уловок, так часто допускаемых цивилизованными государствами, и отзывался «с крайним омерзением» против правительства, предпочитавшего обращаться к подкупу вместо того, чтобы рисковать на жестокое кровопролитие».

Отнюдь, Николай не был лишен доброй дипломатической подковерной борьбы. К примеру, отправляя инструкции 3 марта 1848 года графу Киселеву относительно позиции России после переворота во Франции, он наставлял: «Дорогой Киселев, после парижских событий вас все будут спрашивать, включая сюда, может быть, и господина Ламартина, что хочет и что будет делать Россия? Вы должны отвечать: она хочет мира и поддержания в Европе территориального распределения, намеченного Венским и Парижским трактатами. Она не хочет вмешиваться во внутренние дела Франции и не примет никакого участия во внутренних распрях, которые могут ее поколебать; она никаким образом не будет влиять на выбор нацией себе правительства. В этом отношении Россия будет придерживаться самого строгого нейтралитета. Но как только Франция выйдет из своих пределов или атакует одного из союзников императора, или если она будет поддерживать вне своих границ революционное движение народов против их законных государей, то император придет на помощь атакованной державе и в особенности своим более близким союзникам, Австрии и Пруссии, всеми своими силами. Такого языка вы должны держаться, и в таком духе я отвечаю представителям дипломатического корпуса, ожидая времени, когда нам можно будет публично объявить виды и намерения императора».

То есть то самое «noli me tangere» – «не тронь меня» в действии. Другое дело, что Николай, как в свое время карфагенянин Ганнибал, умел выигрывать сражения, но не умел пользоваться плодами этих побед.

Именно дипломатический расчет стал причиной интервенции в Венгрию на помощь трещавшей по чешским-хорватским-трансильванским-польским швам двуединой монархии. В 1849 году по слезной просьбе князя Феликса Шварценберга, уверявшего, что спасение Вены от гибели заключается единственно в немедленном появлении русских войск в Венгрии (венгерский генерал Артур Гергей уже подходил к столице империи). Рассудив, что лучше удавить революционную гидру за границей (пусть соседи кормят нашу оккупационную армию), чем разорять в подавлении бунтов собственную территорию, Николай отозвался братским манифестом 26 апреля 1849 года: «Мы в нем не откажем. Призвав в помощь правому делу Всевышнего вождя браней и Господа побед, Мы повелели разным армиям Нашим двинуться на потушение мятежа и уничтожение дерзких злоумышленников, покушающихся потрясти спокойствие и Наших областей. Да будет с Нами Бог!»

Как обычно, на острие был брошен вездесущий старый вояка Паскевич, двинувший ПО ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ варшавский отряд (4 пехотных и 2 кавалерийских полка) генерал-лейтенанта Федора Панютина к Вене на укрепление союзников, а сам двинулся через Карпаты. При этом фельдмаршал Эриванский на старости лет предпочел зазря не класть жизни православных за сомнительные интересы австрийцев, больше полагаясь на маневренную войну. В итоге Гергей был разбит по частям, приперт к границе и капитулировал 1 августа 1849 года перед генералом Федором Ридигером, сдав 34 знамени, 31 штандарт, все ее обозы и парки, казну в 24 тысячи рублей, армию в 30 тысяч человек.

Очень мудро: капитулируй перед австрийцами, Гергея ждала бы плаха, венгров – лес виселиц. Русские же обошлись достаточно милостиво, позволив Гергею даже не лишаться свободы. Вена, а с ней и династия Габсбургов были спасены.

«Не давайте только воли чувству великодушия относительно ваших союзников», – предостерегал государя граф Павел Киселев. Какой там, «жандарм-рыцарь» был более чем снисходителем, выведя войска обратно, не получив взамен НИЧЕГО. Кроме ехидного намека из Вены: «Мир еще содрогнется от нашей черной неблагодарности». Уже скоро.

Впрочем, было от чего выводить войска. В самой России европейские заварухи не прошли без следа. Цепной пес Бенкендорф уже мирно опочил к этому времени.

Сначала жандармами было выявлено сомнительное «Кирило-Мефодиевское братство», а затем зловредный кружок Михаила Буташевича-Петрашевского, кстати крестника Александра I. «Братство» проповедовало вроде как невинные панславянские ценности в духе русских славянофилов. Однако события в Австро-Венгрии, где подобные организации возглавили восстание в Праге (одним из активных участников которого стал русский анархист Михаил Бакунин), поставили под серьезное сомнение его благонадежность.

В результате «братьев» разогнали. «Умеренных» – историка Николая Костомарова, писателя Пантелеймона Кулиша, юриста Николая Гулака и др. – сослали в различные губернии под надзор. «Буйных братьев» вроде поэта и художника Тараса Шевченко отдали в солдаты.

Куда хуже пришлось петрашевцам, чья деятельность пришлась на пик революционных событий в Европе. Титулярный советник Петрашевский, работавший переводчиком в МИДе у Нессельроде, собирал у себя на квартире военных, чиновников, музыкантов, учителей, разночинцев и пр. Сам хозяин, по убеждениям социалист, сторонник французского утописта Шарля Фурье, предлагал для обсуждения животрепещущие и волновавшие общество темы – крестьянский вопрос, коррупция чиновников, суд присяжных, гласность и независимость судей, цензура, литература и пр. Читались запрещенные книги и газеты. Произведения Фурье, Адама Смита, Людвига Фейербаха, Жана Сисмонди, Луи Блана, Пьера-Жозефа Прудона, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. На «пятницах» у Петрашевского «засветились» самые известные столичные общественные деятели: писатели и поэты Аполлон Майков, братья Федор и Михаил Достоевские (первый был уже популярен своим романом «Бедные люди»), Николай Чернышевский, Алексей Плещеев, Сергей Дуров, Николай Данилевский, Михаил Салтыков-Щедрин, Александр Пальм, Александр Баласогло, музыкант Антон Рубинштейн.

Общее количество участников следствие так и не установило. Кроме того, деликатности этому делу добавляло то, что в его расследовании ярко проявилась острейшая борьба двух конкурирующих структур – полиции и Третьего отделения. Так называемый «заговор Петрашевского» в 1848 году был открыт не жандармом Дубельтом, а начальником петербургской сыскной полиции Синицыным, внедрившим своего агента в «пятничные застолья», и доложен императору Николаю не шефом отделения графом Орловым, а министром внутренних дел графом Львом Перовским.

В свою очередь Орлов, дабы унизить конкурента, доложил царю, что Перовский, дабы себя возвысить и сделать «спасителем отечества», наговорил всякого вздора, что дело это совсем не так значительно, как его описывают, что не надо разукрашивать его особенно в глазах иностранцев, и, приняв некоторые патриархальные меры против главных вождей, можно прекратить дело без шума и скандала. Перовский же уперся и упросил Николая дать ему возможность выявить всех злоумышленников, не арестовывая их сразу. Император разрешил подождать до апреля 1849 года, пока чиновник по особым поручениям МВД Иван Липранди не представил отчет по деятельности «заговорщиков».

«Члены общества, – говорил в своем докладе Липранди, – предполагали идти путем пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Шевченки (!). Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

А это уже были не шутки, это подрыв государевых устоев. Был отдан приказ хватать всех без разбора. Нагребли столько, что потом пришлось долго разбираться и большую часть освобождать за непричастностью. По делу петрашевцев было арестовано около сорока человек, из них 21 приговорен к расстрелу, поручику Николаю Григорьеву, как сошедшему с ума в процессе следствия, приговор был отсрочен. Понятно, что никаких массовых гекатомб после декабристов Николай не желал, но преподать доморощенным карбонариям наглядный урок было необходимо.

22 декабря 1849 года приговоренных привезли на окруженную войсками Семеновскую площадь, в центре которой находился затянутый черной тканью эшафот квадратной формы с лестницей. Осужденных построили, зачитали приговор («За участие в преступных замыслах к произведению переворота в общественном быте России, с применением к оному безначалия, за учреждение у себя на квартире для этой цели собраний и произнесение преступных речей против религии и общественного устройства подвергнуть смертной казни…»), священник помахал кадилом, дал облобызать напоследок распятие. Надели белые балахоны и колпаки, начали по очереди привязывать к столбам. Построили 16 солдат якобы для расстрела.

Вряд ли кто-нибудь предполагал, что это показательная комедия. Только Николаю Кашкину сердобольный обер-полицеймейстер Галахов шепнул, что все будут помилованы, но тот то ли не расслышал, то ли вообще слуха лишился от страха. У Кашкина была дурная наследственность – его отец уже получил «свою» Сибирь за участие в деле декабристов. Осужденные явно пережили массу «приятных» минут.

Конечно же, вовремя прибыл флигель-адъютант, зачитавший помилование в виде каторги. Осчастливленным петрашевцам сменили балахоны на арестантские робы с кандалами и отправили кого в Сибирь, кого на Кавказ рядовыми.

Интересный казус произошел в ходе расследования этого дела. Из-за дрязг между ведомствами произошла ошибка. Вместо петрашевца штабс-капитана Финляндского полка Федора Львова был арестован капитан лейб-гвардии Егерского полка Петр Львов. Как писал один из современников: «Вскоре на Царицыном лугу происходил парад шестидесятитысячных войск, в числе которых были и лейб-егеря. Когда лейб-егеря проходили мимо Государя, последний, увидев парадировавшего во главе дивизиона егерей И.С. Львова, вдруг скомандовал: „Парад, стой!“ И тут же, подскакав ко Львову, обратился к нему со словами: „Львов, по несчастной ошибке, ты несправедливо и совершенно невинно пострадал. Я искренне прошу тебя великодушно простить меня! Бога ради, забудь все случившееся с тобой и обними меня“».

Все эти события привели лишь к доведению цензуры до полного маразма и созданию «Комитета для высшего надзора в нравственном и политическом отношении за духом и направлением всех произведений российского книгопечатания» под председательством сенатора генерал-майора Дмитрия Бутурлина. К примеру, сам Бутурлин утверждал, что необходимо вырезать несколько неуместных стихов из акафиста Покрову Богородицы, сочиненного святым Димитрием Ростовским: «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных… Советы неправедных князей разори; начинающих рати погуби». Что, мол, имел в виду святой, на кого намекал, какой-такой «царь-собака»?

Подобное завинчивание гаек привело к тому, что сам творец самодержавной доктрины граф Уваров вынужден был подать в отставку, заявив, что не может подладиться под изменившиеся требования. На самом деле графа сгубило то, что, как выяснило следствие, «подрывные идеи» философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля привезли в Россию как раз те молодые профессора, которых Уваров отправлял в Германию изучать историю и философию.

Его сменил крайний консерватор князь Платон Ширинский-Шихматов, который хоть и числился поэтом, но заявил о намерении «оградить учащуюся молодежь от влияния мракобесных идей Запада». Николаю он понравился после поданной записки, в которой предлагал, «чтобы впредь все положения и науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием». Чем не православие и народность? Физика и богословие, куда уж ближе. Какая уж тут после всего этого отмена крепостного права и дарование либеральных послаблений. Империя уходила за стойкий «железный занавес».

Николай – Паскевичу

Новочеркасск, 21 октября 1837 года

Окончив благополучно мою поездку за Кавказ, полагаю, что тебе любопытно будет иметь понятие об общем впечатлении, на меня произведенном тем, что я в короткое время успел видеть или слышать. За Кавказом вообще христиане народ предобрый, благодарный за всякое добро и способный ко всем будущим видам правительства. Армяне полезные, но великие проныры и почти подобные Польским Жидам; они нам верны по расчету, их надо вести твердо, справедливо, но без всякого баловства. Татары храбрые, усердные, жадные наград, но «не введи нас во искушение». Их должно тоже вести справедливо и твердо. Новоприобретенные Персиане, Курды и Турки смирны, благодарны за добро, но требуют еще большей осторожности в обращении с ними. Из всего этого следует, что в сем крае столько различных составных частей, что ежели везде нужны умные и честные исполнители, то тем паче здесь…

Николай – Паскевичу

Санкт-Петербургу 25 ноября 1844 года

Все касающееся расположения умов в Царстве меня удивляет. Я это всегда предвидел и объявил вперед депутации, ежели припомнишь; не верив им никогда, не могу признавать себя обманутым. Но взираю на сие как новое не только право, но необходимость усугубить осторожности, строгой справедливости и приискания всех возможных мер, чтобы отнять все способы нам вредить. Весьма важно то, что более и более революционный дух фанатизма мнимо-католического ослепляет этих дураков до того, что они мне помогают наложить на них намордник. Этот намордник, который непременно на них наложу, есть присоединение духовной дирекции к Римско-католической коллегии здесь; я на это имею и власть, и силою заставлю себя слушать. В другой раз тебе это объясню подробно, покуда о сем никому ни слова. Что же касается до теперешних открытий, желательно скорее кончить и сделать пример строгости.

Один против Европы

Сам Николай в последние годы жизни любил повторять, что «Европа никогда не простит нам нашего спокойствия и наших заслуг». В начале 1850-х годов из-за «железного занавеса» Старого Света на Россию уже несло не революционными ветрами, а холодом отчуждения.

Великобритания с замиранием сердца следила за Хивинскими походами 1830—1840-х годов генерал-адъютанта графа Василия Перовского с взятием Ак-Мечети и последующим присоединением всего Заилийского края к империи. Трепеща при мысли, что «северный медведь» тянет свою когтистую лапу к ее южной жемчужине – Индии.

Для русского же императора далекая страна раджей и факиров никогда не была «святым Граалем», зато округление территории за счет вечно враждовавших между собой и прямо просившихся в руки ханств Средней Азии и Закавказья было вполне по душе. Хотя Николая и предупреждал герцог Веллингтон: «В подобных предприятиях помните всегда, что легко идти вперед, но трудно остановиться». Император это игнорировал, он рассчитывал договориться с англичанами. В беседе с английским послом Гамильтоном Сеймуром в 1853 году Николай намекал на близкий распад Османской империи, что неплохо бы ее, по образу и подобию польскому, просто взять и разделить между европейскими гигантами. При этом император подчеркнул, дабы не быть неправильно понятым: «Для меня было бы неразумно желать больше территории или власти, чем я обладаю». Более того, предложил большую часть именно туманному Альбиону, столь упрямо откусывающему себе Египет со Средним Востоком, да и Кипр в придачу. Но в Лондоне уяснили, что Россия как раз и опасна мизерностью своих потребностей.

Франция, сначала не на шутку струхнувшая в 1848 году, когда Николай предупредил о намерении двинуть 300 тысяч штыков на Рейн, чтобы не допустить появления нового Бонапарта, уже в пику России возвела на трон племянника незабвенного корсиканца президента Шарля-Луи Бонапарта, ставшего Наполеоном III. С ним связывали усмирение зарвавшегося «медведя», да и реваншистские надежды отмщения «за дядю» вообще.

Апологет монархизма и монархических традиций, Николай не понимал, как это можно быть «президентом», а потом стать «помазанником Божьим». Есть ведь какой-то мистический флер вокруг первых лиц государства. Недаром ведь существовало поверие, что французские короли могли исцелять убогих наложением августейших рук. Кого исцелит «всенародно избранный» император? Николай подчеркнуто не называл Наполеона «братом», осторожно величая лишь «другом» или «кузеном». В дипломатии это сродни оскорблению.

Недавние союзники Пруссия и Австро-Венгрия уже открыто тяготились попечительством «старшего брата» по коалиции, ища возможности улизнуть от жесткой руки жандарма-рыцаря.

Да и сам Николай не понимал, что, даже прикрыв в свое время грудью 19-летнего австрийского «брата» императора Франца-Иосифа, он отнюдь не получил карт-бланш на отеческие поучения, которые только злили венский Шёнбрунн. Берлин же был вне себя, когда Николай лишь своим словом остановил намечавшуюся войну по «проглатыванию» Гессена.

Царь уяснил для себя, что именно российская монархическая практика с ее элементами восточного деспотизма и завинчивания-отпускания гаек показала себя в анархические 1848–1849 годы наиболее жизнеспособной и «троноустойчивой». Причем без гильотин, без аутодафе, без пугачевщины, без пролития океанов крови своих подданных. Просто силой политической воли и демонстрацией решимости.

Союзники, не ведавшие традиций абсолютной монархии с восточно-деспотическим уклоном, этого не понимали, не желали слушать «советов постороннего», зачиная показательные игры в либерализм. Зато в нужный момент всегда обращались за мольбами к спасению не на Запад, с его демократическо-хапужническими традициями, а на Восток, с его «азиатским варварством». А потом этих же «варваров» и ненавидели за помощь.

Поэтому в начале 1850-х годов начали воротить носы от «рабской России», предпочитая лишь использовать ее в своих пангерманских устремлениях.

К тому же Австрия имела большие виды на бурлящие Балканы, которые вот-вот должны были отвалиться от некогда Блистательной, а ныне разлагающейся Порты. Россия же, пытавшаяся всячески опекать балканских единоверцев (не без собственной выгоды, конечно), ей тут только мешала.

Да и в самой Турции на троне падишахов сидел уже не всем обязанный Петербургу Махмуд II, а заглядывающий в английский рот султан Абдул-Меджид (британского посла на Босфоре Чарльза Стрэтфорд-Каннинга за глаза именовали «вторым султаном»), мечтающий приобщиться к «европейским ценностям» в виде возвращения потерянных в войне с гяурами территорий.

Безусловно, здесь и российская дипломатия наворотила таких дел, что впору именно ее обвинять в «крымской катастрофе». Угодливый карлик Нессельроде напевал Николаю: «Положение России и ее властелина не было с 1814 года еще никогда столь блестящим и столь великим». Турцию иначе как «больным человеком» еще с екатерининских времен не называли и вообще всерьез не воспринимали. А когда турки (под нажимом французов) забрали ключи от Вифлеемского храма в Иерусалиме у православной миссии и передали их католикам, вообще начали стучать кулаками по столу, как на собственных подданных.

Личный посланник императора князь Меншиков в Константинополе позволял себе вообще не удостоить посещением даже для протокольного визита реис-эфенди (главу турецкого МИДа) Фуад-пашу. Оскорбленный эфенди подал в отставку. К султану князь явился как в кабак – не в мундире, а в цивильном платье. Более того, даже не вникал в написанный проект русско-турецкой конвенции, где стараниями оборотистого сэра Стрэтфорд-Каннинга фраза «делать представление перед турецкими властями» была переведена как «отдавать приказы».

Министр иностранных дел Великобритании Джордж Кларендон ехидно заметил Меншикову: «Хорошенькие дела вы творите». Даже новый реис-эфенди Рифаат-паша убеждал князя: «Во имя Господа будьте умеренны, не доводите нас до крайности: вы заставите нас броситься в объятия других». Тоже хороший гусь, уже ведь бросились даже без всяких «усилий» его светлости.

Сам Меншиков был сбит с толку и фактически согласился на вынос вопроса о покровительстве христианам в турецких владениях за пределы двусторонних переговоров. Хотя сам Николай его же напутствовал перед поездкой, что Турция – не европейская страна, а «разлагающийся труп», и ее пускать в «европейский концерт» нельзя. Теперь же получалось, что Турцию поддержали и Англия, и Франция, и Австрия, мечтавшие тоже попокровительствовать христианам в свою пользу. В доказательство своих претензий Франция даже ввела в Босфор свой 90-пушечный паровой линкор «Шарлемань», нарушая Лондонскую конвенцию о проливах 1841 года (объявлялись в мирное время закрытыми для военных судов всех стран).

Провалами русской дипломатии чудесно воспользовалась дипломатия туманного Альбиона. Зацокали каблучки посланников в Стокгольме, Берлине, Вене, Турине, зашелестели мягкие тапочки в Варшаве, Бухаресте, Яссах, Тегеране, Кавказских горах. Шведам пообещали вернуть Финляндию и Аландские острова, Пруссии – Прибалтику, Австрию задобрить балканскими жирными кусками Порты, Дунайские княжества побаловать известной автономией, поощрить потерпевшую от «кафиров» Персию, ободрить загнанных в горы джигитов, намекнуть полякам на возможное освобождение. Даже далекому от «европейского оркестра» Сардинскому королевству обещали за поддержку отдать Венецию и Ломбардию (те послали к Севастополю потом один корабль).

Бренчали оружием даже основоположники. Маркс писал в «Новой Рейнской газете» (органе «Союза коммунистов»): «Россия стала колоссом, не перестающим вызывать удивление. Россия – это единственное в своем роде явление в истории: страшно могущество этой огромной империи… в мировом масштабе». «В России, у этого деспотического правительства, у этой варварской расы, имеется такая энергия и активность, которых тщетно было бы искать у монархий более старых государств». «Славянские варвары – природные контрреволюционеры», «особенные враги демократии». Марксу вторил Энгельс: необходима «безжалостная борьба не на жизнь, а на смерть с изменническим, предательским по отношению к революции славянством… истребительная война и безудержный террор». «Кровавой местью отплатит славянским варварам всеобщая война». «Да, ближайшая всемирная война сотрет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы, – и это также будет прогрессом!»

В Берлине сделали вид, что их не касаются балканские проблемы, но радостно потирали ручки, видя, как русский медведь сам загоняет себя в капкан. Не прислушались к мудрому Бисмарку: «Не надейтесь, что, единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут – не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть».

Что делало в это время ведомство Нессельроде, совершенно непонятно.

Россия оказалась перед лицом враждебной коалиции и угрозы войны без союзников против всей Европы. Замаячил очередной поход на Россию «двунадесяти языков».

Это просто вывело из себя Николая. Именно с его подачи карлик Нессельроде расхрабрился до такой степени, что заявил: «Россия… не потерпит полученного от Османской империи оскорбления… ci vis pacem, para bellum!» Мол, пуганул столицу Второго Рима знаменитой фразой Рима Первого: хочешь мира – готовься к войне!

А в подтверждение этого 80-тысячная русская армия вошла в Дунайские княжества.

Тут уж Николай, спокойный за хотя бы нейтральность соседей («что касается Австрии, то я в ней уверен, так как наши договоры определяют наши отношения»), сполна познал, что такое «черная неблагодарность» брата Франца-Иосифа.

Австрийцы, всего несколько лет назад умолявшие Россию спасти Вену от наступавших венгров, выдвинули целый корпус к русской границе. Нате вам «спасибо» с родины Моцарта. Николай, читая депеши из Вены, себя уже не сдерживал: «Не верю!» (в адрес Франца-Иосифа), «Каналья! Мерзавец! Негодяй!» (в адрес канцлера Карла Фердинанда фон Буоль-Шауэнштайна). В адрес продажных «дунайцев» неслись выражения, которые в книге и печатать неудобно. Граф Орлов просто сделал вид, что не слышит. Николай подтащил его сиятельство к карте: «Гляди, уже не стало места на карте, ткнув пальцев в которое можно было бы сказать: вот здесь Австрия сделала людям добро… Самый глупый польский король – Ян Собесский, спасший Вену от турок, самый большой болван из русских монархов – я, спасший ее от венгров».

Это еще что. Император, постоянно инспектирующий войска, не мог не понимать, что нынешнее состояние армии далеко от идеального, а флота и подавно. Однако именно это и стало главной причиной катастрофы.

Одним правителям на пользу идут победы, другим поражения. Николай был из тех, кому победы пошли во вред. Успокоенный тем, что его солдаты на всех театрах боевых действий врагов своих молотят не считая, успокоенный бодрыми реляциями приближенных, император даже не заметил, что военная мысль изменилась. Что теперь воюет уже не суворовский «штык-молодец», а с ним и глазомер-быстрота-натиск, но паровые суда, нарезные ружья и дальнобойная артиллерия. В то время, когда прославленный флот в штиле стоял, поникнув парусами, враги спокойно пыхтели трубами, выбирая позицию для атаки. Пока служивый выжидал, чтобы прицельно пальнуть во врага из гладкоствольного ружья на 200 шагов, его валили нарезными штуцерами на расстоянии версты. Питание и обучение тоже были соответствующими – десять патронов в год отпускала казна на стрелковую подготовку рекрута. Тут уж и сказался тянущийся на плац-парадах носок военного министра Барклая де Толли. К тому же надо было смотреть правде в глаза – сколотив собственными же усилиями против себя коалицию врагов, Россия вынуждена была распылять войска на Дунае, на Северном Кавказе, в Закавказье, на австрийской границе и непосредственно в Крыму. Говорить о какой-либо координации действий в этих условиях вообще не приходилось, а о переброске войск не приходилось уже и мечтать. Тем более что Черное море для России при подавляющем превосходстве флота союзников почти сразу оказалось потерянным.

Расчет Николая мог быть только на блицкриг против самого слабого своего врага, Турции, и затяжку войны против союзников, оторванных от своих баз.

На первоначальном этапе войны это сработало. Нахимов сжег турецкий флот Осман-паши в Синопской бухте, в Закавказье турок размолотили под Ахалцыхом и Башкадыкларом, на Дунае армия верного паладина Паскевича осадила крепости Северной Болгарии. Но вывести из войны османов, что могло хоть как-то обеспечить стратегические выгоды, так и не удалось.

Вместе с тем в начале 1854 года Николай, на волне первоначальных успехов, отверг ультиматумы Франции и Англии о выводе войск из Дунайских княжеств и возобновлении переговоров с Турцией. В марте и те и другие объявили войну, а вскоре высадили десант в Крыму. Дело пошло ко вполне предсказуемому финалу.

«Сдаю команду в беспорядке»

Сбросить десант в море не удалось. Союзники бомбардировали Одессу, Таганрог, Петропавловск-Камчатский, Соловки, пытались высадить десанты. Почти везде при этом были отброшены геройскими штыковыми контратаками, но становилось понятно, что МОРЕ мы уже потеряли. Под Севастополем лагерь союзников рос как на дрожжах, в Болгарии мы застряли между крепостями, австрийцы только и ждали возможности ударить во фланг Паскевичу. Как обычно, явилась холера и дизентерия, укладывающая тысячи похлеще картечи. Становилось понятно, что теряем и СУШУ.

Николай сдавал, его энергия и оптимизм иссякали. Шапка Мономаха становилась явно тяжела. «В нем, – писал барон Корф, – заметили какую-то особую мрачность или, что называется, mauvaise humeur». Французский посол в Петербурге маркиз Кастельбажак еще до разрыва дипотношений сообщал в Париж, что «император Николай постарел на десять лет; он, действительно, физически и нравственно болен». Английский врач Грэнвиль, исследовавший государя в июне 1853 года, писал премьеру Великобритании Генри Джону Пальмерстону (основному творцу антироссийской коалиции), что император Николай болен неизлечимо и что он может прожить не более двух лет. Саксонский дипломат Фицтум фон Экштедт, представлявшийся государю около того же времени, заметил, что в его речах звучала трагическая нота: «Чувствовалось, как тяжело легло на него бремя двадцатисемилетнего правления, которое он почти один нес в течение человеческой жизни. Взгляд его омрачился».

Военные неудачи совершенно обессилили Николая, лишив его привычной уверенности в себе, своей непогрешимости и непобедимости. Рушилось то, во что он верил и что создавал десятилетиями. Ушли «преданные без лести» и верные Сперанский, Бенкендорф, Канкрин, Уваров, Дибич, Кочубей, Волконский, Толь, брат Константин, верный друг и брат Михаил, на глазах угасал Паскевич, совсем расклеился Орлов. С кем остался? Бездарь Клейнмихель, очковтиратель Нессельроде, угодливый Вронченко, дуролом и лентяй Меншиков, угрюмый мракобес Ширинский-Шихматов… На кого жаловаться, сам ведь подбирал, знал, что правды ему ни от кого уже не услышать. Льстецы и завистники вокруг остались, верноподданнически зрят в августейшие очи и пикнуть боятся без монаршего мнения. С ними, что ли, реформы проводить?

Добивали и доморощенные доброхоты завываниями о «колоссе на глиняных ногах». Ему докладывали, что славянофил Юрий Самарин не стеснялся выражать в личной переписке желание того, чтобы Россия проиграла Крымскую войну, так как, по его мнению, только это смогло бы побудить власть начать столь необходимые России реформы. Что-то большевистское сквозило во взглядах либерала-националиста. Император наконец начал понимать, что ошибался (ранее с ним такого не было), доверяя не тем людям.

Как писал генерал Зайончковский, «в его царствование во главе управления стояли люди, не всегда по своим качествам соответствовавшие тому высокому положению, которое они занимали; это особенно было заметно в конце его тридцати-летнего правления, когда люди прежних царствований сошли со сцены. По отзывам всех современников, император Николай Павлович был действительно несчастлив в выборе людей. Разочароваться в своем выборе государю пришлось, к сожалению, очень поздно, в тяжелую годину Крымской войны».

«Заставляет дрожать мысль о том, – писал барон Мейендорф, – на какой высоте мы были и как мы охотно и по собственной воле спустились так низко, и все это потому, что люди, которые должны были говорить истину императору, скрывали ее от него, потому что наши посланники, в видах своих личных интересов, предпочитали сглаживать то, что они должны были говорить, и что остальные поступали так же, как и они».

«Мы начали останавливать у себя образование, стеснять мысль, преследовать ум, унижать дух, убивать слово, уничтожать гласность, гасить свет, распространять тьму, покровительствовать невежеству, – писал Михаил Погодин. – Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России. Став на высоту недосягаемую, он не имеет средств ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не может; все пути выражения мыслей закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни апелляции, ни протеста, ни контроля… О народе, который трудится, проливает кровь, несет все тягости, страдает… ни у кого и мысли нет. Народ как будто не существует нравственно, известный только по ведомостям казенной палаты».

Сдавало железное здоровье, что заставило далеко не старого мужчину подумать о вечном. Свое духовное завещание Николай составил еще 4 мая 1844 года. В нем сначала говорилось о том, как распределить имущество между членами царской семьи: дворцы, дачи, деревни, сапоги, шинели, табакерки, столы, кровати и др. Весь карманный капитал денег он делил между тремя дочерьми. Специально подчеркнул, чтобы не забыли пенсию кучеру Якову; комнатной прислуге, лейб-медикам Арендту, Маркусу, Мандту, Рейнгольдту.

«С моего детства два лица были мне друзьями и товарищами, дружба их ко мне никогда не изменялась, генерал-адъютанта Эдуарда (Адлерберга, – Авт.) я любил как родного брата, сестра его Юлия добрая, обоим им прошу назначить в мою память пенсию сверх получаемых еще по 15 000 рублей серебром… Благодарю графа Чернышева, князя Меншикова, графа Нессельроде, графа Канкрина, графа Блудова, господина Киселева, тех, кого мог неумышленно огорчить, меня прошу простить».

В его смерти есть что-то от кумира Петра Великого. Тот тоже простудился, спасая матросов зимой. Николай 27 января 1855 года заболел гриппом, но вопреки советам врачей выехал в экзерциргауз для осмотра маршевых батальонов Измайловского и Егерского полков, в легком мундире (как сам предписывал в рескриптах о форме), в мороз минус 22 градуса. Вернулся во дворец, задыхаясь от кашля, уже с пневмонией.

Однако на следующий день вновь поехал инспектировать батальоны Семеновского и лейб-гвардии саперного резервного полубатальона. Не потому, что был такой самодур, – время тревожное, англичане под Кронштадтом, запросто столица могла стать ареной боевых действий. После смотра ему стало еще хуже. С 11 февраля слег в постель. Почувствовал, что дело идет к концу. Необходимо было раздавать «последние долги». Позвал цесаревича. «Вот так, Сашка, сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в том порядке, как желал. Оставляю тебе много трудов и забот… Ежели мне не удалось достигнуть успеха, то это не от недостатка желания и воли, а от недостатка средств. Во всю мою жизнь я имел только одно желание – это покончить со всем жестоким и тягостным, что я должен был сделать для счастья моей страны, чтобы тебе оставить царствование легкое». Завещал, как святую волю: «Вот тебе мой отчет по дипломатической части – дай Бог, чтобы удалось мне тебе сдать Россию такой, какой я стремился ее поставить, сильной, самостоятельной и добродеющей: нам добро, никому – зло». Александр залился слезами, едва увели.

17 февраля лейб-медики, посовещавшись, решили, что государь безнадежен. Кашлял надрывно, сухо, пугая караульных. Рядом рыдала Александра Федоровна (верная Нелидова украдкой прибегала вся в слезах, ее заметили, пустили беспрекословно). Николай очнулся от забытья: «Ты плачешь?» У лейб-медика Мартына Мандта (царь спрятал его от холерного бунта в Зимнем дворце, чуть не убили в разъяренной толпе) спросил: «Скажите, что же, умираю ли я?» Тот знал, что государь не терпит вранья, попросту кивнул. «Что вы нашли во мне своим стетоскопом? каверны?». – «Нет, – ответил, – но начало паралича в легких». – «И у вас достало духу объявить мне мой смертный приговор?» – «О да». – Мандт едва сам не потерял сознание. Император подал ему руку: «Благодарю!» Сказал ПРАВДУ, не побоялся.

Потом врач писал: «Я никогда еще не видел ничего хоть сколько-нибудь похожего на такую смерть; я даже не считал возможным, чтоб сознание в точности исполненного долга, соединенное с непоколебимой твердостью воли, могло до такой степени господствовать над той роковой минутой, когда душа освобождается от своей земной оболочки».

Позвал императрицу, надо продиктовать последние телеграммы прощания.

«А со мной?» – Она едва не закричала. «И с тобою…»

Спросил у Мандта: «Скоро ли вы дадите мне отставку? Скоро ли все будет кончено?» – «Не так еще скоро, государь». – «Не лишусь ли я памяти?» – «О, нет… Пока вы здесь».

Собрался с силами, взглянул на собравшихся близких и родных: «После России я вас любил больше всего на свете». Пожалел, что не может пожать руку всему русскому народу. «Но нас 70 миллионов», – тихо возразил граф Киселев. Улыбнулся. «Ради этого могу и немного еще пожить». Не смог. 18 февраля, в 12.20, император Николай I отошел. Глупости позднейших баснописцев о том, что он «выпил яду», якобы от разочарования жизнью, не стоит даже рассматривать. Надо было знать Николая, спалившего себя дотла ради империи, чтобы полагать, что он мог от нее бежать таким постыдным образом.

Предсмертное письмо императора Николая – князю М.Д. Горчакову

Санкт-Петербург, 2 февраля 1855 года

Сегодня в обед получил твое письмо, любезный Горчаков, от 27-го января. Отправив еще 12 батальонов к кн. Меншикову, ты вновь доказал, что ничего не щадишь для общей пользы. Это значительное усиление, весьма кстати, пополнит часть 6-го корпуса в самую решительную минуту, которой весьма скоро должно ожидать. Еще более кстати оно будет, ежели сбудется повещенный десант двух новых французских дивизий, под командою Пелисье у Евпатории, в соединении с турками и сардинцев с англичанами у Феодосии. Так у Меншикова ничего лишнего не будет. Как бы желательно было, чтоб нашлась возможность отбиться под Севастополем до прихода сих новых частей! Но не вижу к сему никакой вероятности. Думаю, с тобою, что прибытие кадров 10-й и 12-й дивизий в Николаев и Херсон, где они весьма скоро должны укомплектоваться, будет там с ними и с моряками довольно войск для местной защиты. Согласен с тобою, что в случае неудачи в Крыму, ближе всего будет поручить оборону Николаева кн. Меншикову с остатком его армии. Дай Бог, чтоб до сего не дошло.

Изложенное в записке твоей общее предположение твоих действий совершенно правильно, и теперь ты знаешь уже вероятно, что 3-й резервный корпус уже выступает 15-го февраля, и кроме малой задержки в Киеве, для приема людей на приведение батальонов в 800 человек, будет безостановочно следовать на назначенное ему место в Браилов. Сосредоточение остальной всей армии вокруг Кишинева, нахожу совершенно правильным, лишь бы потом переправы на Днестре нам не изменили. Казачий полк в Ровно считай своим, тот, что в Луцке, – у князя Варшавского. Сегодня вечером по телеграфу узнали, что Джон-Россель послан вторым полномочным в Вену и едет чрез Париж и Берлин и будто Решид-Паша тоже туда назначается. И так, кажется, будут переговоры; но толку не ожидаю, разве турки со скуки от своих теперешних покровителей не обратятся к нам, убедясь, что их мнимые враги им более добра хотят, чем друзья.

После многих споров, мы с кн. Варшавским покончили наконец; и вот копия с последней моей записки ему. Он хотел, чтоб я согласился: ему оставаться у Новогеоргиевска с двумя корпусами, гвардию хотел поставить в Вильне, а Ридигера с двумя дивизиями отослать в Бобруйск. Не мудрено было доказать ему всю несообразность подобного расположения войск. Теперь эта мысль миновалась. Ежели дела склонятся к разрыву, я намерен отправиться сам к армии, вероятно в Брест; думаю, что присутствие мое может там быть не бесполезно.

Новых начертаний тебе нечего давать. Главное условлено; ход дел укажет, что изменить нужно будет.

Надеюсь, что к маю у нас за Киевом будут готовы новые 24 батальона 4-го корпуса. Увидим позднее, куда нужнее их придвинуть будет. Наконец подвижное ополчение к концу мая может получить уже свое первоначальное образование и придвинуться по прилагаемому расписанию. Вот все, чем мы располагать можем.

Прощай, душевно обнимаю. Навсегда твой искренно доброжелательный.

Николай.

«Смерть доказала нравственную правоту человека, – писал славянофил Хомяков славянофилу Аксакову, – который столько казался виновным; впрочем, я его всегда считал правым, как вы знаете, и винил не лицо, а систему… Его ошибки были ошибки в понятиях и системе, но «он был честный труженик, который действовал под ложно приложенным нравственным законом, и, следовательно, он прав перед судом совести».

По утверждению историка Александра Корнилова, «правительственная система императора Николая была одной из самых последовательных попыток осуществления идей просвещенного абсолютизма… он неоднократно высказывал, что почитает себя первым слугой государства; но воле этого первого слуги должны были безропотно подчиняться все остальные… По идее Николая Павловича каждый губернатор должен был быть хозяином в губернии, а он, император, должен был быть хозяином в империи – таким же хозяином, каким был Фридрих Великий в своей относительно маленькой Пруссии, где он мог знать, как живет и работает почти каждый крестьянин. Уже вследствие одной обширности Российской империи и по относительному ничтожеству средств, которыми располагало правительство при Николае, при всей кажущейся полноте его власти, – такая задача являлась несомненной химерой».

«Во мне поднимается волна почтения к этому человеку, – восхищался проклятый Николаем маркиз Кюстин. – Всю силу своей воли он направляет на потаенную борьбу с тем, что создано гением Петра Великого; он боготворит сего великого реформатора, но возвращает к естественному состоянию нацию, которая более столетия назад была сбита с истинного своего пути и призвана к рабскому подражательству… чтобы народ смог произвести все то, на что способен, нужно не заставлять его копировать иностранцев, а развивать его национальный дух во всей его самобытности».

Фрейлина Анна Тютчева: «Угнетение, которое он оказывал, не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения – угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки. И вот когда наступил час испытания, вся блестящая фантасмагория этого величественного царствования рассеялась как дым. В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию».

Она же чуть позже подвела исторический итог царствования, взяв на себя роль историографа: «Никто, лучше как он, не был создан для роли самодержца… Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем… Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепою верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника божьей власти… Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободной индивидуальности представлялся ему… лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван… искоренить… Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, Николай I был Дон-Кихотом самодержавия…»

Использованная литература

Четырнадцатое декабря 1825 года. СПб., 1854.

Архив графов Мордвиновых. СПб., 1903.

Брикнер А.Г. Иллюстрированная история Екатерины II. СПб., 1885.

Брюханов В.А. Заговор графа Милорадовича. М., 2004.

Бестужев НА. Статьи и письма. М., 1933.

Валишевский К Павел I. М., 2004.

Валишевский К. Роман императрицы. М., 2003.

Вигель Ф.Ф. Записки. М., 1892.

Восстание декабристов. Документы. Дела Верховного уголовного суда и Следственной комиссии. М., 1980.

Восточная политика императора Николая I // Исторический вестник. 1891. Т. 46. № 11.

Выскочков Л. Николай I. М., 2006.

Гаммер М. Шамиль. М., 1998.

Горбачевский И.И. Записки декабриста. М., 1916.

Гордин Я. Дуэли и дуэлянты. СПб., 1996.

Гордин Я. События и люди 14 декабря. М., 1985.

Гордин Я. Мятеж реформаторов. СПб., 2006.

Дневник Пушкина. 1833–1835. М.; Пг., 1923.

Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.; Л., 1930.

Дьяков В А. Освободительное движение в России 1825–1861. М., 1979.

Ермолов А.П. Записки 1798–1826. М., 1991.

Жизнь графа Сперанского. СПб., 1861.

Зайончковский ПА. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

Записка императора Николая I о военных действиях на Кавказе (около 1845 г.). СПб., 1885. № 10.

Записка императора Николая I о прусских делах. 1848. СПб., 1870. Т. 1.

Записки А. Ф. Тютчевой // Тайны царского двора. М., 1997.

Записки И.Д. Якушкина. М., 1905.

Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения, 1802–1902 гг. СПб., 1902.

Кизеветтер А.А. Исторические очерки. М., 1912.

Лорд Кинросс. Расцвет и упадок Османской империи. М., 1998.

Ключевский В. Курс русской истории. М., 1987.

Кожинов С. Тютчев. М., 1988.

Корф М. Записки. М., 2003.

Лебедев А.А. Константинопольская «драма» 1853 г. СПб., 2012.

Мадорский А. Сатанинские зигзаги Пушкина. М., 1998.

Мемуары декабристов. Северное общество. М., 1981.

Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982.

Милютин Д.А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Милютина 1816–1843. М., 1997.

Министерство внутренних дел. Исторический очерк. 1802–1902. СПб., 1902.

Министерство финансов. 1802–1902. СПб., 1902.

Нечкина М. Декабристы. М., 1975.

Николай I и его время: В 2 т. М., 2000.

Николай I и его эпоха в воспоминаниях и свидетельствах современников. М., 1910.

Николай I: личность и эпоха: новые материалы. СПб., 2007.

Орешин В.В. Вольное экономическое общество в России. 1765–1917. М., 1963.

Павлов-Сильванский Н.П. Очерки по русской истории XVIII–XIX вв. СПб., 1909.

Победоносцев КП. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М., 1958.

Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811–1913 гг.). М., 1956.

Роштейн Д.А. Воспоминание об императоре Николае I // Исторический вестник. 1889. Т. 36. № 5.

Семевский В.И. Волнение в Семеновском полку в 1820 г. // Былое. 1907. № 2.

Соловьев С.М. Сочинения. М., 1988.

Сочинение в. к. Николая Павловича о Марке-Аврелии (Письмо к профессору морали Аделунгу), 1813 // Русская старина. 1874. № 2.

Сочинения Филарета, Митрополита Московского и Коломенского. Т. I. М., 1873.

Струве П.Г. Крепостное хозяйство. Исследование по экономической истории России в XVIII и XIX вв. СПб., 1913.

Тарле Е.В. Крымская война: В 2 т. М.; Л., 1941–1944.

Татищев С.С. Император Николай I в Лондоне в 1844 году // Исторический вестник. 1886. Т. 23. № 2.

Труайя А. Николай I (Русские биографии). М., 2005.

Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1897–1898.

Шильдер Н. Император Николай I, его жизнь и царствование В 2 кн. М., 1996.

Эйдельман Н. Твой восемнадцатый век. М., 2006.

Эйдельман Н. Грань веков. М., 1986.

Эйдельман Н. Первый декабрист. М., 2006.

Content

Сергей Кисин
Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия 1825–1855 гг

Слетевшая позолота

«Мамаша родила огромнейшего мальчика»

Разворот телеги

Опоздавший на войну

Чужой среди своих

Мина под престол

Котел янычаров

Осколки мины

Коронный гетман

Расклад сил

Момент истины

Начинаются царства с виселиц

Ближний круг

Маленькие победоносные войны

Еще Польска не згинела

Отец русского аппарата

Законотворец

Охранная грамота

Деньги на бочку

Рельсовая война

Раб на галерах

Самодержавие

Православие

Народность

Больной вопрос

Господин цензор

Поэт и философ

Друзьям

Холера ясна

Августейшее семейство

Рога на короне

Жандарм-рыцарь

Один против Европы

«Сдаю команду в беспорядке»

Использованная литература