Денис Хрусталёв

Колдовство на Руси

Политическая история от Крещения до «Антихриста»

© Денис Хрусталёв, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Введение. Колдовство как политика

Ведьмовские козни пронизывают русскую историю. Искони враг рода человеческого посягал на жителей и особенно правителей Руси. Форменный беспредел начался сразу после того, как московские князья прекратили междоусобицы и приступили к собиранию страны. Благочестивые государи подвергались непрестанным нападкам. Сами они, находясь под Господним покровительством, были недоступны для дьявольских каверз, но в заботах окружали себя сподвижниками, лишенными исключительной благодати. Через этих сподвижников действовал Сатана. А кроме того, бил по близким родственникам, беспечным женам, неизменно падучим на мед искушения, и детям малым, непричастным святых даров. Прародитель всех бед ранил куда мог, метя в государеву душу, душу страны, душу царствия земного, душу каждого православного христианина. И это вечный бой.

Параллельный мир духов незрим, но бесспорно существует, что подтверждается церковными канонами. Христианин не может сомневаться в его реальности, как и в том, что духи бывают добрыми и злыми, ангелами и демонами. Уже при крещении неофит признает приверженность добру. Святой отец вопрошает: «Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения его, и всея гордыни его?». Ответ: «Отрицаюся!» Эти формулы восходят к первому из «Тайноводственных поучений», приписываемых св. Кириллу Иерусалимскому (IV в.). В частности, там разъясняется: «…ты говоришь: и всею служения твоею. Служение же диаволу есть молитва, совершаемая в капищах: все бывающее для чествования бездушных идолов: зажигание свеч, или каждение при источниках и реках, так как иные, прельщены быв сновидениями или бесами, приходили на оные воды в чаянии обрести уврачевание и телесных недугов: или что иное такого рода: ты к сему не приобщайся. Птицегадание, чарование, предсказывания, или привески на шее против очес призора, или на листах написания, волхвования, или иные злые хитрости, и другие сим подобные непотребства, суть служения диаволу. Итак, бегай сего…» (I, 8)[1]. Так всегда, но потом проходят годы, человек слаб, а дьявол хитер – верность нарушить легко, он поможет.

Попущением Господним бесы искушают людей, которым ради спасения души необходимо следовать евангельским примерам, внимать предписаниям праведников. Порой бесы буквально захватывают, вселяются в того, кто дал повод или просто слаб. Более того, беса можно наслать, поклонившись ему, потребовав в качестве платы ущерб кому-то. Конечно, не на каждого они способны покуситься. Благочестивые, например, в полной безопасности. Хотя это самые лакомые жертвы.

Кроме того, зло далеко не всесильно. Ему противостоят агнцы божьи – мнихи, схимники и достойные священнослужители, возглавляемые Церковью, вооруженные святыми таинствами, постом и молитвой. Потери бывают и с той, и с другой стороны. Но утрата овцы не сопоставима с утратой пастыря. Его душа особенно пользительна Врагу рода человеческого, стократ вкусней простолюдных невегласей. Тем более Государь! Он – отражение Царя Небесного на земле, его образ и зерцало. Вне священства он – главный, знамя страны, лик народа, ответ за всех. Его грех – общий грех; его искус – искус для каждого; его падение – геенна для мира тленного, триумф дьявола и конец времен. Чем ближе правитель к идеалу, тем ожесточеннее борьба демонов за него, вокруг него; тем изощреннее их злодеяния. Это особенно видно на истории становления Московского государства.

* * *

Началось все с незапамятных времен, когда первые князья только оформляли страну. Судьбы тогда лишь приступили к поиску исхода, чреватого величием России, выросшей в чухонском захолустье верховий Волги и Днепра. На то потребовалось более пяти веков.

Колдовство было всегда. Его границы – это зачастую границы натуральных знаний. То, что регулируется законами природы, составляет область естественного. Остальное – неизведанное – подразделяется на доброе и злое. Если случается хороший урожай – это благодеяние, если плохой – злодейство. Методы управления этим – загадка, ребус, который лишь иногда сходится. Понятно, что перед нами искусы и следует полагаться на волю божью, но возлюбленный Господом человек свободен в своих страстях – вплоть до выбора зла, то есть чуть ли не абсолютно. Все зависит от силы веры и понимания законов. Иногда он ведет себя как слепец, иногда как безумец, но чаще как глупец. Эти случаи особенно прискорбны из-за своей массовости. Их мы выберем критерием в своем исследовании.

В русском языке у термина «колдовство» имеется ряд синонимов. Это чародейство, а также магия и некромантия. Так указано в энциклопедии Брокгауза и Ефрона. В современной Православной энциклопедии к колдовству приравнены еще ведовство и волшебство. Но все же у значений этих слов есть оттенки. Колдовство, или чародейство, – это определенно обращение к нечистым духам, заключение с ними сделки. Волшебство же случается не только от злых чар, но благодаря божественной воле и через ангелов Господних. Ведовство вообще обозначает сейчас искусство знахаря, который просто использует традиционные методы лечения. Он, конечно, может склониться к колдовству и даже превратиться в ведьму, но делает это далеко не всегда. Магия – латинское слово, применяемое для обозначения всех практик, когда человек оказывает неестественное влияние на природу. Некромантия – диалог с духами потустороннего.

Добрые духи – ангелы, рабы Господни, не способные ничего предпринять без его воли. Поэтому отдельно о них мы писать не будем. Все остальные духи относятся к падшим – бесам, демонам, слугам Сатаны. Их цель – искусить и покорить душу человека. Особенно ценно, если удается прихватить ее при жизни и долго управлять. На худший случай – в момент смерти. Вокруг этого вьются все их изыски.

Попустительством Господним бесам подвластны некоторые неестественные манипуляции с материальным миром. Прежде всего, находясь вне времени, они способны предвидеть или угадывать некоторые события. Также они могут заселять небольшие бездушные предметы и управлять ими. Порой они даже способны высвечивать человеку свою телесность: специально или, напротив, под воздействием воли реципиента. И конечно, бесы способны к бестелесному общению – воздействуя на человека не физически, а ментально или духовно. Иногда они атакуют, захватывают или нейтрализуют души жертв, но это только при условии особой подготовки «клиента», его слабости или греховности. Такие предприятия требуют особого обоснования, усилий и без сатанинской санкции не случаются. Борьба с ними – главная забота Церкви.

Люди нередко полагают, что сверхъестественные свойства предметов – результат вселения в них духов, добрых или злых. И что благодаря определенным манипуляциям можно использовать эти предметы себе на пользу. Отсюда многочисленные «науки» о фетишах и амулетах, талисманах и оберегах, греческих апотропеях и филактериях, включая еврейские тефилины. Близка им астрология, законы которой утверждают географию светил в связи с духовными маршрутами. Туда же гадания и операции с изображениями, а также изучение сновидений, когда нематериальные субстанции находятся в свободном общении. Простецы забывают, что неисповедимы пути Господни, и что видится – видимо, а что чудится – мечтание. И да, зло не может творить добро. Впрочем, по божьей воле случаются счастливые стечения обстоятельств.

Священное Писание сообщает, что уже первые люди были искушаемы демоном в образе змия. Известен демон ночей – женственная Лилит, а также лохматые сатиры (Ис. 13–14; 13.21). В текстах они прямо названы бесами (Втор. 13.3). Для израильтян они были «новыми» богами, пришедшими «от соседей», то есть язычников. Но евреи также являли слабоверие, поклоняясь этим демонам (Втор. 32.17). Более того, «в жертву бесам» они иногда «приносили сынов своих и дочерей» (Пс. 105.37–38). Предаваясь ворожбе и чародейству, обращались к помощи темных сил.

Саул изгнал из страны «волшебников и гадателей», а потом началось нашествие филистимлян. Царь молился, но «Господь не отвечал ему ни во сне, ни чрез урим, ни чрез пророков». И вынужден был Саул приказать найти ему «женщину-колдунью», чтобы обратиться к духу Самуила. Ведьму нашли, но она наотрез отказалась признаваться, что преступница. Только после заверений в безнаказанности согласилась и предоставила царю связь с требуемым астралом (1 Цар. 28). В условиях беды, вражеских вторжений и угрозы смерти такое деяние понималось допустимым, хотя при других обстоятельствах и без санкции государя – определенно невозможным. Ворожбой занималась и царица Иезавель (4 Цар. 9.22), а царь Манассия «и гадал, и ворожил, и завел вызывателей мертвецов и волшебников» (4 Цар. 21.6). Охозия вообще «посылал послов вопрошать Веельзевула» (4 Цар. 1. 2, 3, 16). Все эти «мерзости», безусловно, осуждались законом: «Не должен находиться у тебя прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых» (Втор. 18. 10–12). Однако перед нами реалии, с которыми сталкивался каждый в самые отдаленные времена: искушения, вторжения темных сил и козни дьявольские.

То же отражено в новозаветных текстах. В Деяниях «одна служанка, одержимая духом прорицательным, которая через прорицание доставляла большой доход господам своим», много дней преследовала апостолов, докучая своими криками; тогда «Павел, вознегодовав, обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее. И дух вышел в тот же час» (Деян. 16:16–18). Все зло в земной жизни связано с нечестивым источником в потустороннем мире и транслируется оттуда с помощью особых посланников – бесов, изгнать которых способен только праведник, в том числе, само собой, апостол.

Противостояние Христа князю тьмы особенно рельефно проступило во время искушений в пустыне, когда тот взял «с собою семь других духов, злейших себя» и жил там, досаждая Спасителю (Мф. 12. 43–45). Зафиксировано более полусотни случаев изгнания злого духа Христом и учениками. Евангелисты писали об этом как об обиходном событии и редко сопровождали подробностями. Только в пяти рассказах мы узнаем что-то более. В самом начале своей проповеди Иисус вывел беса из человека в синагоге в Капернауме. Он сказал: «Замолчи и выйди из него», после чего «нечистый дух» сотряс того человека, «вскричав громким голосом», и вышел. Это явило всем Его власть над потусторонним и прославило как экзорциста (Мк. 1:23–28; Лк. 4:31–37). Тем же вечером Иисус лечил «больных и бесноватых», «изгнал многих бесов и не позволял бесам говорить, что они знают, что Он Христос» (Мк. 1:32–34; Лк. 4:40–41).

Далее был случай со встреченным на берегу Галилейского моря «одним человеком из города, одержимым бесами с давнего времени» (у Матфея речь о нескольких: «бесноватые, вышедшие из гробов»). Христос повелел «нечистому духу выйти», но тот «разрывал узы и был гоним бесом в пустыни». Именем он назвался «легион, потому что много бесов вошло в него». И просили бесы Спасителя не отправлять их «в бездну», но позволить «войти» в «стадо свиней». И Он согласился, но потом это стадо «бросилось с крутизны в море» и погибло (Мф. 8:28–32; Лк. 8:27–39; Мк. 5:1–19). Еще был случай с дочерью «женщины Хананеянки» «в пределах Тирских и Сидонских», которую Мессия исцелил на расстоянии, дав совет кормить детей, а не псов (Мк. 7:25–30; Мф. 15:22–28).

Также сохранился рассказ про мальчика, одержимого «духом немым», который «где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет». Иисус изгнал беса, сказав: «Дух немой и глухой! Повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него». Дух, «вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел. А ученики удивились, что у них не вышло того же, и спросили, почему, на что Учитель ответил: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста» (Мк. 9:14–29; Мф. 17:14–21; Лк. 9:37–43).

Пятый случай касался споров о власти Христа над демонами. После излечения «бесноватого слепого и немого» некоторые заявили, что Он совершил это не иначе как «силою Веельзевула, князя бесовского». По версии Марка, Его даже обвинили в одержимости «нечистым духом». Но Учитель разъяснил, что если «сатана сатану изгоняет», то «царство его» не устоит, а если «Духом Божьим», то достигнет вас «Царствие Божие»: «Как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного?» А потому: «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф 12:22–30; Мк 3:22–30; Лк 11:14–23). Если Дух Божий изгонит бесов, то достигнуто будет Царствие Его, то есть придет конец времен и Апокалипсис.

Бесовских проявлений множество – вселения, злодеяния, мудрствования. Безжалостную борьбу с ними вел Спаситель, к тому же призывал апостол Павел: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф 6. 12).

Эти заветы отражены в постановлениях церковных соборов. Проблемы волшебства, гадания и бесовских искусов учитывали на Никейском соборе (правила 11, 12) и уделяли особое внимание на Анкирском (пр. 1 – 6, 8, 9, 12, 24). Затем важные постановления относятся к Лаодикийскому (пр. 36) и Трульскому (пр. 61, 65, 93) соборам. Можно упомянуть Карфагенский (пр. 45). Ценные указания в этом отношении давали Василий Великий (пр. 7, 8, 44, 65, 72, 73, 81, 83), Петр Александрийский (пр. 1–14) и Григорий Нисский (пр. 2).

На основе апостольских, соборных и святоотеческих постановлений примерно к концу IX в. патриархом Фотием был составлен церковный Номоканон 14 титулов (частей), где в том числе сведены все положения против волшебства. Его перевод на славянский язык, осуществленный в XII в., лег в основу древнерусской кормчей, списки которой сохранились с конца XIII в.

Древнейший славянский перевод Номоканона имел два больших раздела, посвященных колдовству. Во-первых, титул 9, гл. 25: «О клириках, отступниках, жрецах, волхвах, обавниках, звездочетах, ученых, чародеях, зельниках и узлех». Во-вторых, титул 13, гл. 20: «Об отступниках, жрецах, волхвах, обавниках, узолниках, ученых, волхвующих и звездочетах»[2]. При этом в греческом оригинале ученые – это μαθηματικών, то есть математики; чародеи или волхвующие – это μάντειων, то есть буквально предсказатели, оракулы; звездочеты – это αστρολόγων, то есть астрологи; а зельники – это φαρμακείων, то есть фармацевты, аптекари. Под узлами понимается распространенная форма амулетов. Все эти категории лиц предполагались как задействованные в контактах с потусторонним, чреватых искусами и смертельными грехами.

В своих изводах и изданиях Номоканон многократно редактировался, все переписчики относились к его тексту достаточно вольно. Тем не менее к XV в. в общих чертах сложился тот, который стало принято прилагать к Требнику. Он содержал 228 правил. В середине XVII в. его положили в основу официальных публикаций.

Отношение к волшебству там оформлено в самых первых положениях: с 13-го по 24-е. Прежде всего, правило № 13: «Чародей, сиречь волхв, и прорицатель, восколей, и оловолей, или превязуяй животная, да нее снесть их волк, или мужа и жену, да не совокупляются, или чародействуяй в бурю, двадесять лет да не причастится, по 65-му и по 72-му правилу великого Василия»[3].

Терминологически чародей приравнивается к волхву, но не совпадает с прорицателем, основные практики которого прописаны отдельно: гадание по пролитому воску или олову. Также указан дрессировщик – заклинатель животных, который оперирует некими амулетами, привесками на животных, которые предотвращают угрозу от нападения волка. Отдельно – заклинатель непогоды, бурь. И тот, кто наводит семейные ненастья. Все они приравнены к душегубцам – достойны той же епитимии, что умышленный убийца – 20 лет. Это подтверждается 8-м правилом Василия Великого: «Кто напоит кого-либо тайным составом (хотя бы и с иной некой целью) и умертвит, такового признаем вольным убийцей». Особенно такое характерно для женщин, как подчеркивает святитель: «Сие часто делают жены, покушаясь некими обаяниями и чарованиями привлекать неких в любовь к себе и давая им врачебные составы, производящие помрачение разума»[4]. Отдельного осуждения удостаиваются те, кто вмешивается в отношения между мужем и женой. Так в одном из более ранних Номоканонов Псевдо-Зонары: «Кто с помощью волшебных чар приворотит к себе чужую жену и разлучит ее с мужем, тому нет прощения ни в сей век, ни в будущий».

Следующее правило (№ 14) касается случаев, когда священники и клирики, запутавшись, сами выступают чародеями и обаятелями, то есть «волшебством бесов привлекают на свои хотения, и зверей связуют и гадов, чтоб не было вреда скоту». Это положение отсылает к 36-му канону Лаодикийского собора, который предполагает двойное наказание ослушников: не только лишение сана, но и отлучение от Церкви. В связи со строгостью взыскания и сложностью идентификации проступка законы эти часто сопровождают выписками и пояснениями о существе свершения – чародействе. Соборное правило указывает на случаи, когда клирики выступают «волшебниками» (в древнеслав. переводе – «волхвами», что соответствует греч. «маги»), обаятелями (в древнеслав. переводе – «пагубниками»), числогадателями (в древнеслав. переводе – «навыкающие», что соответствует греч. «математики»), астрологами («звездочетами») и теми, кто делает амулеты («предохранилища, которые суть узы душ»)[5]. Далее поясняется, что чарование – это когда, памятуя псалмы Давыдовы, имена мучеников и даже Богородицы, слагают бесовским наущением заклятия, призывающие силы «бесов затворных», «окрест гробов» обитающих. Обаяние – это когда «обаванием и призыванием бесов творят некое деяние, каковое любо на вред иным». К тому же относятся отравы, прорицания и волхвования. Все это бесовским призывом происходит. Волхвы в данном случае – все, кто «благотворные бесы призывают», используют бесовские возможности во благо себе[6].

Далее правила определяют епитимии за различные формы чарования, в том числе за приглашение волхвов домой, создание талисманов, гадание, разведение костров на новый месяц и прыганье через них (№ 15–20, 23–24). В основном это постановления Анкирского (№ 24) и Трульского, состоявшегося при императоре Юстиниане (№№ 60, 61, 65), соборов[7]. В текстах упоминаются следующие колдовские акции:

1. Приручение и вождение медведей, чаще всего медведиц. Кроме бесовского вразумления зверя, водители грешат раздачей клочков шерсти или просто элементов украшения (лент, цветов) этого животного в качестве амулетов от болезней и сглаза.

2. Облакогонители, которые управляют тучами, а также совершают предсказания по виду облаков, особенно на закате.

3. Вера в судьбу, добрые дни, а также в родословие, то есть астрологические предсказания.

4. Гадание «на письменном оракуле», то есть зачастую на Святом Писании, Псалтыри и Евангелиях, когда случайно открывают книгу и читают ответ на первом попавшемся месте. Древнейшая форма предсказания, к сожалению, слишком надежная, а потому близкая к искусам.

5. Изготовление и ношение амулетов, представляющих навязи («наузы»), привески и проч. Наиболее известную традицию навязывания красной нитки новорожденным и другим упоминает уже Иоанн Златоуст (IV в.). Также известны такие приметы, как ношение змей за пазухой, протирание глаз и губ их чешуей, протыкание серьгами ушей в Великий четверг, завязывание узелков по числу 12 евангелий, читаемых в Великую пятницу.

6. Использование заговоров с призванием бесов знахарками, ворожеями, кликушами и «прибегающими к их помощи».

7. Обращение святынь в орудие волшебства духовными лицами. Гадание «на письменном оракуле» особенно распространено у клириков. Также распространена практика обличения вора по «четверговому хлебу», спеченному в Великий четверг. Совершивший кражу, как известно, не может проглотить такой хлеб, как и освященную просфору[8].

Отдельное правило (№ 21) уделено запрету сложившихся норм обращения с телами убитых вурдалаков. Принято было их трупы сжигать и обкуриваться этим дымом, дабы предотвратить иные бесовские атаки: «глаголемыя вурдалаки сжигают, а от них курятся». Уличенный в этом подлежал отлучению от причастия на 6 лет. Под вурдалаками понимают вампиров, оживших мертвецов, вставших из своих гробов и бродящих по знакомым прежде местам. Обычно таковыми становятся особенно порочные люди, преступники, умершие без покаяния или проклятые. Их тела не гниют, напротив, «делаются твердыми, как металл». В связи с этим, бродя, вурдалаки «издают на ходу резкий и сухой звук, наподобие тимпана». Принято считать, что единственный способ избавиться от них – вырыть труп и сжечь, обкурившись этим дымом. Это суть суеверия, поскольку власть над бездушным телом вне человеческого разумения, а на суд душе явиться должно. Потому пред нами искус бесовский, а являются людям не тела заговоренные, а только привидения[9].

Особо Номоканон оговаривает сокрытие колдовских практик духовником, который узнал о случившемся, но не доложил архиерею (правило 183): «или разбойник, или был звездослов, или волхв, или чародей, или воск льяше и олово, или превязоваше зверя, или волка, или женомужие, или отвержеся когда Христа, или ино нечто сотвори от отреченных да не смееши свидетельствовать ему быти попу: ибо сожжен будешь и ты и он»[10].

* * *

Те же нормативы, которые были развиты Номоканонами, сразу – уже вскоре после Крещения Руси – перекочевали в русские церковные уставы. Устав Св. князя Владимира предусматривал право духовенства судить дела о «ведовстве, потворах, чародеяниях, волховании, зелейничестве и еретичестве», всех видах злого колдовства[11]. Те же положения были отражены в уставе о церковных судах новгородского князя Всеволода Мстиславича (XII в.), а потом и в других документах, например послании владимирского епископа (XIII в.)[12]. Устав князя Ярослава Мудрого предусматривал право мужа казнить жену, которая оказалась «чародеица, наузница, или волхва, или зелейница». За эту расправу он должен был уплатить митрополиту 6 гривен[13].

Ответы митрополита Иоанна (1080-е гг.) на вопросы монаха Якова предполагали меры против язычников (которые «жрут бесом и болотом и кладезем»), а увлеченных «волхвованием и чародеянием» рекомендовали не наказывать телесно, но накладывать церковные взыскания[14]. В XIII в. они были включены в качестве законов в кормчие книги.

Из вопрошания Кирикова новгородского епископа Нифонта видно, что в XII в. обычным было обращение к волхвам, к которым носили детей для гадания. За это полагалось покаяние: «А еже детей деля жены творят что-либо; а еже възболят, или к волхвам несут, а не к попови на молитву? То 6 недель, или 3, еже будут молоди»[15].

* * *

Позиция Церкви в отношении бесовских искусов ясна и не менялась тысячелетиями, а вот со светскими властями все сложнее. Казалось бы, не для мирян эта война – для духовенства. Но укрыться за чужими спинами не получится. Это бой каждого. И если Церковь на передовой, то враг готовит фланговый удар.

Можно сказать, что вплоть до XV в. удавалось справляться. Далее сатанинская злоба перешла в наступление. Считается, что основы «ученой магии», вобравшей астрологию, алхимию и некромантию, начали оформляться в Европе в XIII в. на фоне освоения древнегреческого и римского наследия, переводов с арабского и иврита, развития собственных духовных практик. Однако настоящий всплеск интереса к глубинам трансцендентного произошел в XV в., когда появилась научная концепция колдовства. Фактически – это порождение Ренессанса. Чем больше познавали человека, тем шире становился его внутренний мир. Ведьма теперь не просто посвященная раба, но инициативный участник зловещих практик демонических сил. Кроме того, эти достижения стали доступны многим читающим – через развитие книгопечатания.

Во второй половине XV в. в Европе были опубликованы многочисленные переводы с арабского, еврейского и других восточных языков. Это была эпоха открытия Древней Греции и Рима, включая мистические традиции этих иноверцев. Неизведанное манило и создавало иллюзию раскрытия тайн. На этой волне в 1463 г. флорентийский интеллектуал Марсилио Фичино (1433–1499) издал перевод с греческого «Герметического корпуса» (Corpus hermeticum) – свода сочинений некоего древнего мудреца или даже божества Гермеса Трисмегиста (Триждывеличайшего), представляющего внехристианскую теософскую композицию, обосновывающую различные мистические практики общения с бесами как познание природы. Это направление мудрствования получило название герметизма и легло в основу так называемой «ученой магии», «натуральной магии», которая подразделялась на алхимические, астрологические и др. учения, из которых черпали свои знания как ведьмы и колдуны, так и ученые, а позднее – академическая наука. Герметисты настаивали на присутствии закона причинности в природе по принципу аналогии, который допускает, например, что все зеленое или горячее способно влиять на себе подобное. Они считали, что это некий божественный закон, а не бесовская игра. На протяжении XVI–XVII вв. такие представления будоражили, к сожалению, очень многих, включая членов Церкви. Одни превращались в светских ученых и действительно продвинулись в изучении природных законов, оформив такие науки, как физика, химия, математика, астрономия и медицина, а другие погрязли в бесовских искусах вплоть до призвания духов и контракта с дьяволом.

Развитие книгопечатания привело к невиданной прежде доступности всяких сатанинских премудростей, которые манили слабодушных. Открыт был «ящик Пандоры», и Церковь вынуждена была реагировать. 5 декабря 1484 г. папа римский Иннокентий VIII выпустил знаменитую буллу Summis desiderantes affectibus (лат. «Всеми силами души») – так ее называют по первым словам текста. Она была направлена на борьбу с ересями в Рейнской области, но уже современниками воспринималась как декларация безжалостной борьбы с ведьмовством повсюду: «…очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от католической веры, впали в плотский грех с демонами инкубами и суккубами и своим колдовством, чарованиями, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград на лозах и плоды на деревьях, равно как портят мужчин, женщин, домашних и других животных…»

Для выявления ведьм инквизиторам санкционировались любые средства. Специальную инструкцию для этого в 1487 г. написал выдающийся знаток дьявольщины – брат-доминиканец Генрих Крамер (ум. 1505). Его соавтором выступил знаменитый богослов, профессор Кёльнского университета Якоб Шпренгер (ум. 1495). Их труд назывался «Молот ведьм, сокрушающий ведьм и их ереси подобно мечу» (Malleus Maleficarum, maleficas et earum hæresim framea conterens). Есть подозрения, что в действительности текст составлял только Крамер (известный по латинизированной форме своего имени – Инститорис), который служил инквизитором в землях Южной Германии, а также был близок папскому престолу. Имя Шпренгера включили для придания веса сочинению, ставшему на многие века главным учебником при выявлении злокозненных деяний потусторонних сил.

Уже в 1486 г. молодой ученик Фичино аристократ Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) составил и опубликовал для диспутов «900 тезисов по диалектике, морали, физике и математике», вобрав широкий диапазон вопросов от морали и свободы воли до герметизма, магии и каббалы. Он полагал, что об этом нужно говорить повсеместно. Но расследование папского престола быстро уличило его в злой ереси и принудило к бегству – эмиграции во Францию, где он и был арестован. Впоследствии Пико покаялся и даже принял обет Доминиканского ордена. Истина победила. Но, к сожалению, так случалось не всегда.

В 1510 г. написана, а в 1531 г. издана книга Агриппы (Генриха Корнелиуса) Неттесгеймского (1486–1535) «Оккультная философия», ставшая своеобразным «священным писанием» для мистиков и сатанистов. Развитию натурфилософии и герметизма служили книги, приписываемые знаменитому врачу Теофрасту фон Гогенхайму по прозвищу Парацельс (1493–1541). Возможно, что он ничего такого не писал – все его работы по алхимии и магии изданы после его смерти, но ученики однозначно указывали на авторство мэтра. Парацельсу приписывают форменное соревнование с Творцом – создание гомункула, искусственного человека. Хотя это только фантазия, но свидетельствующая о крайней глубине еретических преступлений, достигнутых в Западной Европе уже в XVI в.

В Московии, которая встала на путь собирания Руси, были свои искания, которые также подпитывались из-за рубежа. Так, судя по всему, в конце XV в. была завезена из Польши и оформилась ересь жидовствующих, а также распространилось увлечение книгами по астрологии, гаданию и предсказаниям. На русском появился перевод «Шестокрыла» – сочинения иудейского астролога Иммануэля бен-Якоб Бонфиса (XIV в.), представляющего собой шесть лунных таблиц («крыльев»), пособие для астрономических и календарных вычислений. Тогда же перевели «Тайную Тайных» (Secretum Secretorum), арабский трактат IX–X вв., представляющий собой собрание житейских наставлений, сделанных якобы Александру Македонскому Аристотелем, включающий разделы («врата») по медицине, астрологии и алхимии. В русской традиции он так и был известен как «Аристотель» или «Аристотелевы врата». От оригинала текст отличался различными дополнениями, в том числе из сочинений Маймонида (ум. 1204) о ядах и о половом сношении, из Разеса (IX–X в.) о физиогномии и др.

Трудно приходилось Церкви не только в борьбе с ересями, но даже в идентификации их. Вождей жидовствующих сожгли, а вот запрет на сатанинские книги был принят только на Стоглавом соборе в 1551 г. Тогда же светские власти вынуждены были вмешаться и помочь искоренению бесовщины, которая буквально хлынула на мужающую Святую Русь. Благоверный царь Иван, который получил у потомков прозвание Грозный, в 1553 г. выпустил специальный указ против колдовства и поручил своим служащим заботу о его исполнении. Церкви нужна была помощь, и он оказал ее. Хотя ему самому досталось едва ли не более других. Встал он во главе святого воинства, расступились полки, и накинулся на него Сатана. Душу терзал цареву, тело, а чрез них и страну, люд православный. Тяжелый бой сквозь жизнь и смерть. А за то, что не защитили люди дух государев, умылись они кровью смут и антихристоподобных правителей. Мучил их прародитель лжи ложью страстей, а они, как твари неразумные, принимали к себе ложных царей – многочисленных лжедмитриев и прочих. Но будто из ада воскрес святой муж рода достойного, колена супруги грозного царя Иоанна Анастасии, и был вознесен на трон патриарший – Федор Никитич Юрьев-Романов, став владыкой Филаретом. А от рода его явился истинный царь – сын его Михаил Федорович.

Великая воля свершилась, и посрамлен был князь тьмы, но злоба его не престала – и далее атаки его случались беспрестанно. Сын Михаила царь Алексей ужесточал законами наказания за приобщение Сатане. В 1648 г. специальным указом возбранялись «бесовские игрища». Принятый в 1649 г. свод законов Российского государства – Соборное Уложение – предусматривал строгие взыскания за религиозные преступления, за «умысел» на государя и «богохульство». В 1653 г. последовал указ о казнях колдунов, заполыхали костры с еретиками.

Так вплоть до царя Петра – внука первого Михаила. При нем запрет на колдовство дошел до уставов воинских, проник везде, прежним кудесам пришел конец. И хотя практики чародейств искоренить не удалось и дьявольские искусы не престали, но скипетр Российский стал для них недосягаем. Дьявол не сдался, чуть затих, изменил метод и отправился в обход. Так до бесовских торжеств 1917 г., когда предал народ государя своего и душу свою, но это другая история.

Наш очерк не ставит перед собой задачи отразить все случаи колдовства в русской истории. Нас интересует сфера политического, когда колдовство оказывало или пыталось оказать влияние на Московское, то есть Российское, государство и лиц, его воплощающих, то есть государей, великих князей и царей. В зачет берутся только случаи, осознанные современниками. Они расположились на очень значительном отрезке времени, но в целом ограничиваются периодом XV–XVIII вв. Предшествующее время – эпоха становления также должна быть учтена, а последующая – заметно менее, поскольку представляет собой более изощренные вариации сатанинских актов. Это и распространение атеизма, и чужеродные мудрствования, и включение общественных институций, ранее неведомых, – сообществ, классов, материально-технических инструментов, а в конце концов разрушительной идеологии, закамуфлированной под социально ориентированную. Мы ограничим хронологические рамки своего обзора началом XVIII в. – за 300 лет до наших дней. И не потому, что позднее чародейство перестало влиять на политику, а потому, что это уже не было влияние непосредственное – буквальное. Явились другие методы, но, главное, воспринимались они иначе – вне колдовских контекстов, получили другие наименования заболеваний, погодных и психических катаклизмов, мнений, убеждений, устремлений, случайностей, рока, судьбы, социально-экономических потрясений, многочисленных «измов» и прочих «надстроек» над «базисом». Предоставим заняться этим кому-то еще. А мы обратимся к истокам. С первых дней и до Петра Великого, от Крещения до «Антихриста», от залесских княжеств до империи, от волхвов до волшебников.

* * *

Следует сказать, что мы не первопроходцы. Хотя наш вопрос политического колдовства обследовали нечасто и обычно на ограниченном отрезке времени. Непосредственно теме посвящена лишь одна статья американской исследовательницы Валери Кивельсон (род. 1957) о «политическом чародействе» в Московии XVI в.[16] Уделял этим сюжетам внимание на материале XVII в. американский славист Рассел Згута (род. 1949)[17]. Отлично разработана тема по началу XVIII в. моим учителем Александром Сергеевичем Лавровым (род. 1966)[18].

Однако, конечно, русское колдовство изучают уже очень давно. Первые работы в этой области принадлежат собирателям сказаний и этнографам, а также историкам церкви. Прежде всего это книги А. Н. Афанасьева (1826–1871) о ведунах и ведьмах, народных сказаниях и поэтических воззрениях славян на природу. Специальное исследование сочетания нечистой, неведомой и крестной сил осуществил С. В. Максимов (1831–1901)[19]. Языческим древностям посвящены труды Е. В. Аничкова (1866–1937), а позднее Б. А. Рыбакова (1908–2001).

Историю Русской Церкви, включая ее становление, борьбу с язычеством и ересями, следует изучать по сводным трудам митрополита Макария (Булгакова; 1816–1882) и Е. Е. Голубинского (1834–1912). Особенно ценный обзор принадлежит Н. М. Гальковскому (1868–1933), который выделял именно тему противостояния колдовству. Его исследование вышло в 1916 г. в Харькове, но прилагаемая к нему коллекция документов раньше – в 1913 г. в Москве[20]. В целом о русском двоеверии и язычестве стоит посмотреть книгу петербургского историка А. В. Карпова (род. 1973)[21]. Большое значение имеют работы В. Я. Петрухина (род. 1950)[22]. Недавно серию публикаций «мирам повседневности» Древней Руси посвятил В. В. Долгов (род. 1972)[23]. Сюжет о договоре человека с дьяволом в древнерусской литературе монографически рассмотрела О. Д. Журавель[24].

Специфической областью можно назвать процессы над волшебниками в XVII–XVIII вв., когда в России едва не началась охота на ведьм. Советские исследователи доходили до формулировок «православная инквизиция»[25]. Выдающееся собрание о колдовстве в Московской Руси в XVII в. опубликовал в свое время Н. Я. Новомбергский (1871–1949)[26]. По XVIII в. документы издал В. Б. Антонович (1834–1908)[27]. Важное значение имеют работы о заговорах и фольклоре тех лет Е. Н. Елеонской (1873–1951), а также А. Л. Топоркова (род. 1958)[28]. Прекрасный разбор вопросов вокруг «Повести о бесноватой Соломонии», составленной в 70-е гг. XVII в., принадлежит А. Л. Юрганову (род. 1959)[29]. Сводное исследование для этого периода подготовила В. Кивельсон. Оно недавно переведено на русский[30]. Для рубежа XVII–XVIII вв. выдающееся значение имеют работы А. С. Лаврова, для XVIII в. – Е. Б. Смилянской (род. 1954)[31]. Об одержимости, кликушестве и бесновании в России XVIII в. имеется отличное исследование Кристин Д. Воробец (род. 1955)[32]. Недавно почему-то только на английском языке под редакцией Кивельсон и Воробец вышел сборник источников по истории колдовства в России и на Украине за все время – за тысячу лет[33].

И, конечно, фундаментальное значение имеет работа английского библиофила В. Ф. Райана (род. 1937), опубликованная в 1999 г. на английском, а в 2006 г. – на русском языке: «Баня в полночь. Исторический обзор магии и гаданий в России»[34]. Кажется, что в ней охвачен весь исторический период, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что многие сюжеты «политического колдовства» не учтены. Удивительно также, что среди использованной литературы у Райана нет Н. М. Гальковского. Это могло быть связано с элементарной невнимательностью или с тем, что во второй половине XX в. считалось, что историю русского язычества полно осветили работы Б. А. Рыбакова. Сейчас-то понятно, что мы далеки от того, чтобы подвести черту под этой темой.

Совсем недавно язычество вернулось. Даже на окраине Санкт-Петербурга в Купчино посреди сплошной жилой застройки в 1990-е гг. возникло капище с идолами, где регулярно проводили бесовские ритуалы. Сейчас его уже снесли, но это только частный пример. Сатанинские козни опять атакуют русскую историю. Визит ведьмы можно заказать по телефону, а инфернальный амулет купить в пешеходном переходе. Опасность ширится. Опять под прицелом правители России. И позднейшие исследователи скажут, насколько близко подступили бесы. Дьявольский дурман мешает видимости – мы пока не можем через него прорваться. Надеемся, что эта книга обеспечит понимание источников борьбы со злом во всех его проявлениях во все времена.

1. Время волхвов

X–XIV вв

Христианская проповедь не сразу проникла в сердца жителей Руси. Принято указывать 15 июля 988 года как рубеж, когда киевляне вместе со своим князем приняли святое крещение. Однако православная община теплилась в тех краях и прежде. Была христианкой княгиня Ольга, бабка св. князя Владимира. Тогда же, в середине X в., в Киеве имелась соборная церковь Св. Ильи Пророка, как упоминается в летописи, «так как много было христиан-варягов». Как известно, еще апостол Андрей, брат Петра, учил по берегам Днепра. Впрочем, признание истинной веры великим князем Владимиром, конечно, было рубежным событием.

Давно он искал правоверия. И обратился первым делом к бесам, поскольку расторопны они в своих искусах. Согласно летописи, в 980 г. в Киеве Владимир «поставил кумиры на холме за теремным дворцом: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, и Дажьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь», «и приносили им жертвы, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю жертвоприношениями своими». Полагают, что это известие указывает на попытку утверждения единого официального языческого культа с соответствующим пантеоном. Однако бросается в глаза отсутствие в перечне такого божества, как Волос (Велес), «скотьего бога», реконструируемого по другим упоминаниям, а также этнографически. Идол Волоса тоже стоял тогда в Киеве, но на Подоле. Судя по всему, эти положения разъясняют статус божеств: Перун – небесный гром и молнии, воитель и сокрушитель, на горе, а Волос – земной порядок, урожай, достаток и плодородие, под горой. Упоминаемый Хорс – возможно, тот же Даждьбог, солярное существо, воплощение Солнца, а также дождя. Про остальных истуканов говорить существенно сложнее – их образы и значение реконструируются исключительно гипотетически. Например, Симаргл, как показал в своем специальном исследовании К. В. Тревер (1933), очень напоминает Сэнмурва – крылатую собаку в иранской мифологии. Ее появление в пантеоне Владимира пока не получило удовлетворительного объяснения.

.

В целом это, конечно, низкие бесы, которые желали воцариться. Им даже удалось это на какое-то время. Возвращаясь из военного похода, князь «приносил жертвы кумирам с людьми своими», как пометил потом летописец. В «Повести временных лет» (далее – ПВЛ) сохранилась легенда о мучениях первых христиан – варягов, прибывших на Русь из Византии. На сына одного из них, «прекрасного душой и телом», выпал жребий для принесения в жертву «по зависти дьявола». Отцу сказали, что «избрали его себе боги». На что тот откровенно все разъяснил – речь о бесах: «Не боги это, а дерево: нынче есть, а завтра сгниет; не едят они, не пьют, не говорят, но сделаны вручную из дерева секирою и ножом. Бог же один, ему служат греки и поклоняются; сотворил он небо, и землю, и человека, и звезды, и солнце, и луну, и создал жизнь на земле. А эти боги что сделали? Сами они сделаны. Не дам сына своего бесам»[35].

Обитатели русских земель большей частью были тогда погружены во тьму язычества и «по научению дьявола приносили жертвы рощам, колодам и рекам», как говорил философ в беседе с Владимиром. Правителю он представил достоверный абрис мироустройства: «В четвертый день [сотворил Бог] солнце, луну, звезды, и украсил Бог небо. Увидел все это первый из ангелов – старейшина чина ангельского, и решил: „Сойду на землю, и овладею ею, и поставлю престол свой на облаках северных, и буду подобен Богу“. И тотчас же был свергнут с небес, и вслед за ним пали те, кто находился под его началом – десятый ангельский чин. Было имя врагу – Сатанаил, а на его место Бог поставил старейшину Михаила. Сатана же, обманувшись в замысле своем и лишившись первоначальной славы своей, назвался противником Богу»[36].

Равноапостольный властитель внял разуму, и свет православия снизошел на него. Он не торопился, но чувствовал, что на правильном пути. В Константинополь была направлена специальная делегация, чтобы свидетельствовать о благочестивом обряде и церковном убранстве, величии и духовной силе истины. Вернувшись, они рассказали людям о восторге, охватившем их при лицезрении благолепия православного храма и внимании душевной музыки богослужения. Однако Владимир счел, что немедленное принятие крещения может быть воспринято людьми как поражение – подчинение власти византийской. Он организовал поход на Херсонес, захват которого стал символом завоевания веры. С тех пор русские князья полагали, что крещение никак нельзя навязать – к нему нужно прийти, поскольку это победа, слава и вечная жизнь. Любопытное свидетельство в связи с этим сохранил католический монах Генрих Латвийский, который в 1227 г. написал хронику деяний рижского епископа Альберта. Он сообщил о встрече в 1212 г. Альберта с полоцким князем Владимиром, которого архиерей упрекал в отсутствии миссионерского усердия, которое на западе Европы вполне готовы были сочетать с насилием и кровопролитием. Православный государь парировал, что «в обычае у русских королей, когда они покоряют язычников, не обращать их в христианскую веру, но заставлять их платить им дань и деньги». Ведь завоевание тела – не значит покорение души. Заставив войти в храм, кого ты получишь в храме? Лицемера? Раба? И посмотрит мудрец, и скажет: ложь.

Владимир Святой не по лжи закладывал здание Святой Руси, а потому христианство не сразу проникло в русскую душу. Идолопоклонство укоренилось глубоко. При всей неразвитости языческого культа он был удобен и прост, предполагал одухотворение сил природы – анимизм. Реки, рощи, пни, ветер, жар – все представлялось обладающим душой (понятно, что бесовской), с которой возможно вступить в диалог, договориться, ублажить. Специалистом по таким контактам мог быть любой человек, хотя встречались более сведущие – волхвы, зачастую способные кудесничать, то есть совершать нечто сверхъестественное, предсказывать.

Волхв и кудесник – почти синонимы, от первого происходит слово «волшебство», а от второго «чудеса». Оба – шаманы, колдуны. Однако кажется, что первоначально в этих понятиях было некоторое различие. Начальная русская летопись, составленная в конце XI в., сохранила легенду о смерти князя Олега в 912 году:

«И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла осень, и вспомнил Олег коня своего, которого когда-то поставил кормить, решив никогда на него не садиться. Ибо когда-то спрашивал он волхвов [и] кудесников: “От чего я умру?” И сказал ему один кудесник: “Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, – от него тебе и умереть!”. Принял это на ум Олег и сказал: “Никогда не сяду на него и не увижу его больше”. И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков. А когда вернулся в Киев и прошло четыре года, – на пятый год помянул он своего коня, от которого волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: “Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?” Тот же ответил: “Умер”. Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: “Не право говорят волхвы, но все то ложь: конь умер, а я жив”. И приказал оседлать себе коня: “Да увижу кости его”. И приехал на то место, где лежали его голые кости и череп голый, слез с коня, посмеялся и сказал: “От этого ли черепа смерть мне принять?” И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея, и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемою Щековица; есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три»[37].

Примечательно, что в классическом тексте ПВЛ в Лаврентьевской летописи нет союза «и» во фразе «спрашивал он волхвов [и] кудесников». Там: «вопрошал волхвов кудесников». Союз «и» добавлен по некоторым поздним летописям (Софийской, Новгородской IV). Впрочем, из дальнейшего текста видно, что слова «волхв» и «кудесник» практически взаимозаменяемы. Возможно, что не каждый волхв был кудесником и был способен предсказывать будущее. Волхв, как иногда полагают, – это служитель культа в целом, а его способность к чудесам – особый дар.

Легенда о смерти Олега неопределенно долго бытовала в устной форме, пока не была записана церковником. У нее имеются фольклорные аналоги на очень широком географическом поле от Скандинавии до Индонезии. Для людей она, кажется, служила притчей о судьбе, от которой не уйдешь. Но для летописца – пример верного предсказания, осуществленного язычником, то есть бесовского. Поскольку история достоверная, то создавалось впечатление, что волхв-кудесник причастен промыслу Божьему. Чтоб развеять дурман искушения, летописец сразу вслед за текстом легенды вставил большое пояснение, которое представляет собой модифицированную цитату из греческой хроники Георгия Амартола (IX в.), куда она в свою очередь попала из хроники Иоанна Малалы (VI в.)[38]. Формально можно сказать, что перед нами плохой перевод, но на самом деле это именно взгляд русского монаха, таким образом выраженный:

«Неудивительно, что от волхвования сбывается чародейство. Так было и в царствование Домициана: тогда был известен некий волхв именем Аполлоний Тианский, который ходил и творил всюду бесовские чудеса – в городах и селах. Однажды, когда из Рима пришел он в Византию, упросили его живущие там сделать следующее: он изгнал из города множество змей и скорпионов, чтобы не было от них вреда людям, и ярость конскую обуздал на глазах у бояр. Так и в Антиохию пришел, и упрошенный людьми теми – антиохиянинами, страдавшими от скорпионов и комаров, сделал медного скорпиона, и зарыл его в землю, и поставил над ним небольшой мраморный столп, и повелел взять людям палки и ходить по городу и выкрикивать, потрясая теми палками: “Быть городу без комара!”. И так исчезли из города скорпионы и комары. И спросили его еще об угрожавшем городу землетрясении, и, вздохнув, написал он на дощечке следующее: “Увы тебе, несчастный город, много ты потрясешься, и огнем будешь попален, оплачет тебя [тот, кто будет] на берегу Оронта”».

Об [Аполлонии] этом и великий Анастасий [Иерусалимский] из Божьего града сказал: «Чудеса, сотворенные Аполлонием, даже и до сих пор на некоторых местах исполняются: одни – чтобы отогнать четвероногих животных и птиц, которые могли бы вредить людям, другие же – для удержания речных струй, вырвавшихся из берегов, но иные и на погибель и в ущерб людям, хотя и на обуздание их. Не только ведь при жизни его так делали бесы такие чудеса, но и по смерти, у гроба его, творили чудеса его именем, чтобы обольщать жалких людей, часто уловляемых на них дьяволом».

Итак, кто что скажет о творящих волшебным искушением делах? Ведь вот, искусен был [Аполлоний] на волшебное обольщение, и никогда не считался Аполлоний с тем, что в безумстве предался мудрому ухищрению; а следовало бы ему сказать: «Словом только творю я то, что хотел», и не совершать действий, ожидаемых от него.

То все попущением Божиим и творением бесовским случается – всеми подобными делами испытывается наша православная вера, что тверда она и крепка, пребывая подле Господа, и не увлекаема дьяволом, его призрачными чудесами и сатанинскими делами, творимыми врагами рода человеческого и слугами зла. Бывает же, что некоторые и именем Господа пророчествуют, как Валаам, и Саул, и Каиафа, и бесов даже изгоняют, как Иуда и сыны Скевавели. Потому что и на недостойных многократно действует благодать, как многие свидетельствуют: ибо Валаам всего был чужд – и праведного жития и веры, но тем не менее явилась в нем благодать для убеждения других. И фараон такой же был, но и ему было раскрыто будущее. И Навуходоносор был законопреступен, но и ему также было открыто будущее многих поколений, тем свидетельствуя, что многие, имеющие превратные понятия, еще до пришествия Христа творят знамения не по собственной воле на прельщение людей, не знающих доброго. Таковы были и Симон Волхв, и Менандр, и другие такие же, из-за которых и было поистине сказано: «Не чудесами прельщать…». [39]

Философ Аполлоний Тианский жил в I в. после Р.Х. и приобрел известность как неопифагореец – иногда его даже называли «Новый Пифагор». Родной город мудреца Тиана расположен в Каппадокии, откуда его слава распространялась на запад до Эфеса и на восток до Антиохии. Считается, что он посетил Рим, а также совершил большое путешествие в Индию, где черпнул мудрости у древнего источника. У современников он имел репутацию мага и предсказателя. Жизнеописание Аполлония было составлено более чем через столетие после его смерти – в III в. афинским софистом Филостратом. Скорее всего, он передавал большей частью легенды, а не пользовался надежным письменным источником. Согласно Филострату, самое резонансное чудо Аполлония – предсказание убийства императора Домициана, о котором он объявил в тот же день 18 сентября 96 г. в Эфесе с точностью до часа – «в полдень». Русский книжник этот сюжет пропустил, но точно имел в виду.

Олегу пророчили смерть от коня, он насмехался, но в итоге погиб именно так. Кудесник оказался прав. И это страшное прельщение, спровоцированное бесами, требует разъяснения. Летописец, вслед за Иоанном Златоустом (IV в.), перечисляет библейские свидетельства о предсказателях: пророчествовали Валаам (Книга Чисел 24: 3–9) и Саул (1 книга Царств 10: 10–13), Каиафа предвидел судьбу Христа (Иоанн 11: 49–51), сыновья Скевовы пытались изгонять злых духов (Деяния апостолов 19: 13–16), на что, по преданию, был способен даже Иуда Искариот, пока не предал Спасителя. Вещие сны видели фараоны и Навуходоносор (Даниил 2:31–35; 4: 7–14), предсказания были доступны комедиографу Менандру и проповеднику Симону Волхву (Деяния апостолов 8: 9–11). Все они ходили по грани истины и касались прельщения. Кто-то справился, а кто-то нет. Стоит ли рисковать?

Разъясняя первое послание к коринфянам, Иоанн Златоуст писал (беседа 8) о том, почему апостол Павел называл «плотскими» даже тех, кто, казалось бы, исключительно одухотворен, «получили столько (даров) Духа». А ведь это тот же случай, когда Иисус говорил: «Отойдите от Меня, не знаю вас, делающие беззаконие» (Мф.7:23), хотя они изгоняли бесов, воскрешали мертвых и изрекали пророчества». Далее богослов резюмирует: «Следовательно и тот, кто совершал знамения, может быть плотским. Так Бог действовал и чрез Валаама, открывал будущее и фараону, и Навуходоносору, и Каиафа пророчествовал, сам не зная, что говорил, и другие некоторые изгоняли бесов Его именем, хотя сами не были с Ним, – потому что все это бывает не для совершающих, а для других. Часто это совершалось и чрез недостойных».

Господь для всех, и неисповедимы Его пути. История со скорпионами в Антиохии – добродеяние, и сложно вообразить, что на такое способны злые демоны. В конце концов, мы не знаем всех последствий этого чуда. Скорпионы и комары ушли, но к чему это привело? Комар – вампир и рассадник заразы, переносчик малярии и многочисленных лихорадок (от Денге до чикунгунья). Однако он еще пища для многих птиц и рыб, лягушек и летучих мышей, не говоря про растения, удобряемые и опыляемые комарами. Нынешняя экологическая наука поставила бы под сомнение тезис о счастье в связи с исчезновением комаров.

Молва сохранила для нас прозвание Олега «Вещим». Так он отмечен в летописи. Выходит, что в памяти князь остался ведуном и магом, способным пророчествовать. Любопытную параллель этому дает свидетельство греческой хроники Псевдо-Симеона (конец X в.), который упоминает некое судьбоносное предсказание, позволившее «росам» избежать злой судьбы: «Росы, или еще дромиты, получили свое имя от некоего могущественного Роса после того, как им удалось избежать последствий того, что предсказывали их оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться»[40].

В пророке, который «господствует» над «росами», исследователи часто видят Олега, а сам сюжет связывают с русским походом на Константинополь в 907 г., описанным в ПВЛ. И даже если сам фрагмент Псевдо-Симеона представляет собою «сложную контаминацию чуть ли ни с эллинистическими географическими трактатами»[41], это не позволяет полностью отрицать реальность исторического свидетельства – например, что у русских когда-то вождем был колдун. Под дромитами определенно следует понимать лодки-долбенки, моноксилы, на которых, как известно из хроник, русские совершали военные походы. «Росов», таким образом, тоже следует связывать с гребцами. Впрочем, из текста Псевдо-Симеона однозначных доказательств не следует.

* * *

Свидетельства о русском язычестве убеждают, что князь обладал не только военной и вообще светской властью, но являлся персоной сакральной, участвующей в ритуале и даже определяющей его. В такой роли выступил Владимир, когда навязал подданным крещение. «Воссиял разум в сердце его, чтобы уразуметь суету идольской лжи, взыскать же Бога Единого», – писал митрополит Илларион в «Слове о законе и благодати» в середине XI в. Развитый прежде анимизм не предполагал запретов того или иного культа. Поклонение роще не противоречило поклонению реке. Язычество не возбраняло моление Христу, поскольку Спаситель понимался лишь одной из сил, может быть, более могущественной, поскольку христианство пришло из Римской империи – великой континентальной державы, главного государства своего времени. Эту силу нельзя было не признавать, поскольку любая сила от божества – в данном случае от Христа. К познанию истины ведут порой замысловатые пути. И после 988 г. на Руси долго сохранялись априорные представления, уходящие корнями в дремучее язычество.

Лихим и умелым считался воин, владеющий боевой магией, в том числе перевоплощением и скоростью. Так, в одной из былин о богатыре Волхе (Вольге) Всеславиче поется:

«Похотелося Вольги да много мудростей:

Щукой рыбой ходить Вольги во синих морях,

Птицей соколом летать Вольги под оболоки,

Волком и рыскать во чистых полях».

В другой во время похода на Индийское царство Волх (Вольга) оборачивается «серым волком», «ясным соколом», «гнедым туром с золотыми рогами», горностаем и даже муравьем. Осаждая неприступный замок, он превращает своих дружинников в муравьев, чтоб проникнуть за стены. Так же былинный князь Роман предстает волком, вороном, уткой и горностаем. По словам литовского короля, он знал язык птиц. Царь Афромей Афромеевич из былины об Иване Годиновиче ворожит, чтоб превратиться в гнедого тура, соболя или сокола.

За сказаниями, записанными не ранее XVIII в., выступают редкие летописные свидетельства о князе Всеславе Полоцком (ум. 1101 г.), родившемся, как сообщает ПВЛ под 1044 г., «от волхвования». Возможно, что именно поэтому былинный Волх[в] носит отчество Всеславич. Летопись сообщает про Всеслава: «Когда мать родила его, на голове его оказалось язвено, и сказали волхвы матери его: “Это язвено навяжи на него, пусть носит ее до смерти”. И носит его на себе Всеслав и до дня последнего своего, оттого и немилостив он был на кровопролитие»[42].

Что за «язвено» – историки гадают. То ли это некий изъян, нарост, дефект черепа, то ли это рубашка, сорочка, плодная оболочка, которая не порвалась при родах. В первом случае князю рекомендовали надевать повязку на голову на язвено место, во втором – носить «сорочку» в качестве амулета. В любом случае, Всеслав выделялся особыми качествами, крутым нравом и воинственностью, а также, судя по всему, удачливостью. О его удивительных способностях поминает «Слово о полку Игореве» (конец XII в.):

«Всеслав-князь людям суд правил,

князьям города рядил,

а сам в ночи волком рыскал:

из Киева дорыскивал до петухов Тмутороканя,

великому Хорсу волком путь перерыскивал.

Для него в Полоцке позвонили к заутрене рано у святой Софии в колокола,

а он в Киеве звон слышал.

Хоть и вещая душа у него в храбром теле,

но часто от бед страдал.

Ему вещий Боян давно припевку, разумный, сказал:

“Ни хитрому, ни умелому, ни птице умелой суда божьего не миновать!”»[43]

Обратившись волком, князь-кудесник за ночь «дорыскивал» от Киева до Тмутаракани со скоростью света (Хорса?) и слышал звон Полоцкого собора в Киеве[44]. А присказка сказителя Бояна возвращает к реальности: будь осторожен в бесовских играх – суда божьего не миновать! Воинская доблесть не может компенсировать богобоязненность. Верховному правителю доступно большее, он в ответе за свой народ, но грань нужно выдерживать. Судьба Саула – тому пример.

С князем-колдуном соседствует князь-святой. Посмертной славы удостоился прежде всего первокреститель Владимир. Времени его канонизации Церковью мы не знаем – впервые он поминается среди почитаемых в Житии Александра Невского, составленном в конце XIII в. Чуть ранее Киево-Печерский патерик повествует о черниговском князе Николе Святоше, который в начале XII в. оставил мир и принял постриг. Но первыми русскими святыми князьями были страстотерпцы Борис и Глеб – они знаменовали собой трагедию и недопустимость династической распри. Погубивший их князь Святополк был изгнан из Киева братом Ярославом Мудрым, а когда в 1019 г. попытался вернуться, то был разбит и бежал в сторону Польши – к Берестью (Бресту). Летопись сообщает:

«И когда бежал он [Святополк], напал на него бес, и расслабли все члены его, и не мог он сидеть на коне, и несли его на носилках. И бежавшие с ним принесли его к Берестью. Он же говорил: “Бегите со мной, гонятся за нами”. Отроки же его посылали посмотреть: “Гонится ли кто за нами?” И не было никого, кто бы гнался за ним, и дальше бежали с ним. Он же лежал немощен и, привставая, говорил: “Вот уже гонятся, ой, гонятся, бегите”». Не мог он вытерпеть на одном месте, и пробежал он через Польскую землю, гонимый Божиим гневом, и прибежал в пустынное место между Польшей и Чехией, и там бедственно окончил жизнь свою. «Праведный суд постиг его, неправедного, и после смерти принял он муки окаянного: показало явно… посланная на него Богом пагубная кара безжалостно предала его смерти», и по отшествии от сего света, связанный, вечно терпит муки. Есть могила его в том пустынном месте и до сего дня»[45].

Всеслав, склонный к насилию, использовал бесовскую силу для скорости перемещений – был быстр и, как казалось современникам, во благо. Святополк же, уличенный в братоубийстве и осуждаемый, гоним бесами. Оба случая, конечно, примеры вторжения потустороннего. Главные характеристики этих ситуаций – страх и спешка – признаки жадности. Они противостоят гармонии и никак не могут поощряться. Автор «Слова о полку Игореве» пытается восхищаться воинской удалью Всеслава, но в летописи он – отъявленный язычник, рождение которого сопровождают консультации волхвов, а долгую жизнь – кровопролития. Глубину его грехов не обязательно сопоставлять со Святополком, но в целом перед нами определенно реликты языческих представлений о вожде.

* * *

Одиннадцатый век был эпохой выбора и становления – и в смысле русской государственности, и в смысле русского православия. Никакого одномоментного и всеобщего крещения Руси 15 июля 988 года не случилось. Сама дата этого события условна. И совершенно точно – это не начало христианской миссии и не конец распространения язычества. Крестился князь. Так же поступили его дружинники, а потом и жители главных городов. Кумиры были сброшены и даже унизительно выпороты: «Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву к Ручью и приставил двенадцать мужей колотить его палками. Делалось это не потому, что дерево что-нибудь чувствует, но для поругания беса, который обманывал людей в этом образе, – чтобы принял он возмездие от людей»[46]. На Русь прибыли греческие священники, началось возведение храмов – нередко на местах языческих треб. Согласно летописи, на месте, где Владимир в 980 г. разместил свое капище, теперь храм Св. Василия: «Но преблагий Бог не хочет гибели грешников, и на том холме стоит ныне церковь Святого Василия».

На земле воплощением религии является Церковь, как организация, заведующая культом. Велико желание представить существование таковой у язычников, чтобы соперником христианства было сопоставимое по форме явление – как в Греции и Риме, где действовали храмы, общины и жреческое сословие. В постановлениях Стоглавого собора (1551 г.) народные игрища названы «еллинскими беснованиями», отсылая именно к древнегреческим верованиям. Однако данные источников не дают никаких указаний на существование на Руси чего-то подобного: ни языческих зданий, ни организации, ни сословия служителей. Иногда историки предлагают использовать аналогии для реконструкции. Например, высказывалось мнение, что раз первые русские христианские церкви были деревянными и возводили их в большом количестве, то навык строительства подобных культовых сооружений уже существовал. Ведь что-то подобное известно в скандинавских странах. Но это только гипотеза.

Позволительно реконструировать очень скудную структуру и неразвитость культа, который предполагал одухотворение сил природы – анимизм. Языческие божества – деревянные идолы, чья дееспособность связана с вселением в них демона – беса, нечистой силы. То, что они творят, – искус и наваждение. Однако понятно, что это некая духовная реальность. Ведь смерть Олега действительно случилась в согласии с предсказанием. А Владимир приносил языческие жертвы, но потом приказал избивать тех же идолов, которые оказались неспособны защитить себя и были низвергнуты.

Князь – сакральный лидер общины, воплощение ее политических волений. Он почти жрец. Он имеет право определять главного бога. Понятно, что ему ближе воинственная сила, грозная и могущественная – небесная. Но духи везде. Все деревья Перун не сожжет, поскольку жизнь на земле иссякнет и некому будет приносить жертвы. Христос – княжеский бог. Он достоин признания, но не отменяет остальных духовностей. Он задает тон, но вовсе не поглощает. Он главный, но не во всем. Так, судя по всему, думали многие современники.

У нас нет записей языческих сказаний и вообще чего-то подобного вплоть до XVIII века. Все, чем мы располагаем, – это взгляд иноверца, сочинения христианских авторов. Хотя даже после просмотра этих свидетельств становится ясно: проникновение православного обряда на протяжении XI века в народную среду оставалось поверхностным и охватывающим только столичные, княжеские центры. Летописец под 1068 годом сетует:

«Вот разве не язычники мы, если во встречу верим? Если кто встретит черноризца, то возвращается, или кабана, или свинью, – разве это не по-язычески? Это по наущению дьявола придерживаются таких примет. Другие же в чихание веруют, которое [на самом деле] бывает на здравие голове. Но дьявол прельщает и этими и иными способами, всякими хитростями отвращая нас от бога: трубами, скоморохами, и гуслями, и русалиями. Видим места игрищ утоптанными, и людей множество на них, так что толкают друг друга, внимая зрелищам, бесом задуманным, а церкви стоят так, что, когда бывает время молитвы, мало их оказывается в церкви. Потому и казни всяческие принимаем от Бога и набеги врагов; по божьему повелению принимаем наказание за грехи наши»[47].

Автор выделяет отдельные явные искушения, противопоставляя их церковной службе. Хотя, конечно, это тоже провокация, поскольку позволяет думать, будто речь о равновеликих явлениях: игре и молитве. «Места игрищ» выступают языческими капищами, а участие в них – бесовский ритуал. Но надо помнить, что никакой религии бесы не создают – они просто противники Христа, и цель их – вредить, а не созидать. Бывают ли заблуждения без бесов? Определенно бывают. За человеческой глупостью или пустой забавой вовсе не обязательно стоят сатанинские происки. Они лишь обеспечивают их возможность. А далее все зависит от человека. И его пастыря.

* * *

После крещения князя Константинопольским патриархом для Руси была учреждена митрополия. Одновременно на Русь были отправлены то ли 4, то ли 6 архиереев. В XI в. известно 8 русских епархий. Кроме Киева епископы вскоре появились в Новгороде, Чернигове, Переяславле (Южном), а также в соседствующих с днепровской столицей Белгороде (в 23 км на Ирпени) и Юрьеве (в 80 км, ныне Белая Церковь). Примерно в середине XI века возникла епархия в Полоцке, хотя епископ там упоминается только в 1105 году. В 70-е годы XI века известно о назначении архиереев во Владимир-Волынский и Ростов.

В Ростове епископ Леонтий немедленно был убит. Сменивший его Исайя упоминается в 1089 году, а следующий – Нестор – прибыл только через 60 лет. В 1160-м в Ростове сгорела дубовая церковь, которая признавалась кафедральной, и летописец отметил, что стояла она чуть ли не 168 лет, то есть с 992 года. Также припоминают, что до Леонтия там было еще два епископа, но оба сбежали из-за «злобы языческой». В итоге храм был, но пустовал десятилетиями. И кажется, что вплоть до середины XII века глубоких корней христианство на этой земле не пустило. Только строительные программы и внимание властей в последние годы Юрия Долгорукого и при Андрее Боголюбском переломили ситуацию.

Лишь в начале XII века возникла епархия в Смоленске – учредительная грамота датирована 1136 годом. Примерно в эти годы, скорее всего, появился епископ в Перемышле, а также в Турове. В середине века – в Галиче на Днестре. В самом конце XII или в начале XIII века был епископ в Рязани, к которой тянулся Муром. Только в начале XIII века выделилась епархия во Владимире-Залесском. В 1220-е годы оформились кафедры в Угровске и Луцке.

Глухие свидетельства источников позволяют утверждать, что в XI веке на Руси церковная организация была распространена на небольшом участке Среднего Поднепровья между Черниговом, Переяславлем и Киевом с пригородами Юрьевом и Белгородом. Очаги христианства были еще в Новгороде, Полоцке и Владимире-Волынском. В Ростове развитие проповеди столкнулось с сопротивлением местной общины.

Далее Церковь шла рука об руку с укреплением княжеской власти. Особые усилия к этому приложил Владимир Мономах, который активно строил храмы, и не только в старых городских центрах. Он возводил новые крепости, центром которых обязательно становился собор. Так было со Смоленском и Владимиром-Залесским. Позднее той же схемы придерживался Юрий Долгорукий при строительстве Переяславля-Залесского, Дмитрова и других городов на северо-востоке Руси – будущем центре Московского государства.

Более того, Мономах прилагал особые усилия для повышения престижа Церкви: он стал развивать каменное строительство в отдаленных от Поднепровья центрах. В начале XI века первые каменные храмы возникли в Киеве и Чернигове, где их возводили греческие мастера. Потом Ярослав Мудрый продолжил эту программу – были возведены Софийские соборы в Новгороде и Полоцке. В Полоцке в течение столетия это был единственный каменный храм. В Новгороде каменное строительство продолжилось только в начале XII века при Мономахе. Он же финансировал строительство первых каменных соборов в Суздале и Смоленске.

Понятно, что в лесистой русской средней полосе каменный храм – излишество. Применение кирпича – исключительный изыск, объяснимый лишь статусом. Обилие леса позволяло быстро и дешево строить огромные сооружения из дерева. Кирпич (плинфа) требовал привлечения дорогостоящих зарубежных специалистов, освоения неизвестной техники и вызывал опасения за надежность конструкции – многие храмы вскоре падали или частично разрушались, а новые возводили с перестраховкой прочности. Но храм – престиж князя, на него не скупились.

Еще летописный рассказ «Повести временных лет» о выборе веры князем Владимиром передавал главное отличие православия – величественный обряд. Именно внешняя сторона богослужения стала определяющим критерием в выборе. Она же оставалась основной особенностью и средством привлечения адептов. В глубины теологии не погружались не только рядовые прихожане, но зачастую сами церковнослужители. Еще в середине XII века русские епископы продолжали спорить, например, о необходимости соблюдения поста в среду и в пятницу, возводя анафемы на несогласных. Обряд оставался главным в определении отношения к Западной Церкви – споры развивались вокруг вопроса о причащении опресноками, а вовсе не о соисхождении Святого духа (Filioque).

Церковь была институтом в рамках государственной власти, далекой от бытовой повседневности. Судя по всему, формального участия в обрядах было достаточно, чтобы считаться лояльным. Характерно, что мы почти не располагаем памятниками домонгольского периода, связанными с деятельностью приходского духовенства. Все тексты восходят к монахам, включая архиереев. Из проповедей мирянам известны только пара текстов Феодосия (ум. 1074 г.), игумена Печерского монастыря, и Кирилла, епископа Туровского (сер. XII в.).

Археологи свидетельствуют, что в XI веке в русских землях почти повсеместно произошла смена похоронного обряда. Принято считать, что христианству соответствует трупоположение – ингумация. Хотя канонически это никак не обосновано. Поскольку труп без души, которая уже отлетела, любое его уничтожение допустимо, включая сожжение и поедание дикими зверями. Но случаи ингумации встречаются задолго до 988 г., а курганы сохраняются гораздо позже этой даты – в XIII в. При этом известны даже христианские курганные могильники. Тем не менее рубеж XI века, в общем, заметен. Хотя захоронения продолжают сопровождать инвентарем и другими личными вещами. Кажется, это принято до сих пор.

Та же ситуация с религиозными атрибутами. Традиция ношения нательных крестов стала обязательной лишь в XVII веке. Прежде она не возбранялась, но и не поощрялась. Более того, крестик воспринимался как украшение также у язычников, его использовали даже дикие скандинавы. Он не служил доказательством конфессиональной принадлежности. Исключение составляли специфически оформленные – с распятием, с надписями, энколпионы – кресты, состоящие из створок, в которые закладывались священные предметы, мощи, ладан. Их тоже могли украсть и использовать в качестве простого украшения, но все же это был особый религиозный предмет. Находки именно таких вещей свидетельствуют о распространении христианства. Можно сказать, что в крупных городах Руси оно пустило корни уже в XI веке, хотя неравномерно. Это точно Новгород и среднее Поднепровье, но стоит археологам «уйти» чуть в сторону – и находок в разы меньше, например в Пскове.

* * *

Монахи-летописцы не уделяли язычеству много внимания. Это явление, по их убеждению, давно должно было сойти со страниц истории, его должна была заменить Святая Русь. Но резонансные вторжения бесов старались отмечать. Ведь чем дальше от Киева, тем сложнее развивалась проповедь. Особенно острые конфликты случались в Ростово-Суздальской земле. Сатана отступал, но огрызался. Кажется, здесь, в зоне контакта с финно-угорскими племенами, магическая культура была более развита и агрессивна. Возможно, что за этим скрывалась в целом оппозиция княжеской власти. Тем не менее все известные сюжеты на эту тему содержат религиозную подоплеку.

В 1024 году «появились волхвы в Суздале; по дьявольскому наущению и бесовскому действию избивали старую чадь, говоря, что они держат запасы». События были связаны с неурожаем: «был мятеж великий и голод по всей той стране; и пошли по Волге все люди к болгарам, и привезли хлеба, и так ожили». На произошедшее отреагировал князь Ярослав Мудрый, бывший тогда в Новгороде: «Ярослав же, услышав о волхвах, пришел в Суздаль; захватив волхвов, одних изгнал, а других казнил, говоря так: «Бог за грехи посылает на какую-либо страну голод, или мор, или засуху, или иную казнь, а человек же ничего не ведает»[48].

Оценку события исследователи производят, исходя из определения понятия «старая чадь». То ли речь идет о знати, «старейшинах» или «старостах», то ли просто о стариках. Первых могли убить, исходя из социального конфликта, а вторых – в соответствии с представлениями, что старики свое пожили и пора им на покой, поскольку не прокормить. Судя по тому, что в дело вмешался князь, речь идет все же о знати, причем зависимой от правителя, может быть, даже назначаемой. Выходит, что волхвы пытались навести порядок в структурах власти, исходя из своих традиционных представлений: убеждения в том, что вождь ответственен за благополучие общины. Ясно, что в то время никакой церковной организации в Суздале не было, а религия плотно соотносилась с политикой. Ярослав казнил волхвов не за веру, а за убийство чиновников, хотя уста летописца сопроводили расправу христианским поучением.

Несколько других случаев описаны в летописи 1071 годом. Эти разновременные рассказы о бесовских наваждениях датируются лишь условно. Во-первых, волхв явился в Киеве и стал предсказывать всякие нелепицы, ссылаясь на «пять богов»: дескать «на пятый год Днепр потечет вспять и земли начнут перемещаться, что Греческая земля станет на место Русской земли, а Русская на месте Греческой, и прочие земли переместятся». Некоторые насмехались («Бес тобою играет на погибель тебе»), другие дивились, а потом он «в одну из ночей пропал без вести».

Обычно главное внимание тут уделяют цифре пять и даже пытаются идентифицировать этих «пять богов». По летописному известию 980 г. известно шесть языческих идолов: Перун, Хорс, Даждьбог, Стрибог, Симаргл и Мокошь. Еще в другом тексте зафиксирован Волос (Велес). В итоге получается, что пантеон состоит из шести или семи божеств. Поскольку рассматриваемые известия относятся к ПВЛ, то убедительной считается идентификация в согласии со статьей 980 г., где Хорс и Даждьбог – это сдвоенное имя одного и того же. «Пять богов» – это Перун, Хорс-Даждьбог, Стрибог, Симаргл и Мокошь. Впрочем, любые операции с «землей» без участия Велеса вряд ли возможны.

Стоит помнить, что пять – это гармоническое число, которое многократно использовалось мыслителями. Уже Аристотель выделял во вселенной пять элементов: земля, вода, воздух, огонь и эфир. Теперь иногда на место эфира ставят человека или даже образную любовь. Этому принципу следовали позднейшие натурфилософы, наделяя смыслами углы пентаграммы. Также нельзя не упомянуть «Пятикнижье Моисеево», пять книг Библии, которые в иудаизме называют Тора. Но в контексте ситуации на Руси тех лет, скорее всего, автор зафиксировал эсхатологическое предсказание, выраженное столь необычно.

Возможно также, что речь о пяти планетах, имена которых были уже тогда известны на Руси по переводам греческих хроник (Хронике Георгия Амартола и др.): Сатурн, Юпитер, Марс, Венера, Меркурий. Сюда добавляли Солнце с Луною, но для них не было отдельных имен. Анализ их сочетания воплощал modus operandi для средневековых астрологов. Впрочем, сложно вообразить такую композицию планет, чтоб они указали на смену Греции на Русь и наоборот. Либо летописец не вполне точно передал суть предсказания.

Не исключено, что эти пророчества отразились в известии о социальном конфликте 1068–1069 гг., когда великий князь Изяслав был разгромлен половцами, бежал в Польшу, а киевляне посадили у себя князя Всеслава, того самого волхва и оборотня. Ранее Всеслав пытался захватить Новгород, но был разгромлен. В ходе мирных переговоров его захватил Изяслав, нарушив крестное целование. Полоцкий князь с сыновьями был посажен в темницу, откуда его выпустили горожане после бегства Изяслава. И утвердился он на княжении в Киеве. В этом летописец резонно видит результат божественного провидения: «Этим Бог явил силу креста, потому что Изяслав целовал крест Всеславу, а потом схватил его: из-за того и навел Бог поганых. Всеслава же явно избавил крест честной! Ибо в день Воздвижения Всеслав, вздохнув, сказал: “О крест честной! Так как верил я в тебя, ты и избавил меня от этой темницы”. Бог же показал силу креста в поучение земле Русской, чтобы не преступали честного креста, целовав его; если же преступит кто, то и здесь, на земле, примет казнь и в будущем веке казнь вечную. Ибо велика сила крестная: крестом бывают побеждаемы силы бесовские, крест князьям в сражениях помогает, крестом охраняемы в битвах, верующие люди побеждают супостатов, крест же быстро избавляет от напастей призывающих его с верою. Ничего не боятся бесы, только креста. Если бывают от бесов видения, то, осенив лицо крестом, их отгоняют»[49].

Характерно, что князь, искушенный в колдовстве, признает силу креста в противостоянии бесам. И настаивает, что освобожден он был силой Христовой, а не волхвованием. В первый век после крещения христианство было только на пути к глубинам русского самосознания. Оно еще не победило повсеместно. Правители отдавали ему должное, но учитывали языческие практики. И подобный дуализм смущал тогда только монахов.

Изяслав в союзе с поляками выступил на Киев, желая вернуть себе стол. Всеслав не стал сопротивляться и бежал. Киевляне оказались в замешательстве и ожидали репрессий, если польское войско войдет в город. Они обратились за помощью к другим Ярославичам, пытаясь усмирить гневливого изгнанника. Если князья не вмешаются, грозились они, им «придется поджечь город свой и уйти в Греческую землю»[50]. В условиях политической турбулентности горожане волновались за свою судьбу и испытывали потребность в пророках. Вполне возможно, что волхв явился примерно в это время.

Из сообщения можно понять, что никаких гонений чародей не претерпел – проповедовал свои бредни безнаказанно. Поскольку он не вступал в конфликт с княжеской властью, то проповедям никто не мешал. Невежественные киевляне пострадали за свою доверчивость позднейшими ненастьями: «Бесы ведь, подстрекая людей, во зло их вводят, а потом насмехаются, ввергнув их в погибель смертную», – резюмировал летописец[51]. Бесы направляли руку предателя Блуда, погубившего князя Ярополка[52]. Как и убийц Бориса и Глеба во главе со Святополком[53]. Все они в ад сошли безвременно.

* * *

Другой случай, описанный в ПВЛ под 1071 г. в Ростовской земле, опять, как в 1024 году, связан с неурожаем. Явились из Ярославля два кудесника, заявив, что «мы знаем, кто урожай держит»: «И отправились они по Волге и куда ни придут в погост, тут же называли знатных жен, говоря, что та жито удерживает, а та – мед, а та – рыбу, а та – меха. И приводили к ним сестер своих, матерей и жен своих. Волхвы же, мороча людей, прорезали за плечами и вынимали оттуда либо жито, либо рыбу, либо белку и убивали многих жен, а имущество их забирали себе». Так пришли они на Белоозеро, а набралось с ними сподвижников человек 300. И случился в тех краях Ян Вышатич, дружинник князя Святослава Ярославича, собиравший дань. От него летописец и узнал о произошедшем. Белозерцы сообщили Яну о присутствии по соседству тех шаманов, которые «убили уже много женщин по Волге и по Шексне и пришли сюда». Ян первым делом осведомился: «Чьи они смерды?» Когда узнал, что его князя, то тут же потребовал их к себе: «Выдайте мне волхвов, потому что смерды они мои и моего князя». Те отказались. Тогда Ян собрал отряд из 12 отроков и попытался пробиться к их лагерю.

«Янь же пошел сам без оружия, и сказали ему отроки его: “Не ходи без оружия, осрамят тебя”. Он же велел взять оружие отрокам и с двенадцатью отроками пошел к ним к лесу».

Отряд колдунов выстроился к бою против чиновника.

«Янь шел с топориком, и выступили от них три мужа, подошли к Яню, говоря ему: “Видишь, что идешь на смерть, не ходи”. Янь же приказал убить их и пошел к оставшимся. Они же кинулись на Яня, и один из них замахнулся в Яня топором. Янь же, оборотив топор, ударил того обухом и приказал отрокам рубить их. Они же бежали в лес, убив тут Янева попа».

Ян атаковал первым. Трое из язычников погибли. Остальные отступили в лес. Был убит сопровождавший княжеских служащих священник. Преследовать чародеев Ян не стал и вернулся в Белоозеро. Там он сразу предъявил белозерцам ультиматум: «Если не схватите этих волхвов, то не уйду от вас целый год». Содержание княжеского тиуна, как известно, тяжкое бремя для общины. Волхвов немедленно схватили и выдали. Ян начал допрос: «Чего ради погубили столько людей?» Те отвечали: «Они удерживают урожай, и если истребим, перебьем их, будет изобилие; если же хочешь, мы перед тобою вынем из них жито, или рыбу, или что другое». Христианин парировал, что «сотворен богом человек из праха, составлен из костей и жил кровяных, нет в нем больше ничего, а будущего и причин неурожаев знать он не может; то один только бог ведает». У кудесников был свой взгляд. В пересказе Яна их ответ звучал так: «Мы знаем, как человек был сотворен. Бог мылся в бане и вспотел, отерся ветошкой и бросил ее с небес на землю. И заспорил сатана с богом, кому из нее сотворить человека. И сотворил дьявол человека, а бог душу в него вложил. Вот почему, если умрет человек, – в землю идет тело, а душа к богу». Далее выяснилось, что веруют волхвы в Антихриста, который «сидит в бездне», то есть пребывают в бесовском искусе:

«Сказал им Янь: “Поистине прельстил вас бес. Какому Богу веруете?” Те же ответили: “Антихристу!” Он же сказал им: “Где же он?” Они же сказали: “Сидит в бездне”».

На это Ян велеречиво парировал – в пересказе летописца:

«Какой же это бог, коли сидит в бездне? Это бес, а Бог восседает на небесах, на престоле, славимый ангелами, которые предстоят ему со страхом и не могут на него взглянуть. Один из ангелов был свергнут – тот, кого вы называете антихристом; за высокомерие свое и низвергнут был с небес и теперь в бездне, как вы и говорите; ожидает он, когда сойдет с неба Бог и этого антихриста свяжет узами и посадит в бездну, схватив его, в огонь вечный вместе со слугами его и теми, кто в него верует. Вам же и здесь принять муку от меня, а после смерти – там».

А колдуны знали закон:

«Говорят нам боги: не можешь нам сделать ничего! Предстать нам перед Святославом, а ты не можешь нам ничего сделать».

Ян вознегодовал и приказал бить волхвов, дергать их за бороды, оскорблять, но убить не решился. Во время этих унижений спросил их: «Что же вам теперь молвят боги?» Они, уверенные в своих правах, ответили: «Стоять нам перед Святославом».

Ян заткнул им рот кляпом, привязал к мачте своей ладьи и отправился вниз по Шексне – вероятно, туда, где их мог допросить Святослав. По пути то ли христианское рвение возобладало, то ли кудесники действительно насолили княжьему человеку. В устье Шексны – район современного Рыбинска – Ян опять заговорил с ними:

«Остановились на устье Шексны, и сказал им Янь: “Что же вам теперь ваши боги молвят?” Они же сказали: “Так нам боги молвят: не быть нам живым от тебя”. И сказал им Янь: “Вот это вам правду поведали боги ваши”. Волхвы же ответили: “Если нас пустишь, много тебе добра будет; если же нас погубишь, много печали примешь и зла”. Он же сказал им: «Если вас пущу, то зло мне будет от Бога, если же вас погублю, то будет мне от Бога награда”».

В итоге Ян придумал, как избавиться от чародеев, не нарушив правды. Среди гребцов ладьи, возможно, специально оказались родственники тех жен, которых расчленили волхвы. Ян просто разрешил им отомстить.

«И сказал Янь гребцам: “У кого из вас кто из родни убит ими?” Они же ответили: “У меня мать, у того сестра, у иного дочь”. Он же сказал им: “Мстите за своих”».

Они схватили кудесников, избили и повесили на прибрежном дубе. Тоже не убили. На другую ночь волхвов разодрал медведь: «взобрался, загрыз и съел кудесников».

Книжник резюмировал: «И так погибли они по наущению бесовскому, о других зная и им гадая, а своей гибели не предвидев. Если бы знали, то не пришли бы на место это, где их схватили; а когда были схвачены, то зачем говорили: “Не умереть нам”, в то время, когда Янь уже задумал убить их? Но это и есть бесовское наущение: бесы ведь не знают мыслей человека, а только влагают помыслы в человека, тайного не ведая. Бог один знает помыслы человеческие. Бесы же не знают ничего, ибо немощны они и безобразны видом»[54].

Во-первых, за оправдывающим расправу религиозным контекстом проступает правовая норма, согласно которой без княжьего суда человека казнить нельзя – разве только в режиме кровной мести. Язычник обладал ровно теми же правами, что любой христианин. По крайней мере, в Ростовской глуши в конце XI века.

Во-вторых, летописец подробно разъясняет метод, которым Ян выявил бесовское наущение. Ведь они предсказывали, но ошибались. Когда их били в Белозерске, но не убили, Ян уже задумал лишить их жизни, а они не знали – боги им не подсказали, обманул их дьявол. Догадались чародеи о грядущей смерти, только когда ладью через несколько дней задержали в устье Шексны – в 300 км от Белоозера. Так определяется колдовская ложь.

Судя по всему, этим же Ян убедил своих гребцов, что перед ними шарлатаны. Ведь те прежде сами своих жен и матерей приводили на экзекуцию, а теперь вдруг решили экзекуторов убить. Ритуал не помог, жита больше не стало, а сами волхвы оказались неспособны противостоять планам чиновника, в чем были уличены.

Наконец, само кредо волхвов выглядит неожиданно. Они заявили, что веруют в Антихриста, который в бездне обитает. И речь не о мессии, а об оппозиции Христа. И это не человек, а земной повелитель. Можно понять, что Антихрист – это Сатана, что уж совсем необычно. Волхвы выдают вовсе не языческую, а дуалистическую – богомильскую – концепцию генезиса, согласно которой «сотворил дьявол человека, а бог душу в него вложил». К этому добавляется история о возникновении человека из «ветошки», которой, вспотев, бог отерся в бане. П. И. Мельников-Печерский в «Очерках мордвы», опубликованных в 1867 г., упомянул о существовании похожего мордовского мифа. Сотворить гоминида взялись два божества – Чам-Пас и Шайтан, – которых порой интерпретируют противостоящими добром и злом, хотя Шайтан (черт) в данном случае – явно заимствованное у мусульман имя. Этот второй бог-злодей вынужден был украсть у первого полотенце, чтобы, протерев им эмбрион, придать ему образ и себеподобие. Кроме того, божества договорились о «разделе» человека после смерти: душа – на небо к Чам-Пасу, а тело – под землю к Шайтану[55].

На мордовском материале Мельников обнаружил и традицию, напоминающую ритуал извлечения снеди из спины женщин. Во время подготовки к языческим жертвоприношениям особые выборные обходили селян и собирали съедобные продукты. Этот обряд называли «сбор на моляны». Он предполагал, что, когда выборные приходят в дом, их встречает стоя спиной к входу обнаженная по пояс хозяйка, перебросив через плечо мешочки с едой (мука, мед, яйца и проч.). Сборщики отрезали мешочки, укалывая женщину ритуальным ножом в плечо и спину[56].

Эти наблюдения позволяли некоторым специалистам предположить, что волхвы, описанные в 1071 г., были близки финно-угорскому изводу язычества, отразившемуся в позднейших мордовских сказаниях. Но легенды и основанные на них ритуалы, скорее всего, не носили этнического характера и мигрировали по другим законам. У зороастрийцев, например, тоже есть сказка об орошении по2том или даже рождении из пота Творца (Ормузда) первочеловека Гайомарта для противостояния Сатане (Ахриману)[57]. Магические функции пота учитывались в мистических ритуалах, обнаруженных этнографами на русском материале. Заговор с поминанием «Сатаны Сатановича» предполагал присутствие хлеба, на который выжимали пот, собранный в бане ветошью[58]. Бес примитивен и прост, набор его искусов ограничен. Совсем нередко он действует по шаблону, а кроме того, заставляет нас размышлять о материальных связях в то время, когда эти связи духовные. Волхвы из летописи вовсе не обязательно мордвины или даже обобщенно финно-угорского происхождения. Вообще-то, про них сказано, что они «из Ярославля», а выдают их «белозерцы». И говорят они на одном языке с Яном Вышатичем. Нет никаких оснований предполагать их этническую и культурную обособленность. Наоборот, они знают свои права, требуют суда князя и вообще уверены в себе. Это чиновник вынужден хитрить, чтоб усмирить разгулявшихся бесов. Книжник зафиксировал его подвиг. В конце концов он не допустил опасных колдунов к князю, на которого они рассчитывали произвести впечатление. Святослав, кстати, вскоре, в 1076 г. погиб – в расцвете сил в 49 лет «от резания желвака», как записал летописец. Какой-то знахарь сделал ему неудачную операцию. Опять бесы вмешались?

Историю про волхвов мы узнаем из пересказа монаха-христианина, который слышал ее от воеводы Яна, который пытался оправдать свои действия. Поэтому нельзя быть совершенно уверенными, что вера волхвов описана точно. Из имеющихся данных получается, что два манихея-проповедника изобличали ведьм, испортивших урожай. Они определяли их из числа «знатных» – в летописи сказано «лучших жен». Высказывалось мнение, что речь про пожилых, старых. Однако, скорее всего, речь о статусе, а не возрасте. И вовсе не обязательно, чтоб в каждом поселении их было много, – вполне достаточно и логично выделить одну. Ведьму приводили к волхвам, которые извлекали из нее сокрытое – из того места на теле, которое нельзя было счесть срамным или недостойным, – «за плечами». Там обнаруживалось «жито» (зерно? мука?), рыба или белка. Напоминает, конечно, фокусы хилеров, но со смертельным исходом. Сказано, что потом «многих жен убивали, а имущество их забирали себе», то есть ритуал был только началом акции, которая завершалась смертью и ограблением. Это уже вполне языческие представления, что виновника народных бедствий нужно обобрать, а его имущество разделить и раздать. В данном случае, однако, все присвоили волхвы, что совсем не характерно для служителей культа. Скорее всего, где-то в этих свидетельствах содержится неточность, поскольку сочетаются слишком нехарактерные действия. Но для летописца все ясно, и он резюмирует:

«Такова-то бесовская сила, и обличие их, и слабость. Тем-то они и прельщают людей, что велят им рассказывать видения, являющиеся им, нетвердым в вере, одним во сне, а другим в наваждении, и так волхвуют научением бесовским. Больше же всего через жен бесовские волхвования бывают, ибо искони бес женщину прельстил, она же мужчину, потому и в наши дни много волхвуют женщины чародейством, и отравою, и иными бесовскими кознями. Но и мужчины, нестойкие в вере, бывают прельщаемы бесами. Как это было и в прежние времена, при апостолах был Симон Волхв, который заставлял волшебством собак говорить по-человечески и сам оборачивался то старым, то молодым или кого-нибудь превращал в иной образ, в наваждении. Так творили Ананий и Мамврий: они волхвованием чудеса творили, противоборствуя Моисею, но вскоре уже ничего не могли сделать, равное ему; так и Куноп напускал наваждение бесовское, будто по водам ходит, и иные наваждения делал, бесом прельщаем, на погибель себе и другим».

С одной стороны, перед вами некая реальность, а с другой стороны, это лишь мечтание, наваждение, отражение чуждого мира. Этот мир точно существует, но он чужой – не наш, его посещение – грех, искушение, порок, обман. Там нечего делать и только смерть. Бесовская рекламная кампания – сеть для слабодушных. Особенно жен, склонных к воображениям и эмоциям. Но мужи тоже в зоне риска. И примеров тому множество. Летописец поминает первым делом Симона Волхва – первого гностика, летавшего на глазах у императора и падшего лишь по молитве апостола Петра. Ученики Христа наделены были правом изгонять бесов постом и молитвой – некоторым удавалось.

Летописец поминает еще египетских магов Анания и Мамврия, соперничавших с Моисеем (Исх. 6:11–12, 22; 8: 7, 18 и т. д.), хотя по именам их знают только апокрифы. Чародей Куноп (Киноп) известен по Житию Иоанна Богослова. Одержимый бесами, он творил чудеса на острове Патмос, куда был сослан апостол. Иоанн изобличил Кунопа, и того поглотило море. Люди верили в магию язычника, но потом апостол выправил благочестие исцелениями и чудесами. Жителям Патмоса повезло познать и грех, и силу слова. В XI в. на Руси православные верующие хотели именно этого.

Тем не менее ясно, что в Ростовских землях и на Белоозере в те годы христианство еще не пустило корней. Более того, миссионеры зачастую рисковали жизнью, неся слово Божье. Составленное в середине XII в. Житие Св. Леонтия описывает ненастья, обрушившиеся на епископа, назначенного служить в Ростов в конце XI в. Он претерпел многочисленные поругания от язычников, а потом был убит. Исследователи сопоставляют это известие с описанным в ПВЛ под 1071 г. и датируют примерно тем временем. Впрочем, далее источники также упоминают присутствие язычников на Северо-Востоке. Уже под 1091 г. в летописи, кроме многочисленных небесных предзнаменований, отмечено, что «волхв объявился в Ростове и вскоре погиб». Для автора, возможно, включение этого известия в число других ненастий, указывающих на скорую беду, было обусловлено разъяснением кары Господней, выразившейся в следующие годы в нашествии кочевников. Однако речь таки о языческой активности.

Еще в той же статье 1071 г. записан рассказ о новгородце, который пришел «в землю Чудскую» и просил у тамошнего кудесника «волхвования», то есть предсказания. Тот «по обычаю своему начал призывать бесов в дом свой», но сначала ничего не вышло:

«Новгородец же сидел на пороге того дома, а кудесник лежал в оцепенении, и ударил им бес. И встав, сказал кудесник новгородцу: “Боги не смеют прийти – имеешь на себе нечто, чего они боятся”. Тот же вспомнил, что на нем крест, и, отойдя, повесил его вне дома того. Кудесник же начал вновь призывать бесов. Бесы же, тряся его, поведали то, ради чего пришел новгородец. Затем новгородец стал спрашивать кудесника: “Чего ради бесы боятся того, чей крест на себе мы носим?” Он же сказал: “Это знамение небесного Бога, которого наши боги боятся”. Новгородец же сказал: “А каковы боги ваши, где живут?” Кудесник же сказал: “Боги наши живут в безднах. Обличьем они черны, крылаты, имеют хвосты; взбираются же и под небо послушать ваших богов. Ваши ведь боги на небесах. Если кто умрет из ваших людей, то его возносят на небо, если же кто из наших умирает, его несут к нашим богам в бездну”».

Опять реконструирован несвойственный язычникам дуализм. Кажется, что летописец настойчиво хотел представить волхвов представителями религии-инверсии. Сюжет он подытожил: «Так ведь и есть: грешники в аду пребывают, ожидая муки вечной, а праведники в небесном жилище водворяются с ангелами». На самом деле, если речь об анимизме, то такого прямого сопоставления не получится.

Возможно, что рассказ несколько модифицирован при записи. Тем не менее описана обычная ситуация двоеверия: крещеный горожанин отправляется к местному чародею. Мешает только нательный крест – амулет чуждой силы в понимании язычника. Новгородец снимает крест, вешает его где-то «вне дома», вне сакральной территории – и тут же все встает на свои места: бесы получают свободу, кудесник начинает пророчествовать.

* * *

Первые поколения русских христиан прилагали большие усилия в бесхитростных проповедях против дьявольских хитростей. Они искали прямые параллели и указывали на проблемы буквально – без теологического флера. Летопись зафиксировала под 1074 г., как Феодосий Печерский поучал братию о сатанинских каверзах:

«Феодосий имел обычай с наступлением поста, в воскресенье на Масленой неделе вечером, по обычаю прощаясь со всей братией, поучать ее, как проводить время поста: в молитвах ночных и дневных, блюсти себя от помыслов скверных, от бесовского соблазна. “Бесы ведь, – говорил, – внушают черноризцам дурные помыслы, мысли лукавые, разжигая им желания, и тем нарушены бывают их молитвы; когда приходят такие мысли, следует отгонять их знамением крестным, говоря так: “Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас, аминь”». И еще надо воздерживаться от обильной пищи, ибо от многоядения и пития безмерного возрастают помыслы лукавые, от возросших же помыслов случается грех». «Поэтому, – говорил он, – противьтесь бесовскому действию и пронырству их, остерегайтесь лености и многого сна, бодрствуйте для церковного пения и для усвоения предания отеческого и чтения книжного; больше же всего подобает черноризцам иметь на устах псалмы Давидовы и ими прогонять бесовское уныние…»[59].

Монахи – воинство Христово. Они на передовой в борьбе со злом. И потому особенно хитры и настойчивы с ними бесы. Крест, понятно, обороняет, но бывают другие лазейки: помыслы, страсти, уныние. Сказания о Киево-Печерском монастыре и Патерик приводят многочисленные примеры. Примечателен рассказ о черноризце Исакии, который прежде был богатым торопецким купцом, а потом роздал имущество и закрылся в пещере под надзором преподобного Антония – около 1068 г. Вел строгую жизнь затворника, «облекся во власяницу, велел купить себе козла, содрать мешком его шкуру, и надел на власяницу, и обсохла на нем шкура сырая»; постился, была «пищей его просфора одна, и та через день, и воды в меру пил»; и молился, а каждый вечер пел псалмы Давыдовы до полуночи, отдавая поклоны. Так прошло семь лет. Однажды вечером присел он, устав от непрестанных молитвословий. Иссякшая свеча погасла, но вдруг Исакий был изумлен:

«Внезапно свет воссиял в пещере, как от солнца, точно глаза вынимая у человека. И подошли к нему двое юношей прекрасных, и блистали лица их, как солнце, и сказали ему: “Исакий, мы – ангелы, а там идет к тебе Христос с ангелами”. И, встав, Исакий увидел толпу, и лица их ярче солнца, а один среди них – от лица его сияние ярче всех. И сказали ему: “Это Христос, пади и поклонись ему”. Он же, не поняв бесовского наваждения, забыв перекреститься, встал и поклонился, точно Христу, бесовскому делу. Бесы же закричали: “Наш ты, Исакий, уже!” И, введя его в кельицу, посадили и стали сами рассаживаться вокруг него – полна ими келья его и весь проход пещерный. И сказал один из бесов, называемый Христом: “Возьмите сопели, бубны и гусли и играйте, пусть нам Исакий спляшет”. И грянули бесы в сопели, и в гусли, и в бубны, и стали им забавляться. И утомив его, оставили его еле живого и ушли, так надругавшись над ним»[60].

Монах чудом не погиб, но потом собрался с силами. Три года шла его «война» с бесами, но в итоге он «победил бесов, как мух, ставя ни во что их запугивания и наваждения». Исакий говорил им: «Хоть вы меня когда-то и прельстили в пещере, потому что не знал я козней ваших и лукавства, ныне же со мною Господь Иисус Христос и Бог наш и молитва отца моего Феодосия, надеюсь на Христа и одержу победу над вами».

«Много раз бесы пакостили ему и говорили: “Наш ты, поклонился нашему старейшине и нам”. Он же говорил: “Ваш старейшина антихрист, а вы – бесы”. И осенял лицо свое крестным знамением, и оттого исчезали. Иногда же вновь приходили к нему ночью, пугая его видением, будто идет много народа с мотыгами и кирками, говоря: “Раскопаем пещеру эту и засыплем его здесь”. Иные же говорили: “Беги, Исакий, хотят тебя засыпать”. Он же говорил им: “Если б вы были люди, то днем пришли бы, а вы – тьма, и во тьме ходите, и тьма вас поглотит”. И осенял себя крестным знамением, и они исчезали. Другой раз пугали его то в образе медведя, то лютого зверя, то вола, то вползали к нему змеями, или жабами, или мышами и всякими гадами. И не могли ему ничего сделать и сказали ему: “Исакий! Победил ты нас”. Он же сказал: “Когда-то вы победили меня, приняв образ Иисуса Христа и ангелов, но недостойны были вы того образа, а теперь по-настоящему являетесь в образе зверином и скотском и в виде змей и гадов, какие вы и есть на самом деле: скверные и злые на вид». И тотчас пострадали от него бесы, и с тех пор не было ему пакости от бесов”»[61].

Это история успеха, но, конечно, так случалось не со всеми. Некоторых захватывали демоны не на мгновение или час, а на полный срок. Бесы лезли буквально в каждую щель и прикидывались кем угодно. Один из современников Исакия, старец Матвей, рассказывал, как «однажды, когда он стоял в церкви на месте своем, поднял глаза, обвел ими братию, которая стояла и пела по обеим сторонам на клиросе, и увидел обходившего их беса, в образе поляка, в плаще, несшего под полою цветок, который называется лепок».

Лепок – это ясменник (Asperula), травянистое растение с маленькими белыми цветками, душистое, медоносное. Его иногда называли «смолка» или «сывороточный». Очень широко распространено, но за свою пахучесть и вязкость сродни дурману, мареву мечтаний. Ну а лях – поляк – вечная оппозиция, особенно сходен бесовскому образу, подозрителен и страстен. Уже в XI в. он выступал антонимом православного русского, захватчиком, интервентом, поддерживающим оппозицию – то князя Святополка Окаянного, то Изяслава Ярославича, союзника папистов. Казалось, что поляки всегда против истины, а потому легко населяются бесами. Они – гнездо искушений. Вот и тогда в видениях черноризца:

«Обходя братию, бес [поляк] вынимал из-под полы цветок и бросал его на кого-нибудь; если прилипал цветок к кому-нибудь из поющих братьев, тот, немного постояв, с расслабленным умом, придумав предлог, выходил из церкви, шел в келью и засыпал, и не возвращался в церковь до конца службы; если же бросал цветок на другого и к тому не прилипал цветок, тот оставался стоять крепко на службе, пока не отпоют утреню, и тогда уже шел в келью свою»[62].

Сладким обонянием лях помечал склонных к искусу. Много ли изменилось с тех лет?

* * *

Сложнее бесам было с русскими правителями. Не только крест хранил их, но молитвы священнослужителей и правоверного люда. Под упомянутым 1071 годом летописец изложил ситуацию встречи с язычниками новгородского князя Глеба Святославича.

Явился волхв, который стал представляться людям «богом», и многие ему поверили, «чуть ли не весь город». Он заявлял: «Все знаю наперед, что случится». И уверял, «хуля веру христианскую», что перейдет Волхов «перед всеми». Форменный второй Симон и Куноп. И случилась в городе смута. Все поверили волхву, выступив против епископа, возжелав ему погибели. Но архиерей не растерялся. Взяв крест и облачившись в ризы, он без уныния вышел к народу, сказав:

«Кто хочет верить волхву, пусть идет за ним, кто же верует богу, пусть идет ко мне».

Люди разделились на две неравные части: «князь Глеб и дружина его стали около епископа, а люди все пошли к волхву». Начался мятеж. В какой-то момент Глеб, спрятав под плащ топор, «подошел к волхву и спросил: “Знаешь ли, что завтра случится и что сегодня до вечера?” Тот ответил: “Знаю все”. Глеб продолжил: “А знаешь ли, что будет с тобою сегодня?” Тот ответил: “Чудеса великие сотворю”».

Тогда Глеб выхватил топор и зарубил кудесника. Люди тотчас разошлись. История напоминает события на Белоозере, рассказанные Яном Вышатичем. Уличенный в ложном пророчестве оракул оказывается умерщвлен. «Так погиб он телом, а душою предался дьяволу», – резюмирует летописец. Бесы сыграли с ним злую шутку. Хотел он тщиться властью в этом мире, но оказался предан и наказан силой господней на вечное рабство в аду дьявольском. А власть только у правителя православного.

В первобытных обществах нередко встречались представления, когда ответственность за природные ненастья несет вождь. Он мог быть свергнут, наказан или даже убит. В свое время И. Я. Фроянов даже предлагал в таком ключе интерпретировать народные волнения в древнерусских городах. Подобная ответственность возлагалась общинниками не только на светских, но и на духовных лидеров. У язычников это были одни и те же, а вот у христиан сложнее. Тем не менее миссионеры могли пострадать именно в связи с этим. Если они чем-то выделялись, то это могли счесть колдовством их бога. В Торейде в Ливонии в конце XII в. так случилось с монахом Теодорихом, который прибыл туда проповедовать. Хронист Генрих Латвийский сообщает об этом:

«Ливы из Торейды решили принести его [Теодориха] в жертву своим богам, потому что жатва у него была обильнее, а на их полях погибла затопленная дождями. Собрался народ, решили узнать гаданием волю богов о жертвоприношении. Кладут копье, конь ступает [через него] и волею божьей ставит раньше ногу, почитаемую ногой жизни; брат устами читает молитвы, руками благословляет. Кудесник говорит, что на спине коня сидит христианский бог и направляет ногу коня, а потому нужно обтереть спину коня, чтобы сбросить бога. Когда это было сделано, а конь опять, как и в первый раз, ступил раньше ногою жизни, брату Теодориху жизнь сохранили»[63].

Дожди побили урожай, а на участке миссионера он сохранился. Простодушные признали это христианским чародейством. Потом они гадали, но языческое гадание указало, что убивать монаха нельзя. Шаман даже видел ангела на крупе коня. Понятно, что провидением руководил Господь благодаря благочестивой молитве. Но это важный пример того, как можно не распознать божественный промысел за такой забавой, как жребий.

Владимир Мономах в своем «Поучении детям» вполне серьезно рекомендовал использовать гадание на Псалтыри, когда ответ обнаруживается в первой попавшейся строчке на случайно открытой странице. Но это, конечно, не всегда так и злоупотреблять не следует. Теодориху повезло по молитве, князю Владимиру – по богоизбранности, а каждый ли таков? Не стоит рисковать: на лошадь может и бес вскочить.

Темы, осуждающие всякие формы волшебства, регулярно возникали в княжеских изборниках, антологиях святоотеческих и нравоучительных текстов, например, в сохранившихся изборниках 1073-го и 1076 гг. В первом осуждается «волхвание волшьбы» и чародейство с имитацией чудес. Во втором представлен перевод архаичного текста вопросов-ответов Афанасия Александрийского и Анастасия Синаита, где в том числе речь идет о возможности «чародея» изгонять из человека бесов. Ответ дан в согласии с Евангелием: не может сатана сатану изгонять. Там же вопрос о молитве, которой «более всего боятся бесы и дьявол»[64].

Возвращаясь к подвигу князя Глеба, убившего волхва в 1071 г., следует упомянуть, что вскоре он погиб – в 1078 году был убит где-то в Заволочье, в глубоком языческом захолустье. Исследователи нередко находят взаимосвязь между известиями о его деятельности и полагают, что смерть князя связана с излишним миссионерским рвением. Хотя, конечно, в условиях постоянных бесовских атак это не удивительно. Борьба шла повсеместно, жертвы случались часто.

Известно, что в 1092 г. в Полоцке, где правил князь-чародей Всеслав, случилось нашествие бесов. Только чудом горожане выжили:

«Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан».

В тот год много ненастий обрушилось на русскую землю: голод, война, эпидемии, «засуха была, так что пересохла земля, и многие леса возгорались сами и болота; и много знамений было по земле; и рать великая была от половцев и отовсюду». «В те же времена многие люди умирали от различных недугов, так что говорили продающие гробы, что “продали мы гробов от Филиппова дня до мясопуста семь тысяч”»[65]. Это был 6600 год от сотворения мира, 1092-й от Рождества Христова, хотя кто ж знает, сколько нам отмерено – срок только Господу ведом. В тот раз справились молитвами Святых отца и праведников, но впереди были новые испытания.

* * *

Арабский путешественник из Андалусии Абу Хамид ал-Гарнати, посетивший Киев в 1150–1153 гг., писал про русских:

«Мне рассказывали о них, что у них каждые десять лет становится много колдовства, а вредят им их женщины из старух колдуний. Тогда они хватают всех старух в своей стране, связывают им руки и ноги и бросают в реку: ту старуху, которая тонет, оставляют и знают, что она не колдунья, а которая остается поверх воды – сжигают на огне»[66].

Это, конечно, слух, но христианство полностью утвердилось на Руси лишь к началу XIII века. Только в эти годы появляются свидетельства о проповеднической активности русских, осознающих себя совсем не прозелитами. В 1210 году князь Мстислав Новгородский, захватив эстонский Оденпе (ныне Отепя), грозится крестить местных жителей. А в 1227-м князь Ярослав Всеволодович отправляет суздальских попов крестить Карелию. В том же 1227 году в Новгороде сжигают 4 волхвов, обвиненных в колдовских наговорах («потворах»). Известие о такой форме казни уникально для русских источников, хотя иноземцы, судя по всему, слышали о чем-то подобном ранее. Костер явно свидетельствует о поисках сакрального очищения, то есть предполагает духовную вину. Впрочем, летописец там же пометил неуверенность в справедливости обвинений – «а то бог весть». Православный монах чувствовал необычность происходящего.

Отношение к язычеству уже изменилось – оно стало чуждым. Тем не менее жители таких соседних с Русью областей, как Ижорская земля, в 1240 году еще полностью оставались идолопоклонниками, как об этом свидетельствует «Житие Александра Невского»: новгородцев о прибытии шведских захватчиков известил ижорский старейшина Пелгусий, который «живяше посреди рода своего, погана суща» (народа своего, бывшего язычниками). О необходимости крещения ижорцев шведы писали еще в XIV веке.

Заметное влияние на религиозные устои оказало монгольское нашествие. Прервались церковные связи, многие священники погибли, храмы оказались в запустении, паства разорена. Монголы первоначально сами немного опасались «русского бога». На первые переговоры с русскими Батый отправил «жену чародеицу и два мужа с нею». Это было посольство к Рязанским князьям. Оно потребовало «десятины во всем: во князех и в людех и в конех, десятое в белых, десятое в вороных, десятое в бурых, десятое в рыжих, десятое в пегих»[67]. Замысловатое перечисление конских мастей, очевидно, тоже имело знаковый смысл, так и не разгаданный благочестивыми рязанцами, которые просто переправили бесовских дипломатов дальше в столицу, во Владимир, к великому князю Юрию. Там их следы затерялись. Но сатанинский молох прокатился тогда по Руси от запада до востока, умылись кровью монгольских бесчинств и слезами духовных треклятий.

* * *

В 1204 г. Константинополь был захвачен папистами и образована Латинская империя. В городе и стране начал заправлять архиерей из католиков. Православного патриарха изгнали. Он перебрался в Никею, где его сан вскоре стал предметом интриг местного правителя. Молитвенное единство было поколеблено, духовное лидерство тоже, но иерархические связи сохранились. Хотя пастырское оскудение не обошло Руси. В ходе монгольского нашествия 1237–1241 гг. умер киевский митрополит Иосиф. Много лет кафедра оставалась вакантной. Лишь в 1246 г. Кирилл (ум. 1281 г.), выдвинувшийся при дворе Даниила Галицкого, отправился в Никею для рукоположения. Став русским митрополитом, Кирилл не смог остаться в своей столице Киеве. Притеснения новых властителей Юга вскоре вынудили его перебраться на Северо-Восток. С 1251 г. он проживал во Владимире-Залесском, став близким сподвижником великого князя Александра Ярославича Невского и его потомков, раздувая свет правоверия, притухший в других частях Европы. С его деятельностью связаны восстановление разрушенных храмов, сбор и умирение жителей, крещение новых народов. В 1256 г. Кирилл сопровождал князя Александра в походе на емь (тавастов), в Финляндию. Это было зимнее предприятие, когда воины преодолевали расстояния на лыжах и по льду. Митрополит следовал за ними до Копорья, где остался ожидать успеха предприятия. За всю предшествующую историю Русской Церкви это самая северная географическая точка, достигнутая первосвященником. Очевидно, кампания была связана с миссионерскими акциями – крещением води, ижорцев и карел. Позднее в 1261 г. Кирилл стал основателем первой христианской епархии в монгольской столице Сарае. Эти дикие кочевники, побуждаемые бесами в своих бесчинствах, зверствовали в верховьях Волги и Днепра в 1237 г., а менее чем через четверть века благодаря упорству русской веры призвали к себе православных проповедников, способных выжечь крестом птенцов сатанинского зла. С деятельностью Кирилла связывают также ряд литературных творений, в частности жизнеописание Даниила Галицкого и житие Александра Невского. Уделял он внимание и порядку в каноническом церковном праве. При нем произвели новый перевод греческого Номоканона, привезенного из Болгарии.

В 1274 г. во Владимире митрополит Кирилл созвал церковный собор, основные определения которого сохранились в соответствующей грамоте. Особое внимание собрание архиереев уделило симонии – продаже священнических приходов с доходами. Судя по всему, вскоре после монгольского нашествия эта проблема была острой. Святые отцы потребовали расследовать все случаи назначения попов, дьяконов и вообще клириков, всех перепроверить, поскольку туда мог проникнуть не только невежда и мздоимец, но даже «чародеец», что беспримерно опасно[68]. Кроме того, в некоторых регионах тогда расцвело обращение к языческим ритуалам – бесовские забавы на фоне уныния: «Еще узнали, что бесовских держитесь обычаев треклятых эллин, в божественные праздники позоры некие бесовские творите: со свистанием и с кличем и воплем созывают некие скаредные пьяницы, и бьются дрекольем до самой смерти, и сдирают с побитых порты. На укоризну это случается Божиим праздникам и на досаждение Божиим церквам»[69].

Специальными правилами митрополит вынужден был ограничивать обряды, за которыми кроме безобидной традиции просматривались козни нечистого: «И то слышали: в пределах новгородских невест водят к воде. И ныне не велим тому так быть; аще ли [кто будет такое совершать], то проклинать повелеваем»[70].

Также «слышали: в субботу вечером сбираются вкупе мужи и жены, играют и пляшут бесстыдно, и скверну деют в ночь святого воскресенья, яко Дионисов праздник празднуют нечестивые эллины, вкупе мужи и жены, яко и кони взыскают и ржут, и скверну деют»[71].

Участников нечестивых акций полагалось переубедить, а упорствующих проклинать. Сами эти два последних правила (№ 7–8) не зафиксированы в древнейших списках – только не ранее конца XV в. (списки соловецкий 1493 г., чудовский 1499 г. и др.), когда вполне могли подвергнуться редактированию. Отсюда ссылки на «Дионисов праздник», то есть вакханалию, что вполне соответствует современной терминологии. И подтверждает, что проблема не была решена ни в XIII в., ни позднее.

* * *

Митрополит Кирилл радел за привлечение деятельных пастырей. Так он в 1274 г., в год церковного собора, вывел из Киева архимандрита Печерского монастыря Серапиона и назначил его епископом Владимирским. Полагают, что игуменствовал Серапион четверть века с 1249 г., а вот на Северо-Востоке прожил недолго. О его смерти летопись сообщает под 1275 г., помечая «бе же зело учителей и книжен». Это запись сохранилась в источниках XV в., когда епископу стали приписывать пять текстов поучений. Четыре из них были подписаны именем Серапион в одном из древнейших четьих сборников – «Златой чепи» XIV в., сохранившемся в библиотеке Троице-Сергиевой лавры. Пятое – «Слово блаженного Серапиона о маловерии» – известно лишь в составе сборника XV в. Из этих пяти сочинений два посвящено волхвованию и чародейству.

Прежде всего, это четвертое поучение, зафиксированное в списке XIV в.: «Краткое время радовался я за вас, дети мои… Но вы еще языческих обычаев держитесь: в колдовство верите, и в огне сжигаете невинных людей, и тем насылаете на всю общину и город убийство; если же кто и не причастен к убийству, но мысленно с тем согласился, сам стал убийцей; или, если мог помочь и не помог – тот сам убить повелел. Из книг каких иль писаний вы слышали, будто от колдовства на земле наступает голод или что колдовством хлеба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда сжигаете их? Молитесь вы колдунам, и чтите их, и жертвы приносите им – пусть правят общиной, ниспустят дожди, тепло принесут, земле плодить повелят! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но у латинян тоже – колдуны ль так устроили? А не Бог ли правит своим твореньем, как хочет, нас за грехи казня? Видел и я в Божественных книгах, что чародейки и чародеи с помощью бесов влияют на род людской и на скот – могут его уничтожить; над теми вершат, а им – верят! Если Бог допустит, то бесы вершат, попускает же Бог лишь тем, кто боится их, а кто веру крепкую держит в Бога – над тем чародеи не властны! В печаль я впал от ваших безумств; молю вас, откажитесь от поганских действий. Если хотите очистить город от неверных людей, я этому рад: очищайте, как Давид, царь и пророк, истребляя в граде Иерусалиме всех творящих беззаконие – тех убиеньем, других же заточеньем, иных темницами, но всегда град Господень от грехов очищал он. Кто же из вас таким был судьей, как Давид? Тот страхом Божиим судил, видел Духом Святым и по правде ответ свой давал. Вы же, как можете вы осуждать на смерть, если сами страстей преисполнены? И по правде не судите: иной по вражде это делает, другой – желая той горестной прибыли, третий – по недостатку ума; хотел бы убить да ограбить, а что и кого убивать – того и не знает! Божьи законы повелевают лишь при многих свидетелях осудить на смерть человека. Вы же только в воде доказательства видите и говорите: “Если начнет утопать – невиновна, коль поплывет – то колдунья!” Не может ли дьявол, видя ваше маловерье, ее поддержать, чтоб не утонула, чтобы и вас вовлечь в душегубство; как же, отринув свидетельство человека, создание Бога, идете к бездушной стихии, к воде, чтобы принять доказательства, Богу во гнев? Наверно, слыхали и вы, что от Бога бедствия на землю ниспосланы с самых древних времен: еще до потопа – на гигантов огнем, при потопе – водою, в Содоме – серой, во времена фараона – десятью казнями, в Ханаане – шершнями и огненным камнем с небес; при судьях – войной, при Давиде – мором, при Тите – плененьем, потом сотрясеньем земли и разрушением града. А в нашем народе чего не видали мы? Войны, голод, и мор, и трясенье земли, и, наконец, – то, что отданы мы иноземцам не только на смерть и на плен, но и в горькое рабство. Это же все нисходит от Бога, и этим нам он спасенье творит. А теперь, умоляю вас, покайтесь в прежнем безумье, перестаньте быть тростником, колеблемым ветром. А если услышите некие басни людские, к Божественным книгам стремитесь, чтоб враг наш, дьявол, увидев ваш разум и твердую душу, не смог подтолкнуть вас на грех, но, посрамленный, убрался»[72].

Серапион Владимирский восстает против традиции сожжения колдунов. Он возмущен распространением языческих суеверий, когда во всем видят руку чародея – и в неурожае, и в непогоде. Но ведь это не только на Руси непогода. В Европе тоже, и там те же колдуны? Чародейство описано в «Божественных книгах», и это бесовство, но действует оно только на тех, «кто их боится». «Кто веру крепкую держит в Бога», тому колдовство не страшно, нет на то божьего попущения. И никак нельзя убивать людей без надлежащего расследования, а просто по дурацкому испытанию водой: утонул – чист, всплыл – кудесник.

«Бездушная стихия» разве может человека заменить? Наоборот, только в искус ввести, поскольку дьяволу с ней легче играть. Если кто думает, что «не причастен к убийству, но мысленно с тем согласился, сам стал убийцей». На смерть осудить можно только «при многих свидетелях». И помнить, что все ненастья – испытания во спасение.

Серапион видит верующих, заполняющих церкви, и страдает из-за их слабоверия, легкости, с которой дьявол расхищает их души. О том и проповедь.

Пятое поучение – «Слово о маловерии» – в заметной степени повторяет те же мотивы и даже текст четвертого:

«Обычай поганский взяли: кудесникам верите и сжигаете на огне неповинных людей. Где вы найдете в Писанье, что люди властны над урожаем иль голодом? Могут подать или дождь, или жару? О неразумные! Все Бог сотворяет, как хочет… О маловерные! Видя гнев Божий, решаете: если кто висельника или утопленника похоронил – чтобы не пострадать самим, вырываете снова. О, безумие злое! О, маловерье! Насколько мы зла преисполнены и в том не раскаемся! Потоп был при Ное не за повешенного, не за утопленного, но за людские неправды, как и прочие кары бесчисленные. Город Диррахий четыре года стоял, морем затоплен, и ныне в море лежит. В Польше от обилья дождя шестьсот человек утонуло, а двести других еще в Перемышле утонуло, и голод был четыре года. И все это было уж в наше время за наши грехи! О люди! Это ли ваше раскаянье? Тем ли Бога умолите, что утопленника или удавленника выроете? Этим ли Божию кару хотите ослабить? Лучше, братья, отстанем от злого, прекратим все злодеянья: разбой, грабеж, пьянство, прелюбодейства, скупость, корысть, обиды, воровство, лжесвидетельства, гнев, ярость, злопамятство, ложь, клевету, ростовщичество… Распоряжаетесь Божьим созданием, но о безумье своем почему не скорбите? Даже язычники, Божьего слова не зная, не убивают единоверцев своих, не грабят, не обвиняют, не клевещут, не крадут, не зарятся на чужое; никакой язычник не продаст своего брата, но если кого-то постигнет беда – выкупят его и на жизнь дадут ему, а то, что найдут на торгу, всем покажут; мы же считаем себя верными, во имя Божье крещенными и, заповедь Божию зная, неправды всегда преисполнены, и зависти, и немилосердья: братьев своих грабим и убиваем, язычникам их продаем; доносам, завистью, если бы можно, так съели б друг друга, – но Бог охраняет!»[73]

Все во зло – что верить кудесникам, что сжигать их. А вот особо «злой обычай» – вырывать захороненных «висельников или утопленников». Дескать, думают люди, что это им вредит, а потому трупы из земли изымают и выбрасывают. Но ненастья не из-за размещения мертвых телес происходят – а из-за «людской неправды». А казнить своих единоверцев совсем непотребно. Даже язычники своих не убивают – поддерживают, помогают.

Серапион никак не против казни реальных преступников и сатанистов, но настаивает, чтоб уличали их надежно. Главный критерий, конечно, не способность плавать, а исповедь – признание, которое только священник может понять. Серапиона иногда называют первым русским инквизитором, в связи с тем, что он, понимая реальность колдовства, описал критерии его выявления. Но это лишь штамп. Он сделал определенные подсказки для церковных судов, но никакой инквизиции на Руси никогда не было.

Священники же прежде всего заботились о благополучии прихожан – их вере как защите от дьявольских каверз. Вовсе не о наказании заблудших и расслабившихся. В посланиях митрополита Фотия, направленных в Новгород и Псков в 1410 г., помечено: «Также учите их, чтобы басней не слушали, лихих баб не принимали, ни узлов, ни примолвлениа, ни зелья, ни вороженья или чего такова, занеже с того гнев Божий приходит; и где таковые лихие бабы находятся, учите их, чтобы престали и каялись бы, а не будут слушать, не благословляйте их и крестьянам заказывайте, чтобы их не держали межу себя нигде, гнали бы их от себя, а сами бы от них бегали, аки от нечистоты. А кто не будет вас слушать, и вы тех такоже от церкви отлучайте»[74].

Кроме широкого распространения влияния ведьм – «лихих баб» на северо-западе Руси митрополит Фотий порицал такую традицию, как сквернословие: «А еще учите своих детей духовных, чтобы престали от скверных словес неподобных, чтоб лаять именем отцевым и материным, занеже того во крестьянах нигде нет»[75]. В этом контексте русский мат – мелкий грех, щелка, через которую бесы проникают в душу. Ругающийся думает, что под защитой креста, а на деле сам призывает нечистого, своими же устами – справится ли крест?

Обращал Фотий внимание также на ранние браки: «Еще чтоб не венчали девок меньше 12 лет, но венчайте, как на 13 лето поступит»[76]. Детородный возраст девочки может настать ранее 12 лет, но священник не должен с этим разбираться, чтоб бабки приходили и трясли перед ним кровавыми тряпками. Его дело – господню волю транслировать, а не в физиологию вникать. В 13 лет все девочки обычно уже оформились, и греха в том нет, если к мужу она уходит. Сейчас закон устанавливает брачный возраст в 18 лет, а все, что прежде, называет развратом. Этот парадокс советского времени не всегда можно назвать забавным. Казалось бы, разврат – это вне брака, но брак-то запрещен. В итоге – сплошной искус. В самом важном для становления человека возрасте его подвергают тяжелому и бессмысленному испытанию, которое упирается в светские предписания эпохи торжества сатанистов. Тяжелые времена случались не только в XV в.

* * *

Тексты Фотия были популярны у современников. На их основе создавали и другие наставления священникам, среди которых: «А ворожей бы баб, ни мужиков колдунов не было у вас никого в приходе; а у кого в приходе есть, и вы мне скажите; а кто не скажет, а выму, ино священника отлучу, а бабу или мужика колдуна выдам прикащиком, и они казнят градским законом»[77].

Согласно неписаным «градским законам» ведьм – «лихих баб» – в начале XV в. в Новгороде и Пскове сжигали. Не чтя увещеваний Серапиона, с колдунами связывали недороды и прочие ненастья. Летопись нечасто фиксирует такие почти обиходные события. Но крупные дела отмечены.

Так, в 1411 г. «псковичи сожгли 12 жонок вещих»[78]. Массовая казнь прорицательниц случилась на фоне политических неурядиц общины. В том году горожане сменили князя. Точный повод нам неизвестен. Сообщение сохранилось лишь в одном из списков Псковской летописи и выглядит глухим – лишенным каких-либо пояснений. По другим летописям известно, что в том году случился церковный конфликт между псковским клиром и новгородским владыкой Иваном. Последний накануне Великого Поста прислал в Псков протопопа Тимофея «на попах подъезд брать». Псковичи не согласились с нововведением – запретили обеспечивать бесплатный проезд для священников («псковичи не повелеша попом давати подъезда»). В Новгород отправили ответ: «Коли Бог даст, будет сам владыка во Пскове, тогда возьмет подъезд свой чист, как пошло о прежних по старине»[79].

Вплоть до учреждения Патриаршества в 1589 г. в Пскове не было своего епископа – регион был частью новгородской епархии. По церковным канонам это нельзя назвать справедливым. Крупная независимая община обязательно должна иметь своего архипастыря, а не посылать за сотни километров за благословением. Но традиция брала свое. И новгородские владыки никак не хотели упускать духовного водительства, что признавал и митрополит. Судя по всему, речь шла в том числе о распределении доходов – как в случае с подводами для попов. Псковичи сопротивлялись, давали знать о своих правах. В 1411 г. между Новгородом и Псковом происходили трения. Скорее всего, суд над ведьмами был по общинным псковским правилам – без участия столичных экспертов. Выявили ведьм и сожгли. В сочетании с посланиями Фотия ясно, что такое происходило нередко. Даже в Москве знали о распространении колдовских практик в тех землях. Впрочем, в центральных областях страны ситуация была ненамного лучше.

* * *

К концу XIV в. бесовские атаки участились. Это накладывалось на эсхатологические ожидания. Митрополит Киприан (1389–1406) писал игумену Афанасию: «ныне же есть последнее время и летом скончание приходит, и конец веку сему; бес же вельми рыкает, хотя всех поглотить, по небрежению и лености нашей»[80].

Москве тогда посчастливилось иметь во главе Церкви святого. Потому, может быть, и отсрочил Господь конец света. Киприан являл особую строгость в святительских вопросах, за которые в 1401 г. даже арестовал того самого новгородского архиепископа Ивана, который лихоимствовал над псковичами. В своих посланиях митрополит был озабочен обилием бесноватых, среди которых могли встречаться настоящие слуги дьявола и ведьмы. Особенно греховно было причащать таковых, о чем он специально указал: «Об имущих же дух лукавый, не годится таковым давать причастия, якоже святая правила указают нам; аще бо кто не крещен, таковою болезнью одержим, не приять его к святому крещению, пока болезнь престанет от него, также и о святом причащении. Суть бо таковы, иже на нов месяц емлят таковую болезнью, иные же дважды на месяц; и сего ради немощно таковым святого и животворящего тела Господня даяти: нечисти они суть, нечистым духом одержимы, грех ради неких»[81].

Киприан напоминал, что человек особенно беззащитен ночью, когда устал и расслаблен. Именно тогда чаще всего случаются соблазнения и дьявольщины всякие. Причиной может служить как личный порок – слабость или мудрствования, также сатанинская инициатива: «соблазнения во сне бывают от высокоумия, и от слабости телесной, и от зависти бесовской»[82]. В мечтаниях искусы особенно сильны. И через ложе они часто проникают. Эй, этимологи, неужели ложе и ложь однокоренные?

* * *

Позднейшая легенда сохранила историю о том, как уже один из первых московских князей подвергся сатанинской атаке на своем ложе через новую жену.

11 марта 1345 г. преставилась супруга князя Симеона Ивановича Анастасия, дочь великого князя литовского Гедимина. Горевал он недолго и уже летом того года сочетался браком с Евпраксией Федоровной, дочерью смоленского князя Федора Святославича. Выкупом за невесту стал город Волок (ныне Вышний Волочек). Однако уже зимой следующего года он с супругой расстался, вернув отцу. Древнейшие летописи сообщают об этих событиях сухо. В 6853 (1345) г. «женися князь великий Симеон у князя Феодора Святославича», а в 6854 (1346) – «тое же зимы князь великий Симеон отослал княгиню свою Еупраксию к отцу ея, к князю Федору Святославичю, в Волок»[83]. Считается, что датировка в источниках мартовская, то есть год начинается с 1 марта, а следовательно, венчание Симеона с Евпраксией относится к лету 1345 г., а развод к концу 1346 г.; прожили они вместе около полутора лет. Уже под 6855 (1347) г. известно, что Симеон женился в третий раз, приняв супругу из Твери, Марию, дочь убитого в Орде князя Александра Михайловича, сестру правящего тогда Всеволода Александровича.

Случай возвращения супруги отцу великим князем в русской истории уникален. Обычно неугодную жену отправляли в монастырь, если находили основания для развода, как Соломонию [Сабурову] у великого князя Василия III. Более того, в случае с Евпраксией ее чуть ли не сразу вновь выдали замуж – за князя Федора Константиновича Фоминского (ум. 1387 г.). Позднейшие родословные росписи указывают, что в этом браке она родила четырех детей, но умерла уже в 1348 г. Все это круг потомков последних смоленских князей. От старшей ветви их, к которой относился Федор Фоминский, пошли Травины, от средней – Карповы и Бокеевы, а от младшей – князья Козловские. Родословные списки Фоминских, составленные в самом начале XVI в., содержат разъяснение причин развода Симеона и Евпраксии:

«А как князь великий Семион Гордой женился у князя Федора у Святославича, и князь великий его призвал к собе, а дал ему в вотчину Волок со всем. А великую княгиню на свадьбе испортили, ляжет с великим князем, а она ся покажет великому князю мертвец. И князь великий великую княгиню отослал к отцу ее на Волок»[84].

В таком виде этот рассказ вошел позднее в книги Государева Родословца и Бархатную книгу, оформив устойчивую родовую легенду. Вообще-то, историки относятся к ней серьезно, поскольку никаких других объяснений беспрецедентного скоропалительного разрыва брака источники не предоставляют. Образ мертвеца интерпретируют как невероятную холодность и неподвижность женщины, оказавшейся на брачном ложе. Например, В. А. Кучкин связывает произошедшее с «фригидностью» Евпраксии и «плохим исполнением супружеских обязанностей»[85].

Вопрос бесплодия преобладает в других записях на эту тему. Однако составленный примерно тогда же, что родословец Фоминских, хронограф редакции 1512 г. представляет виновников с точностью до наоборот:

«В лето [6]853 князь великий Семен Иванович женился у князя Федора Смоленскаго и поя дщерь Еупраксию. И жил с нею два лета, и не бе им чад, и отослал ея и, преступив закон Божий, женился у великого князя Александра у Тверского. Занеже сам бысть неплоден, и от того не бысть ему чад. Не восхоте соблюдением закона Божиа и милостынею умалити Бога, но преступлениемъ закона восхоте получити желаемое, сего ради и не получи, точию грех себе приобрете»[86].

Выходит, что злой рок лишил князя Симеона наследника. На самом деле в других браках дети у него рождались, но умирали в младенчестве. Сам он в 1353 г. сошел от неведомой болезни в самом расцвете сил, прожив только 35 лет.

Исследователи полагают, что это была чума, «черная смерть», эпидемия которой захлестнула тогда Европу, но точных указаний на этот счет нет. Многие тогда умирали, но далеко не все.

Московский трон унаследовал его младший брат Иван, а старшая линия потомков Ивана Калиты пресеклась.

Итак, с одной стороны, фригидная Евпраксия, а с другой – бесплодный Симеон. В недавнем специальном исследовании на эту тему О. И. Хоруженко высказал предположение, что родословная роспись Фоминских «была составлена кем-то из Карповых», а легенда о «мертвеце» «должна была дискредитировать Травиных – представителей старшей ветви» смоленских князей: «Если ей следовать, то Травины не могли бы гордиться своим старшинством»[87]. Фоминские и Травины, таким образом, происходили от разведенной, а кроме того, околдованной княжны. В этом случае версия Хронографа 1512 г. должна служить оправданием для Травиных-Фоминских, то есть быть составленной в их среде.

По мнению Хоруженко, измышляя легенду о Евпраксии, Карповы использовали фольклорный материал о свадебном сглазе. Этнографы фиксируют, что в случае порчи новобрачный мог увидеть в своей избраннице волка, змею или медведицу, которая в свою очередь могла убежать в лес или скрыться под шкурой зверя. Хоруженко даже допускает, что в тексте первоначально было записано слово «медведь» с учетом выносных знаков, дефекты которых привели к прочтению слова как «мертвец». Предполагается, что в родословце переосмыслен свадебный обряд, закончившийся неудачным браком. Хотя даже сам исследователь отмечает, что первоначально никакого негативного оттенка в наименовании невесты «медведицей» или «косматой» не было. В Нижегородской области зафиксирована традиция венчания в меховой шубе, что предполагало примету «жить богато». Взаимодействие девушек с медведем вообще зачастую прочитывалось как намек на плодовитость, особенно в части рождения мальчиков[88]. В итоге, если в этой истории и есть фольклорный мотив, то сочетание его с медвежьей тематикой затруднительно.

Скорее всего, перед нами действительно намек на холодность княгини в брачных утехах. Насколько это позднейшая сказка или имеет основу в семейной истории – судить сложно. Другое дело, что для XVI в., особенно в эпоху Василия III, темы порчи, женского бесплодия и колдовства были очень востребованы, о чем мы будем говорить в следующей главе. Ясно, что их могли актуализовать или даже просто измыслить. Однако факт внезапного развода, трех браков и позднейшего прерывания династии налицо.

Новую, третью свадьбу Симеон вынужден был даже скрыть от митрополита, который, узнав, не только не благословил, но исключил князя из общения – «затворил церкви». Для разрешения конфликта пришлось посылать в Константинополь к патриарху за согласованием. Судя по всему, потом подарки смягчили сердце первоиерарха и семейная жизнь московского правителя наладилась. Сам же внезапный матримониальный поворот вполне мог быть связан с необходимостью взять в жены тверичанку, то есть примириться с влиятельным соседним княжеством, с которым сохранялась многолетняя вражда. Возможно, возврат Евпраксии был оправдан тем, что брак не был консумирован – супруга осталась девственной в силу тех или иных причин. Это позволило ей потом беспорочно выйти замуж второй раз. Нестандартная ситуация никак не могла сложиться без потустороннего вмешательства. Как же так вышло, чтоб великий князь за полтора года совместной жизни не смог разделить постель со своей женщиной? Он, конечно, часто бывал в отъезде, но такое оправдание ничуть не более убедительно, чем холодность жены, которая деревенела поблизости. С девицами такое бывает. И прав автор хронографа 1512 года, что постом и молитвой подобные изъяны лечат, милостынею и духовными очищениями. Симеон выбрал иной путь. И ошибся, совершив духовный проступок – женился в третий раз при живой второй супружнице. Ни счастья, ни детей это ему не принесло.

* * *

Колдовство преследовало московских князей. Великий князь Дмитрий разбил татар под командованием мурзы Бегича 11 августа 1378 г. в сражении на реке Воже в Рязанских землях. Это была знаменательная победа, предвестник триумфа на Куликовом поле. Господне благоволение отразилось тогда в том, что в ходе военных действий был захвачен перебежчик – некий поп, который был близок Ивану Васильевичу Вельяминову, последнему московскому тысяцкому. Вельяминовы – знатный род, державший власть в Москве, но отстраненный в 1374 г. Иван потом перешел на службу в Тверь, а позднее – к татарскому хану Мамаю. И, как полагают, решил причинить зло прежнему своему сюзерену великому князю Дмитрию. У попа, пойманного на Воже, нашли «злых и лютых зелий мешок». Далее его долго пытали: «истязавше его много». По результатам он был отправлен «в заточение на Лаче озеро», туда, где прежде жил Даниил Заточник («иде же бе Данило Заточеник»)[89]. Он не заслужил смертного наказания и был всего лишь сослан. В отличие от самого Ивана Васильевича, которого вскоре схватили и обезглавили «мечем» 30 августа 1379 г. в Москве при большом стечении народа. Сопоставление известий обычно приводит исследователей к выводу, что поп был агентом Вельяминовых и готовил чародейскую атаку, хотя прямо об этом в летописи не сказано. Контекст позволяет предположить, что колдун выдал заказчиков и был отправлен на покаяние. Ужасно, что речь идет о священнослужителе, продавшем свою душу дьяволу. Поразительно великодушие властей, которые попытались спасти даже его. Характерно, что эти сюжеты отмечены уникальной откровенностью московского летописца: впервые сообщается о применении пыток и это первое известие о публичной казни в Москве.

* * *

Москва оказалась самым сильным русским княжеством, достойным создания державы и империи. Но пока она не собрала при себе Русь, бесовство распыляло силы в других уделах тоже. Такова история князя Ивана Андреевича Можайского, внука Дмитрия Ивановича Донского, известного впоследствии своими многочисленными предательствами в ходе гражданской войны, причастностью к ослеплению Василия II и бегством за границу. Князь прожил долгую жизнь и умер, кажется, в 1480-е гг., основав в Литве династию князей Стародубских. Ему приписывают неоднократное нарушение клятв и обманы, переход к Дмитрию Шемяке и обратно, но мнительным и подверженным внушению зарекомендовал он себя, судя по всему, много раньше. В 1443 г. он «поимал боярина своего Андрея Дмитреева и с детьми, а жену его Марью сжегл безлеп»[90]. Так в Ермолинской летописи, а другие источники добавляют, что случилось это в Можайске «на Мироносиц» – во второе воскресенье после Пасхи[91].

Андрей Дмитриевич был первым исторически известным представителем рода Александра Нетши, внуком которого якобы являлся. Впоследствии эта династия Даниловых-Мамоновых возводила свое происхождение чуть ли не к первому смоленскому князю Ростиславу Мстиславичу. Андрей служил князьям Можайским, а другие родственники – Серпуховским. Эта вторая ветвь фамилии пресеклась в 1462 г., после того, как все ее представители были казнены за попытку освобождения своего сюзерена, князя Василия Ярославича, заточенного в Угличе[92].

Роду Андрея Дмитриевича повезло больше – его сын Григорий по прозвищу Мамон выдвинулся при дворе московского великого князя – царя Ивана III, став его доверенным лицом[93]. Под 1480 г. в летописи сохранился рассказ о противостоянии с ордынским ханом Ахматом на Угре. Все уговаривали Ивана принять бой и заслонить войском земли русские, а когда тот отказался от наступательных действий и даже уехал в Москву, то осуждали, кляли и уличали в трусости. В итоге, как известно, с первыми заморозками татары от Угры бежали – Ахмат не решился напасть, а потом вскоре был убит у себя в ставке. Эти события в учебниках обычно отмечают как Стояние на Угре и конец ордынского ига. Так вот, совет не вступать в бой Ивану дал именно Григорий Мамона. Но летописец, осуждавший такую пассивность, зафиксировал неприязненное к нему отношение и отметил про него: «… иже матерь его князь Иван Андреевич Можайский за волшебство сжег»[94].

Из этого позднего упоминания становится известно, что в 1443 г. в Можайске была сожжена жена боярина Андрея Дмитриевича Нетшина, а сам он с детьми арестован. Дети потом как-то выправились, перейдя на службу в Москву. Один из них, Григорий, в 1499/1500 г. стал окольничим и служил еще при дворе Василия III. Он умер в преклонных годах в 1510 г. Что-то мешало его быстрому продвижению по службе, и пасквили про судьбу матери тому свидетель. Кроме того, он носил обидное прозвище Мамон (Мамона) – в честь злого духа, воплощающего алчность и стяжательство. Нет никаких указаний на то, что он действительно был склонен к этим грехам. Напротив, удачным советом на Угре обеспечил победу малой кровью москвичей над татарами.

Как бы то ни было, судьба Нетшиной супруги знаменует сохранение давних традиций борьбы с ведьмами, о которых известно с XIII в. – их сжигали. И сколько ни ратовал Серапион Владимирский за осторожность при вынесении приговора, суды это не всегда убеждало. Так поступали новгородцы в 1227 г., псковичи в 1411 г., можайский князь в 1443 г. Во всех случаях решение о казни принято, судя по всему, светскими властями.

* * *

В Западной Европе к этому времени оформилось убеждение в виновности жертвы дьявольской злобы, если она транслируется на других. До XV в. дела о волшебстве были там редкостью, хотя первые церковные постановления против чародеев оформились уже давно. Прежде всего, было принято ориентироваться на каноническое правило Episcopi, известное с X в. По своду Corpus juris canonici Грациана (XII в.) он звучит так (c. 26, q. 5, can. 12): «Епископы и их служители должны всемерно стремиться искоренить в своих приходах пагубное искусство гадания и магии, как вымышленное дьяволом, а если найдут кого-либо, мужчину или женщину, уличенными в этом преступлении, то пусть изгонят его из своего прихода с позором».

Реальность колдовства и возможность «вредоносной деятельности» дьявола обосновывалась в трудах Августина Блаженного, Исидора Севильского, Бернара Клервоского и так далее. Предполагалось, что вера в возможность того, что какие-либо трансмутации производятся ведьмами, а не силой бесовской, является ересью. Однако по мере усложнения искусов мнения менялись. Вскоре потребовалось вмешательство карающих сил. Первое постановление против ведовства было выпущено 13 декабря 1258 г. папой Александром IV и адресовано инквизиторам-францисканцам. Впоследствии чародейство упоминалось в 1317 г. в булле папы Иоанна XXII, который жаловался, что сатанинскими практиками гадания и предсказаний увлечены даже при его дворе. Он проклинал всех чародеев, «вступающих в сделку со смертью и адом». Наконец 5 декабря 1484 г. папа Иннокентий VIII выпустил упоминавшийся и оправдывающий самые жестокие наказания колдунам указ Summis desiderantes affectibus, составленный, как полагают, самим инквизитором Инститорисом, автором «Молота ведьм». Запылали костры, ведьм стали изобличать и наказывать.

2. Время ведьм

XV–XVI вв

Дьявол делал все возможное, чтобы искоренить правоверие, не дать ему власти. Первый Рим пал, погрязнув в ересях; второй не устоял от сарацин в 1453 году; и лишь последний – третий – осколок истины в далекой Московии жив. Силы он набирал под сатанинскими ударами с самых начал. Особым нападениям подвергался великий князь, государь, которого вскоре стали называть царем. Его благочестие не вызывало сомнений, а потому бесы атаковывали супруг, детей, семя его, наследие, чтоб не пророс корень добра в землях русских. Не каждый мог распознать эту хитрость, открывалась она лишь опытным подвижникам, полагающимся на наставления апостола Петра: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1Петр 5:8).

* * *

Казалось бы, ровно в годы падения Константинополя в Москве обосновалось счастье. В 1452 г. венчался наследник московского престола Иван Васильевич с тверской княжной Марьей Борисовной. Мужу было 12 лет, супруге – 10. Единственный сын – Иван – родился у них в 1458 г. Это был брак по расчету, но, кажется, хороший.

В 1446 г. в ходе гражданской войны князь Василий Иванович был изгнан из Москвы Дмитрием Шемякой, ослеплен и вынужден укрываться в Твери. Дабы заручиться поддержкой тверского князя Бориса Александровича, Василий обещал женить сына на его дочери. Борис буквально требовал: «Жени у меня сына своего Ивана, а не женишь, и яз тебя выдам опять князю Дмитрею». Позднее расстановка сил изменилась, но слово есть слово, брак состоялся. Многодетным он не стал. Молодая княжна искала причины своей слабости (а слабость в этом вопросе тогда признавалась только за женщиной) и в итоге обратилась за помощью к знахарке. Вот тут Сатана и нанес удар.

Ведуны занимают пограничное положение, иногда пересекая грань дозволенного. Им доступен мир неведомого. Ведь любая болезнь лишь отчасти от телес, в большей степени она порождение духовного ущерба. Бесы терзают человека за грехи, а потому нужно молиться, причащаться, поститься, гнать их. Если невмоготу, то обманывать. В особых случаях – договариваться, торговаться. Тут важен посредник – это ведун, чародей, знахарь. Он может излечить, принять на себя бесовский удар, отвести его, исхитриться. Это, конечно, грешная практика и точно запрещена, признак слабости, риск, но иногда помогает. Мария решилась. И послала свой пояс с прислужницей Натальей, женой дьяка Алексея Полуэктова, к бабке-ворожее («посылала пояс… к бабе»). А через несколько дней слегла и преставилась 22 апреля 1467 г., не дожив до 25 лет. Как хоронить стали, возложили на нее святой покров, с излишком, чтоб все покрыл, даже свисал. Чуть отошли, а он уже мал. Тело набухло, ткань сползла: «покров на ней положиша, ино много свисло его, потом же то тело разошлося, ино тот покров много и недостал на тело».

Ясно стало, что бесовскими кознями сведена была супруга великокняжеская – «от смертного зелия». Иван, который отсутствовал на похоронах, приказал провести следствие. Выяснилась роль Полуэктовых, история с поясом и бабкой. Все причастные подверглись репрессиям. Но поскольку на то была воля княгини, казней не случилось. Полуэктова на шесть лет отлучили от двора. О других летопись умалчивает.

Захоронили Марию 24 апреля 1467 г. в кремлевском Вознесенском соборе, а через пятьсот лет ее останки обследовали и обнаружили большое содержание ртути, что, возможно, и стало причиной смерти. Ртуть – жидкий металл, известен с древности и применялся в многочисленных строительных, медицинских и прочих практиках. У Марии была травма грудной клетки, которую, надо полагать, лечили какими-то сложносоставными мазями[95]. Так, может быть, подобрались бесы.

Высказывалось предположение, что к устранению тверичанки могла быть причастна свекровь, Мария Ярославна из серпуховских, и не забыла вынужденные обстоятельства брака сына. К 1467 г. в Твери правил малолетний князь Михаил, брат Марии, который был послушным вассалом Москвы и самостоятельной политики не вел. Однако позднее, когда он захотел породниться с литовскими правителями, это вызвало гнев Ивана III. В итоге в 1485 г. Тверь была захвачена и утратила независимость, а Михаил бежал в Польшу, где умер в 1505 г. Детей у Михаила не было – тверская династия пресеклась. Вполне возможно, что Марию считали оплотом тверского влияния в Москве, а потому желали устранить. Примечательно, что летописец специально отмечает присутствие при погребении великой княгини свекрови, которая вскоре стала прилагать особые усилия по перестройке и украшению кремлевского Воскресенского монастыря, как бы замаливая грехи[96].

* * *

Бог хранил князя Ивана, не убив, сделал сильнее веру его и вручил венец царский. Женился он снова в 1472 г. на Софье Фоминичне (Палеолог), племяннице последнего византийского василевса Константина, передавшей кровь и дух римских императоров на Русь. Родила она Ивану шестерых сыновей и многих дочерей, но козни врагов не оставляли благочестивое семейство. Колдуны продолжили попытки подобраться к трону. Теперь под личиной врачевателей.

В 1482 г. явился «некий немчин Онтон», зарекомендовавший себя первое время умелым лекарем. И был в большой чести у великого князя. И заболел князь Каракуча (Кара-ходжа) из свиты касимовского хана Данияра, внука Улу-Мухаммеда. И поручили Антону лечить его. А Каракуча на слово был остер, опаслив до сатанинских практик, подозревал Антона, порицал его. И не смог Антон скрыть злобы своей. И уморил Каракучу «смертным зельем за посмех». Открылись глаза великому князю Ивану, и потребовал он наказать Антона смертью – единственным снадобьем для кудесника. Врача отвели на Москву-реку «под мост зимою» и зарезали ножом «как овцу»: «Того же лета врач некий немчин Онтон приехал к великому князю, его же в великой чести держал князь великий, врачевал же князя Каракучю царевичева Даньярова да умори его смертным зельем за посмех; князь же великий выдал его сыну Каракучеву, он же, мучив его, хотел дать на откуп, князь же великий не повелел, но велел его убить; они же, сведше его на реку на Москву под мост, зимой, да зарезаша его ножем как овцу»[97].

Н. М. Карамзин считал Каракучу сыном Данияра, но текст не вполне ясен. Как писал В. В. Вельяминов-Зернов: «Будь Кара-ходжа действительно сыном Данияра, то летописцы наверно назвали бы его не просто князем, а царевичем»[98]. К тому же упомянут сын Каракучи, хотя известно, что Данияру он не наследовал. Данияр был сыном первого касимовского правителя на московской службе и правил в 1469–1486 гг. После него казанская ветвь касимовских князей пресеклась и перешла к крымцам. О детях Данияра ничего не известно. Однако в нашем сообщении упоминается сын Каракучи, который даже хотел поживиться на смерти отца, но великий князь запретил. Выкуп, судя по всему, татарин хотел требовать у кого-то за границей. Выходит, что Каракуча никак не потомок Данияра, но просто знатный представитель династии. Его смерть точно могла взволновать, но катастрофой не была. Впрочем, касимовская династия таки пресеклась через пару лет. Можно, конечно, предполагать заговор.

Ритуальный характер казни Антона кажется не очень заметен, но ясно, что простых преступников не отправляли именно под мост и не кололи, как животных, чтоб кровь потом речная вода смыла – других лишали жизни публично, чтоб служили примером окружающим, их демонстрировали, а не замалчивали, делая экивок миру астральному. Антона убили как колдуна – предали низкой смерти. Для тех лет это вовсе не какое-то зверство. Как отмечала немецкий историк Сабине Думшат в отношении этого случая, для виновников «неэффективного лечения» сожжение или колесование было «обычной практикой» в Европе тех лет[99].

Тем не менее именно смерть доктора Антона зимой 1482/1483 г. особенно испугала другого иноземного служащего в Москве – Аристотеля Фиораванти (род. 1415). Потомственный болонский литейщик был уже в преклонных годах, когда в 1475 г. прибыл в Россию из Венеции. Здесь он прославился строительством Успенского собора в Кремле. Потом участвовал в возведении других храмов, но самое главное – организовывал пушечно-литейное производство. Он фактически возглавлял русскую артиллерию в те годы, участвовал в качестве главного пушкаря в государевых походах на Новгород (1478), Казань, Нижний Новгород (1482) и Тверь (1485). Он же занимался чеканкой монеты. Такое обилие талантов и ответственность долгие годы не позволяли отпустить итальянца домой. После казни Антона он пришел в ужас и его пришлось удерживать силой:

«Тогда же Аристотель, бояся того же, почал проситься у великого князя в свою землю; князь же великий, поима его и ограбив, посади на Онтонове дворе за Лазорем святым»[100].

Царь Иван отобрал у Аристотеля все нажитое, а самого запер на усадьбе того самого Антона, судя по всему. Располагался этот двор где-то в Кремле за храмом Воскрешения Лазаря, что теперь под церковью Рождества Богородицы на Сенях. Видно, что Антона действительно содержали близко и «в великой чести». Ничего более про этого «немчина» мы сказать не можем. В историю он вошел как первый иноземный врач на русской службе. Судьба экспата оказалась незавидной. Впоследствии она послужила вдохновением для писателей. В 1838 г. ему посвятил свой роман «Басурман» И. И. Лажечников.

Аристотель в заточении пробыл недолго. В августе 1485 г. он уже упоминается при артиллерии в походе на Тверь. Однако это последнее известие о нем. Полагают, что вскоре он умер. Между прочим, существует версия, что опала настигла мастера из-за попытки сменить сюзерена и перейти на службу к брату Ивана III угличскому князю Андрею, который в те годы развивал масштабное строительство в своих вотчинах. Кроме того, поговаривали, что потомки Аристотеля продолжали жить в России[101].

* * *

Богатая страна привлекала невостребованных специалистов из Европы, несмотря на жесткие меры в случае их неудач, а тем более коварства. В 1490 г. новый иноземец втерся в окружение великого князя – «жидовин мистро Леон из Венеции». Прибыл он в Москву вместе с последним византийским василевсом – морейским деспотом Андреем (1453–1502), родным братом царицы Софьи. Андрей давно уже проживал в Италии, где собирал средства якобы на новый крестовый поход против турок, но на самом деле тратил их куда ни попадя. Пытался он поживиться и в России, но безуспешно. После смерти отца в 1465 г. он возглавлял дом Палеологов и являлся наследником трона Восточной Римской империи. Даже подписывался титулом Константинопольского императора (Imperator Constantinopolitanus). Дела его в Италии шли неважно, вскоре он начал буквально приторговывать своими династическими правами. Возможно, что в 1490 г. он именно с этой целью прибыл в Москву, но надолго здесь не задержался. Уже в 1491 г. обнаружился при дворе французского короля Карла VIII, которому в 1494 г. передал права на Константинополь, а также на трапезундский и сербский престолы. Карл взамен погасил часть долгов Андрея. Он тогда вел войну в Италии и даже захватил Неаполь, но до похода на турок дело не дошло. В 1498 г. король умер, а Андрей вновь попытался заработать на титуле. В начале 1502 г. им было подписано соглашение с испанским королем Фердинандом о передаче прав на Византию. Фактически же всю жизнь он владел лишь маленькой Мореей, то есть частью полуострова Пелопоннес.

В Москву в начале 1490 г. Андрей прибыл вместе с послами Дмитрием и Мануилом Ивановичами Ралевыми, возвращавшимися из большой миссии в Италию. С собой они везли целую колонию специалистов разных областей, возжелавших поступить на русскую службу. В летописном своде 1497 г. они перечислены поименно:

«Прииде от Рима на Москву брат великие княгини Софии, имянем Андреи, сын Фомин, деспота амореискаго, да с ним вместе приидоша послы великаго князя Дмитреи да Мануило, Ивановы дети, Ралева, и приведоша с собою к великому князю мастеров: архитектон, имянем Петр Антонии да ученик его Замантонии, мастеры стенные и полатные, да пушеснаго мастера Якова с женою, да серебряных мастеров Христофора з двема ученики от Рима, да Олъберта Немчина из Любка, да Карла с учеником из Медиоланя, да Петра Ранка, Грека из Венецеи, да каплан белых чернецов аугустова закона Ивана списателя, арганнова игреца, да лекаря жидовина мистро Леона из Венецеи»[102].

Ралевы, кажется, объехали чуть ли не весь континент – знатоки были наняты в Милане (Медиолан), Риме, Венеции и даже Любеке. Интересовали строители, литейщики-пушкари, чеканщики монеты, музыканты и лекари. Возможно, что в наборе помогал давно освоившийся в европах Андрей. Леон наверняка был его креатурой. И, возможно, из-за этого чувствовал себя очень уверенно. В Москве он застал болящего княжича Ивана (1458–1490) – наследника московского престола, великокняжеского сына от первого брака с Марией Борисовной, погибшей от колдовства, как было описано. Иван страдал камчугой – особой формой подагры. У него болели ноги, но передвигаться он вполне мог. Леон вызвался помочь. И сделал это под гарантии собственной жизни. Вынужденно это было или нет, но в летописи записали:

«Лекарь жидовин мистр Леон похваляся рече великому князю Ивану Васильевичю, отцю его: “яз излечю сына твоего великого князя Ивана от тоя болезни; а не излечю яз, и ты мене вели казнити смертною казнью”. И князь великий няв тому веру, веле ему лечити сына своего великого князя Ивана».

Врач начал делать какие-то припарки и давать царевичу пить снадобья, но тому сразу стало хуже («лекарь же даст ему зелие пити и жещи нача стекляницами по телу, вливая горячюю воду; и от того ему бысть тяжче»). 7 марта 1490 г. он умер. Государь Иван Васильевич сделал все по уговору, подождал 40 дней поминовения усопшего и потом приказал отрубить Леону голову, что произвели 22 апреля 1490 г. на Болвановке (Болвановье) за Москвой-рекой[103].

Неэффективная терапия всегда вызывала возмущение. Известно, что 9 апреля 1492 г., на следующий день после смерти флорентийского правителя Лоренцо Медичи, страдавшего той же подагрой, его лечащего врача – одного из самых знаменитых в Италии – Пьера Леони из Сполето нашли захлебнувшимся на дне колодца в городском пригороде. В России мера была той же, но исполнена публично и беззастенчиво. Можно сказать, что более честно.

Впрочем, многие думали, что «жидовин» исполнял чью-то злую волю. Позднейшие события показали, что под подозрение должна была попасть группировка вокруг царевны Софии, которая к тому времени уже родила Ивану III четырех сыновей и была беременна пятым. Она явно стремилась обеспечить своим потомкам московский трон, с чем в итоге справилась. Врача привез ее брат, а устранил он главную помеху Палеологов к трону – царевича Ивана от предыдущего брака.

С другой стороны, иногда пытаются увязать Леона с «жидовствующими», в частности, возводя его деятельность к интригам Федора Курицина. Но, кажется, это только по созвучию этнической принадлежности. На самом деле нет оснований считать, что в привлечении венецианца какую-либо роль играл религиозный фактор. Иудей не только был допущен ко двору, но ему поручили лечение наследника престола. Сложно обнаружить здесь признаки антисемитизма[104]. Напротив, в Москве тогда евреев было немного и никакого негативного образа за ними не закрепилось. Магометан было существенно больше, и с ними тоже продолжали жить в мире, если они сохраняли верность государю. Конфессиональная ситуация в стране отличалась отсутствием конфликтов на религиозной почве. Приоритет отдавался подданству. В Московии уже в 40-е гг. XV в. допускалось строительство мечетей, среди присягнувших великому князю были многочисленные иноверцы, включая армян, мусульман и др. Чуть ранее такая ситуация сложилась в Великом княжестве Литовском, где князь Витовт также принимал на службу татар и выделял им места для поселения. С конца XV в. такая терпимость привела к тому, что в те земли активно стали переселяться гонимые из имперских и испанских владений евреи, группы которых именовались либо «сефарды», что с иврита переводится «испанцы», либо «ашкеназы», что происходит от названия Германии. В Венеции евреи селились уже в XII в., оформляясь во влиятельную торговую фракцию. Их местом был остров Джудекка – напротив собора Св. Марка. От них требовали носить специальные значки и вообще выделяли, но определенные свободы сохраняли. Ситуация стала ухудшаться с конца XV в., когда гонения на иудеев возглавила Церковь. В согласии с папским постановлением в 1516 г. венецианцы потребовали от иудеев переселиться в другую часть города-архипелага, в Каннареджо, утвердив там для них специальный район Ghetto Nuovo («новая литейка»), который превратился в имя нарицательное для обозначения еврейских кварталов – «гетто». Но тревожно стало еще раньше. В 1480 г. в Венеции были сожжены три еврея из Портобуффоле, обвиненные в убийстве христианского младенца. В 1492 г. началось изгнание сефардов с Пиренейского полуострова, в 1493 г. – из Прованса, в 1497 г. – из Португалии. Вряд ли отъезд Леона в Москву был как-то связан с угрозами его вероисповеданию, хотя поиск новых рынков для услуг таких, как он, специалистов нельзя исключать. В итоге он оказался первым казненным в России евреем.

Стоит упомянуть, что в это же время был известен Иуда Месир Леон – знаменитый итальянский раввин, богослов и врач, автор многочисленных сочинений, включая комментарии к книгам Аристотеля по логике («Органон»), этике («Никомахова этика») и физике. Он был известен также как автор еврейской грамматики и учебника риторики «Нофет Цуфим» (Nofet Zufim), который был единственной книгой, отпечатанной на иврите в XV в. при живом авторе, в Мантуе в 1475 г. В 1452 г. императором Фридрихом III, вероятно, за успешное лечение, ему было пожаловано дворянство. После этого Иуду бен Иехиэль должны были именовать Messer, то есть сокращенной формой от mio serro («мой господин») – евреи произносили как «месир» (mesir)[105]. Такой чести за всю историю в средневековой Италии удостаивались лишь три еврея, все врачи. Впоследствии титул Messer его сын Давид использовал как часть своей фамилии. Имени Иуда в согласии с принятой традицией соответствовало Леон, отсылавшее к библейской метафоре льва как воплощения колена Иудина. Таким образом, для современников он был евреем мессиром Леоном. Кроме того, родился он в местечке Монтеккьо-Маджоре в 12 км от Венеции, то есть был венецианцем.

По итальянским источникам, мессир Леон прожил долгую жизнь. Появился он на свет примерно в 1420–1425 гг. В 1456–1469 гг. учился в Падуе, где получил докторскую степень. Потом в Болонье. Затем перебрался в Венецию, но в 1473 г. стал раввином в Мантуе, откуда был изгнан из-за конфликта с другим талмудистом. С 1480 г. Леон обосновался в Неаполе, где, как считают, встретил старость, основав для евреев учебные классы. В свою академию он привлек «22 посвященных раввина… из Франции, Германии и других стран», как вспоминал его сын Давид, который позднее также стал известным раввином. Ничего уверенного о сроках жизни Леона в Неаполе сказать нельзя. Под 1499 г. он упоминается как давно умерший, но, когда точно это произошло – гадают.

В 1489-м или 1490 г. Давид уехал учиться в Падую, откуда вернулся в Неаполь только в 1492 г. В 1495 г. Южную Италию захватил Фердинанд Арагонский и немедленно изгнал оттуда евреев. Давид с другими семьями вынуждены были эмигрировать в Османскую империю, где к иудеям относились терпимее. Сначала они жили в Константинополе, а потом – незадолго до 1504 г. – в Салониках. Распространено мнение, что Леон уехал с сыном и умер где-то на Балканах, называют даже город Монастир (Битола) в Македонии. Но это только предположения.

Наш лекарь в Софийской летописи назван «жидовин мистр Леон», а в сводах 1497-го и 1518 гг. речь про «лекаря жидовина мистро Леона из Венеции»[106]. Разительная схожесть имен, конечно, могла быть случайной. Х. Тирош-Ротшильд, биограф Иеуды Мессир Леона, считал, что «вероятность» того, что его героя «можно отождествить с неким врачом по имени Леон, который, как сообщается, был казнен в Москве в 1499 году, очень мала»[107]. Исследователь путал дату и определенно не пользовался русскими источниками, а потому не знал, что упоминается не просто лекарь Леон, а венецианец «мистро» Леон. Представить себе, что знаменитый рабби отправился в сопровождении титулярного византийского императора в далекую страну, где нет антисемитизма, ничуть не менее допустимо, чем его путешествие в Константинополь, где его сын потом искал того же – места для безопасного существования.

Примечательно также, что Леон был учителем каббалиста Иоханна Алеманно, который служил учителем у Пико делла Мирандолы, познакомил этого адепта мистики с иудейскими эзотерическими знаниями, в том числе каббалой. Пути этих познаний при определенном усилии можно привести к основам «ереси жидовствующих», распространившейся тогда в Москве и про которую мы толком ничего не знаем. Из названия можно понять, что речь о каком-то влиянии иудаизма, но далее сказать сложно. Поскольку ересь была разгромлена и причастные казнены, то аутентичных материалов не осталось. Кроме того, хронологически венецианец пробыл в России буквально несколько месяцев – приехал в конце декабря или начале января, а в марте уже арестован. И наконец, это мог быть совсем другой Леон. Например, магистр Леон – тоже еврей, про которого известно, что в 1474 г. в Риме папа Сикст IV выдал ему лицензию на медицинскую практику. Вряд ли это тот же «мистро Леон» из Венеции, который к тому времени уже заработал медицинскую славу. Скорее всего, пока в идентификации персонажей мы останемся в рамках гипотез.

Как можно уморить человека мерами от подагры, объяснить затруднительно. А если хотел отравить, то о чем думал – как хотел избежать ответственности или скрыться? В России это затруднительно. Его быстро схватили. Вряд ли он сознательно готовил смерть наследнику престола. Это вполне могла быть чья-то провокация или несчастный случай. Формат казни Леона никак не соответствовал колдуну. Вероятно, расследование не выявило сатанинских практик. Лекарю почетно отрубили голову и сделали это публично, а не как принято для нехристей – ночью под мостом. Казалось бы, известия не вызывают сомнений и учитывать их в наших сюжетах незачем, но бесовские козни не всегда очевидны и поддаются идентификации. Иноземец-иудей замучил православного царевича какими-то микстурами и ожогами – это ли не дьявольский экзерсис? Возможно ли такое по божьему попущению? Слишком много сомнений. Пометим на всякий случай.

* * *

Литейщики и пушкари были определенно ценнее «архитектонов» (архитекторов), хотя для многих правителей профессии, связанные с творчеством, могли считаться совместимыми, находящимися в какой-то одной области знаний. Скульптор Микеланджело вполне мог выступить геологом или строителем, а художник Леонардо – механиком, фокусником или даже патологоанатомом. Парадоксальным образом Аристотель Фиораванти известен сейчас прежде всего как создатель главного кремлевского храма, хотя современники ценили в нем артиллериста. Магия искусства оказалась долговечней колдовства войны.

Успенский собор Аристотель строил в 1475–1479 гг. Он сразу стал главным местом церковных церемоний государственного значения – вплоть до 1917 г. Клирики этого собора занимали особое место при дворе, из них рекрутировались архиереи в другие города. Так, уже в 1483 г. бывший «богородицкий протопоп» Симеон, приняв постриг под именем Сергий, был избран архиепископом Новгорода и Пскова. Тогда государь Иван III принимал меры против новгородских вольностей, «закручивал гайки» и наводил там порядок. Предшественник Сергия Феофил в 1480 г. был арестован, а потом в 1483 г. отрекся от кафедры. Он был последним архиепископом независимого Новгорода, долго упорствовал, не скоро смирился. Сергий был первым новгородским архиепископом московского периода. Непростая роль. И кажется, что он с ней не справился. Община встретила нового архиерея в штыки. С ним прибыли московские чиновники и воеводы, за ним были сила государства и чародейство власти. Но горожане стояли за другую силу, использовали ее и в этот раз победили.

Чуть менее года пробыл Сергий на своем посту, как наслали на него бесов обитатели волховского побережья. Злые смутьяны готовы были обратиться к потусторонним силам ради сохранения своей дремучей самостийности вдали от передовой мощи растущего Российского государства. Волшебством новгородцы отняли разум у архипастыря, который вынужден был сложить сан и укрыться в монастыре, спасаясь от сатанинских напастей:

«Того же году остави владыка Семион в Новегороде архиепископью, болен бе, занеже не хотяху Новгородци покоритися ему, что не по их он мысли ходит; не смеяше бо, понеже князь великий посла боярина своего с ним и казначея и дьяка; они же отняша у него ум волшебством, глаголаша: Иоан чудотворец, что на бесе ездил, тот створи ему»[108].

Избрали Сергия в Москве 17 июля 1483 г., хиротонисан он был 4 сентября того года, а уже в июне 1484 г. оставил епископию, приняв схиму в Хутынском монастыре. Позднее перешел в Троице-Сергиев, где умер в 1504 г. В декабре 1484 г. на его место в Новгороде прибыл архимандрит Геннадий (ум. 1505) из кремлевского Чудова монастыря, тот самый борец с ересями, который в том числе стал автором первого перевода Библии на русский язык.

Поминание истории Иоанна Чудотворца с бесом в ситуации с Сергием, надо полагать, должно было как-то отсылать к традиции церковной самостоятельности Новгорода. Илья (в схиме Иоанн) был первым выборным новгородским архиепископом. Он занимал новгородскую кафедру в 1165–1186 гг. Начало его прославления относят ко времени открытия мощей в 1439 г., когда в летописи помечено, что «обретено бысть тело архиепископа Иоана, при коем быле суздалце под Новымъ городом»[109].

Особое внимание к нему, кроме прочего, было связано с тем, что при нем в 1170 г. случился легендарный разгром суздальцев под Новгородом чудом Богородичной иконы «Знамение». Иоанн-Илья – первый архиепископ и герой-заступник от иноземных захватчиков – суздальцев, протомосквичей. Его местное почитание утвердил архиепископ Новгородский Евфимий (1429–1458). Вскоре было составлено его житие, согласно которому у гробницы святого случались «многия исцеления» от «всякыми недугы одержимых и беси от человеков отгнашася». Автором текста, как полагают, был известный агиограф сербского происхождения Пахомий Логофет (ум. после 1484), который монашествовал в Троице-Сергиевом монастыре, но некоторое время жил в Новгороде. Считалось, что Иоанн особенно благотворно влияет именно на бесноватых.

К житию Иоанна прилагалось три дополнения – «слова» – три отдельных повести внежитийного происхождения. Первая – о чуде победы над суздальцами, третья – об обретении мощей, а вторая – самая эффектная – о путешествии святого на бесе в Иерусалим. На эту вторую кивает и летописец. Обычно ее даже публикуют отдельно: «Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе»[110].

Иоанн якобы подчинил беса, заперев его в сосуде крестным знамением, а потом потребовал за ночь отвезти его к Гробу Господню и обратно: «Однажды святой по своему обычаю творил ночные молитвы в своей келье. Здесь у него сосуд с водой стоял, из которого он умывался. И вот, услыхав, что кто-то в сосуде том в воде плещется, быстро подошел он и догадался, что это бесовское наваждение. И, сотворив молитву, осенил сосуд тот крестным знамением и заключил в нем беса. Хотел бес постращать святого, но натолкнулся на несокрушимую твердыню и твердыни этой поколебать не смог, а сам лукавый был сокрушен.

И не в силах терпеть ни минуты начал бес вопить: “О, горе мне лютое! Огонь палит меня, не могу вынести, поскорее освободи меня, праведник Божий!” Святой же вопросил: “Кто ты таков и как попал сюда?” Дьявол же ответил: “Я бес лукавый, пришел, чтобы смутить тебя. Ведь надеялся я, что ты, как обычный человек, устрашишься и молиться перестанешь. Ты же меня, на мое горе, заключил в сосуде этом. И вот, как огнем, палим я нестерпимо, горе мне, окаянному! Зачем польстился, зачем пришел сюда, не понимаю! Отпусти меня теперь, раб Божий, а я больше никогда не приду сюда!”

И сказал святой беспрерывно вопившему бесу: “За дерзость твою повелеваю тебе: сей же ночью отнеси меня на себе из Великого Новгорода в Иерусалим-град, к церкви, где гроб Господен, и в сию же ночь из Иерусалима-города – назад, в келию мою, в которую ты дерзнул войти. Тогда я выпущу тебя”. Бес клятвенно обещал исполнить волю святого, только умолял: “Выпусти меня, раб Божий, люто я страдаю!”

Тогда святой, закляв беса, выпустил его, сказав: “Да будешь ты как конь оседланный, стоящий перед кельею моею, а я сяду на тебя и исполню желание свое”. Бес черным дымом вышел из сосуда и встал конем перед кельею Иоанна, как нужно было святому. Святой же, выйдя из кельи, перекрестился и сел на него, и очутился той же ночью в Иерусалиме-граде, около церкви святого Воскресения, где гроб Господен и часть животворящего креста Господня.

Беса же заклял святой, чтобы он не мог с места того сойти. И бес стоял, не смея сдвинуться с места, покуда святой ходил в церковь святого Воскресения.

Подошел Иоанн к дверям церковным и, преклонив колени, помолился, сами собой открылись двери церковные, и свечи и паникадила в церкви и у гроба Господня зажглись. Святой же возблагодарил в молитве Бога, прослезился, и поклонился гробу Господню, и облобызал его, поклонился он также и животворящему кресту, и всем святым иконам, и местам церковным. Когда вышел он из церкви, осуществив мечту свою, то двери церковные снова сами собой затворились.

И нашел святой беса, стоящего конем оседланным, на том месте, где повелел. Сел на него Иоанн и той же ночью оказался в Великом Новгороде, в келье своей»[111].

Потом Иоанн, как и обещал, отпустил беса, но тот вскоре-таки отомстил святителю, прикинувшись девицей, выходившей из его кельи. Горожане сочли Иоанна блудником и изгнали, отправив на плоту по Волхову. Но плот вдруг поплыл не по течению к Ладоге, а напротив – к озеру Ильмень в сторону Юрьева монастыря. Тут новгородцы опомнились и стали молить святого вернуться на кафедру. Иоанн снизошел к слабоверным ради их укрепления.

Стоит отметить, что перемены течения у Волхова случаются. В древности это многих шокировало, и такие случаи записывали. В частности, при Илье-Иоанне в 1176 г. Волхов 5 дней тек в обратном направлении[112]. Вполне возможно, что у записанной Пахомием Логофетом легенды есть древняя устная основа.

Между прочим, Илью-Иоанна нередко идентифицируют с тем Ильей, который известен своими каноническими вопросами епископу Нифонту – «Ильино вопрошание», вошедшими третьей частью в «Вопрошание Кириково» (1136–1148 гг.). Илья интересовался там магическими обрядами. Например, темой любовного заклятия (ст. 14):

«А иногда жены делают так: если разлюбят их мужья, то омывают [они] тело свое водою и дают ту воду мужьям [пить]. Повелел [владыка] дать [за то вот какую] епитимию: на 6 недель в течение того года [отрешить] от причащения».

Или общением с колдунами в экстренных обстоятельствах – в случае болезни (ст. 18):

«Если ради детей, когда те заболеют, женщины совершают что-либо [непотребное], или несут к волхвам, а не к попу на молитву – за то епитимия шесть недель, или три, если будут [матери] молоды»[113].

О пережитках язычества много указаний у самого Кирика (ст. 33, 50, 74 и т. д.). В XII в. на Руси это было актуально. Все эти вопросы-ответы уже в XIII в. вошли в своды общеупотребимых церковных правил, Кормчие книги, и были повсеместно хорошо известны. Илья определенно связывал нечестивые обряды и суеверия исключительно с женщинами, которые могли мстить ему за это, играя на противоречиях и сочиняя обвинения в прелюбодеяниях.

Примечательно, что в вопрошании Ильи содержится прямое осуждения паломничеств в Иерусалим (ст. 22):

«[Есть такие], кто приносили клятву, собираясь [идти] в Иерусалим». Велел мне епитимию [за это] дать: “Эта клятва, – пояснил, – губит землю ту!”»[114].

Так же у Кирика (ст. 12). Праздные путешествия отвлекали людей от хозяйственной жизни, были опасны и сопровождались развратом, грабежами, похотью, а то и смертью. Русские священники в XII в. всячески старались им препятствовать, заботясь о благополучии общины и здоровье прихожан. Поездка-полет Иоанна к гробу Господню – очередной парадокс. Казалось бы, он осуждает подобные вояжи, но если быстро, то можно. Тем более что бес подвернулся расторопный.

Иоанн (архиепископ Илья), вероятно, почитался хранителем древних порядков, то есть намекали, что «волшебство» над Сергием – это его, чудотворца, вмешательство. Или же наоборот – Сергий выступал бесенком, заклятым в сосуде мудрствования, обезумевшим. Как бы то ни было, но колдовская атака случилась. И лукавый вышел из нее победителем: москвич сошел с ума («отняша у него ум волшебством»).

Скорее всего, ситуация сочеталась с тем, что в те годы в Новгороде получила распространение «ересь жидовствующих», с которой боролись московские ставленники. Она быстро распространялась, охватывая умы, в том числе в столице. Бой был труден и долог. Святителям пришлось самим погрузиться в исследование соответствующих текстов и практик. Один – Сергий, – судя по всему, не справился, а сменивший его Геннадий в итоге превзошел нечистого.

* * *

О «ереси жидовствующих» сохранились противоречивые сведения. Наиболее полная версия ее истории содержится в сочинении прп. Иосифа Волоцкого (ум. 1515) «Просветитель», которое он составил уже после разгрома отступников в 1502–1504 гг. и дополнял позднее. Также важны послания архиепископа Геннадия. Возникновение движения возводят к 1471 г., когда в Новгород из Киева прибыл некий еврей Схария, совративший вскоре в свое заблуждение некоторых местных священников. Судя по всему, не было речи о переходе адептов в иудаизм или об обрезании, само наименование «жидовствующие» – полемически заостренная условность, хотя и принятая многими современниками. Все эти «еретики» сохраняли свои статусы в русской церковной иерархии, клялись в православии, более того, нашли приверженцев в Москве, при дворе и даже в какой-то момент склонили великого князя. Законченного религиозного учения, кажется, они не транслировали, критикуя отдельные элементы действующих практик и убеждений. Вольнодумство касалось церковных обрядов и богословских канонов, отражая отголоски европейского гуманизма. Есть указания, что «жидовствующие» не признавали служб по умершим, поскольку праведники без того спасутся; что отказывались поклоняться иконам, кроме образа Спасителя; что отрицали монашество; что не были согласны с божественностью Христа и отвергали Троицу. Геннадий считал их близкими «месалианству», то есть манихеями, богомилами. Так, в анонимном «Сказании о ереси новгородской» – прежде всего «месалианство», а уже потом «жидовство». Другие упоминали еще «маркелианство» и даже «арианство». Ясно, что они склонялись к дуализму и признанию самостоятельности зла, чуть ли не равновеликого божественному, что сейчас вообще повсеместно и может быть признано спутником секуляризации.

Точно известно, что новгородские и московские «еретики» конца XV в. особое внимание уделяли новомодной «научной магии» – астрологии, каббале, числовым манипуляциям, предсказаниям, логике и прочей мистике. В «Просветителе» прп. Иосиф писал про Схарию, что «был он орудием диавола – был он обучен всякому злодейскому изобретению: чародейству и чернокнижию, звездочетству и астрологии»[115]. В ожидании конца света, который должен был случиться в год седьмого тысячелетия от сотворения мира, а именно в 1490–1492 гг. от Р.Х. в зависимости от системы счета, такие увлечения понятны – они являли страхи слабоверных. Церковь должна была с этим бороться. Но первое время не справлялась, поскольку не могла выявить прямые догматические нарушения.

Первое время казалось, что гниль готова подобраться к царскому дворцу через самый доверенный чертог – Церковь. Еще в 1480 г. великий князь вывел из Новгорода в Москву влиятельных «жидовствующих» – попа Дионисия, обосновавшегося при Архангельском соборе, и попа Алексея, ставшего протопопом в Успенском соборе Кремля. Они оказались буквально в ближайшем окружении государя, привлекая к искусам все больше адептов, в том числе первых лиц правительства, например приближенного к Ивану III боярина Ф. В. Курицына и др. Бесы резвились, путая следы, а нерадивые попы пугались, терялись и отступали. Пока за дело не взялись неуязвимые праведники.

В целом оказалось, что перед нами заблудшие умники, погрязшие в противоречиях и чернокнижничестве. Их сложно назвать колдунами, поскольку сами себя они к таковым не причисляли, а может, просто мнили запретное, одурманенные навьями. Невероятные усилия по их изобличению приложил архиепископ Геннадий. Он буквально терзал столицу своими посланиями и таки добился успеха. Сначала он искоренил ересь в своем Новгороде, откуда виновников, осуждавших иконопочитание, отправил в Москву, где их били «на торгу кнутьем» весной 1488 г[116]. Потом добился созыва собора. Ситуацию немного осложняла смена церковных властей. В 1489 г. умер митрополит Геронтий, которого в следующем году сменил Зосима.

К этому времени ересь широко расползлась в обществе. Ересиархи процветали, но лишь заслышав глас угрозы, бесы сбрасывали маски и обращали видимые мудрости в торжества безумий, сводя в могилу покорных и прибирая их души. «Жидовствующие» бесновались и уходили в мир иной, выплескивая чародейские завещания. Прп. Иосиф описывал, что «вскоре, спустя немного времени после смерти Геронтия в 1489 году, ученик [ересиарха] Алексея дьякон Истома, соучастник дьявола, пес адов, был пронзен удой Божьего гнева: гнусное сердце его, вместилище семи лукавых духов, и утроба его загнили». Обезумевший Истома «позвал к себе некоего врача, и тот, посмотрев, сказал, что болезнь его – Божий гнев, поэтому она неизлечима человеческими средствами». «Так в тяжелых мучениях Истома испустил свой нечистый дух». Вслед за ним протопоп Алексей, «окаянный поборник сатаны, дикий кабан дьявола, набежавший из поля и опустошивший виноградник Христов» «заболел тяжкой болезнью и был поражен мечом Божьего суда». Он испустил дух, отправившись «в лапы сатаны».

Именно Алексей перед смертью «околдовал великого князя» ради того, чтоб «тот поставил на великий святительский престол гнусного поборника дьявола, которого Алексей напоил ядом жидовства, – нечистого Зосиму»[117].

Зосима довольно быстро рассорился с наиболее влиятельными борцами за благочестие: как с Геннадием, так и с Иосифом Волоцким. Конфликтовал он и с другими, а потому к 1494 г. вынужден был отречься и покинуть кафедру. Но первое время священнослужители были едины. Зосиму избрали митрополитом 26 сентября 1490 г., а собор по поводу «жидовствующих» состоялся уже 16 октября того же года:

«По повелению благочестивого и христолюбивого, истинного православью поборника великого князя Ивана Васильевича, всея Руси государя, иных многих самодержца, соборовали господин пресвященный митрополит Зосима всея Руси… и весь священный собор Руския митрополия, на развратников вере христианстей, на Захарию чернеца и на его товарыщов, и на новгородского протопопа на Гаврила, и на Дениса попа Архангельского, и на Максима попа Ивановского, на Василья попа Покровского, на Макара диякона Николского, на Гридю дьяка Борисоглебского, на Васюка на зятя Денисьева, на Самуху дьяка Николского, и на их единомысленики, хотящи развратити честную и непорочную православную веру, еже во Христа Бога нагего, во Троици славимого, и погубити Христово стадо, православное христианство; но не возмогоша, сами сотрошася, и вся мудрость их поглощенна бысть»[118].

Еретики были отлучены и прокляты, но не казнены. Ради исполнения приговора их отправили к Геннадию в Новгород. Тот провел специфический ритуал – все осужденные были в шутовских нарядах посажены на коней задом наперед «яко да зрят на запад уготованный им огнь», поскольку ад, как это и сейчас понятно, на Западе. На головах отступников были берестяные остроконечные колпаки с надписью «Се есть сатанино воинство!». Так их провели по Новгороду при криках толпы, поношениях и надругательствах. А потом колпаки на головах были сожжены[119]. Все выжили и умерли чуть позже. И это, кажется, возмущало Геннадия, который требовал более жестких мер к предателям.

В своем послании собору в октябре 1490 г. Геннадий требовал «их казнити – жечи да вешати!»[120]. Он был убежден, что перед ним инфернальные «жиды» и бесноватые, один из которых – Денис – во время литургии «за престолом плясал»[121].

Геннадий указывал Зосиме на иноземные практики инквизиций: «Ано фрязове по своей вере какову крепость держат! Сказывал ми посол цесарев про шпанского короля, как он свою очистил землю! И яз с тех речей и список к тебе послал. И ты бы, господине, великому князю о том пристойно говорил, не токмо спасения ради его, но и чести для государя великого князя»[122].

Дело в том, что летом 1490 г. через Новгород проезжал посол «короля римского» Максимилиана I (с 1508 г. император) Юрий Делатор (Giorgio della Torro), который рассказал об удивительных успехах церковных следователей в Испании. Геннадий так восхитился, что все записал. Этот текст, под названием «Речи посла цесарева», был отправлен митрополиту и сохранился. Он содержит подробное описание испанской инквизиции:

«Сказывал посол цесарев Юрий про шпанского короля, а имени его не помнит. Тот де король очистил свою землю от ересей жидовских, а за тем королем шесть земель: Шпанская, Католония, Биско, Кастелиа, Сердения, Корсига. А те шесть земель все великие, а тот им король шпанский всем государь. И в той его земле на Шпании, те жидовские ереси почали прозябати и тот король шпанский избрав великого человека из своих вельмож да послал послом к папе к римскому, что то еретичество в его землях в великих людях, в бискупах, и в архимандритах, и в попах, и в церковных людях, и в мирянах в многих почало прозябати. И папа римский с тем его послом послал двух пископов великих людей к тому шпанскому королю в его землях того лиха искати. И как от папы два бискупа пришли, и король шпанский к папиным бискупам избрал своих два бискупа великие да два боярина больших своих, кои под тем королем все те земли держат, да велел им с папиными бискупы того лиха обыскивати. И папины бискупы, и королевы, и королевы бояре обыскивали в начале двух бискупов королевых да казнили многими казнями и многими ранами, да и сожгли. Да после того обыскивали шесть архимандритов, и попов, и игуменов, а по-тамошнему зовут их о[б]баты, да тех казнили немилостиво, да и сожгли. Да после того бояр обыскивали и земледержцев, и попов, и мирских людей, и церковных людей многих, да мучили их многими розными муками, да и пережгли всех. А всех тех обыскивали в той ереси бискупов и бояр, и архимандритов, и попов, и земледержцев, и мирских людей и малых, и великих с четыре тысящи. Да те все сожжены. А животы их и имения на короля поимали. А иные лихие, коих не поспели поимать, и те ступили из земли вон без вести. А животы их и имения на короля поимали. А уже тому четвертый год как тех лихих обыскали да и пережгли. А и ныне и сего дни те папины два бискупа у короля живут. И папа ездити к себе не велел. А король их прочь от себе не отпустит. А лихих там и обыскивают да хотят их искоренити, чтобы то лихо в тех землях не было. А вера у того короля латинская. А бискупы папины тех живот не емлют. А король деи им хочет дати многое множество, как их станет прочь отпущати. А те деи земли на запад за Францовским королевством, сшелся рубеж с рубежом. А слава деи и хвала того шпанского короля пошла по всем землям по латинской вере, что на лихих крепко стоит, да уже деи в его земле лихих мало чюти».[123].

Делатор происходил из Гориции – региона Фриули – на границе Словении, где присутствовало население, говорившее на славянском языке. Из тех же областей был Сигизмунд Герберштейн – дипломат, составивший знаменитое описание Московии. Судя по всему, Делатор довольно хорошо изъяснялся на языке, близком русскому[124]. Сопровождал его московский посол Юрий Траханиот – грек, знавший итальянский. У Геннадия не должно было быть проблем с переводом. Тем не менее, кажется, текст он записал уже потом по памяти, поскольку сложно вообразить, что «цесарев посол» забыл имя испанского короля. Также приведен довольно странный перечень испанских владений: земля Шпанская [Испания], Католония [Каталония], Биско (Баскония: Наварра?), Кастелиа [Кастилия], Сердения [Сардиния?], Корсига [Корсика?]. Не упомянут Арагон, хотя Сардиния и Корсика были его частью. Нет Сицилии. Сложно понять отличие Испании от Кастилии. Фердинанд Арагонский в 1475 г. вступил в брак с Изабеллой Кастильской, что в 1579 г. привело к объединению королевств и появлению Испании. Собственно, это были первые правители единой страны. Делатор точно это знал.

Религиозное рвение Фердинанда вошло в историю притчей. Его даже стали обозначать эпитетом «Католик». Супруга Изабелла была не менее ревностной верующей. Трибунал священной инквизиции для Испании папа Сикст IV разрешил создать своей буллой в 1478 г. Правящие монархи могли выбрать для этого учреждения двух или трех священников старше 40 лет. В сентябре 1480 г. первыми инквизиторами стали доминиканцы Хуан де Сан Мартин и Мигель де Морильо, их советником стал Хуан Руис де Медина. К работе они приступили с середины октября 1480 г. Первые осужденные появились в следующем году. Среди них были прежде всего обращенные иудеи (conversos). Был раскрыт вооруженный заговор против инквизиторов, что подстегнуло активность церковников. Костры запылали в Севилье в 1481 г. Их стали называть аутодафе – от auto-de-fé («акт веры»). В феврале 1482 г. папа назначил еще семь инквизиторов для Испании, среди них легендарного Томаса Торквемаду (1420–1498) – доминиканца, бывшего прежде духовником королевы Изабеллы. Были учреждены отдельные трибуналы для особенно опасных регионов – в Кордове и др. В 1483 г. был созван совет для координации их работы. Его возглавил Торквемада, принявший вскоре титул «великий инквизитор». Основной проблемой испанских ревнителей тогда были conversos, которые якобы приняли христианство, но тайно сохраняли иудейство и проводили соответствующие ритуалы. Радикализация борьбы с ними закончилась в 1492 г. королевским указом об изгнании всех евреев из Испании.

На собрании инквизиторов в Севилье в ноябре 1484 г. Торквемада огласил свои 28 принципов для руководства в работе. Еретикам предложили 30 дней на то, чтобы заявить о себе и покаяться. Других должна была настигнуть публичная казнь, а имущество конфисковано. Материальный вопрос играл не последнюю роль. Королевская казна требовала пополнений. И Геннадий, как видно, специально это подчеркнул в своем пересказе версии Делатора. Но далее следует много нестыковок. Он утверждает, что к 1490 г. инквизиция в Испании действовала всего 4 года и за это время сожжены уже 4 тыс. еретиков. Цифры казненных явно многократно завышены. За все время деятельности испанской инквизиции вплоть до 1800 г. было вынесено едва ли более 3 тыс. смертельных вердиктов. Геннадий стремился к ужесточению мер, расширению полномочий и привлечению светской власти на свою сторону. Вероятно, что само обозначение оппонентов «жидовствующими», скрытыми иудеями было навеяно гонениями в Испании в те же годы.

Московские соборные постановления 1490 г. оказались мягкими, а Зосима нерешителен в борьбе с ересью. Никакой инквизиции на Руси не случилось. Но Геннадий не унимался. Он писал, поучал и привлекал сторонников. Его возмущала «простота» православных, уступающих в образовании «еретикам». Он настаивал на создании специальных училищ для священников, действительно прилагал к этому усилия у себя в Новгороде. Многие в Церкви его поддерживали. В частности, волоколамский игумен Иосиф Волоцкий – святитель, наделенный искусством духовного слова. Через много лет их совместные усилия увенчались успехом. В августе-сентябре 1503 г. состоялся новый собор, осудивший «ересь жидовствующих», носителей которой в конце 1504 г. подвергли казни, оформленной по испанским лекалам. Летопись сообщает, что в декабре 1504 г. «князь великий Иван Васильевич и сын его князь великий Василей Иванович всеа Русии, со отцем своим с Симоном митрополитом и с епископы и с всем собором, обыскаша еретиков и повелеша лихих смертною казнью казнити: и сожгоша в клетке диака Волка Курицина, да Митю Коноплева, да Ивашка Максимова, декабря 27, а Некрасу Рукавову повелеша языка урезати и в Новгороде в Великом сожгоша его; тое же зимы архимандрита Касиана Юрьевского сожгоша и его брата, и иных многих еретиков сожгоша, а иных в заточенье заслаша, а иных по манастырем»[125].

Дело довели до конца, но потребовалось полтора десятка лет борьбы, пока злые козни процветали при дворе и даже в царских чертогах. Опасения, что бесовский заговор подобрался к российскому трону, терзали Геннадия еще в 80-е гг. XV в. Он уже тогда открыто обвинял в религиозных преступлениях близкого советника Ивана III посольского дьяка Федора Васильевича Курицына[126]. Прп. Иосиф позднее писал: «В то время протопоп Алексей и Федор Курицын имели такое влияние на великого князя, как никто другой. Они занимались астрономией, астрологией, чародейством и чернокнижием, и другими ложными учениями. Из-за этого к ним многие присоединились и погрязли в глубине отступничества»[127].

Курицын вернулся из своей миссии в Молдавию в 1485 г. и почти сразу возглавил столичную ячейку еретиков. В послании собору 1490 г. Геннадий называл его «началник тем всем злодеем»[128]. Что-то с этим царедворцем тогда случилось в далекой Валахии, так что он приобрел исключительную склонность к различным обследованиям потустороннего. А еще он быстро вошел в круг доверенных лиц Ивана III, играя там ведущую роль в конце 80-х и в 90-е гг. XVI в. Собор и расправа над новгородской ячейкой отступников в 1490 г. его никак не коснулись. Особенно близок он был кругу Елены Волошанки, супруги наследника престола Ивана, матери их сына Дмитрия. Его влияние сохранялось вплоть до 1500 г., когда он в последний раз упоминается в источниках. В 1502 г. Елену Волошанку постигла опала, а в 1504 г. осудили «жидовствующих» – среди казненных был брат Федора, но сам он в сообщениях не фигурирует. Вероятно, он к тому времени уже умер.

От деятельности Ф. В. Курицына сохранился ряд сочинений. Прежде всего перевод «Лаодикийского послания» – своеобразного мистически-философского стихотворного сочинения. Оно начинается:

«Душа самовластна, ограда ее – вера.

Вера – наставление, устанавливается пророком.

Пророк – старейшина, направляется чудотворением.

Чудотворения дар поддерживается мудростью.

Мудрость – сила, фарисейство – образ жизни.

Пророк ему наука, наука преблаженная.

Ею приходим к страху Божьему»[129].

Далее там следует «литорея в квадратах» – особая таблица, состоящая из двух рядов букв в алфавитном порядке с относящимися к ним комментариями, а также зашифрованная подпись автора – самого Курицына: «Если кто-нибудь хочет узнать имя человека, доставившего Лаодикийское послание, то пусть сосчитает: дважды четыре с одним; и дважды два с одним; семьдесят раз по десяти и десять раз по десяти, царь; дважды два; и шесть раз по десяти и один десяток; десять раз по пяти и пять раз по десяти, заканчивается ером. В этом имени семь букв, царь, три плоти и три души.

От роду же прозывается: десять и дважды пять; тридцать раз по десяти и дважды пятьдесят; девять раз по десяти и дважды пять; и дважды три с двумя; восемьдесят раз по десяти и девять раз по девяти и дважды девять с одним; дважды три и два; четырежды пять и пять раз по четырем с одним десятком, завершается ером. Четыре столпа и четыре приклада.

Занятие же: три и один; и дважды четыре; и один; трижды пять и дважды два с единицей, завершается ером. Две плоти и две души, и самодержец, в иное время и оживление творит»[130].

Как предполагают, эта «алфавитная мистика», кроме криптографического смысла, содержит элементы каббалы. Формально она расшифровывается как «Феодор Курицын диак», но, конечно, это только поверхностное прочтение. Духовный смысл записи до конца не выяснен.

Также имеются указания на причастность Курицына к написанию «Сказания о Дракуле воеводе», оригинального русского памятника беллетристики конца XV в. В его тексте есть отсылки к посещению автором Венгрии в 80-е гг. XVI в., а это именно посольство Курицына. Казалось бы, речь о собрании анекдотов о суровом правителе. Однако, повествуя о множестве жестокостей валашского князя и сравнивая его с дьяволом, автор тем не менее приводит примеры справедливости изверга, закручивая художественный образ, за которым проступают противоречивые установки еретика: «Был в Мунтьянской земле воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему – дьявол. Так жесток и мудр был, что каково имя, такова была и жизнь его»[131].

Человек, который воспевал таким образом дьявольскую мудрость, оказался в те годы в ближнем круге государя. И он не только сам предавался порокам, но проповедовал. Как писал прп. Иосиф, они с сообщниками «склоняли к своей ереси и учили различным измышлениям и звездочетству: как по звездам определять и устраивать рождение и жизнь человека»[132]. Группу Курицына увлекали практики гадания, астрология и другие мудрствования, которые тогда еще не были осознаны сатанинскими и не подверглись запретам. С деятельностью «жидовствующих» связано довольно много переводов не самых каноничных текстов, с которыми Церкви пришлось разбираться в следующем столетии. И не то страшно, но они оказались способны влиять на политику страны, порочить и осквернять государя. Кажется, что никогда прежде бесы не были так близки к своей цели покорения православия.

* * *

После гибели царевича Ивана, сведенного в могилу венецианским «жидовином», остался его сын Дмитрий, внук великого князя. Но подрастали дети Софии «Палеологини», также претендовавшие на роль наследников. В конце XV в. жестокие интриги поглотили придворную жизнь Москвы. Впоследствии в 1570-е гг. Андрей Курбский писал во вступлении к своей «Истории о делах великого князя московского»: «Если бы рассказывал я с самого начала и все подробно, много бы пришлось писать о том, как посеял дьявол скверные навыки в добром роде русских князей прежде всего с помощью их злых жен-колдуний (“женами их злыми и чародеиницами”). Так ведь было и с царями Израиля, особенно когда брали они жен из других племен»[133].

Женщины слабы на искус, а потому, как считали современники, именно через них бесовские козни особенно близко подбирались к правителю, что отражалось в целом на политической жизни. Так, в 1497 г. в Московском государстве разразился скандал, в ходе которого старший великокняжеский сын, княжич Василий был арестован («посажен за приставы»), а его мать оказалась в опале. Судя по летописным свидетельствам, речь шла о заговоре с целью государственного переворота. Сторонники Василия прознали, «что отец его князь велики хочет жаловати великим княжением Володимерским и Московским внука своего князя Дмитрея Ивановича» и стали торопиться с упреждающими мерами. Царевич Василий должен был «отъехать» от отца, собрать сторонников в Вологде и предъявить свои претензии на власть. Царевича Дмитрия планировалось умертвить. Возможно, кто-то намекал и на жизнь великого князя Ивана, который, узнав о заговоре, был гневен и беспощаден. 27 декабря 1497 г. шестерых организаторов восстания из числа детей боярских казнили: всем отрубили головы, а некоторым еще руки с ногами.

Расследование выявило причастность к событиям царицы Софии, к которой «приходиша бабы с зелием». Колдуний («баб лихих») сыскали, арестовали и казнили самым бесшумным способом – тайно и бескровно – утопили в речке ночью («потопити в Москве-реке нощию»). Вообще-то, как мы видели, ведьм обычно сжигали, но в данном случае, судя по всему, сторонились публичности, поскольку была причастна сама великая княгиня. А царь Иван с тех пор стал держать супругу на отдалении и относиться к ней с опаской: «жити в бережении»[134]. Ясно было, что дьявол подобрался слишком близко. Курбский буквально называл Софию «кудесницей-гречанкой» и считал, что будущий Василий III «от чародейницы гречки рожден»[135].

Современники, например Максим Грек, причисляли Василия Ивановича к Палеологам – по крови, а может, и по внешности. Настоящим византийцем он потом себя проявил. Но пока Иван III хотел передать трон внуку Дмитрию – сыну своего первенца от брака с тверичанкой. Кроме того, царь хотел закрыться от колдовских происков претендентов на его наследство особой церковной благодатью. 4 февраля 1498 г. в Успенском соборе Кремля состоялась эпохальная знаковая акция – церковное венчание наследника престола на великое княжение. Царевич Дмитрий Иванович стал не просто преемником деда, но коронованным соправителем. Ранее такого не случалось. Великий князь на Руси принимал власть по праву наследования – ему не требовалось церковной санкции. Он мнил, что ангелы и без священников справятся. Византийская же традиция требовала подчеркивать богоизбранность правителя и отмечать это специальной церемонией. Теперь в Москве впервые был использован весь этот вековой багаж символического акцентирования. Ведьмам и колдунам должно было стать сложнее покушаться на помазанника.

Канон списали с греческого, традиционного для царской коронации. Мероприятие сопроводили мощной идеологической кампанией. Дмитрий должен был стать первым венчанным московским государем и в том числе наследником православных василевсов, римских цезарей. Именно для обоснования его статуса создавали первоначальную редакцию «Послания о мономаховых дарах» Спиридона-Саввы, где впервые была декларирована преемственность московской династии от византийских императоров и намечен тезис «Москва – третий Рим». Сакральным символом наследия выступила шапка Мономаха, якобы дарованная в XI в. киевскому князю Владимиру Всеволодовичу императором Константином Мономахом. Она впервые принимала участие в церемонии, став впоследствии главной государственной реликвией. Венчанием царевича Дмитрия в 1498 г. были явлены вселенские претензии Московского княжества – последнего в мире независимого православного государства[136].

В следующий раз такая церемония состоится только через 50 лет при коронации Ивана Грозного, который скопирует и разовьет канон миропомазания Дмитрия, включая мономахов венец и византийские имперские претензии. Все темы, затронутые тогда, позднее приобретут особое значение, особенно в конце XVI в. и начале XVII в., когда вопрос права на царство обретет особую остроту.

В 1498 г. великий князь Иван возложил коронационную шапку на голову царевича Дмитрия и произнес речь, дав ему наказ, содержание которого сохранила летопись:

«Внук Дмитрий, пожаловал есмо тебя и благословил великим княжством; и ты имей божии страх в сердце, люби правду, и милость, и суд праведн, и имеи попечение от всего сердца о всем православном християнстве»[137].

Тема праведного суда регулярно возникает в летописи в эти годы и, возможно, указывает на работы по кодификации права, которые привели к Судебнику 1497 г. – первому своду законов Русского государства. Его составление также связывают с кружком Елены Волошанки и царевича Дмитрия, интеллектуалами-«жидовствующими». Судя по всему, эта группа объединяла сторонников строго монархических принципов и централизации. Парадоксальным образом их противники – восточно-римская принцесса София и ее сын Василий – оказались в стане покровителей старой удельной системы. В церемонии коронации Дмитрия они участия не принимали, но, возможно, были в числе главных адресатов – великий князь давал им понять на самом доступном для византийцев символическом языке, что его решение неколебимо и оспариванию не подлежит, что колдовство бессильно. Однако позднее все оказалось совсем наоборот.

Во внутриполитической ситуации последствия принятия Дмитрием титула великого князя носили ограниченный характер. Чуть иначе обстояло дело во внешней сфере. К соседям были отправлены соответствующие посольства. Сопредельные государи были уведомлены о новом статусе и претензиях Дмитрия, то есть Москвы. Но никакой реальной власти царевич-соправитель не получил. Даже удел ему выделен не был. Более того, вскоре после 1500 г. его роль в придворной иерархии стала быстро снижаться. Лидирующие позиции восстановил, а потом развил и закрепил Василий. В той придворной интриге нет полной ясности, но к 1502 г. дело дошло до ареста Дмитрия с матерью:

«Тое же весны, априля 11, в понеделник, князь великии Иван положил опалу на внука своего великого князя Дмитрея и на его матерь Елену, и от того дни не велел из поминати в октениах и литиах, ни нарицати великим князем посади их за приставы».

И далее по тексту сразу: «пожаловал князь великии Иван сына своего Василиа великим княжьством… априля 14, в четверк… благословил и посадил на великое княжение Володимерское, и Московское, и всея Русии самодержцем»[138].

О причинах опалы историки гадают. Судя по всему, для современников это тоже было секретом. В Холмогорской летописи так и отмечено: «положи опалу… за некое их прегрешение»[139]. Высказывают предположения, что это заслуга Василия, который проявил себя деятельным организатором, и вина заносчивого внука Дмитрия, который выказал «грубость» к деду. Или сыграли роль симпатии матери Дмитрия, Елены Стефановны, близкой «жидовствующим», осужденным на соборе в 1504 г. Как бы то ни было, речь о противостоянии двух группировок, объединенных вокруг двух женщин, двух матерей: Софии и Елены, великой княгини и матери венчанного соправителя. Первая умерла в своих покоях в апреле 1503 г., а вторая в тюрьме в январе 1505 г. Как сетовал князь Андрей Курбский, «посеял дьявол скверные навыки в добром роде русских князей прежде всего с помощью их злых жен-колдуний»[140]. Но бенефициаром тогда определенно стал царевич Василий, Василий III, который вскоре занял трон[141].

По сведениям Герберштейна, в 1505 г. великий князь, находясь при смерти, выпустил внука из поруба, призвал к себе и просил прощения, но, как только тот вышел из опочивальни умирающего, распоряжавшийся делами отца Василий приказал вновь его схватить[142]. Дмитрий умер в тюрьме через 4 года, проведя в заключении в общей сложности почти 7 лет. Герберштейн, посетивший Москву еще через 8 лет, упомянул слухи: «Одни полагают, что он погиб от голода и холода, другие – что он задохнулся от дыма». Андрей Курбский считал, что княжича удавили[143]. Похоронили его достойно – рядом с отцом в великокняжеской усыпальнице. В этом право венчанного государя не ущемили. Вполне официальные позднейшие летописи уверенно именовали Дмитрия «великим князем» и «благоверным»:

«Преставился внук великого князя. Тоя же зимы [1509 г.], февраля 14, преставися благоверныи князь великии Дмитреи Ивановичь всея Русии в нужди и в тюрьме; и положиша тело его в церкви архааггела Михаила на Москве возле отца его, великого князя Ивана Ивановчя»[144].

Стоит добавить, что великий князь Иван умер 27 октября 1505 г. в первом часу ночи[145], то есть, когда только миновал день памяти Дмитрия Солунского (26 октября). Это, пожалуй, может подчеркнуть достоверность версии Герберштейна о предсмертном покаянии государя перед внуком Дмитрием, которого вызвали к умирающему правителю в день тезоименитого святого. Выходит, что тени сомнений или еще чьи-то преследовали великого князя в момент смерти. Рок вершился – ангельская стража колебалась.

Судьбоносными эти события стали и для Василия. Он никогда не будет венчан на великое княжение, хотя в отношениях с западными государями даже претендовал на царский титул. Как отметил тот же австрийский дипломат Герберштейн, первые годы Василий имел статус лишь «правителя» (в немецком издании «Gubernator»), а «властью» «завладел» только после смерти племянника, Дмитрия[146].

Казанский хан Мухаммед-Эмин, которого Василий в 1505 г. известил о вступлении на престол, ответил резкой отповедью:

«Аз есми целовал роту за великого князя Дмитрея Ивановича, за внука великого князя, братство и любовь имети до дни живота нашего, и не хочю быти за великим князем Васильем Ивановичем. Велики князь Василей изменил братаничю своему великому князю Дмитрею, поимал его через крестное целованье. А яз, Магмет Амин, казанский царь, не рек ся быти за великим князем Васильем Ивановичем, ни роты есми пил, ни быти с ним не хощу»[147].

Впоследствии, конечно, вопрос утратил остроту, но, судя по всему, неизменно интересовал представителей соседних стран, как и ближний придворный круг. Посол Священной Римской империи в Москве в 1517-м и 1526 гг. Герберштейн очень внимательно все записал, что касалось «Дмитрия-внука»; даже раздобыл, скопировал и перевел чин его венчания, который потом опубликовал в своих «Записках о Московии», изданных в 1549 г[148]. Дмитрий стал для Василия символом проблем наследования, усугубившихся тем, что у самого Василия долгое время наследников не было.

Историографы выявили в сохранившихся записях, что в те годы была подготовлена переработанная версия чина венчания Дмитрия-внука, что может указывать на подготовку к коронации Василия III[149]. Гипотетически он мог к ней готовиться, но пока был жив Дмитрий – до 1509 г. – не решался. А потом уже не нужно было. Никаких подобных акций при великом князе Василии не состоялось. Он был правителем по праву рождения, а не миропомазания.

Только сына Василия Ивана в 1547 г. венчали. Более того – назвали царем. Но это потом. Путь династии к этому триумфу был сложен. За грехи недобрых родственников и советников бездетность была уделом трона. Вплоть до 1530 г. наследника у государя не было. А и тот родился не без слухов о дьявольских каверзах. Колдовские процессы на этом пути повсеместно.

* * *

В сентябре 1505 г., буквально накануне смерти, великий князь Иван III женил сына на боярской дочке Соломонии Сабуровой, но та оказалась бесплодной. После 20 лет попыток, мучений и стыда она решилась обратиться к чародейским потворам, о которых сразу донесли и вскоре провели расследование, ставшее основанием для развода. Сохранилась сказка И. Ю. Сабурова от 25 ноября 1525 г., где представлены свидетельства расспросов самой великой княгини и ее служек. Сабуров – кстати, близкий родственник великой княгини – утверждал, что это она наказала ему: «Есть жонка Стефанида, она Рязанка, но ныне на Москве, ты ее найди и ко мне пришли». Он нашел Стефаниду и привел к себе на двор, а потом вместе с женой Настею отправил к великой княгине. Они встретились. Настя потом рассказала, что «Стефанида воду наговаривала и смачивала ею Великую Княгиню, смотрела у ее в брюхе и сказывала, что у Великой Княгини детем не быти». Сабуров подтвердил и пересказал то, что ему потом поведала Соломония: «Присылал ты ко мне Стефаниду, и она у меня смотрела, а сказала, что у меня детем не быти; а наговаривала мне воду Стефанида и смачиваться велела от того, чтоб князь великий меня любил, а наговаривала мне Стефанида воду в рукомойнике и велела мне той водой смачиваться; а коли понесут к великому князю сорочку и порты и чехол, она мне велела из рукомойника тою водою смочив руки да охватывать сорочку и порты и чехол и иное которое платье белое». И мы, сказал дворянин, приносили ей все подобное платье, и она его смачивала водой из рукомойника и передавала великому князю.

А потом Соломония опять просила найти ее колдунью – некую «черницу», которая «дети знает», а сама не рожала. Иван послал за ней детину по имени Горяинка, который потом сбежал. Но прежде черницу нашел и привел на подворье. Эта ведьма в облике черницы наговаривала масло и мед пресный, которые потом относила к великой княгине жена Сабурова Настя. Этими продуктами княгине следовало тереться, чтоб великий князь ее любил и детей ради. Об этом говорила сама Соломония: «Приносила ко мне от черницы Настя, и я тем терлась». Иван Сабуров под этим подписался: «К сей памяти я Иван руку приложил». Но на обороте документа имеется дополнение. Видимо, уходя, он еще кинул дознавателям, что таковых-то женок да мужиков, которых о ведьмовстве расспрашивал, немало было – всех не упомнит: «А что мне, господин, говорить? Того мне не испамятовати, сколько ко мне о тех делах жонок и мужиков прихаживало»[150].

Несчастная супруга делала все возможное, чтобы сохранить внимание мужа. Обращалась к кудесницам и знахаркам, исполняла их предписания. Ничто не помогло. Брак был расторгнут. Соломонию постригли в монахини. Она прожила в иночестве еще 17 лет, преставилась в Суздальском Покровском монастыре и почитается преподобномученицей, канонизированной сейчас церковью. Поговаривали, что у нее таки родился сын, но уже в монастыре, что, конечно, позднейший слух, основанный на осуждении греховодного мужа.

* * *

Не всем в церкви были понятны радикальные меры по взысканию царского чадородия. Хотя чародейство считалось достойным поводом, развод с супругой осуждался в любом случае. Руки нечистого и в том, и в другом. Часть священнослужителей указывала на это митрополиту, но тот не всегда мог уличить виновных. Разгул сатанинских интриг, вскормленный многолетним цветением ересей и подпитками гуманистов из-за границы, искоренить было непросто. Елена Волошанка «жидовствовала», царица София ворожила, из Европы заезжали кудесники и смутьяны… Думали, что все закончилось в 1504 г., но нет, грехи копились, достигая массы, критичной и опасной, если дело касалось государя. Следующему поколению священнослужителей пришлось разбираться с новыми инфекциями того же корня.

В мае 1525 г., ровно когда Соломония заговаривала воду на мужа, в Москве состоялся собор по новому еретичеству, выявленному в недрах духовенства. Осуждению подвергся заезжий греческий монах Максим Грек (ум. 1555), который прибыл на Русь семь лет назад ради переводов священных текстов, но что-то пошло не так и он увяз в дьявольских каверзах.

Михаил Триволис происходил из города Арта в Эпире. После попытки обосноваться на греческом острове Корфу в 1490 г. он перебрался в Италию во Флоренцию, где оказался под влиянием процветавших тогда гуманистов, зачитывался Платоном, Аристотелем и прочими философами. Далее он много путешествовал, жил в Болонье, Милане, Венеции, слушал проповеди Марсилио Фичино, какое-то время служил дому Пико делла Мирандола. Сильнейшее впечатление на него произвела личность доминиканского монаха Савонаролы (1452–1498), адепта ортодоксии и аскетизма, фактически правившего во Флоренции в 1494–1498 гг. и потом осужденного за критику папства на сожжение. В 1502 г. Михаил готовился принять обет доминиканца, но менее чем через год отказался, а потом вообще предпочел покинуть Запад и перебрался на Афон. Там он стал монахом по греческому обряду под именем Максим. В 1515 г. великий князь Василий III обратился к Константинопольскому патриарху с просьбой прислать знатока православных текстов для перевода на русский – выправки богослужебных книг. После недолгих колебаний выбор пал на инока Ватопедского монастыря Максима, бывшего прежде «студиозусом» по «книжному делу» в возрожденческих столицах. В 1518 г. он прибыл в Москву вместе с патриаршим посольством.

Прежде всего Максим занимался переводом Псалтыри. Он не знал русского, а потому сначала перекладывал с греческого на латинский, с которого уже выправляли на русский местные толмачи. В ходе этих многоступенчатых операций и закрались ошибки, которые потом привели участников к обвинению в ереси. Впрочем, понятно, что порча слов – дьявольское деяние. Ведь Господь есть Логос, Слово, любое искривление которого – радость Сатаны.

Позднее Максим освоил русский и стал одним из самых плодовитых отечественных сочинителей XVI в. – ему приписывают авторство более 350 текстов. Его не хотели отпускать, думая о пользе чтений книжных, а он счел это признанием своей мудрости и начал учить. Он осуждал практику самостоятельного избрания русских митрополитов и отказ их от поездок за благословением к Константинопольскому патриарху, который, по мнению москвичей, с 1453 г. находился в турецком плену. Далее он считал, что Московия должна воевать с Османской империей чуть ли не постоянно, чтобы освободить от сарацинского ига православных Востока. Наконец, его возмущало любое явление папистов при московском дворе. Заметная часть ранних текстов Максима посвящена осуждению иных религий (иудеев, мусульман, язычников) и иных христианских конфессий (католиков, армян). Ему принадлежит гневная отповедь заезжему «богослову» Николаю Булеву (Бюлову), «немчине» из Любека, который пустил корни на Руси и ратовал за единение церквей. Максим в специальных поучениях сосредоточился на заблуждениях католиков: вопрос о соисхождении святого Духа (filioque), концепция чистилища, причащение опресноками. Он называл это «латыньскыя три большия ереси»[151]. Его антилатинские сочинения впоследствии пользовались большой популярностью и сохранились во множестве списков.

Максим посещал Италию в эпоху развития там «научной магии», герметизма и прочих сатанинских практик, почерпнутых из старинных записей, избежавших уничтожения правоверными. Он хорошо разбирался в этих темах, но перо свое заточил на пресечение их распространения, цикл текстов посвятил осуждению предсказательной астрологии и вообще веры в провидение, «коло фортуны». Это были послания видному дипломату Ф. И. Карпову, которые по объему представляли собой форменные трактаты, искусные и обстоятельные. Особенно резко тема была представлена в серии сочинений против влияния Николая Булева, врача и астролога, знатока потустороннего. Впервые Булев прибыл в Россию в 1490 г. вместе с посольством упоминавшегося Делатора и оставался в Новгороде на службе архиепископа Геннадия вплоть до 1504 г. Он выступал тогда в роли астролога, призванного помогать в новых расчетах пасхальных таблиц, обрывавшихся на 7000 годе от сотворения мира (1492 г. от Р.Х.). Судя по всему, будучи ганзейцем, он свободно контактировал с родственниками и соотечественниками за рубежом, а потом так же свободно покинул страну. Какое-то время он служил в Ватикане, но в России платят лучше, и в 1506 г. Булев вернулся и поступил на службу к великому князю Василию. В этот раз он выступил в роли врача, которой закрепился при дворе. Кажется, его ценили. Многочисленные попытки его отъезда более не имели успеха – никто его не отпустил, и умер он в Москве в 1548 г[152]. За эти годы Булев хорошо выучил язык, увлекся богословскими штудиями и переводами. Его сочинения не сохранились. Мы знаем о них только из полемики противников. Известно, что он ратовал за сближение католиков и православных, что готовы принять были далеко не все. Увлекался он вопросами иконописи. Вполне возможно, что именно благодаря ему в русских стенных росписях возникли образы, заимствованные с гравюр Альбрехта Дюрера к «Апокалипсису» Иоанна Богослова. В 1534 г. Булев от имени митрополита Даниила перевел немецкий травник, ставший первой подобной книгой на русском языке. Чуть ранее – около 1521 г. – он также перевел знаменитый «Альманах» («Алмонак»), который издавался в Венеции в 1508–1523 гг. и содержал комплекс помесячных предсказаний. Пророчествовались турецкие вторжения и другие ненастья. В частности, там поминалось всеобщее «пременение» – всемирный потоп, который должен был состояться при встрече планет в созвездии Водолея в феврале 1524 г. Это положение вызвало самую яркую отповедь Максима Грека, поскольку в указанном году, как известно, ничего подобного не случилось. Он называл это «Алмонаково суесловие», которое «ложно и хулно есть»: астрологи возомнили себя чародеями! Максим осуждал любые формы фатализма и астрального детерминизма, декларируя обязательный для христианина принцип «самовластья человеческого» – свободы воли, заложенной в основе его существования, главном даровании Господа[153].

При Максиме в Москве сформировался кружок любознательных критиканов, включавший очень близких к государю лиц. Например, он был дружен с иноком Вассианом (в миру князем В. И. Патрикеевым), влиятельным проповедником, советником Василия III, лидером партии нестяжателей. Много общались они со знатным членом государевой думы И. Н. Берсень-Беклемишевым, который был казнен в 1525 г. за осуждение политики великого князя Василия и его развода с Соломонией именно по показаниям Максима. Тогда же дьяку Федору Жареному вырвали язык. По тому же делу наказанию подвергся в том числе родственник Ф. И. Карпова – Петр Муха Карпов.

Сохранилась речь митрополита Даниила, в которой сведены обвинения против Максима Грека на соборах 1525-го и 1531 гг. – «на богопротивнаго и мерзостнаго и лукавамудраго инока Грека Максима». Кроме осуждения русской автокефалии и подстрекательства к войне с турками, этот инок был изобличен в чародейских практиках, призванных повлиять на волю государя: «Волшебными хитростьми еллинскими писал… водками на дланех своих, и распростирая те длани свои против великого князя, также и против иных многих поставлял, волхвуя».

Максим смачивал руки какой-то настойкой из ягод и трав («водкой»)[154] и простирал их против тех, кто был с ним не согласен. В том числе против великого князя Василия III. Ритуал был совершенно колдовским и не мог остаться незамеченным. Кроме того, митрополит Даниил отметил, что инок Максим был увлечен «еллинскими и жидовскими мудровании и чернокнижными их хитростьми волшебными». Об этом свидетельствовали его келейники и толмачи, участники переводов[155].

Осуждая гадания, астрологию и «научные магии», Максим сам подпал под их влияние, о чем признавался, указывая, что близость к итальянским гуманистам – «предстателям нечестья» – грозила ему поглощением, если бы Господь не помиловал его и не вмешался, «благодатию Своею и светом Своим не озарил мысль мою». Церковь обязана была помочь спасению души умника.

По решению собора в мае 1525 г. Максим Грек был проклят, отлучен от причастия и заточен в Иосифо-Волоколамский монастырь под надзор архимандрита без права переписки и даже общения. На следствии Максим не открещивался, большей частью вину признал. Через шесть лет состоялось новое церковное обсуждение случившегося. Были выявлены его еретические ошибки при переводе – «порче» – богослужебных книг. Вновь заслушали свидетелей.

В 1531 г. на соборе опять председательствовал митрополит Даниил. На заседании выступил боярин М. Ю. Захарьин, государев дворецкий, доверенное лицо великого князя, которому он впоследствии поручил исполнение своего завещания. Именитый человек, ссылаясь на «многих достоверных свидетелей», сообщил, что Максим Грек бывал Риме, где учился «у некоего учителя» «любомудрию философьскому». Вместе с ним там было еще более «двоюсот» учеников, которые все «уклонилися и отступили в жидовский закон и учение». Прознав это, папа Римский всех их осудил и приказал казнить: «И оградивше и ослонявше их дровы, сожгоша их и всех, токмо восмь их убежаша во Святую Гору, с ними же и Максим». Так на Руси преобразились слухи о расправе в 1498 г. над Савонаролой, шокировавшей некогда Максима. Инок посвятил тем событиям отдельное сочинение «Повесть страшна и достопамятна». Это был почти мемуар, в котором он поминал проповедь и гибель страстного флорентийского проповедника: «Видишь, господине, и сам меня, в какой есми ныне скорби, и беде, и в печали, и от многих напастей отнюдь ни ума, ни памяти нет, не помню, господине».

На основе показаний Захарьина в соборных постановлениях 1531 г. закрепилось признание причастности Максима Грека «жидовской ереси». Впрочем, наказание в этот раз смягчили. Виновника перевели в тверской Отроч монастырь, где он вскоре получил возможность читать и писать, но к причастию Святых Тайн был допущен только в 1541 г. В эти годы за него периодически вступались восточные архиереи, писали прошения митрополиту и боярам. Однако смута междуцарствия не позволяла вмешаться милости царской. Вошедший в совершеннолетие государь Иван Васильевич около 1547–1548 гг. приказал Максима освободить. Остаток жизни тот провел в Троице-Сергиевом монастыре, продолжая свою писательскую деятельность, к которой молодой царь относился с большим вниманием, даже посещал «философа» как-то. Похоже, что благодать уединения в русских обителях смягчила искусы Максима, остудила задор страстей, превратив в выдающегося православного публициста и богослова. Впоследствии в 1988 г. он был причислен к лику святых угодников.

Интеллект человека зачастую путает добро со злом. Без этического контроля он рискует обвалиться в бездну зла. В случае с Максимом Греком нам явлен пример борьбы выдающегося ума с Огненной Геенной мудрствования и спасения духом смирения русской простоты. Последний русский интеллигент Д. С. Лихачев называл его первым русским интеллигентом[156].

* * *

После развода с Соломонией Василий III потребовал найти себе другую супругу, плодовитую. И уже в январе 1526 г. 47-летний царь женился повторно – избранницей оказалась 18-летняя Елена, дочь литовского эмигранта князя Василия Львовича Глинского. Но новый брак не сразу спас династию. Курбский писал, что Василий, «будучи стар, с упомянутой преступной и совсем молодой женой разыскивал повсюду злодейских колдунов (“чаровников презлых”), чтобы помогли ему в деторождении, не желая, чтобы властителем по нем был брат его»[157].

Только четыре с половиной года спустя у великокняжеской четы появился первенец – Иван – будущий Грозный царь. В 1532 г. родился второй наследник – Юрий. А Василию было уже 53 года. Устойчивые придворные слухи передавали, что не обычными были те беременности, но от «злодейских колдунов», «от чаров» зачат был царевич, писал потом Курбский[158].

И уже следующей осенью 1533 г. государь разболелся. Сохранилась пространная повесть о болезни и смерти великого князя Василия, созданная очевидцем. Там исключительно подробно описаны последние дни правителя[159]. В сентябре 1533 г. он захворал – у него на заднице образовался нарыв, возможно, сродни чирью («мала болячка на левой стороне на стегне на сгибе близ нужного места»). Первое время великий князь пытался недуг не замечать, но потом слег. В конце октября 1533 г. на пути в Волоколамск ему стало совсем плохо, было тяжело дышать, нарыв гноился и мешал движениям. Он едва смог добраться до Москвы и скончался через месяц – в ночь с 3 на 4 декабря 1533 г. Престол принял младенец Иван при регентстве матери-кудесницы Елены.

А в конце того же 1533 г. челобитную на имя царя подал некий Иван Яганов, долгие годы служивший соглядатаем на государевом содержании. Он докладывал, что «намедни» явился к нему на подворье некий Ивашко Черной, который тоже имел отношение к сыскной службе, возглавляемой дворецким боярином И. Ю. Шигоной Поджогиным, и попросил передать следующее: «Только даст мне правду Шигона, что меня государыни великая княгини пожалует, и яз государыни скажу великое дело, да и тех мужиков, которые над великим князем на Волоце кудесы били: Грызла и Пронка Курица, мощинец в руки дал, а похвалялися те мужики на государя пакость наводити, а ныне те мужики на Москве, да и тех всех выскажу, хто тех мужиков у собя держит лиха для»[160].

Желая вернуть себе покровительство, Ивашка предлагает выдать Грызлу и Пронку Курицу, которые осенью 1533 г. наводили порчу до смерти на царя Василия. Ради этого, можно понять, был использован некий «мощинец» – ладанка или магический предмет. Более того, те же волхвы теперь прибыли в Москву и могут представлять угрозу нынешним правителям. Все это, как свидетельствует помета на документе, было «читано» великой княгине Елене. Но дальнейшая судьба доносчиков не известна. Издатель документа М. М. Кром полагает, что ход делу дан не был, хотя это вполне показательный пример «козней против юного государя», форменного «политического колдовства»[161].

* * *

Ивану IV пришлось выдержать немало бесовских покушений – вплоть до своей кончины первый русский царь страдал от их обилия. О порчах, насланных на отца в 1533 г., он мог не знать, про Дмитрия-внука не задумываться, а вот события вокруг пожара 1547 г. его точно задели.

Это был год начала его царствования и семейной жизни: 16 января 1547 г. он был венчан на государство, а 3 февраля женился. 17 февраля с молодой супругой пешком отправился на богомолье к Троице и вернулся только 5 марта во вторую субботу Поста. И вдруг на Страстной неделе в «великий вторник» 12 апреля в Москве разразился страшный пожар, уничтоживший почти весь Китай-город. В одной из башен у реки рванул порох, разметав ее по окрестностям. К Пасхе стихло. Но на следующей неделе в среду, 20 апреля, заполыхало за Яузой. Стали говорить о поджогах. Власти приступили к расследованию, еще когда не везде потушили. Некоторых «зажигальщиков» нашли и казнили. Одним отрубили головы, других посадили на кол, а некоторых бросили прямо в тот же огонь, что они разожгли[162].

Но апрельские ненастья оказались только прелюдией «великого пожара», который охватил Москву 21 июня 1547 г. Современники сравнивали его с апокалиптическим наваждением. Горело и сгорело все. Мощь была такая, что «железо, яко олово разливашеся». Занялась церковь Воздвиженского монастыря на Арбате «от свечи». А потом рванула внезапная буря. Ветер мгновенно растащил пламя во все концы столицы, перекинув в Кремль, где заполыхали главные храмы, Чудов монастырь, Оружейная и другие палаты, государев дворец с примыкающими постройками – всё. Была уничтожена царская казна, храмы лишились убранства и росписи, включая «деисус Андреева письма Рублева, златом обложен» в Благовещенском соборе. Огонь распространялся так быстро, что некоторые не успевали укрыться. Митрополита Макария пламя блокировало в Успенском соборе. Двое из сопровождавших его погибли. Сам архиерей, укрыв на груди икону Богородицы, на веревках спустился через стену к Москве-реке. При этом веревка обгорела, и часть высоты он пролетел, а упав, покалечился[163]. Сатана бесновался по московским улицам гневом на обретение православием нового царствия.

«Великие древеса и забрала крепкия и храмы многия от самыя земли изо основания яростно восторгахуся и на высоту, яко плевы развеваемы и всюду разметаеми», – сообщается в Степенной книге[164]. Мгновенно вспыхнув, пламя столь же внезапно спало, уничтожив столицу за считанные часы. Сметено было все. По летописным сведениям, сгорело 25 тысяч дворов и 250 церквей. Погибли тысячи горожан: «1700 мужеска полу и женска» по одним данным, 2700 – по другим, 3700 – по третьим[165].

И навел «на нас Бог грехи ради наших». Современники сверились с летописями и заключили: «Таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися, великими князьями славна и честна быть по государьству их». Город лежал в руинах, по пепелищу бродили тысячи обездоленных. Молодой царь оказался в загородной резиденции, а потому ужасов бедствия не видел; лишь на второй день после отправился в Новинский монастырь навестить едва спасшегося митрополита. Иван въехал в обгоревшую и заваленную трупами столицу. Поздний летописец XVII в. записал, как государя обуял ужас, и он расплакался: «И видеше граду погоревшу от огня и святыя церькви и людей погорело много, лежаще трупья мертвых. И о сем сжалися князь великия, кои расплакатися ему вельми слезно» [166].

Взволнованный самодержец прибыл к ложу раненого предстоятеля Русской Церкви, где состоялось его совещание со священством и ближними боярами о причинах произошедшего. Одни летописи говорят только о совместной думе, другие – о многочисленных наставлениях, которые преподал царю Макарий. Лишь один источник – так называемая Царственная книга – сообщает подробности. Считается, что она отражает позднюю отредактированную версию событий, взгляд самого Ивана Грозного.

Бояре с митрополитом выдали самодержцу заключение, что пожары были следствием колдовства: «вражьим наветом начаша глаголати, яко волхвованием сердца человеческие выимаша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва погоре». Речь держал духовник государев протопоп Федор Бармин, а за ним бояре И. П. Федоров и князь Ф. И. Скопин-Шуйский. Их слова убедили Ивана, и он «велел того бояром сыскати» – приказал провести следствие о чародействе[167].

Все выглядело очень странным. Событиям предшествовали знамения. 3 июня вдруг, едва начав «благовестити вечерню», обвалился большой колокол («отломишася уши у колокола у благовестника, и паде с деревяные колокольницы и не разбиися»)[168]. В подмосковную царскую резиденцию тогда прибыло с челобитьем псковское посольство, над которым Иван глумился и издевался. Падение колокола, кажется, спасло им жизни – царь срочно уехал дивиться невероятием. О произошедшем псковичи записали в своей летописи, где пометили сопутствовавшие небесные знаки: «А на троицкой неделе, в среду [25 мая 1547 г.], во Пскове бысть знамение: на небеси круг надо всем Псковом бел, а от Москве на тои круг на белой иныя круги яко дуги видно на краи наступили, страшни велми, и на болшом кругу перепояски…»[169]. Потом на преполовении солярного цикла в дни летнего солнцестояния случился этот пожар, начавшийся и закончившийся внезапно, будто сатанинской рукой проведенный, став исключительно разрушительным и смертоносным. Даже версии о «зажигальщиках» никто не высказал. Лишь упала свеча, и буря разнесла пламя, уничтожив все вокруг. Начали искать колдунов.

Найти, однако, никого не удалось. И бояре решили по старинному обычаю спросить у народа. 26 июня с паперти Успенского собора они обратились к окружавшему их «черному люду»: «Кто зажигал Москву?» Из толпы немедленно заорали: «Глинские!» Причем свидетели разъясняли: «Княгиня Анна Глинская со своими детьми и с людьми волхвовала: вынимала сердца человеческие и складывала их в воду, а той водой, разъезжая по Москве, кропила, и от того Москва выгорела».

Исследователи спорят о причинах таких обстоятельств: была ли это хитрая боярская интрига, призванная свергнуть власть ближних царевых родственников, или стихийное восстание отчаявшихся погорельцев? А может, расхожий слух стал триггером бунта на почве хозяйственной неустроенности, голода? Как бы то ни было, но он сработал. В чародейство точно верили как царь, так и толпа.

Но далее, даже если это было срежиссировано, ситуация быстро вышла из-под контроля. Самой Анны Глинской в городе не было. Она успела уехать к сыну Михаилу, который находился на кормлении в Ржеве. Под горячую руку попал другой ее сын – Юрий, оказавшийся рядом в соседнем храме. Его связали, вытащили за площадь и убили, а тело бросили за стенами перед Торгом, «идеже казнят». По городу прокатились погромы. Разграбили усадьбу Глинских, перебили их челядь. Кричали: «Мать твоя княгиня Анна сорокою летала да зажигала!» Досталось и случайным прохожим, «детям боярским незнакомым из Северы», которых приняли за Глинских, возможно, из-за южнорусского акцента. А на третий день смутьяны – «многия люди чернь скопом» – вдруг явились к царю в село Воробьево, требуя выдать волхвов. Испуганный Иван уверял, что в его доме их нет. Не поверили, потребовали досмотра. Он согласился. Только после этого бунтари удалились. Царь немедленно приказал «тех людей имати и казнити», но они «разбегошася по иным градом»; никого поймать не удалось.

Иван на всю жизнь затаил обиду на народное «скудоумие» и страх перед дьявольскими атаками, но и в «Царственной книге», и в письме Курбскому поставил акцент именно на боярских интригах. Он всех запомнил из той комиссии, кто выступал с соборной паперти: его личный духовник протопоп Бармин, бояре И. П. Федоров и Г. Ю. Захарьин, князья Ф. И. Скопин-Шуйский и Ю. И. Темкин-Ростовский, окольничий Ф. М. Нагой и «инии мнози». Характерно, что впоследствии никто из них, включая митрополита Макария, никак не пострадал за ущерб династии и манипуляции суевериями. Возможно, вины их не было или действительно никто не ожидал таких последствий.

Ясно, что пожар был бесовским покушением, чем и вызвана одержимость толпы. А вот Глинские, судя по всему, действительно интересовались ведовскими практиками, о чем все знали. Матери царя, Елены, уже не было в живых, а вот бабка Анна находилась под прямым подозрением. Судя по всему, репутация ведьмы за ней закрепилась не случайно. Не на пустом месте возник образ старушки, сорокой летающей над Москвой, разнося пламя.

Кроме простых горожан, единственным пострадавшим после этих событий оказался боярин М. В. Глинский, занимавший высшую придворную должность конюшего. Он был отставлен. Про Анну ничего не известно. Собственно, про нее вообще толком ничего не известно, кроме причастности к волхвованию и пожару 1547 г. Даже о происхождении ее гадают. Поздние упоминания утверждают, что она была дочерью сербского деспота Стефана Якшича. В остальном бабка царя вписана в круг иноземных «злых жен-чародеиц», которые, по мнению Курбского, окружили в те годы московский трон и лишили страну праведных правителей.

* * *

Характерно, что именно после сатанинской атаки и пожаров 1547 г. начинает оформляться так называемая «избранная рада» – круг государевых сподвижников, возглавляемый А. Ф. Адашевым и священником Сильвестром, выдвинутым Макарием – кружок ревнителей благочестия. От власти были отстранены не только ближайшие родственники Глинские, уличенных в магических практиках. Была проведена полная ротация советников. Царь сменил даже духовника, которым стал Сильвестр.

Судя по всему, именно Сильвестр помог государю разобраться с колдовскими проблемами, отразившимися в событиях московских пожаров. Курбский прямо об этом пишет, что Сильвестр, явившись тогда к царю, усмирял «его божественным Священным Писанием, сурово заклиная его грозным именем Бога и вдобавок открывая ему чудеса и как бы знамения от Бога». Князь не уверен, что чудеса эти были истинными, возможно даже вымышленными, но точно во благо исцеления государевой души[170]. Тогда же Адашев, выходец из телохранителей, как писал потом царь, сдружился с Сильвестром, начав поучать правителя не только в духовной сфере, но в администрировании, законодательстве и пр. Новые советчики помогли на время преодолеть эсхатологические опасения молодого царя, столкнувшегося с фактом злокозненного чародейства в 1547 г., и возглавить крестовый поход против сатанинской злобы.

* * *

Особенно актуальными были угрозы магических практик, которыми могли воспользоваться ближайшие к царю советники. Эти опасения ярко отразились в сочинениях недавнего эмигранта Ивана Семеновича Пересветова, ведущего публициста своего времени – впрочем, и едва ли не единственного русскоязычного публициста тех лет, чьи работы дошли до нас. В основном мы располагаем множеством их списков XVII в. Его читали и перечитывали. Прежде всего так называемую «Большую челобитную», которую он написал для царя примерно в 1548–1549 гг.

Пересветов, выходец из западнорусских земель, апологет православия, в качестве exemplum берет случай падения Византии в 1453 г., причину чего видит в утрате мужественного духа последним императором Константином, которого развратили и околдовали ближайшие советники. По его мнению, беда случается, когда царь «веселится с теми, кто распаляет ему сердце гаданиями и путями различных соблазнов». Вельможи, окружавшие Константина, «обленились и не стояли крепко за веру христианскую и в царе укротили воинственность ворожбой, путями соблазна, еретическим чародейством». И потому «дьявол» победил «христианскую веру» у «греков».

По словам Пересветова, «мудрые люди» из «тех», западных, «королевств», «греческие философы и латинские докторы», разузнали по «небесным знамениям» о великом предназначении молодого московского царя. Самому Пересветову – «холопу Ивашке» – советовать государю не по статусу, тем более в челобитной, но он прибыл в Москву из Молдавии, а потому передает Ивану рекомендации, точнее молитвы, тамошнего правителя – молдавского воеводы Петра:

«Боже, сохрани и милостив будь к благоверному русскому царю великому князю всея Руси Ивану Васильевичу и к царству его, чтобы не уловили и его также вельможи еретической своей ворожбой и своим коварством… Вот ведь благоверного царя царьградского Константина Ивановича укротили вельможи воинственный дух еретической своей ворожбой и коварством от лени, так что потеряли они православное царство и царя благоверного сгубили мечом иноплеменника… “Это чародеи и еретики, удачу отнимают у царя и царскую мудрость, ересью и чародейством распаляют на свою пользу царское сердце…”». И еще говорит Петр, молдавский воевода: «Таких надо в огне сжигать и другим лютым смертям предавать, чтобы не умножились беды…».

И вот «мудрые философы» предрекли правителю русскому величие и владение многими царствами. Но вычитали они «в своих мудрых книгах и гороскопах, что будут тебя, государь, уловлять ворожбой и колдовством, как царьградского царя Константина», будут добиваться твоей «любви ворожбой, колдовством и путями соблазна», а также «колдовством и ворожбой лишать тебя твоей мудрости».

В целом акценты в челобитной Пересветова очень близки законодательным и административным мерам, осуществленным в период близости царя «избранной раде». Некоторые исследователи полагают, что Пересветов – это вообще псевдоним, за которым скрывался сам Сильвестр, участвовавший позднее в оформлении постановлений Стоглавого собора, а также составившим, как считается, Домострой.

Именно после устранения вельмож Глинских, обвиненных в колдовстве, и приближения группы сторонников благочестия, рьяных борцов со злокозненным чародейством, так называемой «избранной радой» в лице Адашева, Сильвестра и, судя по всему, Макария, царь Иван провел ряд важных государственных реформ, в частности занялся судебной кодификацией, церковным и семейным правом. На всех этапах этих реформ особый акцент ставился на борьбу с черной магией, попытками привлечения потусторонних сил. Мистические страхи сопровождали Ивана Грозного всю жизнь, и нередко именно они служили мотивом его поступков, включая политические, внешнеполитические и все другие. С ворожбой он боролся ответными мерами: преодолевая силу тьмы силой света, дьявольское чародейство благочестивым бытием. Все это выражалось житейскими запретами, желанием минимизировать контакты с иным миром – ограничить рамками церкви, контролем священников и праведников. Но так как границы миров трудноразличимы, а души людей невидимы, то в итоге эти труды вылились в беспрерывный поток подозрений и репрессии. Царь определенно воспринимал себя ответственным за борьбу с дьяволом, то есть близким небесному воинству, обеспечивая служение ему на земле.

* * *

Стоглавый собор в 1551 г. утвердил ряд прецедентных правил церковной жизни. Результативный документ был составлен по принципу вопрос-ответ и разделен на 100 глав, за что получил свое название. Вопросы как бы задавал царь, то есть кто-то из его окружения, «избранной рады»; а ответы давал собор, то есть глава Церкви митрополит Макарий, скорее всего, лично приложивший руку к тексту. Особую тревогу участников диалога вызывали многочисленные суеверия, но прежде всего – случаи реального чарования и волхвования, общения с бесами и контакты с дьяволом.

Вопрос 17 в главе 41 касался случаев, когда «волхвы и чародейники» бесовскими советами содействуют тяжущимся, участникам судебных разбирательств и поединков, а также присягающим, обеспечивая им уход от ответственности или победу. Они колдуют, подглядывают в гадальные книги, дают астрологические прогнозы по звездам и планетам. Этим они совращают людей и «от Бога отлучают», а в итоге справедливость не удается установить – жалобщик с ябедником к миру не приходят, бьются на поединке и один другого убивает, будучи околдован:

«Да в нашем же православии тяжутся нецыи же непрямо, тяжутся и, поклепав, крест целует или образы святых, и на поле бьются и кровь проливают, и в те поры волхвы и чародейники от бесовских научений пособие им творят: кудесы бьют и во Аристотелевы врата и в Рафли смотрят, и по звездам и по планитам глядают и смотрят дней и часов. И теми дьявольскими действы мир прельщают и от Бога отлучают, и на те чарованья надеяся, поклепца и ябедник не миритца и крест целует, и на поле бьютца и, поклепав, убивает»[171].

Собор рекомендует царю полагаться на святых отцов и отвергать «богомерзкие прелести» – «дьявольские действа» и «еллинские беснования», которые творят волхвы, чародеи, кудесники, а также астрологи. А если кто будет колдовать дома, на службе или в поле, и его уличат, то должен он быть подвергнут государевой опале, а на тех, кто воспользовался благами волшебства, должно быть наложено церковное взыскание, епитимья в соответствии с покаянным каноном:

«Благочестивому царю в царствующем граде Москве и по всем градом своя царская заповедь учинити, чтобы таковы волхвы и чародеи, и кудесники, и смотрящий в Рафли и в Аристотелевы врата, и по звездам, и по планитам смотря дней и часов, и теми дьявольскими действы мир прелщают и от Бога отлучают, и прочая еллинская бесования творят – и таковаа вся богомерская прелесть и святыми отцы отреченна бысть. И отныне бы и впред та ересь попрана бы была до конца в твое христолюбивое царство. Аще ли кто впредь от православных хрестиан учнет таковыми чародействы в наряде или по домом, или у поле прелщати, и потом обличени будут, и таковым от царя в великой опале быти, а тем православным христианом, которые учнут от них то еллинскои и бесовское чарование приимати, всячески от церкви отверженым быти по священным правилом»[172].

Чтобы не запутаться в обилии еретических рукописаний, вопрос 22 в той же главе посвящен перечню соответствующих книг – «отреченных», содержащих «злую ересь»: «Рафли, Шестокрыл, Воронограй, Остромий, Зодей, Алманах, Звездочетьи, Аристотел, Аристотелевы врата и иные составы, и мудрости еретическые, и коби бесовские, которые прелести от Бога отлучают»[173].

Воспользовавшись описанными там практиками, христианин, сам того порой не ведая, оказывался отлучен от Бога, вступал на путь погибели. Упреждая такое развитие событий, царь не только в своей столице Москве, но и во всех государевых городах должен строго запретить («грозную заповедь учинити»), и все священники должны следить, чтоб никто этих бесовских книг не держал и не читал. Если кто-то уже читал или держал, или рекомендовал, или иначе пользовался этими сочинениями, то должен немедленно покаяться духовнику и больше так не делать, а если продолжит, то окажется в государевой опале и будет отлучен от Церкви:

«Не токмо благочестивому царю в царствующем граде Москве, но и по всем градом царскую свою грозную заповедь учинити, да и всем святителем, коемуждо в своем пределе, по всем градом запретити и заповедати с великим духовным запрещением, чтобы православные християне таких Богом отреченных и святыми отцы седмью соборы отверженных тех всех еритическых книг у собя не держали и не чли; а которые будут люди по се места те еретическиа и отреченные книги у собя держали и чли или иных учили и прельщали и теми от бесов прелщалися, и они бы о том каялися отцом своим духовным и впредь бы у собя таковых еретическых книг не держали и не чли; а которые люди отныне и впредь учнут таковая еретическыа книги у собя держати и чести или начнут иных прелщати и учити, и потом обличени будут, и тем быти от благочестиваго царя в великой опале, а от святителей по священным правилом вконец отлучении»[174].

Судя по реперным отметкам «до сего дня» и «после», а также по различию санкций (если было прежде, то покайся, а если будешь потом, то отлучение), подобная регламентация вводилась впервые и прежде использование таких книг никак не ограничивалось.

Отдельно в главе 63 отмечалось, что «ведовство, потворы, чародейство, волхвавание, зелейничество» относятся к ведению церковных судов[175]. Светское законодательство, отразившееся в Судебнике 1550 г., никак этих «преступлений» не упоминает. Правилам церковных взысканий за них посвящены пространные главы 92 и 93 Стоглава, в которых говорится о народных празднествах языческого происхождения («о игрищах еллинского беснования»), и собственно магических практиках, ведовстве и колдовстве (о «еллинском бесновании и волхвовании, и чародеании») со ссылками на постановления соборов святых отцов. Многообразие и обилие запретов позволяет оценить масштаб вовлечения и широту охвата верований. С другой стороны, речь никак не идет о преступлениях, достойных казни, тюрьмы или даже задержания. Причастный волхвованию отлучался от церкви на 6 лет, но уже через два года мог присутствовать на службе в числе оглашенных. Порок был явным, но никак не смертельным:

«Правило 61 и 62 святаго шестаго собора святых отец возбраняет к волхвом ходити и запрещает православным христианом поганских и еллиньских скверных обычаев и игр, и плесаниа, и плесканиа, и над делвами, сиречь над бочками, и над корчагами квас призывающе и грохочюще, и прочих неподобных дел творити.

И о всем о том толк 61 правила. Иже последуют поганьскым обычаем и к волхвом или ко обавником ходят, или в домы своя тех призывают, хотящей уведати от них некая неизреченнаа, тако же и кормящий и хранящей медведи или иная некая животнаа на глумление и на прелщение простейших человек, и иже в получай веруют и в родословие, рекше в рожданица, и во обояника и иже глаголются облаки гонящей – таковая творящим повеле святый собор 6 лет запрещение даяти. Якоже за 4 лета – да стоят с припадающими. Друзии же и два лета – да стоят с верными. И тако да сподобятся божественных даров. Аще же неисправлении будут и по запрещении еллинских сих хитростей не останутся – от церкви всячески всюду да ижденутся. О волсвех же и обавницах реша богоноснии отцы и церковнии учителие <…> яко: волшествующеи и обавление творящей <…>, бегати подобает от них и отвращатися.

О том же еллинском бесовании. Того же правило 62. Каланды и вота, и врумалиа еллиньскы и по греческым языком глаголется <…> празднование велие торжественно сотворяюще и играния многаа содевашеся по еллиньскому обычаю. Се же собор <…> запрещает. Сице же и женская в народех плясаниа <…>, неподобных одеяний и песней <…> Егда же вино топчют или егда вино в сосуды проливают <…> гласование и вопль велий творят неразумнии по древнему обычаю еллиньская прелести. Еллиньскаго бога Диониса, пианьству учителя, призывают <…>. Се же святый собор сих всех не повелевает творити. Неповинующих же ся – запрещает. Пребывающих же в том, аще причетницы суть – изметает, аще мирьстии суть – отлучает. <…>

О том же еллиньском бесовании правило 65 шестаго собора. Вжизаемыя огнища в новыя месяца от неких пред своими делательницами и пред домом, яже и прескакати неции по некакому древнему обычаю блядут, отселе престати повелеваем. Иже убо таковое что сотворит, аще клирик будет – да извержется, аще простец – да отлучится. <…> Тако же и сиа, иже марта месяца и в прочия новыя месяцы волхвованиа сотворяющая или в Великий четверг труд полагают в древо, и то древо, иже имать в обоих концах труд, концы полагают в два древа, и трыют дондеже огнь изыдет, и той огнь вжызают во вратех или пред враты домов своих, или пред торговищи своими сюду и сюду. И тако сквозе огнь проходяще с женами своими и с чады своими по древнему обычаю волхвующе, якоже писано есть в Четвертом царствии о Манасии цари, иже сквозе огнь проведе чада своя, вражаше и волхвуяше, и разгневи Бога. Всякое бо волхвование отречено есть Богом, яко бесовское служение есть. Сего ради собор сей отныне таковаа творити не повеле есть и запрещает причетником – извержением, простым же – отлучением»[176].

Здесь прямо в тексте идет ссылка на пример иудейского царя Манассии, образцового отступника, который предал веру предков «и соорудил жертвенники всему воинству небесному на обоих дворах дома Господня и провел сына своего чрез огонь, и гадал, и ворожил, и завел вызывателей мертвецов и волшебников» (4Цар. 21:5–6). В Стоглаве особое внимание уделено именно магии огня. В Библии это фрагмент – несколько слов («провел сына своего чрез огонь»), а в соборном ответе описан весь ритуал – добыча огня путем трения сухих древесных стволов, установка его перед и вокруг дома, а также охранительный – «по древнему обычаю» – проход между огней всего семейства. Можно предположить, что акцент на огненных процедурах связан с колдовскими опытами, приведшими к пожару 1547 г. Возможно, Глинские практиковали что-то похожее.

Также Манассия осуждается за то, что начал приносить жертвы «всему воинству небесному на обоих дворах дома Господня», то есть предстает адептом дуализма, поклоняясь как силам добра, так и силам зла. Несмотря на то что в представлении христиан волшебство могло быть следствием как тех, так и других, в основе бинарных практик заложена возможность поклонения темной силе, пусть лишь отчасти, но это грех. В поисках чуда следует обращаться только к Церкви и опыту святых отцов. Только там вы сможете реализовать свою жажду сверхъестественного.

* * *

Убежденность в реальной силе и доступности колдовства в XVI в. была повсеместной. Сатанинские искушения встречались царю не реже, чем другим современникам. Способность каталогизировать «отреченные» книги говорит о знакомстве с ними, глубоком знании содержания. В Стоглаве в основном перечислены пособия по гаданию и астрологии, причем зачастую переводные, то есть вполне распространенные в самых разных концах Средневековой Европы.

Рафли – система геомантии, гадальные таблицы с пояснениями;

Шестокрыл – лунные таблицы, позволяющие высчитывать фазы и затмения;

Воронограй – сборник примет по крику ворон;

Остромий (или Остролог), Зодий (или Зодиак), Звездочетьи (или Звездочетец) – сборники астрологических предсказаний по знакам Зодиака;

Алманах (или Альманах) – ежегодный свод календарных предсказаний;

Аристотел, или Аристотелевы врата – переводное сочинение, хорошо известное в Европе как «Тайная Тайных» (Secretum Secretorum), представляющее собой антологию житейских наставлений, сделанных якобы Александру Македонскому Аристотелем, включающую разделы («врата») по медицине, астрологии и алхимии.

Судя по всему, указанные сочинения существовали в списках нескольких композиций, частично пересекаясь по содержанию, но с разными заголовками, отчего в Стоглаве они поименованы раздельно. Подобных текстов до нас дошло совсем немного. И до сих пор существует проблема точной их идентификации с привязкой к заголовкам. Это Остромий (или Остролог), Зодий (или Зодиак) и Звездочетец. В 1863 г. Н. С. Тихонравов собрал и опубликовал по различным рукописям сохранившиеся фрагменты из отреченных книг. В его своде имеются тексты, поименованные «О часах добрых и злых» (по списку XV в.), «О днях добрых и злых» (по сербскому списку XV в.), «О лунных днях» (по списку XVI в.), «Окружение месяца» (по списку XVIII в.), «Астрология» (по списку XV в.) и «Звездочтец» (по списку XVIII в.)[177]. Как они соотносятся с теми, что упомянуты в Стоглаве, неясно. Но про некоторые, лучше изученные, можно сказать уверенно.

Так, «Тайная тайных», которая отмечена в Стоглаве как «Аристотел» и «Аристотелевы врата», упоминается еще в переписке Максима Грека. По форме она относится к Домостроям и восходит к арабскому оригиналу VIII–IX вв., который был переведен сначала на иврит в XIII в., а потом на латынь. Сохранившиеся списки позволяют сделать заключение, что переложение на русский было осуществлено непосредственно с еврейского оригинала. Судя по всему, это произошло на рубеже XV–XVI вв. в Литве, в западнорусских землях, куда из Испании – после указа 1492 г., а то и раньше – переселялись большие группы сефардов. Русские «Аристотелевы врата» содержат в качестве приложения сочинения иудейского богослова, знатока каббалы и алхимии Моисея Маймонида (XII в.), а также персидского медика Абу Бакра ар-Рази, известного как Разес (IX в.). Из текста Стоглава можно понять, что имеется в виду некий текст, преимущественно гадательного характера, то есть не собственно «Тайная Тайных», а некая ее часть, например, прилагаемая ономастическая таблица или связанные выдержки. Подобные сокращенные списки сохранились[178]. Впрочем, популярность «Аристотелевых врат» была столь высока, что они дошли до нас даже в рукописях XVI в., иначе говоря, запреты Стоглава оказались не очень действенными. Список XVI в. из Виленской библиотеки считается образцовым и был неоднократно переиздан[179]. Примечательно также, что русский извод Secretum Secretorum привлекал зарубежных любопытствующих и оккультистов. Возможно, из-за оригинального состава или приложений, а может быть, просто из-за ауры «восточного происхождения», то есть близости к источникам древней мудрости. Как бы то ни было, но в Бодлианской библиотеке в Оксфорде сохранился русифицированный список «Тайной Тайных» (Laud. Misc., N 45), сделанный в Москве одним из агентов Московской компании Христофором Бароу, известным по своему описанию путешествия по Волге в 1580 г.

«Шестокрыл» – сочинение еврейского астролога Иммануила бен Яаков Бонфиса (XIV в.), представляющее собой шесть лунных таблиц («крыльев»), пособие для астрономических и календарных вычислений. В русском переводе оно упоминается с конца XV в. прежде всего в связи с кругом секты «жидовствующих». О нем говорил в своем послании архиепископ Геннадий в 1487 г.:

«А что Шестокрыл они собе изучив да тем прельщают христианство, мня яко же с небеси знамение сводят, ино не по их съставлениа бысть! Шестокрыл бо взят от астрономии, яко капля от моря. А то звездозаконное дано бысть Сифу третьему сыну Адамову. Да потом Енох праведный исписал дни и часы и лета, и потом Ной последнему роду предаде. Авраам в Египет шед египтяна учил землемериа да и розчет земный. Да потом и жидова от них тому навыкли. А во всяком языце то есть, а христианстии учители тому были вельми горазди – Иоан Златоуст, Василий Кесарийский, Григорий Богослов. А в Григориеве житии Акраганского писано: дондеже де арифмитикию и кгеомитрию и мусикию и астрономию всю до конца извыче»[180].

Геннадий возмущался не самим текстом сочинения, а тем, как его интерпретировали еретики. По тем же таблицам он провел собственные расчеты, опровергнув выводы «жидовствующих» и подчеркнув, что книгу эту он внимательно прочел. Она определенно имелась в его библиотеке: «Занеже я испытно Шестокрил прочел, да и написан у мене» [181].

В отличие от «наукоёмких» «Аристотеля» и «Шестокрыла», «Рафли» были просто системой гадания. Расставлялись в случайном количестве 16 рядов точек, которые потом группировали и анализировались. Первое время это была книга с историей и пояснениями, а потом ее сократили до нескольких формальных таблиц, поскольку популярность гаданий была велика, то пояснять сам способ не требовалось.

Недавно обнаруженный список «Рафлей» был составлен псковским интеллектуалом Иваном Рыковым, который в тексте пометил, что покинул родной город в свите царя Ивана, судя по всему, в 1579 г[182]. А само сочинение он написал по просьбе близкого царева книжника «кир Иоанна»:

«Тебе же, возлюбленне брате кур Иоанне, пишу сие списание ради твоего словесе. Егда со царем Иоанном Васильевичем изыдох от нас и от наших Псковских предел в царьствующий град Москву, перевод сий понудихся выписати о сих потребных ко твоему христолюбию»[183].

В других списках заказчиком книги назван «российского царства царев книгчий кир Софроний». Рыков предстает фигурой, вполне вписанной в ренессансную культуру, он осведомлен в античной мифологии и естественных науках. Ему принадлежит ряд сочинений астрологического, астрономически-календарного и гадательного характера «О царе-годе», «О четырех временах года», «О часех», а также «Лунничек на 19 лет». В текстах содержится указание на некое его большое сочинение, которое до нас не дошло, откуда были взяты все эти фрагменты. В своих «Рафлях» Рыков старательно заретушировал оккультное происхождение, существенно отредактировав его, пытаясь связать с христианской традицией, насыщая цитатами из Священного Писания – добиваясь «декларативного православия». При этом отсутствие представлений об его источнике затрудняет высказаться о степени оригинальности самого псковитянина.

Ни про «писаря градского» «кира Иоанна», ни про «царева книгочея кира Софрония», ни про самого Ивана Рыкова никаких сведений не сохранилось. В 1575–1589 гг. в источниках упоминается некий псковский дьяк Иван Андреев, но это только совпадение имен. Других вариантов пока не предложено.

Запрещенные Собором книги, судя по всему, имели широкое хождение в Москве, некоторые были переведены еще в конце XV в. Вплоть до реформ Ивана Грозного ничего предосудительного в них официально не находили. Архиепископ Геннадий осуждал не сам «Шестокрыл», а неверное его прочтение. Книги существовали во множестве списков и были широко распространены, так что даже после 1551 г. они имелись в некоторых библиотеках, затерялись там или были спрятаны.

* * *

Реформаторы из царева окружения не только запрещали искушения, но искали им замену – предлагали новые каноны житейской мудрости. На место «Тайная Тайных» должен был прийти православный «Домострой», композиция которого, а также авторство первоначальной редакции приписывают Сильвестру. В этом сочинении повсеместно подчеркнута порочность контактов с волхвами и чародеями, «слугами бесовскими». Ни в дом, ни на двор их пускать нельзя. Тем более нельзя использовать принесенные ими зелья и коренья. А ведь «женки» любят волхвов зазывать, гадать с ними, привороты всякие любовные творить. Обращаться к волхвам за врачебной помощью – богомерзкий грех, как и различные бесовские забавы:

«блуд, нечистота, сквернословие и срамословие, песни бесовские, бубны, трубы, сопели, всякое бесовское угодие, и всякое бесчинства и бесстрашие, к сему же чарование, и волхвование, и наузы, звездочетье, рафли, альманахи, чернокнижье, воронограи, шестокрыл, стрелки громные, топорки, усовники, дна, камение, кости волшебные и иные всякие козни бесовские».

Все это «неправедное бытие», за что воздастся на Страшном суде:

«кто чародейством, и зелием, и кореньем, и травами на смерть, или на потворство окормляет, или бесовскими словами, и мечтаньями, и кудесом чарует на всякое зло, или на прелюбодейство, или кто клянется именем Божиим во лжу или клевещет на друга…»[184].

Эти деяния – то же, что и «примкнуть к нечистым бесам, от которых отреклись на святом крещении». Особенно важно помнить, что «призывая к себе чародеев, кудесников, волхвов и всяких гадателей и зелейников с кореньем, от которых ожидаешь душетленной и временной помощи, готовишь себя дьяволу во дно адово во веки мучиться» [185].

Автор «Домостроя» не сомневается, что кудесники способны оказывать помощь, но настаивает, что используется порочная – черная – магия, что потом аукнется. Списки этого сочинения обычно дополнялись фрагментами статей Стоглава (гл. 92–93) с осуждением «еллинских бесований, волхвований и чародеяний» с разъяснениями из соборных канонов святых отцов.

* * *

Кроме документального оформления борьбы с волхвованием, царь поручил разъяснять людям эти меры изустно. В одном из сборников XVI в. сохранился текст государева указа, датированный апрелем 1552 г., согласно которому Андрею Берсеневу и Хозяину Тютину поручалось «по торгам кликати: чтоб православные христиане, от мала и до велика, именем Божиим во лжу не клялись, и на криве креста не целовали… и к волхвом бы и к чародеем и к звездочетцам волхвовати не ходили, и у поль бы чародеи не были». А если кто будет «к чародеем, и к волхвом, и к звездочетцом ходити волхвовати, и к полям чародеи приводити» – тем от царя подвергаться «великой опале, по градским законам», а от священников быть «в духовном запрещении, по священным правилам»[186].

Запрет на ведовство и волхвование пытались донести до каждого. Он неустанно повторялся в церковных наставлениях. Так, в Макарьевских Четьих Минеях, составленных в 1530–1541 гг., в соответствующем святительском поучении содержится требование, чтоб ведьм и колдунов нигде не было; если вдруг обнаружатся, то наказанию первым делом подвергнется поп того прихода, он будет отлучен или сослан, а ведьмам и колдунам – в любом случае «казнь» по светским («градским») законам:

«А ворожей бы баб, ни мужиков колдунов [чтоб] не было у вас никого в приходе; а у кого в приходе есть, [то] и вы мне скажите; а кто не скажет, а выму, ино священника отлучу, а бабу или мужика колдуна выдам прикащиком, и они казнят градским законом»[187].

Похожие положения сохранились в приговорной грамоте Троице-Сергиева монастыря 31 октября 1555 г. В случае, если в общине будут обнаружены скоморох, ворожея или волхв, то с той сотни взять пени в 10 рублей (огромная сумма!), а самих нечестивцев изгнать, избив и ограбив:

«не велели есмя им в волости держати скоморохов, ни волхвей, ни баб ворожей, ни татей, ни розбойников; а учнут держати и у которого сотского в его сотной выймут скомороха, или волхва, или бабу ворожею, в его сотной, и на том сотском и на его сотной, на сте человек, взяти пени десять рублев денег, а скомороха, или волхва, или бабу ворожею, бив да ограбив да выбити из волости вон, а прохожих скоморохов в волость не пущать»[188].

Жесткость мер приравнивала праздношатающегося фигляра к сатанистам. Сейчас нам кажется, что это перебор и грубость, но за фокусом – иллюзия, искус, который сложно оценить: может, это шутка, а может – западня? Когда вокруг разгул дьявольщины, опасаются и скоморохов.

* * *

Вопросы благочестия в начале правления Ивана Грозного были в повестке дня приоритетными. В частности, когда после пожаров начали ремонтировать и обустраивать пострадавшие храмы, восстановление росписи и убранства вызвало сомнения в верности новых образов и привело в 1553 г. к скандалу, даже судебному разбирательству. Некоторые полагают, что это была атака недовольных на всевластие Сильвестра, которого обвинили в появлении на стенах главных соборов страны изображений и сюжетов, не соответствующих традиции. Сильвестра уличили в ереси, но так как программа фресковой росписи была согласована с царем и митрополитом, попу удалось оправдаться. Дело было резонансным, судя по всему, его рассматривал церковный собор. На виновников обвинений наложили епитимью. Дело об иконах закрыли, но осадок остался. Впоследствии, по иронии судьбы, как раз в колдовстве обвинили представителей «избранной рады», что и сработало.

Первоначально царь Иван воспринимал Сильвестра в качестве духовного единомышленника, своего «ангела», а потом в тех же выражениях попрекал за отступничество: «Для совета в духовных делах и спасения своей души, взял я попа Сильвестра, надеясь, что человек, стоящий у престола господня, побережет свою душу, а он, поправ свои священнические обеты и право предстоять с ангелами у престола господня, к которому стремятся ангелы преклониться, где вечно приносится в жертву за спасение мира агнец божий и никогда не гибнет, он, еще при жизни удостоившийся серафимской службы, все это попрал коварно, а сперва как будто начал творить благо, следуя Священному писанию». Потом Сильвестр, «желая власти, подобно Илье жрецу, начал, подобно мирским людям, окружать себя друзьями»[189]. Царь в своем первом послании Курбскому неоднократно использует образ пресвитера Илия (Эли) из 1-й Книги Царств, который был судьей в Израиле 40 лет и при нем филистимляне захватили Ковчег Завета, после чего он умер и «отошла слава от Израиля» (1 Цар. 1–4). Для него это пример того, что воцарение священника недопустимо и приводит к гибели страны: «Когда же жрец Илья взял на себя и священство и царскую власть, то, хотя он сам был праведен и добр, но когда пришли к нему и богатство и слава… отступил от истины и погиб страшной смертью… весь Израиль был побежден…»[190]. Характерно, что в Библии мотив вины Илия никак не подчеркнут, это его сыновья «были люди негодные» и «не знали Господа» (1 Цар. 2:12). В этом смысле их поминает Курбский в своем третьем послании[191]. У Курбского Илий – пресвитер, в синодальном переводе – священник, хранитель Храма Господня, а вот у Ивана вдруг – жрец. Царь признает, что он праведник, но зазнавшийся и неудачник. Так объясняется, почему государь приблизил попа Сильвестра, который потом обернулся жрецом, то есть поклонником язычества, волхвом и колдуном.

Падение «избранной рады» оказалось ведовским процессом. Вполне возможно, что Адашев и Сильвестр уже наскучили царю, и нужен был только повод к их удалению, но судилище над ними состоялось именно по обвинению в чародействе. Летом 1560 г. внезапно умерла первая супруга Ивана Грозного Анастасия, из рода Захарьиных-Юрьевых (Романовых), мать всех его законных наследников мужского пола. Ничто, кажется, не предвещало ее смерти, а потому за произошедшим отчетливо просматривалось отравление или, что, собственно, почти то же самое, колдовство. Кто-то «нашептал в ухо» государя, что «напустили на нее чары» его ближайшие – Адашев и Сильвестр: «Царицу твою околдовали» [192]. Придворные чародеи, о которых писал Пересветов, оказались в ближайшем окружении царя. Всё, как предсказывали. Благо, что государь не пострадал. Его успели оградить. Даже на суд над лихоимцами не пустили, поскольку «если придут эти известные злодеи колдуны, то царя околдуют»[193].

У Адашева была обнаружена сообщница – некая монахиня «Мария, по прозвищу Магдалина», которую казнили вместе с пятью сыновьями, «будто бы была колдуньей и единомышленницей Алексея»[194]. Судя по сообщению Курбского, Мария была вдовой, происходила из Польши («родом ляховица»), но перешла в православие и отличалась ревностной аскезой. Прямых указаний на то, что именно она – польская ведьма – испортила царицу Анастасию, нет. Но контекст, кажется, указывал именно на это.

Сам факт того, что Анастасия стала жертвой чародейства, был подтвержден официально. Так сказано в соборном определении 29 апреля 1572 г., которое обеспечило царю разрешение на четвертый брак: «вражиим наветом и злых людей чародейством и отравами Царицу Анастасию изведоша»[195]. Про вторую жену Ивана – черкешенку Марию – в том же документе говорится иначе, без акцента на колдовстве – просто отравлена: «также вражиим злокозньством отравлена бысть».

* * *

Считается, что смерть от колдовства любимой супруги стала психологическим рубежом для царя Ивана. Именно после 1560 г. произошла смена его окружения, ожесточение и казни бывших приближенных, в итоге опричнина. Обвинения в злокозненном колдовстве стали постоянным спутником политических репрессий. Неизведанные силы потустороннего, управление которыми затруднительно и подвержено сатанинским каверзам, пугали суеверного государя, заставляли усиленно сопротивляться этой напасти, чем, надо полагать, многие пользовались: «Ведь что творили они своим колдовством: желая царствовать сами и господствовать над всеми нами, они вроде как закрывали тебе глаза и ни на что не давали смотреть», – описывал Курбский действия «бесполезных колдунов» из числа придворных[196].

Зачастую мы не знаем точного повода для опалы того или иного дворянина, но если такая причина упомянута, то чаще всего это «измена» или посягательство на государя, то есть некий заговор, который, как обычно предполагалось, сопровождался волхвованием.

В 1565 г. казнен Александр Горбатов-Шуйский с сыном, который якобы хотел узурпировать трон. При всем благородстве происхождения стать царем у него шансов не было, кроме как завладев волей нынешнего государя. Далее в 1568 г. по аналогичному обвинению был казнен первый боярин И. П. Федоров-Челяднин. Вероятность воцарения боярина тогда могла быть обоснована только вмешательством чего-то сверхъестественного.

В жестоких расправах погибли многие из выдвинувшихся в период борьбы за благочестие после пожаров 1547 г. В частности, Х. Ю. Тютин, которому было поручено в 1552 г. повсеместно читать указ о запрете чародейства. С 1554 г. Тютин был казначеем, а в 1568 г. по делу Федорова царь расправился с ним и его семьей. В 1570 г. другой казначей, Н. А. Кунцев-Фуников, был сожжен подобно волхву[197]. В 1573 г. погиб князь Михаил Воротынский – боярин, выдающийся воевода, герой битвы при Молодях, случившейся всего за год до казни. Его оклеветал слуга, который донес, что Воротынский искал «баб-ворожеек», чтобы «околдовать» царя[198]. Тогда же казнили двоюродных братьев царицы Марфы Собакиной – Степана, Семена и Калиста. Их обвинили в попытке «извести» царя «чародейством».

* * *

Князь Андрей Курбский писал свою «Историю о делах великого князя московского» в 70-е гг. XVI в. в Литве. Он был политическим эмигрантом, даже предателем, поскольку перешел на сторону противника в 1564 г. в ходе военных действий в Ливонии. Но прежде он входил в близкий круг царя Ивана, который даже счел возможным отвечать на его послания из-за границы. Курбский брызгал ненавистью к прежнему сюзерену, хотя сохранил-таки в текстах фрагменты достоверных сведений. В одном они с Иваном были едины и прежде, и потом: убежденность в интенсивности колдовских атак на московского помазанника божия.

Христианину понятно представление о том, что противление царской (или королевской) власти – это то же, что навет на государя, его прерогативы, согласованные Господом, – то есть чародейство, измена. Политическая борьба воспринималась зачастую именно так. В XVI в. не счесть примеров такого отношения как у католиков, так и у протестантов: в Испании, Англии, Германии, где угодно. Император или царь – элемент религии, абсолютный носитель светской власти – он господин тут, а за ним Господь там. И только перед Господом он в ответе, в ответе за все – за людей, за их жизнь, за их души. Поскольку миссия его беспримерно тяжела, а потому власть его на земле безгранична, то и в отношениях с потусторонним миром он способен на большее. Курбский соглашался, что в безвыходном положении глава государства вправе обратиться даже к темным силам, подобно Саулу. Но насколько положение действительно достойно этого – на совести правителя, которому потом на суде перед богом оправдываться. Возможны фатальные ошибки и привыкание. Именно в этом князь уличает Ивана в своем третьем послании:

«Вместо того блаженного священника, который бы тебя примирил с богом через чистое твое покаяние, и других советников духовных, часто с тобой беседующих, ты, как здесь нам говорят, – не знаю, правда ли это, – собираешь чародеев и волхвов из дальних стран, вопрошаешь их о счастливых днях, подобно как скверный и богомерзкий Саул, который приходил, презрев пророков божиих, к матропе или к фотунисе, женщине-чародейке, выспрашивая ее о будущих сражениях, она же в ответ на его желания по дьявольскому наваждению показала Самуила пророка, словно бы восставшего из мертвых, показала в видении, как разъясняет святой Августин в своих книгах. А что далее с ними случилось? Это сам хорошо знаешь. Гибель его и дома его царского, о чем и блаженный Давид говорил: “Не долго проживут перед Богом те, которые созидают престол беззакония», то есть жестокие повеления или суровые законы”»[199].

Этот текст Курбский писал в 1579 г., в разгар последней кампании Ливонской войны – наступления Стефана Батория на Полоцк и Псков. Для него важно было подчеркнуть конечную гибель «неправедного» Саула, которого сменит Давид. Он прозрачными намеками ассоциировал себя с последним. Читал ли это царь, мы не знаем. Ответа не сохранилось. Зато известно, что первое письмо князя ок. 1564 г. Иван точно получил и ответил на него. В нем Курбский уже в первых предложениях говорил о «чародеянии», которым заигрывается Иван, незаконно вменяя подданным и используя как повод для репрессий:

«Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвиняя невинных православных в изменах и чародействе и в ином непотребстве и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким?»[200].

На это Грозный тогда отозвался по-деловому: «если же ты говоришь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят»[201].

Участники переписки нигде и никак не ставят под сомнение реальность волшебства. Упрек Курбского касается только ложных изветов, на что царь парирует: не было такого, а колдунам везде смерть. Более того, далее он сетует на случай, когда инициатором обвинений в колдовстве был не он, но городской люд – москвичи после пожара 1547 г.

В своей книге Курбский посвятил чародейству, особенно в связи с политическими процессами и казнями, чуть ли не отдельный раздел. Его возмущало пренебрежительное отношение окружающих к такому греху, как магия:

«Мне не раз приходилось слышать, что многие считают это за малость и говорят со смехом: “Этот грех мал, он легко искупается покаянием”. А я говорю: “Не мал, но поистине весьма велик”. Потому что нарушает он важную Божью заповедь по завету, ибо говорит Господь: “Да не убоишься никого и никому не послужишь”, то есть “Ни от кого не получишь помощи, кроме меня, – ни вверху на небе, ни внизу на земле и ни в безднах”. Еще об этом: “Кто пред людьми откажется от меня, от того и я откажусь пред Отцом моим небесным”. А вы, забыв эти непреложные заповеди Господа нашего, спешите к дьяволу, прося у него колдунов (“чаровники”)! Но чары, как всем известно, без отвержения от Бога и без согласия с дьяволом не бывают»[202].

Князь полагал, что грех колдовства вообще невозможно искупить, поскольку он сродни отступничеству и договору с дьяволом: «Неискупим потому, что малым его воображаете, не легок потом, что без Иудина отступничества, и без договора, то есть обета, с дьяволом, и без отступничества от Христа, как мы говорили, этих колдунов чары, и относы, и ворожба на воде вместо начальной купели, и натирание солью вместо святого помазания, скверные нашептывания вместо открытого обращения к Христу на святом крещении, относя вместо приношения на святой жертвенник пречистого агнца – не в состоянии действовать. А все это придумано дьяволом ради дьявольских союзников среди вышеназванных преступных людей»[203].

И опять привлечение ведунов и бытовое волшебство предстает у Курбского обыденным и широко распространенным явлением:

«Вот, внимательно созерцайте и смотрите на таких христиан, что осмеливаются неподобающим образом приглашать на подмогу к себе, детям своим, мужьям злобных колдунов (“презлых чаровников”) и баб, которые ворожат на воде и нашептывают и другими чарами колдуют, общаются с дьяволом и призывают его на помощь, – разглядите в этой неслыханной жестокости, о которой говорилось, какую помощь и какую пользу имеете вы от этого!»[204].

Но главная беда случается, когда сам царь приобщается дьявольского волхвования, привлекая язычников, соблюдая их, а потом рожая при их посредстве сына-наследника – самодержца всех православных:

«А о колдунах (“чаровницех”) этих так пеклись, рассылали за ними туда и сюда вплоть до самой Карелии, то есть Финляндии, и даже до дикой Ляпунии (это племя на больших горах у Ледовитого моря), и оттуда приводили их к нему, лядащих этих и злобных советников сатаны. И с их помощью от скверных семян по злому произволу, а не по природе, устроенной Богом, родились у него два сына. Один такой жестокий кровопийца и губитель отечества, что не только в Русской земле о таком чуде и диве не слыхали, но думаю, что поистине нигде и никогда… А другой был безумен, без памяти, бессловесен, как будто родился диким зверем»[205].

Апокалиптические тональности и «высокий стиль» вздохов Курбского выдают искреннюю уверенность князя в силе потустороннего мира и его причастности к бедам Московии. Но одновременно он решительно противится ложным обвинениям в колдовстве – лживым наветам на тех, кто ничем таким никогда не занимался. Для праведников поклеп о сговоре с дьяволом особенно оскорбителен, и князь это подчеркивает. Он многократно уличает Ивана Грозного в том, что тот, будучи рожден от волхвования (о чем всем известно!), других порицает за это, хотя они-то ничем подобным не занимались, то есть царь исполняет роль Сатаны, издеваясь и глумясь над верными Христа. И горе это, такое попущение Господне. И кажется, что в те годы особенно в кругу царя Ивана подобные клеветнические доносы были нормой – едва ли не обязательно присутствовали на фоне заговоров и политической интриги.

* * *

Казни ведунов при Иване Грозном случались многократно, хотя не все они четко зафиксированы. Впоследствии он даже внес некоторых в Синодик опальных, составленный ок. 1583 г. для поминовения пострадавших за время его правления. Среди казненных по делу Старицких в октябре 1569 г. там упоминается сразу вослед за священниками «ведун баба Мария» из Китай-города. А в Новгороде по прибытии царя зимой 1570 г. были казнены «15 баб, называли их ведуньями» [206]. Колдовство фигурировало среди обвинений в отношении митрополита московского Филиппа Колычева в 1568 г. Священники вообще были на передовой в контактах с потусторонним, а потому в зоне особого риска.

После умершего в 1563 г. Макария митрополичью кафедру занял Афанасий, но продержался чуть более двух лет и вернулся в Чудов монастырь. На его место царь вызвал из Соловецкого монастыря игумена Филиппа, который издали казался ему образцовым духовным пастырем. Но и здесь согласие продержалось чуть более двух лет. Осенью 1568 г. опричники схватили митрополита Филиппа прямо во время службы. Над ним планомерно публично издевались, а потом бросили в загаженный хлев, где оковы с него неведомым образом спали. А когда к узнику запустили голодного медведя, тот отказался прикасаться к архиерею. Эти события в окружении царя восприняли как результат чародейства. Царь хотел сжечь колдуна, но его уговорили решить дело по-тихому: Филиппа выслали в загородный монастырь и там удавили. За кудесы служители приняли чудотворения Святого мученика Филиппа.

После разгрома новгородского «гнезда порока» Иван Грозный только в конце 1571 г. согласовал назначение туда новым архиепископом игумена Чудова монастыря Леонида. Но вскоре тот тоже попал в опалу. Хронология событий в источниках запутана, то ли это 1573 г., то ли 1575 г., но в целом ясно, что расследование в отношении Леонида совпало с делом врача и колдуна Елисея Бомелия, который, возможно, дал показания, порочащие священника.

Находившийся тогда в Москве английский поверенный Джером Горсей отразил канву событий в своих записках следующим образом – судя по всему, речь об октябре 1575 г.:

«В это время царь был сильно озабочен разбирательством измены Элизиуса Бомелиуса, епископа Новгородского и некоторых других, выданных их слугами. Их мучали на дыбе, то есть пыткой, им было предъявлено обвинение в сношениях письмами, написанными шифром по-латыни и по-гречески, с королями Польши и Швеции, причем письма эти были отправлены тремя путями. Епископ признал все под пыткой. Бомелиус всё отрицал <…>

Епископ Новгородский был обвинен в измене и в чеканке денег, которые он пересылал вместе с другими сокровищами королям Польши и Швеции, в мужеложестве, в содержании ведьм, мальчиков, животных и в других отвратительных преступлениях <…> Одиннадцать из его доверенных слуг были повешены на воротах его дворца в Москве, а его ведьмы были позорно четвертованы и сожжены»[207].

Бомелий служил личным врачом Ивана Грозного и приобрел его исключительное доверие, но у современников снискал репутацию колдуна и чернокнижника. Примечательно, осведомленный псковский летописец называет его «лютым волхвом» и описывает как опасного еретика:

«А к нему [к царю] прислаша Немчина лютого волхва нарицаемого Елисея, и бысть ему любим в приближении. И положи на царя страхование и выбеглец от неверных нахождения, и конечне был отвел царя от веры: на руских людеи царю возложил сверепство, а к Немцам на любовь преложи. Поне же безбожнии узнали своими гадании, что было им до конца разореным быти, того ради таковаго злаго еретика и прислаша к нему, поне же руские люди прелестни и падки на волхвование; и много множества роду боярскаго и княжеска взусти убити цареви. Последи же и самого приведе наконец еже бежати в Аглинскую землю и тамо женитися, а свои было бояре оставшие побити. Того ради и не даша ему тако сотворити, но самого смерти предаша да не до конца будет Руское царьство разорено и вера християнская. Сицева бысть держава грозного царя Ивана Васильевича»[208].

Бомелий происходил то ли из Вестфалии, то ли из Зальтбоммеля в соседнем Гельдерланде. Он учился в Кембридже, но попался на алхимических практиках и был заточен в тюрьму за занятия магией. Из английских застенков его вывел русский посланник А. Г. Совин, предложив контракт врача в далекой Московии. В 1570 г. Бомелий появился при московском дворе, в разгар бушевавшей чумы и голода. Он не только врачевал, но помогал царю, если верить сведениям беглых опричников Таубе и Крузе, травить неугодных, готовил соответствующие зелья – извел сотни придворных[209]. Даже Горсей отзывался о нем неприязненно: «Он жил в большой милости у царя и в пышности. Искусный математик, он был порочным человеком, виновником многих несчастий. Большинство бояр были рады его падению, так как он знал о них слишком много. Обучался он в Кембридже, но родился в Везеле, в Вестфалии, куда и пересылал через Англию большие богатства, скопленные в России. Он был всегда врагом англичан»[210].

Англичанин именно Бомелия («лживого колдуна, получившего звание доктора медицины в Англии, искусного математика, мага и проч.») обвинял в том, что тот вложил в голову Ивана мысль о женитьбе на королеве Елизавете, представив ее молодой и перспективной, а потом рассказал о присутствии в королевской свите «одной молодой леди» на выданье – Мэри Гастингс, к которой царь тоже начал свататься[211]. Согласно Штадену, опричнику, покинувшему Россию после 1576 г., Бомелий был схвачен при попытке нелегально покинуть страну[212]. Его осудили, и он сгинул в темнице.

Даты разнятся. Кажется, что Горсей пишет про опалу Бомелия в 1575 г., но другие источники указывают на 1579 г. Исследователи предпочитают говорить про вторую половину 70-х гг. Известно, что жена Бомелия смогла вернуться в Англию в 1584 г., то есть после смерти Ивана Грозного[213].

Память о присутствии в окружении царя злого ведуна сохранялась еще очень долго. В середине XVII в. его поминали соловецкие старцы при составлении Слова о перенесении мощей митрополита Филиппа:

«…бысть у царя лекарь некий фрязин, латынин родом, Елесей именем, его же любяше царь художества его ради. И сей убо прескверный враг Божий много зла содела православным християном… последи же окаянный и сам нужною смертью скончася… отъиде во ад ко отцу своему сатане»[214].

С именем Бомелия, судя по всему, также связана одна из самых известных и радикальных причуд Ивана Грозного – внезапный отказ от трона и венчание на царство крещеного татарина Симеона Бекбулатовича в 1575 г. Многие исследователи согласны с версией летописца, что причиной этого послужило астрологическое предсказание, согласно которому царь должен был погибнуть в этом, видимо, 7084 году от сотворения мира (сентябрь 1575 – август 1576 г.). Сообщение сохранилось в Пискаревском летописце:

«А говорили нецыи, что для того сажал, что волхви ему сказали, что в том году будет пременение: московскому царю смерть»[215].

Никаких иных рациональных объяснений случившегося историки не имеют. И это наиболее яркий случай, который показывает, насколько политика в то время была увязана с сатанинскими нападками на государя. Симеон пробыл царем именно год и потом был отослан в Тверь, а Иван Грозный вернул себе символические знаки власти.

Н. М. Карамзин писал, что Бомелия публично сожгли, хотя и не в связи с колдовством, но за «тайную связь с Баторием»[216]. Форма казни определенно указывает на обвинения в магических практиках, но историку XIX в. было уже не с руки писать о них без ухмылки. В XVI в. к колдовству относились во стократ серьезнее.

* * *

Важнейшей областью применения чародейства была война. Участники боевых действий неизменно находились в зоне магических рисков. Это и поиск удачи, и неожиданное фиаско, и стремительный поворот событий – зачастую ко всему было причастно вражеское волхвование. Курбский писал о мистических событиях со всей серьезностью. Князь сталкивался со злокозненным колдовством во время Казанской войны 1552 г., когда татары «наводили на христианское войско чары и насылали великие ливни». Он видел, как на восходе солнца из осажденной крепости выходили «то пожилые мужчины, то старухи и начинают выкрикивать сатанинские слова, непристойно кружась и размахивая своими одеждами в сторону нашего войска». После этого небо темнело, наполнялось тучами и начинался дождь, который лил ровно над русским воинством, но рядом было сухо. Царю после этого посоветовали немедленно послать за какой-нибудь священной реликвией, которая усмирит разгул сатанинской напасти. Из Москвы срочно доставили крест с частицей из «спасительного древа», с которым христианские иереи совершили крестный ход, освятив воду, после чего «силою животворящего креста эти языческие чары тотчас исчезли» [217]. И Казань взяли.

Межконфессиональное противостояние в этой войне сильно заострялось современниками. Победа воспринималась в том числе как сакральная, осуществленная вспомоществованием святых угодников, одолевших силы зла. Доходили до того, что представляли Казань форменным исчадием ада, исконным, чье основание уже было результатом нечестивых обрядов.

Вскоре после завоевания – в 1564–1565 гг. – некий русский автор, проживший долгое время в плену у татар, составил «Казанскую историю», живо описывающую 300-летнюю историю ханства. Там сообщается, что по легенде Казань заложил некий преемник Батыя по имени Саин. Он облюбовал место в устье Камы, но там жило множество змей. Только колдовством удалось их извести: «Царь же Саин много дней смотрел на место то, обходил его, любуясь, и не мог придумать, как бы изгнать змея из его гнезда, чтобы поставить здесь город, большой, крепкий и славный. И нашелся в селе один волхв. “Я, – сказал он, – царь, змея уморю и место очищу”. Царь же был рад и обещал хорошо наградить его, если он это сделает. И собрал чародей волшебством и чародейством своим всех живущих в месте том змей – от малых до великих – вокруг большого змея в одну громадную кучу и провел вокруг них черту, чтобы не вылезла за нее ни одна змея. И бесовским действом всех умертвил. И обложил их со всех сторон сеном, и тростником, и деревом, и сухим лозняком, поливая все это серой и смолой, и поджег их, и спалил огнем. И загорелись все змеи, большие и малые, так что распространился от этого сильный смрад змеиный по всей той земле, предвещая грядущее зло от окаянного царя – мерзкую тину проклятой его сарацинской веры. Многие же воины его, находившиеся вблизи этого места, от сильного змеиного смрада умерли, и кони и верблюды его многие пали» [218].

Вообще-то, «боевую» магию чаще приписывали именно московским войскам, которые якобы нередко ее использовали в войнах против западных соседей. Отчасти это подтверждается «Сказанием о Мамаевом побоище», составленным в XV в. Один из героев повествования, князь Дмитрий Боброк-Волынский, описан там как «вещун», способный понимать звуки земли, щебет птиц и урчанье зверей. Ночью накануне Куликовской битвы Боброк вызывал великого князя в поле гадать приметы, слушать ветер и землю. Для сказителя он «известный» или «крепкий воевода». Дмитрий Донской с ним советуется, и тот фактически руководит ходом сражения, чувствуя дух примет[219].

В ином ключе зафиксировал «колдовские» навыки русских воинов Реджинальд Скот, автор первого английского трактата о колдовстве, опубликованного в 1584 г. Он приводит примеры народов, которые в своих войнах используют магические заклятья. Ему известен случай во время войны между Данией и Швецией в 1563 г., когда шведский король привлек в свою армию четырех ведьм, которые так охмурили датчан, что те ровным счетом ничего не могли делать – оружие валилось из рук. Все прояснилось, когда одну из ведьм взяли в плен. Еще чары активно использовали ирландцы, их ведьмы владели техникой активного сглаза, которую применяли против врагов. Ведуний на войне использовали также гунны. Заключает тему Скот указанием, что «так же поступают западные индейцы и московиты»[220]. В своих рассуждениях он не раз рассматривает вместе американских индейцев и московитов – для него это явления одного порядка[221]. И, конечно, прежде всего – в связи с их чародейскими навыками. Впрочем, он осведомлен, что самые могущественные колдуны живут в Лапландии, хотя свои заклинания они произносят исключительно на славянском наречии, как тюрки, московиты, русские и норвежцы (The Turks, Muscovites, Russians, Lapponians, and Norwegians, make use of the Sclavonian tongue in all their Conjurations)[222].

Эксперт отметил, что эти бесценные сведения он почерпнул из бесед с господином Томасом Рэндольфом, который бывал с посольством в России. Рэндольф посетил Москву в 1568–1569 гг., в самый разгар ведьмовских процессов. Но поскольку языком он не владел, то информацию, очевидно, получал через приставов, которые накормили его отменными байками.

* * *

В народной среде сохранились воспоминания о Грозном царе в связи с его мерами против колдовства. До нас дошло сочинение, которое впервые было опубликовано в 1844 г. под названием «Повесть о волхвовании, написанная для Ивана Васильевича Грозного»[223]. Полный титул: «Повесть некоего боголюбивого мужа списана при Макарье митрополите царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси, да сие ведяще не впаде во злыя сети и беззакония от злых прельщенных человек и губительных волков, не щадяше души, ей же весь мир не достоин. Прочетше же сие, человецы, убойтеся чары и волхования, творящей скверная Богу и грубая, и мерская, и проклятая дела». В целом она развивает тезисы, отразившиеся в челобитных Пересветова. Государь попадает в зависимость от советников-кудесников, которые смущают и клевещут, а потому губят царство. Но покаяние и молитва всех спасают. «Чародеев» сжигают, и мир восстанавливается. Несмотря на название, сейчас исследователи склоняются к мнению, что текст Повести возник не ранее начала XVII в. и связан с событиями времен Смуты, намекая на обстоятельства при дворе Василия Шуйского, сугубо мнительного правителя. Тем не менее очевидно, что присутствие ведьм в окружении Ивана Грозного, а также жестокие меры царя против них, были общеизвестны, и автор повести такие меры считал оправданными.

В 1874 г. на Третьем археологическом съезде в Киеве историк-этнограф Н. Я. Аристов сообщил о рассказах, записанных у «столетнего» соседского крестьянина Ивана Климова, по прозвищу Шувай, в своем родном селе Стеньшине Липецкого уезда Тамбовской губернии. Тот сообщил, что «когда на Москве был царем Иван Грозный, он хотел делать все дела по закону христианскому, а бояре гнули все по-своему, перечили ему и лгали», отчего он даже вынужден был бежать, но потом вернулся и «перекрушил бояр, словно мух». Кроме того, «когда царем в Москве был Иван Васильевич Грозный, то на Русской земле расплодилось всякой нечести и безбожия многое множество». Государь горевал «о погибели народа христианского и задумал наконец извести нечистых людей на этом свете, чтобы меньше было зла, уничтожить колдуньев и ведьм». Он указал собрать всех чародеиц в столице на площади, обложить соломой и поджечь. Так и сделали. Но ведьмы стояли и ухмылялись, а как горячо стало, обернулись сороками и разлетелись кто куда. Обманутый царь разгневался и наложил на них проклятье – довеку оставаться им сороками. Заклятье действует до сих, почему сороки до Москвы ближе 60 верст не долетают:

«Разослал он гонцов по царству с грамотами, чтобы не таили православные и высылали спешно к Москве, где есть ведьмы и переметчицы. По этому царскому наказу, навезли со всех сторон старых баб и рассадили их по крепостям, со строгим караулом, чтобы не ушли. Тогда царь отдал приказ, чтобы всех привели на площадь; собрались они в большом числе, стали в кучку, друг на дружку переглядываются и улыбаются. Вышел сам царь на площадь и велел обложить всех ведьм соломой; когда навезли соломы и обложили кругом, он приказал запалить со всех сторон, чтобы уничтожить всякое колдовство на Руси, на своих глазах. Охватило полымя ведьм, – и они подняли визг, крик и мяуканье; поднялся густой черный столб дыма, и полетели из него сороки, одна за другою – видимо-невидимо… Значит, все ведьмы-переметчицы обернулись в сорок и улетели, и обманули царя в глаза. Разгневался тогда Грозный царь и послал им во след проклятие: “Чтобы, вам, говорит, отныне и довеку оставаться сороками!”. Так все они и теперь летают сороками, питаются мясом и сырыми яйцами; до сих пор боятся они царского проклятия пуще острого ножа; потому ни одна сорока никогда не долетает до Москвы ближе 60 верст в округе»[224].

Здесь мы видим те же «пересветовские» темы вплоть до сожжения. Активная борьба с колдовством в те годы сохранилась в памяти, причем, что характерно, активным знатоком заклятий выступает сам царь. Он, конечно, имеет на это право, поскольку царь по определению на стороне добра. Впрочем, у многих таких поздних сказаний вполне могли быть книжные корни.

Сам Иван Грозный определенно позволял себе больше других. Читал отреченные книги, заказывал их у провинциальных интеллектуалов-западников, типа Рыкова, а также собирал у себя всяких знатоков потустороннего, провидцев и астрологов, о чем писал Курбский («собираешь чародеев и волхвов из дальних стран, вопрошаешь их о счастливых днях»). Для него составлялись астрологические таблицы, гороскопы и сводки «добрых» дней. Царь не просто любил запретные забавы, развлекаясь со скоморохами, но якобы использовал само колдовство[225]. О высоком уровне познаний в «боевой магии» говорили иностранным дипломатам, в том числе Рэндольфу. Наконец, есть указания, что клятва опричника сильно напоминала любовное заклятие, магическую формулу, обеспечивающую личную верность. Курбский безапелляционно утверждал, что опричники были околдованы[226].

Астрологическими пророчествами Иван корректировал свои административные и политические инициативы, вплоть до смены главы государства, как в случае с Симеоном Бекбулатовичем. Эти же критерии применялись в борьбе с оппозицией, реальной и мнимой. Впрочем, его маниакальная подозрительность, возможно, имела под собой основания. Вполне серьезно о заговорах против государя писал Горсей. Именно в связи с этим англичанин отмечал пристрастие царя к трансцендентному, астрологии и магии. Предчувствуя заговор, Иван приказал доставить к себе саамских чародеев-предсказателей. Лапландцы считались самыми могущественными ведунами, в том числе в Европе. Их вызывал ради чадородия Василий III в последние годы жизни. Теперь они оказались в Москве накануне смерти Ивана Грозного. Горсей записал, что в Кремле собралось до 60 лапландских ведьм и колдунов:

«Царь, [прознав о заговоре,] в гневе не зная на что решиться, приказал доставить немедленно с Севера множество кудесников и колдуний, привезти их из того места, где их больше всего, между Холмогорами и Лапландией. Шестьдесят из них были доставлены в Москву, размещены под стражей. Ежедневно им приносили пищу и ежедневно их посещал царский любимец Богдан Бельский – единственный, кому царь доверял узнавать и доносить ему их ворожбу или предсказания о том, что он хотел знать. Этот его любимец, утомившись от дьявольских поступков тирана, от его злодейств и от злорадных замыслов этого Гелиогабалуса, негодовал на царя, который был занят теперь лишь оборотами солнца. Чародейки оповестили его, что самые сильные созвездия и могущественные планеты небес против царя, они предрекают его кончину в определенный день; но Бельский не осмелился сказать царю так; царь, узнав, впал в ярость и сказал, что очень похоже, что в этот день все они будут сожжены»[227].

Легенда гласит, что умер царь именно в предсказанный саамскими кудесниками день. Горсей прозрачно намекал на причастность к этому тогдашнего фаворита Богдана Бельского. Колдовством увлекался не только царь. Это был путь познания природы и человека. В годы господства религиозных догматов он неизбежно проходил по грани дозволенного. Но стоит подчеркнуть, что собственно догматы и предполагали повсеместное присутствие сверхъестественного, в том числе симпатического колдовства, литомагии, предсказаний, астрологии. Власть потустороннего, то есть непознанного, присутствовала везде, подразделяясь на добрую и злую. Главный вопрос был: как выделить злую, запретную? Казалось бы, доброе определено церковным каноном, но жизнь многообразна, и метод установки точных рамок был далек от точности даже в среде самих священнослужителей. А вокруг XVI век – церковь расколота уже не только на восток и запад, секты заполняют Европу, интеллектуалы мечутся в поисках точки опоры, лишенные способности отказаться от религиозного контекста. Московия была, конечно, периферией этих процессов – почти дикой в этом смысле окраиной цивилизации, но знатоки встречались и здесь, в среде правящего класса прежде всего, а тем более в окружении царя.

Курбский без всяких оговорок «признавал силу волшебств и чародеяний». Он был абсолютно убежден, например, в колдовских способностях казанских татар. Вера в чародейскую силу была широко распространена на Западе Руси – аудитория, на которую прежде всего ориентировался князь. Не менее Курбского суевериями были поглощены наследники царя Ивана, которые выросли и были воспитаны в условиях ближнего двора. Это можно сказать про Федора Ивановича, про Бориса Годунова, про Василия Шуйского, а также про Лжедмитрия и про всех остальных – вплоть до Петра Великого.

* * *

Некоторые полагают, что уже при Иване Грозном оформилось специальное учреждение, ведавшее всевозможными знахарскими препаратами, – Аптекарский приказ. Высказывались предположения, что оно возникло еще в 1560-е гг. или по крайней мере в 1572 г., когда существовала некая «изба» – хранилище лекарственных препаратов. Известный историк медицины М. Б. Мирский считает, что ведомство появилось в 1581 г. с прибытием в Москву английского врача Роберта Якоби и аптекаря Джемса Френчема, хотя эти медики и вернулись на родину уже в 1584 г[228]. В целом вопрос не решен и датируется вплоть до 1620 г.

Достоверные свидетельства о деятельности Аптекарского приказа фиксируются только с 1593–1594 гг[229]. Именно при Федоре Ивановиче он становится институцией. Без труда можно предположить, что активную роль при его создании, а Мирский считает, что и в руководстве, принимал Борис Годунов. Ведь, скорее всего, промышлять диковинными снадобьями, экзотическими кореньями и дорогущими препаратами царь поручал очень доверенным – лично преданным – людям, среди которых был «государев слуга», конюший, высший придворный чин. По документам, однако, приказ представлен малоизвестными дьяками.

При царе Федоре внимание к медицинским практикам было особенно пристальным в связи с бездетностью царицы Ирины. Это безмерно волновало окружающих. Первое время особенно ее брата Бориса Годунова. Он прилагал все возможные усилия, чтобы разрешить проблему.

В сентябре 1585 г. английский торговый поверенный Джером Горсей был отправлен в Англию к королеве Елизавете в качестве посла царя Федора и получил, судя по всему, лично от Бориса Годунова устные указания по привлечению в Россию опытных специалистов повивальных практик. Прежде всего его интересовал доктор Якоби, который уже служил при дворе Ивана Грозного в 1581–1584 гг., но потом уехал. Об этом сохранилась даже записка Годунова, переданная Горсею 15 августа 1586 г.

Горсей успешно справился с заданием. В воспоминаниях он специально отметил свои хлопоты. Кроме того, королева Елизавета искренне взволновалась бесплодием царицы Ирины и написала ей личное послание по этому поводу, которое должно было служить рекомендацией акушерки, направленной с ним. В июне 1586 г. Горсей вернулся в Россию и вез с собой доктора Якоби с опытной повитухой. Но акушерку вдруг в Москву не пустили – она год провела в Вологде, а потом была выдворена домой, о чем написала жалобу в лондонский офис Московской компании.

Причины конфликта не ясны. Судя по всему, при дворе не хотели поручать здоровье Ирины заморской кудеснице. Но Якоби к царю попал, хотя исправить ситуацию с бесплодием не смог.

Вполне возможно, что к этим усилиям относится и сюжет с попыткой привлечь в 1586 г. на русскую службу знаменитого на всю Европу интеллектуала, математика, астролога, алхимика, мага, знатока ангельских языков доктора Джона Ди (1527–1609). Границы между научными дисциплинами тогда были размыты, но Ди, несмотря на свои энциклопедические познания, никак не был только врачом – это был лишь один из прикладных навыков, которым он в определенной степени владел, но активно не практиковал. Он вообще не имел однозначной специализации. Королева Елизавета называла его «мой философ», а работы его посвящены как математике и навигации, так календарю, географии, астрономии, астрологии, магии, алхимии, диалогам с ангелами, медитативным практикам вплоть до предсказаний. Ди принадлежал к узкому кругу самых просвещенных умов второй половины XVI в., распределявших свои работы и усилия в самом широком диапазоне научных знаний. Для современников он был Философом, а сейчас его чаще всего сопровождают эпитетом «чародей» (conjurer).

* * *

Внезапная смерть царя Ивана 18 марта 1584 г. породила множество слухов, в том числе о ведьмовских злодеяниях. Страх порчи пронзал сердца близких трону. Но при благочестивом царе Федоре Иоанновиче колдовских атак в государевом окружении было немногим меньше. Молитвенные усилия, казалось бы, возымели действия, хотя не во всем. Подбирались со стороны стариков и других родственников.

Считается, что Иван Грозный оставил завещание, в котором описал состав регентского совета при наследнике царе Федоре, правителе, склонном больше внимания уделять делам церковным, нежели светским. В совет вошли И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Юрьев, И. П. Шуйский и, возможно, Б. Ф. Годунов. Иногда к ним добавляют Б. Я. Бельского, но явно ненадолго. Позднее утвердилось мнение, что власть сразу захватил будущий царь Борис, хотя это не так. Напротив, есть указания, что первые годы в стране заправлял Никита Романович (Романов) Юрьев, брат царицы Анастасии, родной дядька царя, ближайший его родственник. Однако он был уже в летах и болел. Государственные заботы быстро измотали старца – с лета 1585 г. он фактически перестал появляться при дворе. В Разряде его имя последний раз упоминается в августе 1585 г., когда рядом приписано «болен». Горсей передавал мнение, что он «был околдован», а потому «внезапно лишился речи и рассудка»[230]. 23 апреля 1586 г. боярин умер.

Летом того же 1585 г. другой регент, И. Ф. Мстиславский, отправился в паломничество. 23 июля 1585 г. он был на Соловках, потом на Белоозере и в Кириллове внезапно принял постриг. В Москву Мстиславский больше не вернулся, прожив еще 7 лет, укрывшись за монастырскими стенами от чародейских посягательств. Он умер 7 мая 1593 г.

При дворе остался герой псковской осады И. П. Шуйский, которого подпирала плотная группа близких родственников. Среди думских чинов тогда было пятеро Шуйских. И в 1586 г. слуги – «Федор Старов со товарыщи» – донесли об их «измене». Такое обвинение предполагало нарушение клятвы верности и посягательство на благополучие государя, то есть, например, сговор с зарубежными правителями, политический или физический ущерб династии, в том числе ворожба и порча. Подробностей следствия не сохранилось, но схожесть мер позволяет видеть аналогию в позднейшем деле Романовых 1600 г., которое представляло собой ведовской процесс – бояр обвиняли в намерении околдовать государя.

В ходе репрессий над Шуйскими будущий царь Василий Иванович (Шуйский) примерно после сентября 1586 г. был сведен со смоленского наместничества и отправлен в ссылку. Остальных братьев тоже разослали. Василий с Александром оказались в Галиче, Иван и Дмитрий – в Шуе. И. П. Шуйский был выслан на Белоозеро и умер в Кирилловом монастыре 16 ноября 1588 г. Особенно активных заговорщиков – П. И. и А. И. Шуйских – удушили. Судя по всему, власти, как и в случае с Романовыми, очень не хотели проливать кровь именитых нобилей, но предпочитали лишать их дыхания или гноить болезнями. Впрочем, это могли быть меры, упреждающие некие колдовские последствия.

* * *

А бесы резвились. Весной 1591 г. московское правительство было поставлено перед фактом новой колдовской атаки. Погиб татарский царевич Мурад-Гирей. Он перешел на русскую службу в 1586 г. и проживал в Астрахани, играя заметную роль в политических отношениях с Крымом. Но потом его вдруг «испортили бусурманские ведуны», он разболелся – какое-то пищевое отравление. Воеводы водили к нему лекаря-араба, который потребовал сыскать тех чародеев. Их быстро нашли, и «на пытках» они сознались, «что портили царевича и цариц и татар, пили из них сонных кровь». Просвещенный арабский медик потребовал пустить им кровь, чтоб забрать ту, что они выпили из царевича. Сначала из них выходила царевичева кровь, потом его жены, а затем других татар. Кровь тут же заморозили. Той, что не замерзла, поскольку была правильной, начали мазать царевича, но он-таки умер вместе с одной из жен и еще родственником. Возмущенный царь Федор направил в Астрахань Астафия Пушкина расследовать происшествие. Ведунов долго пытали, требуя выдать заказчика. Но те не сознались. В итоге их сожгли. Свидетели потом утверждали, что на костер слетелось множество сорок и ворон, поминать погибших[231]. Казалось, что дальнейшее распространение колдовства было пресечено. Хотя это, конечно, татарские маги – их внутренние магометанские дела. При чем тут христиане? Но вездесущий Сатана не различает конфессий. И вскоре за тем случилась история в Угличе.

* * *

После ухода Мстиславского, смерти Юрьева и опалы Шуйских из первоначального совета у власти остался только Годунов, получивший к 1587 г. свою монополию на трансляцию монаршей воли. Молодые Романовы, с которыми он потом расправится, пока были покорны и согласны. Из других конкурентов сохранялся клан Нагих, объединившийся вокруг удаленного в Углич наследника престола – царевича Дмитрия.

Они точно жаждали власти. Но теперь уже сложно разобраться, кто нанес первый удар. 15 мая 1591 г. царевич Дмитрий погиб. Гнев Нагих вместе с горожанами обрушился на дьяка Михаила Битяговского, заправлявшего в Угличе от имени царя. Разорвали сына Битяговского, разграбили его подворье, разорили Дьячью избу (центральный административный офис волости), пострадали другие служащие. Всего в ходе беспорядков было убито 18 человек. Царица Мария горевала и во всем винила «правителя» Бориса Годунова, который заслал для организации покушения на царевича дьяка Битяговского, который в свою очередь подкупил баб в ее окружении, в частности Василису Волохову, отвечавшую за женскую часть. Братья Нагие были согласны с сестрой и разразились репрессиями. Саму Волохову избили, а ее сына лишили жизни. Удивительным образом не пострадала кормилица Ирина Тучкова, на руках у которой испустил дух царевич. Не были наказаны и детишки, игравшие с Дмитрием во дворе в момент гибели. Даже непосредственным свидетелям произошедшее казалось странным и загадочным.

Немедленно из Москвы была направлена следственная комиссия, которая должна была расследовать три дела: гибель царевича, гибель государева дьяка и ведьмовской заговор на жизнь царя. В Углич поехали боярин князь В. И. Шуйский, окольничий А. П. Клешнин, дьяк Е. Д. Вылузгин, а также митрополит Сарский и Подонский Геласий, ведавший, надо полагать, вопросами духовных преступлений. Полные материалы работы комиссии не сохранились, но из того, чем мы располагаем, можем заключить, что обвинения в колдовстве предъявляли обе стороны конфликта[232]. На допросе Волохова подтвердила, что на подворье у Михаила Битяговского жила некая юродивая («жоночка уродливая»), которую приглашали к себе «для потехи» в том числе Нагие, включая царицу Марию. Во время этих визитов она встречалась с царевичем, которого «портила». Через два дня после смерти Дмитрия про ведьму вспомнили, нашли и убили. Это случилось еще до прибытия московских следователей.

Несчастная вдова Авдотья Битяговская напротив, рассказала, что это Нагие сами «беспрестанно» добывали «ведунов и ведуний к царевичу Дмитрею». А ведун Ондрюшка Мочалов постоянно обитал на подворьях Нагих, у Михаила Нагого, у Григория Нагого и у жены Андрея Нагого Зиновии. Михаил Нагой – старший из братьев – приказывал тому ведуну Мочалову «ворожити» и про государя, и про царицу, «сколько они долговечны». Главный виновник беспорядков, кроме того, что приказал убить государева дьяка, еще оказался замешан в чародействе на жизнь царя Федора, а также царицы Ирины (Годуновой). Судя по всему, были еще какие-то версии о случаях чародейства, но сохранились только намеки. Так городовой приказчик Русин Раков подал челобитную митрополиту Геласию – именно ему, а не светским следователям – о том, что ему Михаил Нагой приказал собрать всяких ножей и оружия, убить курицу, измазать все ее кровью и разложить по трупам погибших в ходе беспорядков, сваленным в крепостной ров. Шуйский со товарищи также допрашивали Русина о случившемся. Вообще, этой акции с кровью в сохранившихся бумагах уделено большое внимание, хотя ее причины остались до конца не понятны. Возможно, Нагие хотели отвести обвинения в мятеже и подкрепить вину убитых, оказавших сопротивление или перерезавших друг друга, но сделано это было слишком бесхитростно, а появление жертвенной курицы вообще могло указывать на колдовскую практику.

Как бы то ни было, но результаты расследования угличских событий первым делом доложили церковному собору и патриарху, то есть тем, кто судит духовные преступления. Они вынесли постановление по каждому из обвинений, а уже потом передали выводы царю: 1. Гибель царевича случилась «божьим судом»; 2. Главный организатор беспорядков и убийства дьяка – Михаил Нагой; 3. «Михаило Нагои держал у себя ведуна Ондрюшу Мочалова и иных многих ведунов».

Характерно, что после слушания материалов следствия и постановлений собора царь Федор с боярами приказал арестовать и доставить в Москву для дополнительных изысканий только двух человек: кормилицу Ирину Тучкову, свидетельницу последнего вздоха царевича, с мужем и ведуна Ондрюшу Мочалова. Для этого были направлены в Углич два отдельных пристава – один, Михаил Молчанов, за Тучковыми, а другой, Федор Жеребцов, за чародеем. Сохранилась память, выданная Ф. А. Жеребцову, первому известному нам в русской истории охотнику на колдунов:

«Память Федору Олексеевичю Жеребцову: ехати ему на Углеч к Федору к Мисюреву и быть с ним на Углече, покаместа сыщет Федор ведуна Ондрюшу Мочалова; а как Федор Мисюрев ведуна Ондрюшу сыщет, и Федору того ведуна, у Федора Мисюрева и у дияка у Первого Карпова, взяв, везти, сковав крепко и бережно, с великим береженьем, в ручных железех и в ножных, чтоб однолично с дороги не утек и дурна б над собою никоторого не учинил, а ехати с ним наспех, не мешкая».

Что случилось далее, нам не известно. Мочалова везли в кандалах. Надо полагать, судьба у него была незавидной. Через двадцать лет шведский лазутчик Петр Петрей записал, что после гибели Дмитрия угличских горожан настигли репрессии и некоторые были наказаны «утоплением»[233]. Возможно, эта достойная колдуна казнь была применена и к ведуну Ондрюше.

История получила продолжение только 13 лет спустя, когда до двора тогда уже царя Бориса Годунова дошли сведения, что где-то на Украине объявился чудом спасшийся царевич Дмитрий. И в первых же письмах московские власти отражают подход к самозванцу как к ведьмаку, чернокнижнику, некроманту. Летом 1604 г. патриарх Иов пишет послание, которое рассылают во все стороны – польскому королю, сенату, западнорусскому духовенству, «по городом на Украину к воеводам», в частности к киевскому воеводе князю К. К. Острожскому. Там говорится, что они приютили беглого монаха Гришку Отрепьева, «еретика» и «богоотступника», который «впал в ересь и в чернокнижное звездочество и в иные скверные дела, и призванье духов нечистых и отречение от Бога у него выняли»[234]. В сентябре 1604 г. в Литву был направлен посланник Постник Огарев, который должен был на сейме сообщить официальную позицию Москвы, что расстрига «як был в миру и до чернечства, отступил от Бога, впал в ересь и в чорнокнижье и призывание духов нечистых, и отреченья от Бога у него вынели»[235]. Аналогичные обвинения в отношении Отрепьева представлены в грамоте, отправленной в ноябре 1604 г. к императору Рудольфу – «чернокнижничество» и «вызывание злых духов». Якобы он «открыто совершал свои мошенничества и упражнялся в безбожном чернокнижии», а потом снял монашеские одежды и «по диавольскому навождению, стал вызывать нечистых духов и заниматься всяческой чертовщиной»[236].

Сатанинскими кознями сочли воскрешение царевича Годунов и его советники, включая патриарха Иова. Они вовсе не ставят вопрос о простом самозванстве – никаких подобий Хлестакова! Перед нами некромант, который сумел захватить, поработить и воплотить душу царевича Дмитрия – дьявольской силой на погибель правоверным. Для современников, судя по всему, это было самым понятным объяснением случившегося. Так с ним и боролись – постом и молитвой. Но силы зла вскормили беспримерного по силе демона, который сотряс всю православную страну и даже воцарился, благоволением божьим лишь на время.

3. Время чародеев

XVI–XVII вв

Борис Федорович Годунов стал царем в 1598 г. после безвременной кончины Федора Иоанновича, последнего Рюриковича на троне. Это была сложная многоплановая интрига, в которой были задействованы не только клиенты и родственники, но в заметной степени Церковь в лице патриарха Иова. Борис был умелым и способным администратором, но этого, как известно, для государя недостаточно. Более того, для прирожденного царя менеджерские качества не обязательны. Главное – благодать, которую он распространяет и хранит над своей страной, своими людьми. Вот в этой ключевой характеристике Годунов был слаб и чувствовал это. Он всемерно пытался компенсировать ситуацию, но провидение не вступилось за него.

Борис искал связей с потусторонним и указаний оттуда. Еще Джером Горсей, близко знавший правителя в 1580-е гг., однозначно писал о его увлечении некромантией (negramoncie) – речь не просто о черной магии, но о вызове духов и контактах с ними. Эта лженаука в том числе заставила его поверить в переселение души погибшего в 1591 г. царевича в колдуна-чернокнижника Лжедмитрия. Но первое время он думал, что пытается этими связями обезопасить себя, а может, и предсказать будущее.

Годунов был исключительно мнительным и погрязшим в суевериях человеком. После избрания на царство он утвердил подкрестную присягу верности, которую должны были приносить все служилые российского государства. Четверть (!) этого текста посвящена обязательствам не наводить порчу и не колдовать против государя: «…людей своих с ведовством да и со всяким лихим зельем и с кореньем не посылати и ведунов и ведуней не добывати… на следу всяким ведовским мечтанием не испортити, ни ведовством по ветру никакого лиха не насылати и следу не выимати, ни которыми делы, ни которою хитростью. А как Государь Царь… и его Царица… и их дети… куды поедут или куды пойдут, и мне следу волшеством не выимати и всяким злым умышлением и волшебством не умышляти и не делати ни которыми делы, ни которою хитростию, по сему крестному целованию»[237].

Тот же текст лег в основу присяги, подготовленной для Федора Борисовича в 1605 г[238]. Схожие выражения можно обнаружить в подкрестной записи Василию Ивановичу Шуйскому (20 мая 1606 г.): «…а лиха мне Государю своему, Царю и Великому Князю Василью Ивановичу всеа Русии, никакова не хотети, ни мыслити, ни думати, ни которыми делы, ни которою хитростью; и в естве и в питье, ни в платье, ни в ином в чем лиха никакова не учинити и не испортити, ни зелья лихого и коренья не давати. А кто мне учнет о каком лихе говорити на них Государей, и мне того человека не слушати, и зелья лихого и коренья не давати…»[239].

Характерно, что Лжедмитрий тоже потребовал упомянуть в присяге отказ от ведовских покушений на государя, хотя очень кратко: «Такоже мне над Государынею своею, Царицею и Великою Княгинею инокою Марфою Федоровною всея Русии, и над Государем своим Царем и Великим Князем Дмитрием Ивановичем всея Русии, в естве и в питье, ни в платье, ни в ином ни в чем, лиха никакого не чинити и не испортити, ни зелья лихого, ни коренья не давати; а кто мне учнет зелье и коренье лихое давати, или кто мне учнет говорити, что мне над ними, Государи своими, какое лихо учинити, или кто похочет портити, и мне того человека не слушати и зелья лихого и коренья у того человека не имати»[240].

Подобные пассажи сохранялись в присягах царям вплоть до Петра I, постепенно сокращая и выхолащивая формулы. По объему и подробности описания колдовских вариаций они никогда не превышали того, что было у Годунова. Он определенно размышлял, страдал этим, старался не упустить ни одной из магических каверз, которые могли нанести вред ему и семье.

Страх чародейства пронизывал все политические процессы эпохи Ивана Грозного, а Борис Годунов был плоть от плоти того же круга. И никак иначе не понимал измену и вообще неправедное действо, как искус дьявольский, отчего и меры принимал прежде всего духовного характера – через Церковь. Заговоры против Годунова – действительные или мнимые – также воспринимались как чародейские. Это касается известных нам опал Шуйских, Бельского и Романовых.

Дело Шуйских не сохранилось. Оно известно только по упоминанию в описи архива Посольского приказа 1626 г., где под 1600 г. отмечено «дело доводное, что извещали при царе Борисе князь Ивановы люди Ивановича Шуйского Янка Иванов сын Марков да брат ево Полуехтко на князь Ивана Ивановича Шуйского в коренье и в ведовском деле»[241]. Чем кончилось расследование, мы не знаем, но, судя по всему, князю Ивану Ивановичу холопий донос добром не отозвался.

Про Б. Я. Бельского сохранился обрывок отчета о расследовании ок. 1600 г. На боярина донес некий доктор Гаврила Юрьев, который плохо идентифицируется, но, судя по всему, долго служил в России[242]. Он сообщил, что Богдан Яковлевич хорошо разбирается во «всяких зельях», читал многие книги-«лечебники» и знает, которые «добрые», а которые «лихие»:

«Богдан Бельской знает всякие зелья, добрые и лихие, да и лечебники все знает же, да и то знает, что кому добро зделать и чем ково испортить, и для того Богдану у государя блиско быти нелзе».

Одно из подозрительных снадобий Бельский якобы мог предложить выпить царю Борису, но пока не сделал этого. Дознание выяснило:

«Богдан Бельской обтекарское дело знает гораздо и ведает, чем человека испортить и чем его опять излечить да и над собою Богдан то делывал, пил зелье дурное, а после того пил другое»[243].

На основе этих свидетельств полагают, что Бельский возглавлял Аптекарский приказ и имел прямой доступ к Годунову, то есть мог лично подсунуть ему яд. Обвинение в изготовлении отравы стало последним в череде доносов, которые заставили Бориса отправить в опалу старого соратника. Как сообщается в «Новом летописце», царь «велел его поимати и повелел его позорити там же многими позоры»[244]. По сведениям немецкого пастора Бера, проживавшего тогда в Москве, Бельскому выщипал бороду «шотландский капитан» Габриэль – вероятно, тот самый доносчик[245]. Потом боярина отправили в ссылку в Сибирь. Арест Бельского случился в Цареве-Борисове, где он был воеводой. Проживая там, он не стеснялся в выражениях и заявлял о желании править самостоятельно. Об этом докладывали Годунову, который, кажется, некоторое время терпел. Но потом перестал. Способный на порчу – особенно опасен[246].

Осенью того же 1600 г. обвинения в колдовстве обрушились на братьев Романовых. Некий Второй Бартенев, служивший казначеем у Александра Никитича, донес, что у его хозяина в казне хранятся странные коренья. «Новый летописец» утверждает, что все было подстроено Годуновым. Хотя мощь репрессий обрушилась не только на Александра, но на всю семью и родственников, и позволяет предположить, что история не ограничивалась примитивными фальсификациями и подлогом. Дело расследовалось вплоть до июня 1601 г., после чего Романовы с семьями и близкими были отосланы в дальние города. Некоторых везли в оковах, лишив всех имений, многие оттуда уже не вернулись. Самих материалов расследования не сохранилось – только отчеты приставов[247]. Поэтому выводы, конечно, у нас гадательные. Но ясно, что обвинение строилось на основе самых отягчающих обстоятельств – свидетельств магических практик, что было особенно убедительно для Бориса.

В этом отношении он никакой не ретроград, но напротив, технологичный знаток передовых достижений науки о потустороннем – главной исследовательской магистрали для ученых тех лет. Ровно этому уделяли тогда внимание большинство правителей Европы. Чуть ли не все они в конце XVI в. были поглощены экзистенциальными и алхимическими опытами, трансмутациями и общением с бестелесными существами. Сами принимали участие в экспериментах, интересовались новинками, привлекали в свои земли ученых соответствующей специализации и много времени проводили в общении с ними. Абсолютным воплощением описанного государя был император Священной Римской империи Рудольф II (1576–1612), который организовал в своей резиденции в Пражском Граде алхимическую лабораторию, а в личных апартаментах – музей магических артефактов, геомантии и паранормальных феноменов. Польский король Сигизмунд III (1587–1632) привечал и активно интересовался алхимией, трансгрессией и некромантией. Английская королева Елизавета была поглощена прояснением этих знаний. Некоторые германские князья порой доходили до участия в колдовских ритуалах и парапсихологических акциях. Это накладывалось на общее религиозное сотрясение европейцев в XVI в., связанное с проповедью Мартина Лютера и его учеников. Духовные поиски привели к церковному расколу и заставили особенно пристально относиться к дисциплине благочестия всех, даже представителей православной конфессии. Авторитет священнослужителей был подорван. Их способность ориентироваться и отделять добро от зла поставлена под сомнение. Светские знания – наука, основанная на вполне ортодоксальном дуализме, постепенно захватывала умы. На передовой, понятно, были государи и различные знатоки знаний о человеке, священники и врачи.

* * *

Как видно из истории с приглашением на службу доктора Ди, Годунов был знаком с основными тенденциями развития наук о природе, включая области сверхъестественного. Он лично принимал участие в подборе иноземных специалистов – математиков и докторов, которые лечили раны телесные с учетом травм душевных. Некоторые полагают, что Годунов первое время воплощал собой Аптекарский приказ, оформившийся вскоре в институцию, ответственную за добрую магию, безопасное в духовном смысле врачевание телесных недугов. Как бы то ни было, но правитель был причастен к большинству внешнеполитических мероприятий тех лет, в том числе найму аптекарей, лекарей, докторов.

В 1591 г., когда погиб царевич Дмитрий, дипломаты продолжали искать докторов в Европе. Так, в наказе отправлявшимся в Польшу послам 15 апреля 1591 г. медикам-экспатам обещаны поместья, вотчины, денежное довольствие и свободный путь обратно из России. Они приезжали часто уже при Иване Грозном, потом при Федоре Ивановиче, а при Годунове оформились чуть ли не в целую коллегию.

Мартин Бер, прослуживший более 12 лет пастором в московской лютеранской общине, утверждал потом, что в 1600 г. на царской службе находилось только немцев-докторов: Давид Васмер, Генрих Шредер из Любека, Иоанн Гилькен из Риги, Каспар Фидлер из Кенигсберга и еще студент медицины Эразм Бенский из Праги. Также по настоянию Годунова английский посланник уступил ему тогда собственного медика Христофора Рейтлингера из Баварии, «врача весьма искусного, знавшего разные языки». Кроме того, из Германии были приглашены еще несколько аптекарей. Эти данные подтверждает участник датского посольства осенью 1602 г[248]. Скорее всего, как считает М. Б. Мирский, в Аптекарском приказе тогда состояли на службе более десяти иностранных медиков[249].

Иноземные доктора обслуживали только царя и тех, кого он разрешил, – семью, ближайших бояр. Никакой общей практики у них не было. Они получали огромное по тем временам денежное содержание – до 1000 руб. в год, не считая прочих пожалований, пропитания, одежды и подарков. А если работали на стороне – по поручению Бориса, как в случае с внезапно захворавшим датским принцем Иоганном, то их услуги оплачивались отдельно. «Они были в такой чести, – писал Мартин Бер, – что сами казались князьями и боярами». Кроме того, «государь нередко рассуждал с ними о важных предметах, особенно делах религии, и просил их не забывать в молитвах о благе души его»[250]. Годунов интересовался открытиями в духовной сфере – надо полагать, что в общении с докторами-протестантами его интересовало именно это, а не специфика доктрины Кальвина или критика Меланхтона.

Все доктора, поступавшие на службу в Москву, были в заметной степени знатоками алхимии, в обязательном порядке астрологами, а иногда чародеями. Многие отметились соответствующими публикациями. Как, например, Марк Ридли (1560–1624), уроженец и выпускник Кембриджа, служивший в России в 1594–1598 гг. и составивший первый русско-английский словарь. Вернувшись на родину, он получил известность в качестве знатока герметизма и натурфилософии, а также отметился двумя книгами о магнетизме. Годунов вел с ним беседы на академические темы и очень ценил, о чем специально потом писал королеве Елизавете[251]. Также Тимоти Виллис, чья карьера при царском дворе, однако, не задалась. По прибытии в страну в 1599 г. его подвергли экзамену, который он не прошел и был отослан обратно. О своем путешествии Виллис оставил записки, в которых, в частности, отметил, что выбор врачей в Московии в значительной степени зависел не от их медицинских навыков, а от их оккультных знаний. С этим он связывал высокие зарплаты выписанных из Германии докторов, которые «обладают большим искусством в некромантии и волшебствах»[252]. Сам Виллис слыл алхимиком и потом в Англии опубликовал об этом две книги[253]. Его записки подтверждают, что Годунова особенно увлекали духи потустороннего, умерших и демонов – некромантия.

До 1598 г., понятно, главным поводом для привлечения этих зарубежных «математиков» и «алкимистов» было здоровье царицы Ирины Федоровны, но тем дело не ограничивалось. Вопросы трансмутации – преображения одного вещества в другое путем сочетания материальных и духовных операций, нагревания, кипячения и молитвы – тогда были в моде. Главный результат, к которому все стремились, получить из дешевого металла (олова?) дорогой – золото. В нечестивых экспериментах участвовали лучшие умы. У некоторых, кажется, что-то получалось, у других – что-то иное, а третьи были шарлатанами. Выгода от успеха настолько манила, что в опытах допускались самые что ни на есть пограничные ситуации, привлечение злых духов и поклонение Сатане. Все это, конечно, было чем-то амбивалентным, призывом к некоему Высшему Разуму или даже инфернальной силе. Церковные ритуалы уже не устраивали – признавались устаревшими и неэффективными. Их модифицировали, дополняли, усложняли. Поиск ключа поглощал как простолюдинов, так и власть имущих, желавших поживиться на научном открытии. Увлечение было всеобщим. Участники обычно объясняли свои занятия попытками познать божественный замысел – натуру, природу. Они представляли дело богоугодным и в рамках христианской проповеди. Это касалось представителей всех конфессий, в том числе православных. Философский камень в конце XVI в. искали в России тоже.

* * *

«Пискаревский летописец» сообщает, что в 1596 г. в Твери объявились двое – мастер и ученик, которые могли перегонять («пропускать») серебро и золото. Их немедленно вызвали в Москву, но там опыт не удался. Что-то пошло не так с определением меры добавленных субстанций: зелья и водки. После нескольких попыток оба погибли от передозировки ртути: «Лета 7104-го явился некий человек во граде Твери: перепускаше руду золотую и серебряную. И известиша царю и великому князю Феодору Ивановичю всея Русии. И послаша по него, и приведоша его на Москву. И сташа плавити. Едино сотвори добро и что злато. И некоим смотрением божиим не дашеся ему такая мудрость. И царь государь положи на него опалу, чая в нем воровства некоего, и велеша его пытати без милости и ученика его. И рече бояром: «Некое де смотрение божие: много де пытаюся по-прежнему да не умею. Та же зелия кладу и водки да не имет разделение!» И в той муке и преставися оба, опишась ртути»[254].

В XVII в. Россия не сильно отставала от западноевропейских разработок в области алхимии – особенно в фармакопее[255]. За достижениями следили, специалистов выписывали. Интересно, что опалу на тверских алхимиков в 1596 г. наложили не за ересь или богоотступничество, а за воровство – мошенничество; не за духовное преступление, а за излишние претензии и неудачный опыт.

Контакты с бесплотными силами были нормой, если только ничего сатанинского, или хотя бы не очень или почти. Ведьмы, ведуньи – обычные члены общества, ремесленники в каком-то смысле. Их социальный статус невысок, они помечены в Судебнике 1589 г. сразу за потаскухами. За бесчестье им полагалась равная плата: «а блядям и ведуньям бесщестья две деньги по их промыслом»[256]. За ними следовали только тати, разбойники и поджигатели, которым компенсация бесчестья не предусматривалась.

В оглавлении пространной редакции Судебника 1589 г. «ведуньи» записаны как «ведьмы»: «блядем и видмам». В примечании эти термины приравнены: «ведьмы, или ведуньи – волшебницы, колдуньи, ворожеи, предсказательницы и т. д.»[257]. Для специалистов по диалогу с иными мирами развитых определений еще не существовало. О статусе Судебника 1589 г. тоже ясности нет. Обычно полагают, что он представлял собой «полуофициальную версию», «вероятно, приспособленную для черносошных общин Севера»[258]. То есть предназначался для повседневной работы, решения обиходных задач – вне пропаганды или деклараций. Без ведьм здесь не обойтись. Их бесчестье требовало учета.

* * *

В сочинениях и переписке современников не раз упоминается пристрастие Годунова к советам чародеек и гадательниц. Польские дипломаты сообщали, что он ничего без них не решает. Исаак Масса писал, что «ходил он часто к ворожее, которую в Москве считают святою и зовут Елена Юродивая (Olena Olrodliva)», которая в итоге предрекла ему гибель. Впоследствии эта «сатанинская пророчица» предсказала смерть также Лжедмитрию[259]. А через 40 лет допрашивали ведунью Дарьицу, которая тоже обслуживала царя советами. Она сказала, что от него приходил некий «дворянин, Микифором звали, а чей сын и прозвище, того не упомнит, и того-де дворянин загадывал быть ли-де Борису Федоровичу на царстве».

Масштабное расследование «про ведунов и еретиков» случилось в 1603 г. Отставной стрелец М. Ф. Бегичев подал 6 сентября 1603 г. извет, будто слышал о прибытии в Москву лопян – колдунов из Лапландии, которые «напустили», «приехав к Москве, на Рузскую землю дожьжь да стужу да хлебный недород». Для этого они совершали загадочные обряды: «у жонки от грудей на Москве молоко имали и кобылье молоко у ней ж имали и в кость в гусиную наливали и в землю копали». Последовало длительное следствие, часть материалов которого сохранилась[260]. В те годы в стране случился недород, люди голодали. Многое казалось карой и злым умыслом. Виновниками, конечно, были чародеи и царь, который не может с ними справиться. Может, с государем что-то не то?

* * *

Так и случилось. События вокруг гибели царевича сыграли с Годуновым злую шутку. Это подметил уже тогда англичанин Горсей: кто бы мог предположить, что «тень [призрак] убитого царевича» явится и погубит Бориса[261]. Самую достоверную метафору потом запустил А. С. Пушкин про «кровавых мальчиков в глазах». Все это должно было угнетать, давить и волновать. По Угличу в мае 1591 г. сновали ведуны и ведьмы, наговаривая на царя, а потом Москва заполыхала. И тут вдруг опять – дух Димитрия грозит кровавым пальчиком, когда в стране голод, смуты и пожары. В итоге первая реакция: Лжедмитрий – колдун.

Согласно шведскому шпиону Петру Петрею, «Борис Годунов пришел в ужас, услыхав эту весть и молву о воскресшем Димитрии»[262]. Голландский купец Исаак Масса писал, что, «получив все известия об этом Димитрии», царь «не знал покоя»[263]. Также в «Новом летописце» сказано, что Бориса охватил ужас при поступлении известия о спасшемся царевиче: «Борис ужастен быть»[264]. И, согласно логике того же источника, первые меры против этого наваждения были церковного характера. В бой вступил патриарх, но не справился с раскормленной дьявольщиной.

Несчастьям царя Бориса предшествовали небесные предзнаменования. Современников поразило явление «яркой и ослепительно сверкающей большой звезды» рядом с Солнцем ровно над Кремлем во второе воскресенье после Троицы в полдень 10 июня 1604 г. Об этом записал немец Буссов, а может, Бер[265]. Потом видели комету, а 16 декабря того же года ночью явились два месяца, о чем записали даже во вполне официальной разрядной книге.

Астрологическими подсчетами интересовался Лжедмитрий, будучи в Польше. Возможно, что свои планы с ними согласовывал. В. И. Ульяновский считает, что таким увлечениям должны были препятствовать окружавшие самозванца иезуиты[266], но не хитрее ли бесы?

Первые несколько городов в России сдались лжецаревичу, но потом он столкнулся с основными силами московского воинства и был совершенно разгромлен 20 января 1605 г. при Добрыничах. Бежав, укрылся в Путивле. 8 февраля в Москве праздновали победу. Казалось бы, все – интервенты разгромлены и часы самозванца сочтены, но оказалось, что рано. Вместо наступления на Путивль государевы воеводы ушли разорять Комарицкую волость, а потом завязли в осаде маленькой крепостенки Кромы, которую оборонял отряд, возглавляемый донским атаманом Андреем Корелой, чуть ли не курляндцем родом. С. Ф. Платонов писал потом, что судьба династии Годуновых решилась под стенами этого города. Взять Кромы не удалось, а вскоре осаждавшие вообще перешли на сторону осажденных, составив костяк армии Лжедмитрия, с которой он двинулся на Москву. Швед Петр Петрей со всей определенностью называл Корелу колдуном («большой волшебник»), «своими чарами» принесшим самозванцу «много пользы»[267]. Характерно, что после победы под Кромами сведения о Кореле исчезают. В Москву казаков привел другой атаман. Этот же бес сгинул в неизвестность, из которой явился.

С Годуновым же тогда вдруг случилось невероятное. 13 апреля 1605 г., выйдя «из-за стола после кушанья», он «ощутил боли в желудке», слег и приказал позвать докторов, но скончался еще до их прибытия, «лишившись языка перед смертью». Борис онемел, подобно Никите Романову в 1586 г., накануне отхода в мир иной. Горсей тогда писал про боярина, что тот был околдован[268]. Про Бориса говорили, что его настигла «болезнь люта»[269], которую интерпретируют как апоплексический удар. Псковские интересанты записали, что умер «опився»[270]. Впрочем, официально считалось, что его таки успели постричь в иноческий чин под именем Боголеп – священник прибежал к постели умирающего раньше докторов. Внезапность произошедшего сразу породила слухи, во-первых, о порче-отравлении, а во-вторых, о самоубийстве. Оба, конечно, исходят от лиц, не имевших доступа в царские палаты. Однако внезапный удар не мог случиться без промысла божьего – либо так было уготовано, либо сатанинские силы вмешались. Примечательно, что после захвата власти Лжедмитрием тело царя Бориса приказали убрать из Архангельского собора Кремля, где его первоначально положили, и перезахоронить в Варсонофьевском девичьем монастыре, где обычно хоронили самоубийц и умерших без причастия[271]. Позднее его перенесли в Троице-Сергиев монастырь, но некоторые сомнения в причинах смерти сохранились.

«Демоничность» самозванца была общим местом в официальной риторике тех лет. Она продвигалась внутри страны и вне. Натиску дьявольщины противодействовали прежде всего служители Церкви. Сейчас часто описывают все в светских терминах, отсылают к политическому прагматизму, вынося за скобки провиденциальные откровения. Но разве не разгул бесовства случился потом? Разве не умылись православные кровью из-за искусов сатанинских, именуемых емким термином Смута? Разве не инфернальный дух ложного Дмитрия был тому виной? Пора бы уж назвать все своими именами, как не стеснялся того святой патриарх Иов!

* * *

В начале 1605 г. больше молились, чем воевали. Были использованы самые сильные средства, чтоб упросить Господа упредить Его попущение. Молились за царя прежде всего. Против изверга сатанинского использовали всю мощь сакрального. В главном храме страны было установлено ежедневно служить торжественную панихиду по царевичу Дмитрию, якобы ожившему: «устави царь Борис благоверному царевичу и великому князю Дмитрею Ивановичю велегласно всегда в Соборной церкви вечную память кликати»[272]. Лжедмитрий понимался «непогребенным мертвецом»[273], восставшим по грехам нашим. Годунов ощущал свою вину. Как писал голландец Масса, Борис «почти лишился рассудка и не знал, верить ли ему, что Димитрий жив или что он умер, так был расстроен его ум»[274]. Царь страдал и переживал, дух сомнений изгрыз его сердце, которое отключилось в самый неподходящий момент.

Затем началась содомия и потоп. Супруге и сыну Борисовым присягать никто не захотел, армия перешла на сторону Самозванца, и тот без боя занял столицу. 20 июня 1605 г. Лжедмитрий вступил в Москву. Его въезду в православный град сопутствовала буря, замеченная современниками:

«Как только Димитрий въехал по наплавному мосту, проложенному через Москву-реку, в Водяные ворота, поднялся сильный вихрь и, хотя в остальном стояла хорошая, ясная погода, ветер так сильно погнал песок и пыль на народ, что невозможно было открыть глаза»[275].

В Пскове потом вспоминали о солнечных и лунных затмениях[276]. Природа отреагировала на дьявольскую перемогу.

Говорили о множественных нарушениях ритуала, как при принятии царства, так позднее при венчании с Мариной Мнишек. Это, возможно, отдельная тема надругательств, которым подверг лжецарь церковные каноны. Он изощренно глумился над ними – соблюдая формально, подтачивая суть. Его жена перед свадьбой даже причастия не приняла – фактически осталась паписткой, над которой правоверный патриарх святое слово произносил. Впрочем, самозванец был явно силен в церковной риторике, свои воззвания он составлял с оглядкой на порядок, чтоб сразу никто не догадался. Сейчас кажется, что не так и долго продержался колдун на троне – менее года! Но каков духовный ущерб! Как могли так долго его не замечать?! Не слушали патриарха, сгубили царя-помазанника, ослепли от лживых маскарадов.

А Лжедмитрий любил переодевания – «переряжевания». Он появлялся перед москвичами в польском кафтане и лаковых сапожках, эпатируя вседозволенностью. На празднование свадьбы с иноземкой даже заказал маски, желая устроить настоящий карнавал. Одна из этих дьявольских личин впоследствии украсила его труп, выброшенный на Красной площади.

Он публично играл двусмыслицами, допуская «чернокнижное» прочтение. Сейчас в его забавах легко разглядеть глумление и связь с антиисповеданием, а тогда почему-то терпели. При этом иностранцы – даже из числа симпатизировавших – признавали его интерес к магии и астрологии, наличие чародейских способностей и пристрастие ворожбе[277]. Вроде не скрывал, но мало кто видел.

Дело закончилось тем, что он построил «Ад» – якобы потешный вертеп на Москве-реке, образа демонического, с зубами, когтями и челюстями бряцающими, из которого вырывалось пламя, а иногда выпрыгивали ряженые черти и поливали окружающих смолой.

«И сотвори[л]себе в маловременней сей жизни потеху, а в будущий век знамение превечного своего домовища, его же в Российском государстве, ни во иных, кроме подземного, никто его на земле [не] виде[л]: ад превелик зело, имеющ[ий] у себе три главы. И содела обоюду челюстей его от меди бряцало велие: егда же разверзет челюсти своя, и извну его яко пламя престоящим ту является, и велие бряцание исходит из гортани его; зубы же ему имеющу осклаблены, и ногты яко готовы на ухапление, и изо ушию его яко же пламень распалавшуся. И постави его проклятый он прямо себе на Москве-реце себе во обличение»[278].

Другой источник добавляет, что он разместил там также «великий котел со смолою»[279]. А голландец Масса, привыкший к европейским театральным мистериям, описал сооружение как мобильную крепость, предназначенную для войны с татарами и выделявшуюся лишь агрессивной окраской с вратами ада[280]. В Москве, конечно, хорошо знали, что такое гуляй-город, и часто использовали его в войнах, а потому сложно представить, что они не отличили военную хитрость от сатанинской храмины. И если она была предметом потехи для Самозванца, который сам ее посещал и резвился непотребно, то это ничуть не умаляет ее инфернального значения – дьявольские ритуалы мы знать не должны.

Эта контаминация игрища и ада стала апогеем глумлений лжецаря. Люди не выдержали. Богохранимый народ московский душой к благу манит, подсказывает подсознанию и на зло указует. 17 (27) мая 1606 г. Лжедмитрий был свергнут и убит. Он определенно был одержим дьяволом[281], а потому прародитель зла должен был с радостью принять его. Возможно, это было ему предсказано и даже составляло его умысел. Современник событий государев дьяк Иван Тимофеев записал в своем Временнике мнение, что самозванец принес себя в жертву бесам[282] – самозаклался и стал у них в аду за «святого». И вскоре диковинное стало твориться над его могилой, собирая поклоняющихся из числа падших душ.

В одно мгновение засохли все растения в окрестностях Москвы на 20 миль. Исаак Масса записал:

«Когда тело [Димитрия] убрали, в ту самую ночь в окрестностях Москвы содеялось великое чудо, ибо все плоды, как злаки, так и деревья, посохли, словно они были опалены огнем, да, и так [было] на двадцать миль вокруг Москвы, да и вершины и ветви сосен, которые все время, и зимой и летом, бывают зелеными, повысохли так, что жалостно было глядеть»[283].

Эти сведения подтверждают официальные русские источники: «падем раз на всеплодие»[284]. Поползли слухи. Шведский шпион Петр Петрей докладывал о случившемся:

«После того, как Гришка, или Димитрий, получил такой жалкий конец, некоторые русские распустили слух, что много чудесных знамений бывает у его тела; я расскажу их несколько, хоть сам и не видал их, а слышал от других и немного сомневаюсь в истине, потому что русские охотно занимаются такими лжами, баснями и сказками. Они говорят, что на третью ночь, когда мнимый великий князь лежал не похороненный на площади, вышли из земли несколько свеч по обеим сторонам стола и горели; когда же пришли сторожа и уставились смотреть на это – они пропали, но по уходе сторожей показались опять. В ужасе русские дали знать о том думным боярам государства и знатнейшим лицам. Тотчас же сделано приказание унести оттуда труп и бросить в ров, где нищие и неимущие люди имели свое кладбище.

В то время как переносили его, поднялся по всему городу неслыханно страшный вихрь, сорвавший кровли с нескольких церквей и башни с городских стен: все только дивились тому. Когда похоронили Гришку и народ разошелся, на другой день труп опять очутился на месте у рва, а на нем сидят два живые голубя: когда подходил кто-нибудь, голуби улетали, а когда уходил, прилетали снова. Потому и велели сенаторы бросить его опять в яму, навалить в нее земли и закопать ее. Там и лежал он семь дней. Когда прошли эти дни, труп был найден опять в получетверти мили от кладбища. Весь народ в Москве испугался, что такие странные диковинки происходят с трупом: “Это диво дивное, – говорили, – что тело не хочет оставаться в земле”. Один говорил, что сам дьявол дурачится и потешается так над людьми, отступившими от христианской веры: другой утверждал, что Гришка был колдун, выучившийся этому искусству у лапонцев: когда они дадут себя убить, могут и воскрешать себя. И он выучился тоже этому дьявольскому искусству, оттого и надобно бросить его в огонь и сжечь дотла»[285].

Исаак Масса подтверждал, что власти испугались бесовского разгула и решили тело Лжедмитрия сжечь: «Московиты говорили, что он [Лжедимитрий] и мертв, но душа то с помощью дьявола творит чары, поэтому почли за лучшее сжечь его тело и, отыскав, взяли его, а также крепость, которую он повелел зимой выставить для потехи на лед и которую прозвали чудищем ада, и отвезли за Москву на речку Котел и там сожгли и прах развеяли по ветру, и полагали, что, совершив все это, будут жить без страха и заботы»[286].

По Петрею: «сложили большую груду дров, серы и соломы, положили на нее труп и сожгли его в прах, а пепел рассеяли по воздуху»[287]. Речь о местности у деревни Нижние Котлы. События описаны в множестве русских источников, в том числе официальном «Новом летописце»[288]. Убийство самозванца и избавление от его тела имеет все признаки ритуала уничтожения дьявольского слуги[289]. Производилось все осознанно. Предпринимались меры именно по борьбе с разгулом дьявольских искушений, которые опять играли иллюзиями – демонстрируя мнимые чудотворения. Инициатором стал Василий Шуйский, который, с одной стороны, возглавлял в 1591 г. комиссию при расследовании смерти царевича, а с другой, вскоре занял российский престол. 1 (11) июня 1606 г. его венчали на царство. Этот государь составляет удивительный, до сих пор не разгаданный феномен. Он трижды под присягой, призывая в свидетели Господа, менял свои показания в отношении царевича Дмитрия. Сначала, в 1591 г. доложил, что это несчастный случай; потом – в 1605 г., что царевич спасся; а теперь – в 1606 г. – что царевич был убит Годуновым. На этот раз Шуйский попытался закрепить версию церковным авторитетом. В Углич направили специальную комиссию, которая доставила мощи Дмитрия, которые немедленно стали исцелять и чудотворить. Дмитрий был канонизирован. Его мать публично покаялась за признание Лжедмитрия и согласилась с версией о гибели сына заговором Годунова.

Царь Василий искал спасения и замаливал грехи. Его судьба составила канву трагедии русской смуты. Лжесвидетельства, ссылки, заговоры, убийства, восшествие на трон, отречение и смерть в польском плену – весь диапазон взлетов и падений от славы до унижения. И кажется, что его отход в мир иной знаменовал перелом. Против бесовства выступили силы света, сохранившиеся в душах народа. Страна собралась и изгнала интервентов, включая визитеров из потустороннего.

* * *

Шуйский был так же увлечен чародейскими практиками, как другие. Об этом писали многие современники. В одном из хронографов было отмечено, что он «к волхованию прилежаше»[290]. На трон он взошел без всенародного избрания, только благодаря поддержке группы московских бояр. Удержаться у власти ему было сложно. Ради этого он прилагал все возможные усилия, включая контакты с неведомым. При нем действовала целая коллегия колдунов, которая отвечала за успехи в войнах и вообще за политические акции. Работы у них было немало.

Чуть ли не сразу после известия о гибели первого Лжедмитрия объявился Лжедмитрий второй. Сатана множил лжецарей калейдоскопом. Вскоре появился Лжедмитрий третий. А еще некий Петр, якобы сын царя Федора. Растерянные люди путались и недоумевали. Страну сотрясали бунты и беззакония, к которым потом прибавилась иноземная интервенция.

Первую волну повстанцев, которые выступали за реставрацию Дмитрия, но не знали которого, возглавил Иван Болотников. Ему сопутствовали некоторые успехи, но потом он был разгромлен царскими воеводами и вынужден укрыться в Туле, где к нему присоединился лжецаревич Петр. Осада Тулы продлилась почти четыре месяца – с июня по октябрь 1607 г. Успех войскам Шуйского обеспечило инженерное решение – они соорудили запруду на реке Упа, в результате чего часть города, включая некоторые подвалы с боезапасом и продовольствием, была затоплена. Как передавали современники, в этом решении царю содействовали бесовские силы. Конрад Буссов слышал рассказ очевидца, что, когда Тулу стало подтапливать, к Лжепетру и Болотникову явился некий «старый монах-чародей и вызвался за 100 рублей нырнуть в воду и разрушить плотину, чтобы сошла вода». Колдуну сразу пообещали требуемые деньги. Тот «тотчас же разделся догола» и погрузился в реку. Немедленно «в воде поднялся такой свист и шум, как будто бы там было множество чертей». Кудесника не было «около часа». Собравшиеся уже было решили, «что он отправился к черту», но вдруг он вынырнул. «Лицо и тело его были до такой степени исцарапаны, что места живого не видать было». Изумленные стали спешное его расспрашивать – где же он был? Чародей ответил: «Не удивляйтесь, что я так долго там оставался, у меня дела хватало, Шуйский соорудил эту плотину и запрудил Упу с помощью 12 000 чертей, с ними-то я и боролся, как это видно по моему телу. Половину, то есть 6 000 чертей, я склонил на нашу сторону, а другие 6 000 слишком сильны для меня, с ними мне не справиться, они крепко держат плотину»[291].

История воспринималась тогда такой достоверной, но ее записал шведский соглядатай Петр Петрей, хотя и перепутал некоторые частности. По его сведениям, колдуну пообещали не 100 рублей, а 300 талеров, и пробыл он под водой не «около часа», а «с полчаса»[292].

Как известно, обращение к нечистому может привести лишь к мнимым и временным достижениям. Под Тулой оккультные меры помогли Шуйскому. Город был взят, а засевшие там смутьяны пленены. Между прочим, если Лжепетра казнили через повешение, то Болотникова сослали в Каргополь, где потом ослепили и тайно утопили в проруби, использовав казнь, достойную нечестивца. За значением ритуалов принятия смерти, очевидно, тоже следили.

Но царь недолго радовался успехам. Весной 1608 г. поддерживаемый поляками Лжедмитрий II разгромил государевы войска и подступил к Москве. Его победа выглядела неминуемой, но столицу страны ему захватить не удалось. Он закрепился в пригороде – в селе Тушине, за что вскоре получил прозвище «Тушинский вор». Туда к нему в сентябре 1608 г. привезли супружницу первого Самозванца – польку Марину Мнишек, которая признала его за спасшегося мужа и вступила в преступную связь. Поляки активно помогали новому претенденту, который на этот раз демонической харизмой совсем не обладал, скорее пользовался ситуацией, в которой, однако, был близок к успеху. Василий Шуйский, искушаемый, обратился тогда за помощью к дьяволу.

Как записал Буссов, а за ним Петрей, «видя, что бог не шлет ему счастья», он «стал вовсю заниматься колдовством, собрал всех слуг дьявола, чернокнижников, каких только можно было сыскать в стране, чтобы то, чего не сумел бы один, мог бы сделать другой». Царь защищался невероятными сатанинскими обрядами: «У многих беременных женщин он велел разрезать чрево и вынуть из него плод, а также убить много здоровых лошадей и вынуть у них сердце. Тем самым колдуны добились того, что если такое сердце куда-либо закапывали или зарывали, то люди Шуйского побеждали, стоило только воинам Димитрия перейти за эту черту. Если же московиты переходили за эту черту, то тогда поляки их одолевали»[293].

Судя по этим сведениям, Шуйский обвел Москву сатанинским кругом, который, кстати, так никто преодолеть не смог. Лжедмитрий II никогда не занял русской столицы, а царские войска никогда не смогли его разгромить. Пат. Но колдуны сыграли злую шутку с царем. Продавая душу дьяволу, он видел лишь кончик своего носа. Самозванчество он победил, но с другими напастями не справился и вскоре погиб. Ставки на различных претендентов вскоре наскучили польскому королю Сигизмунду. Он скинул маску и захотел подмять Россию под свою пяту. Польские войска двинулись на восток, осадили Смоленск, а потом заняли Москву. Уже в начале 1610 г. многие бояре согласились признать государем польского королевича Владислава, сына Сигизмунда. Но потом, кажется, почувствовав удачу, папа захотел сам поживиться и принять московский трон. Кто знает, если бы тогда не возгордился, то может действительно произошло давно желаемое нашими народами объединение всех восточных славян под единым скипетром – пусть и династии Ваза.

Отметим, что в тяге к колдовским знаниям Сигизмунд мало чем отличался от Годунова или Шуйского. Известно, что в 1595 г. знаменитый шарлатан Михаэль Сендзивой в присутствии короля и гетмана Миколая Вольского провел удачный алхимический опыт – на самом деле фокус, в ходе которого превратил серебряный талер в золотой. Эта сцена до сих пор гипнотизирует польских патриотов на картине кисти Яна Матейко 1867 г. Сендзивой тогда преуспел и даже получил доходную синекуру – стал королевским секретарем. Король был поглощен поисками волшебных субстанций, чем пользовались всякие проходимцы. Тогда в краковском Вавеле была создана алхимическая лаборатория, в которой часто уединялись единомышленники, включая лично Сигизмунда. Дьявольские игры закончились трагически: как-то в лаборатории что-то пошло не так, случился взрыв и начался пожар, который спалил весь старинный королевский замок. Король остался без дома и переехал в другой, в Варшаву, чуть ниже по Висле. С тех пор с 1596 г., как считают, Варшава стала столицей Польши. Впрочем, Вавель потом отремонтировали – он приобрел черты барокко. Еще полстолетия король навещал его, но знаковый перелом уже случился. Сигизмунд определенно следил за указаниями неведомых сил.

За ними тогда следили все. В России, сотрясаемой беспорядками, особенно. Многочисленные знамения предвещали беды. За времена Смуты в Москве могли наблюдать шесть полных и частичных солнечных затмений, а также два лунных. 17 октября 1607 г. над страной, достигнув перигелия, пронеслась комета Галлея. Сохранился ряд колдовских дел, когда злодеи портили людей посредством икоты. 14 и 16 июля 1606 г. царь Василий писал в Пермь князю Семену Вяземскому о расследовании такого ведьмовства[294]. Социально-политические потрясения вызвали настоящий бум волхвования, гаданий и предсказаний. Страну наводнили зарубежные книжицы соответствующего содержания с замысловатыми инструкциями. С новыми осуждениями подобных практик вынужден был обратиться патриарх Гермоген. Что-то, конечно, предвещало свет в конце тоннеля, но разглядеть его было тяжело. Случались благовестные чудеса, подобно чуду «самовозженной свечи». Царь Василий определенно старался компенсировать зло благочестивыми акциями, но не про него это было. Впрочем, когда в октябре 1612 г. польский король выступил из Смоленска в Москву, чтоб окончательно захватить Россию, воротная решетка рухнула перед ним, знаменовав тщетность усилий и конец безвременья. Великую страну ждало возрождение.

* * *

Божья благодать предполагает гармонию, мир и благоденствие, единство и добро. Любое нарушение социальных устоев, а тем более покушение на верховного правителя, как личное, так и опосредованное – дьявольское наущение. Противодействовать ему следует всеми доступными силами. Прежде всего – церковными таинствами, но также физическими казнями сатанинских приспешников. Иван Грозный понимал именно так. Его преемники были лишь чуть более гибкими. Духовная сфера не только устанавливала правила личной жизни человека Средневековья, но и определяла социально-политический быт всего общества.

В утвердившейся версии Смуты почти нет отсылки к дьявольским искусам. Все разъясняется через полемический формализм, а не веру современников. В «Новом летописце» вскользь: перед нами Юшка, обученный грамоте, которая «ему дася не от Бога, но диаволу сосуд учинися и бысть зело грамоте горазд»; он постригся в монахи и стал таким умником, что даже жил у патриарха в кремлевском Чудовом монастыре, где «многих людей вопрошаше о убиении царевича Дмитрея и проведаше накрепко»; наконец подметили его высокомудрствование; ростовский митрополит Иона сказал царю: «сий чернец самому сатане сосуд есть»; Борис приказал сослать его на Соловки «под крепкое начало», но тот бежал и превратил себя в Лжедмитрия[295]. А бесы ни при чем?

Концепция о демоническом Расстриге, оформленная в 1604–1605 гг., вскоре после 1606 г. стала общим местом. Ее успели усвоить иностранцы, проживавшие тогда в Москве, но затем она превратилась в выхолощенный штамп, который никак не влиял на появление многих других лжедмитриев и самозванцев. Про чернокнижника, извлекшего чужого духа бесовским мудрствованием, продолжили писать чиновники-бюрократы, но уже, кажется, без веры в его реальность. Судьба Шуйского вообще не была надлежащим образом отрефлексирована. Он играл, отрекаясь и признаваясь, но как бы искупил вины смертью. Польский король, кажется, вообще вне контекста. Иноземные челюсти с аппетитом лязгали над страной, но не дотянулись. Стоит понимать, что это демоны готовились к победе, а Господь позволил перезапустить Россию. Люди собрались и выгнали бесовство с нехристями общим делом, общей молитвой. Славные деды отменили Апокалипсис. В 1613 г. благодать и покаяние даровали нового царя. Первое время думали, что надолго.

4. Время колдунов

XVII в

Первого из династии Романовых Михаила Федоровича (1596–1645) венчали на царство 11 июля 1613 г. Народ присягал новому монарху. Текст первоначальной подкрестной записи не сохранился, но есть датированный 1627 годом: «Яз, имярек, целую крест Господень государю своему царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси, и его царице и великой княгине Евдокеи Лукьяновне и их царским детем, которых им государем впредь бог даст, на том: служить мне ему государю своему, и прямити и добра хотети во всем в правду, безо всякие хитрости, и ево государева здоровья мне во всем оберегати, и никакого лиха ему государю не мыслити… ни на какие прелести не прелститца, и ни в чем мне ему государю своему не изменити никоторыми дели и никоторою хитростью…»

Это, можно сказать, общая основа – для всех. Но у этой клятвы имелись варианты прибавлений («приписи»), предназначенные для соответствующих служб. Так, для казначеев важно было поручиться за безопасность платья и прочих одежд: «ни в чем лиха никакова не учинити, и зелья и коренья лихово в платье и в иных ни в каких ево государевых чинех не положити, и иному никому мимо себя лихово зелья и коренья ни во что положити не велети».

Похожее у стряпчих. А у казенных дьяков с уточнениями по видам ткани и украшениям: «в платье и в бархатах и в камках и в золоте и в серебре и в шолку и во всякой рухляди и в ином ни в чем зелья и коренья лихово не положити, и никому мимо себя положити не велети, и государя своего ничем не испортити…»

В свою очередь у стольников речь преимущественно о блюдах и напитках: «государя своего ни в чем в естве и в питье не испортити, и зелья и коренья лихово ни в чем не дати, и никому дати не велети, и дурна и лиха никакова над государем своим царем… самому мне не учинити и иному никому учинити не велети, по сему крестному целованью»[296].

Все очень конкретно разъяснено для тех, кто не понял, что такое «лихо» и «хитрость» в умыслах на здоровье государя. Прежде всего речь о порче посредством зелий и корений, то есть отрава, конечно, но не только. Для придворных это было чуть ли не главное в присяге, ведь от государева здоровья зависит благополучие страны. А в то время рисков было несть числа.

* * *

Двор, впрочем, был плоть от плоти земли и не так отдален от нравов остального общества, в котором долго еще сохранялось беспокойство из-за бесчинств потусторонних сил в смутах. Можно сказать, что XVII столетие стало в русской истории веком колдовских страхов. Дела были массовыми, а ведьм – толпы. В 1630 г. по делу одной «бабы-ворожейки» проходили 36 человек, в 1648 г. в событиях вокруг колдуньи Дарьи их уже 142, а в процессе по чародейству Анютки Ивановой фигурировало 402 человека[297]. Множились формы и методы.

Нечисть могли наслать. Нередко это выражалось в угрозе физического ущерба, ранении или дефекте. У галичанина Григория Горихвостова в доме на Москве объявился бес «по насылке» крестьянина Хромого: «Во дворе в горнице задней, учало бросать кирпичьем с печки и от потолку, и люди многие биты до крови, и хоромы и печь изломаны, и стены избиты», а при этом «речь ис-под лавки была тонковата и гугнива»[298].

Следствием бесовства были пожары. Гольштинский посланник Адам Олеарий (1599–1671), неоднократно посещавший Россию в 1634-м, 1636-м, 1639-м и 1643 гг., в своем отчете об этих поездках, опубликованном в 1647 г., сообщал случай художника Иоганна Детерса (Детерсона; ум. 1655). Этот иноземец только прибыл в Россию в 1643 г., как сразу стал причиной пожара. Когда в его дом вломились стрельцы, чтоб тушить огонь, то обнаружили там «старый череп», который живописец якобы использовал для модели в натюрмортах. Немца тут же признали колдуном и решили бросить в огонь. Соседи едва его вырвали[299]. Впрочем, совсем неясно, какие аргументы они смогли найти. В том же году насланную ведьмами бурю отметил в воспоминаниях литовский канцлер Альбрехт Радзивилл[300].

В московских приказах регулярно рассматривались дела «о пускании порчи по ветру». Колдун Яшка Салаутин рассказывал: «Портил де я изо рта, пускал по ветру на дымкою, ково увижу в лицо, хотя издалеча». Его коллега Терешка Малакуров «стал пускать на ветр на собаку». На близком расстоянии порча передавалась через простое дуновение. В 1676 г. добренская женка Аринка просила помочь «испортить» свекровь, которая пояснила: «Как де попадья пойдет из хором, и ты де пойди ей встречу, и молви ей тихонько приговор, и дунь на нее, и ее де отшибет обморок»[301].

Но все это внешний вред, который для дьявола не так приятен, как внутренний. А для такового нужен непосредственный близкий контакт. Некий специальный колдовской объект должен проникнуть в человека или хотя бы прикоснуться к нему. Он же мог в чем-то временно помочь, искусить на срок. Для этого использовали предметы, которые признавались наделенными определенной силой или особым значением, может быть, инаковостью. Например, популярными были птицы, точнее их части – глаза, перья, лапы. Особенно орла. Ценились камни, найденные в орлином гнезде, – они якобы содействовали росту благосостояния. Часто гадали по ласточке. В любовной магии помогала куриная кровь. Беса изгоняли костями совы. Неизменна у колдунов мода на лягушек. Также привлекательны медведи. Медвежью голову закапывали для роста плодовитости скота. Мазью из медвежьего сала супруги натирали друг друга, чтоб предотвратить измену. Сильным чарующим эффектом обладало женское грудное молоко.

Далее травы, коренья и некоторые деревья. Их ели и заваривали в великом разнообразии. Дягиль (коровяк) упреждал от опасности. Папоротник – от чужих злых умыслов. Калган, настоянный в вине, – от порчи. Как и ветка рябины, чуть подгнившая. Многие растения помогали в охоте, а другие спасали от пуль. Народная медицина имела психосоматический эффект, нередко положительный. Черемушка от поноса, чемерица – от насморка, еловые шишки – от болей в животе. Имбирь и хмель лечили глазные заболевания, а зверобой и просо – горло. Широко применялась толченая крапива. Не обязательно было их поглощать – можно было просто носить с собой, а лучше привязывать к сакральным предметам, мощевикам, кресту. Диапазон применений был самым широким. В 1636 г. кабацкий откупщик Сенька Иванов бил челом на откупщика Петрушку Митрофанова: «Привез де тот Петрушка, с поля коренье, неведомо какое, а сказал де тот Петрушка, от того де коренья будет у меня много пьяных людей»[302]. Участников махинации немедленно арестовали, а корень конфисковали до выяснения.

Исключительный интерес представляли всякие экзотические предметы – громовые стрелки, раковины, чертов палец, камень безоар. Кроме того, всегда хорошо помогали вино и уксус, а также соль и чеснок.

Духовный ущерб может быть не сразу заметен. Выздоровел, кажется, и слава богу, а потом может в ад с душой дьяволу – об этом забывается. Бывали, однако, очевидные случаи неприкрытого вреда. Например, привлечение для ведовских практик трупов. Сохранилось дело 1647 г., где описано, как крестьянка «портила» своего возлюбленного, бросившего ее: «Ходила сестра ее Овдошка ночью на погост, имала с могилы землю и ту землю с приговором давала пить изменнику»[303]. Следствие умалчивает о последствиях.

Принципиальную роль в этих акциях играл наговор, иногда сочетавшийся со специфическими жестами и нанесением символических изображений. От этого порой зависел результат вплоть до противоположного – может помочь, а может, напротив – в зависимости от условий использования. Таким было в 1628 г. экспертное заключение врачей о корне, обнаруженном у одного бродячего крестьянина. Комиссия Аптекарского приказа, приглашенная следователями, определила, что «тот корень гусина плоть и к лекарству пригожается», то есть сам по себе безвреден. Однако доктора прибавили: «А буде кто захочет воровать, а он и на добром корени воровством и наговором дурно сделает»[304]. Многое зависело от слов мастера и ритуала, зачастую неведомых посторонним.

Порча выражалась в припадках, падучей и кликушестве. Нередко это могла быть икота или чахотка. Очень часто встречались различные опухоли. Но главные недуги, которыми манипулировали ведуны и ведьмы, были «кила» (грыжа) и «невстаниха» (импотенция). Их наводили и отводили.

Половая жизнь была важнейшей областью применения колдовства. Эта чувствительная сфера особенно восприимчива чародеяниям. Под ударом прежде всего оказывались мужчины. Их слабость неизменно объяснялась порчей.

В 1648 г. комарицкий драгун Федька Филиппов жаловался на жену церковного дьячка Дарьицу, что «испортила она Дарья меня, учинила скопцом». Более того, «по пирам и по беседам она Дарья везде похваляется, что она так нарочно сделала». А Федьке было не до шуток: «И от той порчи в конец я погиб и женишки отстал». Следователи потом дознались, что было у Дарьи много других ведовских грехов. Ту же половую беспомощность она наслала еще и на Федькиного тестя Свирида Свиридова. Причины содеянного в документах не уточняются[305].

В 1653 г. стольник Федор Лодыженский женил двух своих дворовых людей, но их «обоих перепортили на свадьбах, совокупленье у них отняли». В грехе спьяну признался некий Сенька. Когда его схватили, он обязался все исправить и потребовал принести ему чеснока. Каждому порченному он дал «по три зуба чесноку и велел им есть». От этого они тут же «исцелели». Но на колдуна Сеньку таки донесли, и ему досталось[306].

Царским указом в 1647 г. шацкому воеводе поручалось неких Агафью и Терешку Ивлева «у пытки распросить и пытать накрепко и огнем жечь, кого именем и каких людей они портили и до смерти уморили, и кому именем и каким людям килы и невстанихи делали, и кто с ними тем мужикам и женкам такое дурно делал, и где и у кого именем Терешка Ивлев такому ведовству и всякому другому учился». Агафьица вскоре подтвердила, что «к мужикам килы присаживала и невстанихи делала», а с сестрой Овдотьецей «испортила и уморила до смерти приказного дьячка боярина князя Никиты Ивановича Одоевского Федьку Севергина» и еще «крестьянина Степанка Шахова». А также она присадила килу деверю своему Степанку. При обыске у нее нашли и «кильный стих», и прочую колдовскую гадость. Заговор на килу был такой: «На море-окияне, на острове Буяне стоит сыр дуб крепковист, на дубу сидит черн ворон, во рту держит пузырь, и слетает с дуба в море, а сам говорит: “Ты, пузырь, в воде наливайся, а ты, кила, у него развымайся”». «А ключ де тому стиху, как та птица воду пьет, и сама дуется, так бы того кила дулась по всяк день и по всяк час от ея приговору».

С «невстанихой» сложнее. Дважды ее делала Федьке Агафья «нитью мертвого человека с приговором» за то, что «мимо ея ходил к Сафрошкиной жене Тимофеева». Помогала Федьке от «невстанихи» Авдотья: «Лила де сквозь пробоя воду с приговором и ему давала пить». Кроме того, Агафья, чтоб привязать Федьку, дважды давала ему в кислых щах его собственное «естество» (сперму). А после того, как Федька на Агашке не женился, то она стала «портить» его «на смерть», подмешивая в питье могильную землю и «наговорные коренья». Агашку и ее свекра Терешку потом казнили[307].

В зоне особого риска были новобрачные. С ними всегда что-то приключалось, и не всегда хорошее. На них дули, про них думали, кормили чем-то не тем и бросали под ноги что-то с наговором. В 1646 г. крестьянин Тимошка бил челом на колдуна Степана Тихонина, что, «как сын мой ехал от церкви от венчанья», тот, «вышед из своих ворот, кинул под него щепу»[308].

Наиболее удобными предметами для передачи порчи считались соль, воск, хлеб, вода, нижнее белье… Особенно подходила соль. И мыло. Сильнейшим средством была могильная земля или части трупа. Во всем соблюдался принцип подобия. Нужно было опорочить богоподобный образ человека, а через него и самого человека, а через него самого Господа. Таков дьявольский план. Если нет возможности безболезненно установить более близкий контакт, то достаточно следа, отпечатка ступни или сапога, который как бы часть того самого человеческого образа. Этот метод использовали особенно часто в случаях с высокопоставленными особами.

Ну и, конечно, не исключались буквальные связи с бесами, встречи, контракты. Они затруднительны без личной инициативы. Для воцерковленного вообще невозможны, поскольку на теле крест, и он предохраняет. Хотя вот скот под ударом – на него бесы нападали часто, как по собственной прихоти, так и по чужой наводке.

Чародейство широко использовалось в личных целях, но совсем нередко применялось в социально значимых ситуациях, которые можно отнести к политическим, даже внешнеполитическим. Так в 1631–1632 гг. в ходе подготовки к войне поляки стали засылать в Россию заколдованные товары. Сохранилась царская грамота от января 1632 г., в которой псковичам запрещалось покупать у поляков хмель, поскольку сведущие люди донесли, что те завели ведьму, которая наговаривает на вывозимое к русским сырье, чтоб наслать на них мор[309]. Такие практики считались распространенными. Прибывший в июне 1635 г. из Константинополя посол от патриарха Кирилла передал «тайно» просьбу первоиерарха, чтоб царь берегся от грамот и подарков, поступающих от турок: «Не было бы какого насылочного дурна от турского султана в грамотах и подарках, потому что на государя султан имеет досаду за мир с польским королем»[310]. В XVII в. колдовство было оружием, заставляющим волноваться и сотрясать властителей, влияя тем самым на самые отдаленные сферы общественной жизни.

* * *

Сейчас в учебниках пишут, что Смута закончилась в 1613 г. с присягой царю. Но это, конечно, не так. Речь о переломе, но не о финале. Еще шла война с Польшей, а на Новгородских землях хозяйничали шведы. Вплоть до 1619 г. отец Михаила Федоровича патриарх Филарет (в миру Федор Никитич Романов) оставался в польском плену. При государе из близких была только мать – инокиня Марфа, которой помогали ее родственники Салтыковы. Но уже приходилось принимать решения, судьбоносные для страны и важнейшие для династии.

В 1616 г. царю шел двадцатый год, а он был не женат. Трону требовался наследник. Как показала Смута, нельзя было рисковать законностью передачи власти. Михаилу Федоровичу предложили выбрать невесту. Состоялись смотрины – «обиранья». Со всей страны съехались красавицы. И царь влюбился. Его избранницей стала Марья Ивановна Хлопова, дочь московского дворянина. Ее родных и родственников пригласили во дворец – «в Вверх», к Рождеству на сени. Михаил встретил их в передней и объявил, что «произволил взять себе для сочетанья законного брака Иванову дочь Марью, а их родственницу». С этого момента они стали к государю близко – стали своими людьми, могли свободно ходить во дворец к нареченной невесте, которую разместили в теремах на царицыной половине. Невеста получила новое имя – ее нарекли Настасья, вероятно, в память царской бабки Анастасии Романовой, любимой супруги Ивана Грозного, сведенной по колдовству Избранной рады: «И молитва наречению ей была, и чины у ней уставили, как к самой царице; и дворовые люди крест ей целовали, и на Москве, и во всех епископьях Бога за нее молили». Это случилось 16 мая 1616 г. Фактически дело было решено, и Хлоповы должны были выдвинуться на первые роли при дворе. Начиналось все хорошо. Еще 9 июня невеста обменялась подарками с будущей свекровью. Но потом случилось неладное. Нареченная царица стала недомогать, ее «рвало и ломало нутр и опухль была», «а была ей блевота не вдруг, сперва было дни с три и с четыре, да перестало, а посла того спустя с неделю опять почала блевать».

Вызвали докторов, те выписали какое-то лекарство, но, кажется, в окружении невесты его испугались. Марья-Настасья лишь прилагалась ко кресту и продолжала «пити воду святую от мощей». Также дали ей толченый камень безоар – специфическое инородное образование в желудке жвачных животных, считавшееся универсальным противоядием. И помогло. Но слух о том, что будущая царица околдована, уже был запущен.

Впоследствии выяснилось, что к интриге были причастны двоюродные братья царя Салтыковы – Михаил и Борис. Первый был кравчим, и через него происходило снабжение продуктами царицыной половины дворца. Через него же передавали лечебные снадобья. Он же, якобы полагаясь на данные доктора Валентина Бильса, доложил царю: «Дохтуры болезни ее смотрели и говорили, что в ней болезнь великая, излечить ее неможно и живота [жизни] ей долгого не чаять; что такою болезнью была больна на Угличе женка и жила всего с год и умерла; и дохтур сказывает, что Марьи излечить нельзя».

Историки считают, что с появлением при дворе Хлоповой Салтыковы испугались за свое положение и стали строить козни. Кроме того, они как-то склонили на свою сторону мать государя – инокиню Марфу. В итоге подговорили и других бояр. Для разрешения проблемы созвали большой совет. Дядя невесты Гаврила Хлопов заявлял, что болезнь временная и скоро пройдет, но его не слушали. Соборно постановили невесту от греха из дворца «сослать». Через два дня после удаления «с Верху» Марья-Настасья полностью излечилась и более ничем никогда не болела. Но было поздно. Через 10 дней ее вместе с бабкой, теткой и двумя дядьями Желябужскими отправили в Тобольск. Родителей бывшей невесты назначили в Вологду. После шести недель сватовства брак распался, повергнув в печаль государя Михаила Федоровича.

Годы для страны и едва утвердившейся династии были нелегкими. Только в 1617 г. подписан мир с Швецией, а в конце 1618 г. Деулинское перемирие с Речью Посполитой. В 1619 г. 14 июня из польского плена вернулся отец царя – патриарх Филарет. Он довольно быстро забрал в свои руки нити управления государством и обратился к вопросу укрепления трона, то есть бракосочетанию сына и появлению наследников. Наиболее предпочтительными считались браки с представителями королевских семей соседних государств. Были рассмотрены варианты из Литвы, Дании и Швеции. Все они по разным причинам не сложились. И к 1623 г. Михаил Федорович упросил родителей вернуться к его первоначальной суженой – Марье Хлоповой. Патриарх встал на сторону сына и организовал расследование событий семилетней давности. Были допрошены врач Бильс и Салтыковы. Выяснилось, что Бильс никаких критических заключений о здоровье невесты не давал и все выдумали Салтыковы, которых теперь настигла законная опала.

Хлопову к тому времени уже вернули из Сибири, и она проживала с родителями в Нижнем Новгороде. 21 сентября 1623 г. туда отправили большую комиссию, включая трех заморских специалистов – докторов Артура Ди, Бильса и некоего Балсыря Яковлева, которым надлежало удостовериться в ее самочувствии. Заключение было: «Марья Хлопова во всем здорова»[311]. Царь возрадовался, но опять рано. Отец был согласен на брак, но уперлась инокиня Марфа – отказалась благословлять, якобы верила в давнюю порчу и что раз уже тогда не сложилось, то на то божья воля. Злые языки судили, что мстила она за судьбу своих родственников Салтыковых, которых, кстати, вскоре из ссылок вернули. Михаил Салтыков в 1641 г. получил даже боярство и прожил долгую жизнь, встретив старость накануне рождения царя Петра – он умер в 1671 г. А Марья Хлопова осталась в Нижнем, где умерла около 1633 г. – безвинно опороченная, но не сломленная. Колдовство победило благополучие их жизни с царем, но не ее лично.

Однако брак Михаила Федоровича вскоре-таки случился. Избранницей стала тоже Марья, дочь князя Владимира Тимофеевича Долгорукова. Кажется, что ей благоволила мать царя. Поговаривали, что сам Михаил был не слишком доволен. Свадьба состоялась 19 сентября 1624 г. В первый день были «веселия», а на второй день царица «обретеся испорчена». Проболев пять месяцев, она умерла 6 января 1625 г. В летописи записали:

«Грех же ради наших от начала враг наш диявол, не хотя добра роду християнскому, научи диявол человека своим диявольским научением и ухищрением, испортиша царицу Марью Володимеровну. И бысть государыня больна. Того же году в самое крещение предаде свою праведную душу богу и погребена бысть в Вознесенском монастыре з благочестивыми царицами»[312].

Во второй раз дьявольские ухищрения не позволили новому царю обрести счастье, а династии – продолжение. Опять на пути встало колдовство. Но молитвы святых отцов спасли страну. С третьей попытки все сложилось. Через два года царь выбрал новую супругу. 29 января 1626 г. ею стала Евдокия Лукьяновна Стрешнева, опять дочь незнатного дворянина. Еще за три дня до свадьбы ее ввели во дворец «в Верх», а у дверей установили караул, который бессменно несли родные братья невесты – чтоб никто не испортил. Кроме того, она отказалась принимать новое имя Настасья, как предшественницы, которым оно счастья не принесло. И получилось. Царь обвенчался с ней 5 февраля 1626 г., и они прожили долгую жизнь вместе.

* * *

Цитированная выше присяга государю была составлена в 1627 г. именно в связи с царским бракосочетанием и намерением обезопасить новую чету, от которой зависела судьба страны. Но Враг рода человеческого не прекращал своих атак. Колдовские дела сопровождали все правление Михаила Федоровича.

30 января 1635 г. золотошвейка царицы Антонида Чашникова случайно выронила платочек, из которого вывалился замысловатый корешок – «неведомо какой». Дело было в Кремлевском дворце на царицыной половине в общей палате, где работали также другие мастерицы. Две соседствующие умелицы-подружки Фекла Черепова и Прасковья Ваулина немедленно тряпицу с содержимым подхватили и отнесли государыне на дознание. На следующий день поступило поручение дьяку Сурьяну Тараканову провести сыск «на крепко». Он начал с допроса Чашниковой. Та пыталась оправдаться, что «тот корень не лихой, а носит она его с собой от сердечной болезни». Тогда ей пригрозили пыткой, после чего она созналась: «Ходит де в Царицыну слободу в Кисловку к государевым мастерицам к Авдотье Ярышкине и к иным жонкам, зовут её Танькою. И она де той жонке била челом, что до нее муж лих, и она ей дала тот корень, который она выронила; а велела ей тот корень положить на зеркальное стекло, да в то зеркало смотреться и до нее де будет муж добр». Таньку схватили. На очной ставке она подтвердила, что корень дала, но не согласилась с тем, что ходит к другим мастерицам. Так через 5 дней дело доложили царю, но результат его не устроил.

Михаил Федорович приказал отправить интриганок к пытке и дознаться «подлинно», поскольку они уже меняли показания и веры им не было. Ведь «если и действительно она пыталась у той жонки избавиться от лихова мужа», то Антониде «по своему воровству» следовало «тот корень держать у себя на подворье, а к Государю во дворец его носить не пригоже». И «коли она тот корень принесла» в царские палаты, то «для чего принесла и по какому умышлению»? Хотела ли портить детей царских или Государя или Царицу? С кем у нее сговор? Кто ее «засылал»? Была ли у Таньки иная задумка лихая?

Тем же вечером 5 февраля 1635 г. баб пытали в присутствии окольничего Василия Ивановича Стрешнева и дьяка Тараканова. Даже доведенные до огня, они подтвердили все как прежде. Чуть больше сообщила только Танька: «Родом она города Орла, бывала стрелецкая жена, да после того овдовела и шла за бродящаго человека за Гришку плотника», а живут они оба «в Москве на дворничестве у Меншова Головачова». Антонида присылала к ней за помощью, «чтоб ее муж любил», и «она дала ей корень, зовут его обратим, а велела ей тот корень положить на зеркальное стекло да в то зеркало смотреться». Корень дала она «мастерице не с умышления, по ее прошенью, а держала его у себя спроста» и «Государя и Государыню и их Царских детей кореньем и иным ничем не порчивала и портить не хачивала и засылки к ней об том от верхних боярынь и от постельниц и от мастериц и из иных чинов ни от каких людей не бывало». На том им поверили. Ведьмы были изобличены, но поскольку на царя покушения не было, то жизнь им сохранили. Муж с женой Чашниковы были сосланы в Казань «за опалу в ведовском деле», а Гриша Плотник с Танькою – в Чаронду, откуда им в Москву переезжать запретили, «потому что та Гришина жена ведомая ведунья и с пытки сама на себя в ведовстве говорила»[313].

* * *

Колдуньи не справились, и бог миловал. Но через несколько лет при дворе опять заговор. В ноябре 1638 г. несколько мастериц поссорилось из-за какой-то пропажи. Заподозрили Марью Сновидову, сестра которой Домна Волкова обратилась к ее мужу, чтоб тот «жену свою поучил гораздо», а потом и сама хотела «выучить ее в светлице перед всеми мастерицы, чтоб она впредь не дуровала». Но Марья заявила о своей невиновности и обвинила в клевете коллегу-мастерицу Дарью Ламанову, а кроме того, сказала, «да будет известно» («ино де и то будет наружу»), что та «на след Государыни Царицы сыпала песок!» Фактически речь шла о государственном преступлении, поскольку запрет на такие магические ритуалы оговаривался в подкрестной присяге. Услышав такое заявление, одна из мастериц, а дело было в общей их палате для работ, Авдотья Ярышкина, возмутившись, хватанула доносчицу плетеным батогом по голове, крикнув: «Не ври, жидовка! Как ты такие слова говоришь?! Пропадет из-за них голова твоя!» Но Марья осталась при своем, а потом вместе с подружкой Степанидою Арапкою составила письменный извет на Дарью. Там она, кроме всего прочего, упомянула, что во дворец к Ламановой захаживала какая-то неизвестная женщина.

Розыск опять поручили Стрешневу и Тараканову. На обвинения Дарья парировала, что приходила к ней золовка, а водила она ее к себе только чтоб медом угостить, и ничего на след государыне никогда не сыпала. Но сыщикам было поручено дознаваться «на крепко» и пытать. Ламанова постояла немного, заплакала и начала виниться: «Что будто на след Государыни сыпала песок, перед Государем и перед Государынею виновата, нечто де будет то слова она подругам своим молвила сопьяна и в том де волен Государь и Государыня Царица». Злодеяние было выявлено, но на том дело только началось.

Затем допрашивали Степаниду Арапку. Та сообщила, что Дарья звала ее как-то с собою за Москву-реку к той самой ведьме, которая обеспечила злодейку песком, который та сыпала царице на след. Ламанову опять привели к пытке. Оказалось, что да, есть такая «баба», «зовут Настасьицею, живет за Москвою рекою на всполье», а познакомила их та самая Авдотья Ярышкина, от которой кляузница Марья по голове получила. Та Настасьица «людей приворачивает, а у мужей к женам сердце и ревность отымает; а наговаривает на соль и на мыло; да тое соль дают мужьям в естве и в питье, а мылом умываются». Авдотье она сильно помогла с мужем, который теперь «что она Авдотья ни сделает, а он ей в том молчит». Помогала еще, «наговариваючи», другой золотошвейке, Анне Тяпкиной, «чтоб муж ее Алексей Коробанов добр был до ее Анниных детей». Наконец, Ламанова призналась, что приводила во дворец не золовку, а именно ту ведьму Анастасию («Настасьицу»).

Оказалось, что сатанинские служители пробрались буквально в личные покои правоверных государей. Колдунью немедленно разыскали и доставили для «распросов»: звали её Анастасия, Иванова дочь, родом Черниговка, а замужем она была за выходцем из Польши – за литвином Янком Павловым. Таак! Наметился международный след. Настасьица на пытке запиралась, но ее начала раскручивать сама Дарья Ламанова, которая активно сотрудничала со следствием: «Помнишь ты сама, говорила она ей, как мне про тебя сказала мастерица Авдотья Ярышкина и я по ее сказке к тебе пришла и ворот черной своей рубашки, отодрав, к тебе принесла, да с тем же воротом принесла к тебе соль и мыло. И ты меня спросила, прямое ли имя Авдотья, и я сказала тебе, что прямое и ты в те поры той моей рубашки ворот на ошостке у печи сожгла и на соль и на мыло наговорила, а как наговорила и ты велела мне тот пепел сыпать на государский след, куда государь и государыня царица и их царские дети и ближние люди ходят; и тебе де в том от государя и от царицы кручины никакие не будет, а ближние люди учнут любити. А мылом велела ты мне умываться с мужем, а соль велела давати ему ж в питье и в естве, так де у мужа моего серцо и ревность отойдет и до меня будет добр». Ходили к ворожейке и другие. С Дарьей там бывали Васильева жена Колоднича и Семенова жена Суровцева.

Настасьица два дня упиралась, терпела огонь и дыбу, но потом сломалась, признавшись, «что мастерицам, Дарье Ламановой и ее подругам, которых знает, а иных и не знает, сжегши женских рубашек вороты и наговоря соль и мыло давала, и пепел велела сыпать на государьский след, но не для лихова дела, а для того, как тот пепел государь и государыня перейдет, а чье в те поры будет челобитье и то дело сделается; да от того бывает государская милость и ближние люди к ним добры». Стрешнев с Таракановым продолжили развивать тему, выискивая связи за границей: «Сколь она давно тем промыслом промышляет и от Польского, и от Литовского короля к мужу ее литвину Янке присылка или заказ, чтоб ее государя и государыню испортить, был ли?»

Польский след Настасьица наотрез отвергла. Заявила, что занимается лишь приворотом мужей, и немного описала технологию, при чем тут зеркало, соль и мыло: «как люди смотрятся в зеркало, так бы муж смотрел на жену да не насмотрелся; а мыло сколь борзо смоется, столь бы де скоро муж полюбил; а рубашка, какова на теле бела, столь бы де муж был светел». Все слова кудесница наговаривала «не лихие», но только «чтоб государь и государыня жаловали, а ближние люди любили». Учила ее этому некая Манька, по прозвищу Козлиха, что живет за Москвою-рекою у Покрова.

Ведьму Маньку тоже отловили, пытали и вывели на чистоту – она во всем призналась, что учила Настасьицу ворожить, что сама унаследовала умения от матери родной Оленки, которая померла семь лет назад. Повторила пояснения про магические технологии, известные уже по другим показаниям, про наговоренные зеркало, соль, мыло: «Как смотрятся в зеркало да не насмотрится так бы муж на жену не насмотрелся»; «Как тое соль люди в естве любят, так бы муж жену любил»; «Сколь скоро мыло с лица смоется, столь бы скоро муж жену полюбил». Добавила про лечение жабы во рту (молочницы; стоматита): «А жабу у кого прилучится во рте уговаривает: Святый Ангел Хранитель умири и исцели у того имянем, у кого прилучится, болезнь сию».

Сдала Манька и всех других московских колдуний, которые «подлинно умеют ворожить»: «Одна живет за Арбацками вороты, зовут Ульянкою, слепая; а две живут за Москвою рекою, одна, [Феклица], в Лужниках, а другая, зовут Дунькою, в Стрелецкой слободе». Всех членов профсоюза арестовали, но они тоже сначала упирались, «что Манки не знают и сами не ворожат и с ворожеями не знаются». Потом под пыткой все рассказали.

Колдунья Улька сообщила, что «она только знает, что около малых детей ходить, кто поболит и она их смывает, и жабы во рте уговаривает, да горшки на брюха наметывает, а наговорные слова у ней таковы: Ангел хранитель утиши во младенце сем, у кого объявится, болезнь сию, да наговоря на воду детей смывает; а жабы во рте давит да теми ж словы наговаривает». Потом добавила, что «не одним тем промышляет, есть де за нею и иной промысел: у которых людей в торговле товар заляжет, и она тем торговым людям наговаривает на мед, а велит им тем медом умываться, а сама приговаривает, как пчелы ярыя роятся да слетаются, так бы к тем торговым людем для их товаров купцы сходились». Еще она «мужей к женам приворачивала» и «наговаривала на хлеб с солью да на мыло» по тем же принципам, что у других. «А у кого лучится сердечная болезнь или лихорадка или иная какая [в]нутреная болезнь – и она тем людям, наговариваючи на вино да на чеснок да на уксус, давала; а в приговоре наговаривала: утиши сам Христос в том человеке болезнь сию, да Увар Христов мученик, да Иван Креститель, да Михайло Архангел да Тихон святый и иные божественныя слова, а не лихие, – и от того тем людем бывала легость».

Слепая чародейка Дунька заявила, что «ворожбы и ведовства никакого не знает, а только знает, что малых детей от уроков смывает да жабы во рте уговаривает». Еще она помогает искать пропажи и уличает во лжи: «А на кого скажут неверну и она посмотря на серцо, узнает, потому что у него серце трепещет».

Ведьма Фекла призналась, что «грыжи людем уговаривает, – а наговаривает на громовую стрелку да на медвежий ноготь да с тое стрелки и с ногтя дает пить воду; а приговариваючи говорит, как де ей старой жонке детей нераживать, так бы, у кого та грыжа, и болезни не было; да она ж, у кого лучится – на бруха горшки наметывает».

На дознание потребовалось некоторое время, а потом начали сводить дело, и оно застопорилось. Колдуний, кажется, не отпустили, но и приговора не вынесли. Надо полагать, сомневались благочестивые «инквизиторы» Стрешнев и Тараканов, боялись прогневать бога неправедным вердиктом. Улик не хватало? Но промедлили и потрафили дьяволу, который вскоре нанес православному царю удар в самое сердце. В январе 1639 г. после скоротечной болезни умер пятилетний царевич Иван, а 25 марта за ним последовал новорожденный царевич Василий. Сошли сразу два наследника престола за неполные три месяца, пока бестолковые сотрудники госбезопасности вели диалоги с собственной совестью. Вскрылись последствия ведьмовских козней:

«После того их воровства, как мастерица на след государыни сыпала ведовской рубашечный пепел – государыня царица Евдокия Лукьяновна учала недомогать и быти печальна; да после того ж вскоре грех учинился. Государя царевича Ивана Михайловича не стало; а после тое ж скорби вскоре государыня царица родила государя царевича Василья Михайловича больна, и после ее государских родин и того государя царевича Василья Михайловича не стало вскоре ж. И ныне государыня перед прежним скорбна ж и меж их государей в их государском здоровье и в любви стало не по прежнему… И то знатно кабы с того времени, как она Дашка по ведовству жонки колдуньи Настьки Черниговки на след государыни сыпала пепел и от того времени и до сих мест меж их государей скорбь и в их государском здоровье помешка…»

1 апреля 1639 г. последовал государев указ провести доследование, заново пытать ворожей Дарью, Настьку и других. Всех опять отправили на дыбу, но новых показаний не добились. В августе дополнительно допросили других мастериц, что пользовались советами замоскворецких ведьм. Пытали Прасковью Суровцеву и подружку Ламановой Прасковью Колодничу. Те признали ворожбу только в семейных целях. Суровцева сыпала соль и пепел в питье своему зятю Мурату Петелину, «чтоб зять ее добр был до ея дочери». А Колоднича «мылом умывалась и белилами белилась» и соль мужу подсыпала, но что-то пошло не так: «она Прасковья, убелясь, вышла к своему мужу, как он пришел во двор, и муж в те поры ее убил [побил]; и она видя, что в том наговорном мыле и в белилах и в соли помочи нет, взяла да и достальное мыло и соль разметала».

И начал Сатана прибирать своих служительниц, которые сделали свое дело. Первой преставилась Настасьица, потом сошла слепая Ульянка. К сентябрю 1639 г. наконец дело сверстали и всех причастных колдовству золотошвей постановили выслать. Дарью Ламанову с мужем отправили в Пелым, ведьму Маньку Козлиху – в Соликамск, Феклицу с мужем – в Вятку, а колдунью Дуньку – в Соль Вычегодскую[314].

Сложно понять, но пополнений счастья в царской семье больше не случилось. Царица Евдокия позднее детей не рожала. Хотя вполне здоров был наследник престола Алексей, появившийся на свет в 1629 г., а также его сестры Ирина, Анна и Татьяна, но риски сохранялись.

* * *

18 марта 1642 г. поступил донос от заключенного Даниила Рябицкого, поляка, который заявил, что обнаружил «государево великое верхнее дело». Был у них в камере разговор, когда все похвалялись своими навыками, которые не позволят им обеднеть, когда их из тюрьмы выпустят. Першка Власов, человек боярина князя Д. М. Пожарского, сказал, что «умеет грамоте», а потому «сыт будет». Его попытался переплюнуть человек Ивана Стрешнева Афонька Науменок, заявив, что обучен серебряному делу. Более того, похвалялся, что сделал как-то он колдовскую цепь из золота, а «тое цепь взял у него боярин Иван Стрешнев и отнес государыне царице». Оказалось, что признался Афонька в государственном преступлении, о котором сокамерники немедленно составили извет. Началось следствие.

23 марта 1642 г. последовал государев указ Афоньку пытать. Тот сначала, как водится, упирался, но потом все выдал, включая сообщников: «Был на государеве службе под Смоленском Михайла Шеин [1632–1633 гг.], а он де Афонька в те поры был на службе в Путивле в стрельцах в Васильеве приказе Жукова и спознался с путивльским казаком с Ваською Кулаком, и у того Васьки научился привязывать и отвязывать килы [грыжи], и для воровства женок приворачивать, а приворачивал он женок тем: возьмет лягушку самца да самку и кладет в муравейник и приговаривает: сколь тошно тем лягушкам в муравейнике, столь бы тошно было той женке по нем, Афоньке, а поминает той женке в тот час имя, и на третий день приходит он, Афонька, к тому муравейнику, и в том де муравейнике тех лягушек останется один крючек да вилки, и он то возмет, и тем крючком которую женку зацепит, и та женка с ним и воровать станет; а как ему с тою женкою воровать не похочется, и он тое женку вилками от себя отпихнет, и та женка по нем тужить перестанет. А килы присаживает – дает пить в питье траву; имя той траве воп, ростет при болоте; и как даст испить, и от тое травы у того человека, кто изопьет, рудит кила, а отсадить тое килу есть другая трава, имя той траве малюк; и как даст тое травы киловатому человеку испить, и у того человека килы не будет.

А что де на него извещал иноземец Данилка Рябицкой государево слово про государыню царицу, что он, Афонька, сидя в тюрьме, про нее великую государыню говорил невежливое слово, и в том де он Афонька перед государем виноват, про государыню царицу он Афонька, сидя в тюрьме, такое непригожее слово говорил умысля, хотел ее, государыню, уморить до смерти, а давать было ей, государыне, в питье траву целебока, а растет трава на реке на Оке и на Москве реке, а положить де было ему та трава государыне царице в питье в те поры, как понесут про государыню царицу питье вверх; а хаживал де он за боярином своим за Иваном Стрешневым вверх к светлицам, а только де было ему тое травы государыне царице в питье положить самому не мочно, и ему де было того докупаться, кем мочно то дело сделать».

Далее Афонька сказал, что его «научал государыню царицу портить и уморить до смерти стрелец Васька Мещерка тому с год, а сказывал ему Васька, что ему о том деле, чтоб государыню царицу уморить до смерти, били челом сверху добрые люди, а кто имянем, про то ему не сказал, а давал де стрелец Васька Мещерка ему Афоньке от того десять рублев, а приходил к нему о том говорить двож и троды и просил у него, чтоб он Афонька дал ему тое травы, которою испортить и уморить государыню царицу, и он де Афонька ему Ваське тое травы не дал, а хотел тем делом… промышлять сам».

Свои методы Афонька разъяснял: «А делать де было ему то дело над государынею царицею так: напускать по ветру на зоре на утренней или на вечерней, с которой стороны ветр идет, с призывательными словами говорить: народил да сатанаил я вам верую, сослужите мне мою службу и отнесите песку и бросите на человека, на кого их пошлет».

Еще Афонька похвалялся, что «испортил» как-то некоего «пушкаря сусальника», имя которого забыл: «Напустил на него беса, и бес де его забил до смерти». И вообще, «кого де он Афонька похочет испортить», то «наговаривает на соль» и «призывает бесов Народила и Сатанаила и иных бесов, и к тем людям тех бесов посылает». А бесов Афонька всех хорошо знает: «как их призовет, и беси к нему приходят старые и молодые, и что им велит, и они то делают».

Еще знаком он с одним «гулящим человеком», что живет «на Ваганькове», зовут Фомка Андреев сын Путимец, дык тот «всякое ведовство знает больше его Афоньки». «Да у него ж де Фомки есть такая книга, которою призывают бесов; и о том он, Афонька, с ним, Фомкою, говаривал и не одинова, как бы испортить и уморить государыню царицу, и тот Фомка ему сказывал, чтоб он Афонька ему Фомке дал срок, а он Фомка о том, как испортить и уморить государыню царицу, подумает».

А «учили его отречися Христа» сначала казак Васька в Путивле, а потом Фомка на Москве. «Первое де велели ему снять крест с себя и положить под пяту и ступить назад трижды и говорить: подите беси ко мне, я вам верую, а вы мне служите, какую службу вас заставлю».

Многих Афонька портил, некоторых лечил, а с другими воровал. В Ярославле он приворожил Наташку, а в Москве – Любку. Килу в Осколе привязал Фильке Чумаку, а в Москве – братьям Ивану да Степану Шишам, последнему потом отвязал. Еще воровал он на Москве с женкою Анискою, но потом расстался с ней, и она за то «хотела его испортить и сделать чернее земли». Еще он прятал коренья на дворе у Ивана Стрешнева. В ходе рассказов Афонька назвал многих своих подельников и причастных: обитатели двора Стрешневых Истома Темирязев и Михаил Иванов, пушкарь Никита Крестенник и одноименный стрелец Никита Крестенник, Дмитрий Борисов, Куземка Барсов, Леонтий Плещеев, Иван Лукьянов. Может, кого и напутал под пыткой, но всех записали. Потом от многих показаний он отказался, но было уже ясно, что раскрыт большой заговор сатанистов против государя Михаила Федоровича. Опять и в который раз.

Большинство были стрельцами. Возглавлял их, кажется, Василий Мещерка, а над чародейством главенствовал Афонька, который освоил колдовские навыки в Путивле во времена Смоленской войны 1632–1634 г., когда русскими войсками командовал М. Б. Шеин, казненный впоследствии в апреле 1634 г. за неудачи в той кампании. 24 марта 1642 г. царь предписал начать аресты нечестивых служак, всех обыскивать и дознаваться.

Следователи не смогли найти в Путивле Ваську Кулака. Не нашли кореньев на дворе у Ивана Стрешнева, который ни про какую цепь не слышал и к порче причастен не был: «Он Иван у него цепи не имывал и к государыне царице не отнашивал». Никто не знал в Осколе про Фильку Чумака, не нашли Наташки в Ярославле, «сошла безвестно» Любка из Москвы. Но вот на Пушкарском дворе выяснили, что шесть лет назад помер там Филька по прозвищу Сусальник. Жена его сказала, что «болезнь была на нем сухотная, весь был распух, и был болен с год, и лежал он семь недель», но вот про их знакомство с Афонькой никто ничего не знал. Не знал Афоньки также Степан Шишенок, у которого никогда килы не было, а брат его Иван за год до того помер. За женку Аниску 16 человек из числа «слободчиков и отставленых стельцов», а всего 600 человек «стрельцов матери и жены их», побожились «по государеву целованию», что «воровства за нею и всякого дурна, и блядни, и ведовства не слыхали, и на людей она дурными ничем не похвалялась, жена де она добрая». Потом искали сатаниста Фомку. Был отправлен для этого стрелецкий голова Степан Алалыкин и с ним 100 стрельцов, а также сам Афонька «для опазныванья». Никакого Фомки на Ваганькове они не нашли, но по указанию Афоньки схватили псаря Максимку Алексеева, который якобы должен знать, где нехристь обитает. На допросе Максимка сказал, что ни про какого Фомку никогда не слышал. Тогда Афонька вспомнил, что Фомку хорошо знает отставной стрелец Федька Григорьев, который живет «на Рождественой улице на монастыре у Николы Божедомского». Туда вместе с Афонькой побежал отряд из 20 стрельцов во главе с Андреем Волынским. Расхаживая по монастырю, Афонька указывал на дворы, в которые немедленно ломились стрельцы, но никакого Федьки не нашли. Местные сказали, что про такого не слышали. И так далее. Впрочем, некоторые результаты были, и версия о масштабах бесовской хитрости подтвердились. На дворе стрельца Гришки Казанца «в избе в коробках вынято коренье и травы и кости и раковины», а также «громовая стрелка да чертов палец» (сосулька из спаянного от удара молнии песка и кусок раковины ископаемого головоногого моллюска). А на соседнем дворе стрельца Томилы Иванова сына Тельнова у его жены у Афимьицы «в трех узелках травы разныя». Афимьица сказала, что травки ей достались от прежней жены Томилки, а та парила ими себе горло, когда болело. Гришкина жена Катеринка тоже не во всем разбиралась, поскольку свез все найденное сам Гришка, «а для чего держал, того она не ведает». Хотя вот «траву чечуйную» Катеринка пьет, когда «понос изоймет». Еще «сенной скип, сказала, привез муж ее с Валуйки, а дают пить от поносу, и у кого выдет задний проход». Были там также «трава божья», которую «привез муж ее из Астрахани для духу»; семена горчицы; «корень ир», что «кладут в вино для духу»; «кость говяжья», что «купил муж ее, хотел делать к ножу черен»; «обломок камени», который «держала у себя для диковины»; «два корешка желты», что «желтят у сапог подошвы»; и «четыре травы разных цветов». Но самое примечательное, что вместе с кореньями хранилось письмо с известием о падении орла над головой римского цесаря и явлении, как сказал «галанский немчин Вилим Фандоблок», мессии («нового пророка») в Калабрии – «на границе меж Шпанской и Турской земли». Там же был лист с текстом необычной молитвы «Сон Богородицы».

3 августа 1642 г. допрашивали Гришку Казанца. Про текст «Сна Богородицы» он сказал, что использовал его как амулет, поскольку он предохраняет от пулевых ранений: «Кто то письмо на себе носит, и того человека стрельба не возьмет». А письмо про мессию дал ему подьячий Разрядного приказа Федор Семенов. Последний подтвердил, что да, дал Гришке какую-то «драную бумагу на заряды», а была она частью «отписки изо Пскова». И не секретный это документ, а макулатура. Копия текста в записях приказа сохранилась.

После стольких работ из обвиняемых у следователей остался один Афонька, к которому вскоре даже бесы интерес потеряли и перестали помогать. Он начал впадать в беспамятство и отрекаться от своих слов. Мученичество, как известно, даже пыточное, обращает к благочестию. 5 июня на допросе Афонька сказал, «что его государыню царицу портить никто не научал и сам он того, чем портят, не знает». 3 августа заявил, что на всех стрельцов «клепал напрасно» «для того, чтоб ему не вскоре умереть». 23 августа вдруг признался, что «хотел ее, государыню, портить с малоумья, а никто его на такое дело не научал». 2 ноября подтвердил то же и покаялся: «Коли де он отвергся Христа, и тогда ему бесы помогали и во всем его слушали, что им велит делать, а как де его пытали в первыя и с тех мест он бесей и по ся мест не видал, а верует он ныне в Господа нашего Исуса Христа и помочи де ему ныне от беси некакия нет».

За восемь месяцев Афонька на пытках получил 137 ударов и трижды был обожжен. 20 августа 1642 г. бояре по сыскному делу «приговорили» его «в срубе сжечь», поскольку «в распросе своем до пытки и с пыток говорил сам на себя, что он, Офонька, Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа и православныя крестьянския веры отвергся и животворящий крест Христов под пяты клал», а кроме того «с бесы знался и на людей бесов по ветру воровством напущал и кореньем многих людей портил». И он же «говорил сам на себя до пытки и с пыток и перед государем царем и великим князем Михаилом Федоровичем всея России и перед благоверною и христолюбивою царицею и великою княгинею Евдокиею Лукьяновною винился», что «было ему ее, государыню, портить напущать по ветру бесей и коренье в питье класть и всякими мерами домышлятца, чтоб ее государыню испортить». Перед аутодафе Афоньке следовало «отсечь руку да ногу». Казнь должна была состояться «на Болоте или на площади». Но государь русский милостив даже к таким злым колодникам. 17 мая 1643 г. царским указом колдуна было велено сослать в «Сибирский город на Тару», где держать в тюрьме «с большим береженьем»[315].

Не с той стороны демоны зашли. Стрешневы были ближайшими родственниками царицы, и, конечно, было очень странно действовать через них. Путь колдуна Афоньки оказался ошибкой.

* * *

Государево благополучие испортили иностранцы. В 1643 г. дипломаты вроде бы условились о браке царевны Ирины Михайловны с датским королевичем Вальдемаром. Жених прибыл в Москву 21 января 1644 г. После пышной встречи начались переговоры о «докончании» мира с Данией и последующей свадьбе. Тут все застопорилось. Иностранец не захотел переходить в православие. Он даже допускал крещение по Восточному обряду своих будущих детей и соблюдение постов, но сам перекрещиваться не желал наотрез. Более того, после его размещения в Кремле стали заметны странные манеры визитера. Королевич занял двор, принадлежавший прежде Борису Годунову, и каждый день там «бесновался», «по своему беззаконию, обычаю и вере»: «в трубы и органы и прочие разные писки не преставали играть на его дворе, а об ином срам и писати». При дворе благочестивого царя стали сомневаться в правильности выбора родственника. Михаил Федорович был крайне опечален.

Уже в мае 1644 г. Вальдемар заявил, что хочет вернуться домой. Ему отказали. Наивные русские полагали, что смогут стерпеть нрав иноверца, совладать с дьявольщиной, которой он был привержен, и усмирить к правоверию. Напрасно. В этой борьбе сошел царь Михаил, впал в «маланхолию», насланную инородными нехристями, и умер внезапно 13 июля 1645 г. совсем не старым, на 49-м году жизни. Чуть более месяца пережила его царица Евдокия, преставившаяся 18 августа 1645 г. В этих бедах датчанина решили отослать домой за море[316]. Свадьба с Ириной не состоялась. Духовный вред нанесли одни лишь переговоры. Замаливать пришлось следующему поколению.

* * *

Новым царем стал 16-летний Алексей Михайлович (1629–1676). Опять ему присягали с обязательством не наводить «порчу», «никакого лиха», не подсовывать «зелья и коренья лихого», «оберегати накрепко», «беречи ото всякого дурна»[317], но потом – как с его отцом – обманывали, злобой искушались. Первым делом, как обычно, пытались подобраться через ближний круг, через жену и родственников.

Алексей был молод, но уже сирота. Похоронив родителей, он вынужден был полагаться на доверенных бояр, среди которых выделялся Борис Иванович Морозов (ум. 1661), его дядька, бывший за отца. Он принимал деятельное участие в подборе невесты государю.

Зимой 1646–1647 г. устроили традиционный смотр девиц. В столицу свезли около 200 кандидаток. Государю показали только шестерых. Понравилась ему Евфимия Федоровна Всеволожская, дочь касимовского помещика Рафа Всеволожского, которой он по обычаю вручил ширинку (убрус, платок для женского головного убора) и кольцо в знак обручения. После этого ее отвели переодеться в царские наряды, а когда вернули, то с ней случился припадок – девушка потеряла сознание. Произошедшее было распознано как порча и бесовство, а потому вынесен приговор: невеста «к государевой радости непрочна».

Планируемый брак немедленно расстроился. Кажется, что проклятье, которое висело над первыми невестами царя Михаила, перекинулось на избранниц его сына. Опять глумились демоны над православным властелином.

Беглый подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин подал в 1666 г. малолетнему шведскому королю Карлу XI записку о состоянии современной ему России, в которой, в частности, упомянул околдованную невесту царя Алексея:

«Искони в Росийской земле лукавый дьявол сеял плевелы свои, аще человек хоть мало приидет в славу и честь и в богатство, [не] возненавидети [его] не могут. У некоторых бояр и ближних людей дочери были, а царю об них к женидбе ни об единой мысль не пришла: и тех девиц матери и сестры, которые жили у царевен, завидуя о том, умыслили учинить над тою [из]обранною царевною чтоб извести, для того, надеялись что по ней возмет царь дочь за себя которого иного великого боярина или ближнего человека; и скоро то и сотворили, упоиша ея отравами»[318].

Английский врач Самуил Коллинс, служивший при царском дворе в 1659–1668 гг. и опубликовавший об этом воспоминания в 1671 г., подтверждал, что в России «свадьбы людей высшего состояния редко обходятся без колдовства». Однако в случае с Евфимией Всеволожской допускал объяснение физическими обстоятельствами, подстроенными недоброжелателями: «Женщины так крепко завязали волосы на ее голове, что она упала в обморок; а они разгласили, что у нее падучая болезнь»[319].

Потом Коллинс еще раз повторил эту историю, но уже однозначно обвинил в интриге Бориса Морозова: «Как скоро Царю наступила пора жениться, к нему свезли всех лучших красавиц из Государства; одной, которая ему понравилась, он дал платок и кольцо, но, когда она в другой раз явилась перед ним в Царской одежде, Борис [Морозов] приказал так крепко завязать ей венец на ее голове, что она упала в обморок. Тотчас объявили, что у ней падучая болезнь»[320].

Коллинс был близок царю и совсем не чужд эзотерическим наукам, в частности астрологии. Он сам делал Алексею Михайловичу кровопускания, для чего высчитывал по звездам благоприятные дни – сохранились записи на июнь – июль 1664 г. Надо полагать, что англичанин передавал вполне достоверные придворные слухи. Тогда было принято собирать женщинам волосы в пучок максимально жестко, чтоб даже черты лица растягивались. Евфимии сделали самую лучшую прическу по моде тех лет, но, возможно, перестарались. Хотя у злодейств всегда одно начало – один источник.

Невесту выслали. Алексей отправил красавице вдогонку подарки – весь изготовленный к свадьбе постельный набор. О нем в расходной книге 12 февраля 1647 г. помечено: «По государеву указу отдано ссыльной больной девице Еуфимье Рафовой дочери Всеволоцкого»[321].

Царя от связи с очарованной спасли, но следовало разобраться до конца – дознаться до источника вреда, найти колдуна. Началось следствие, и выяснилось, что виновником лиха был Мишка Иванов, крестьянин боярина Никиты Ивановича Романова. 10 апреля 1647 г. его «за чародейство и за косной развод и за наговор, что объявился в Рафове деле Всеволожского», сослали в Кириллов монастырь «под крепкое начало». Велено было отдать его там «старцу добру и крепкожителну»[322]. Характерно, что это был монастырь, близко связанный с Морозовым, который сам там жил потом в 1649 г. во время московских мятежей.

Несчастного отца Рафа Всеволожского после обвинений, что «представил свою дочь на избрание больную», отправили в Сибирь – на воеводство в Тюмень, где он умер в 1652 г. Его дочь к 1660 г. была еще жива и «теперь еще сохранила необыкновенную красоту». По свидетельству Коллинса, из-за своей привлекательности она не имела недостатка в предложениях, но так и не вышла замуж – до конца берегла платок и кольцо, памятующие об обручении с государем. Царь выплачивал ей ежегодное содержание, пытаясь загладить оскорбление[323].

Возможно, что с этими расследованиями была связана внезапная опала родного дяди царя Семена Лукьяновича Стрешнева (ум. 1666), который в июне 1647 г. был обвинен в «волшебстве» и сослан в Вологду. При этом его разжаловали, лишили «чести». Прежде он имел придворный чин кравчего и был близок племяннику, но случилось что-то невероятное и непредсказуемое. Подробностями мы не располагаем. Демоны витали вокруг и запрыгивали при первой возможности. Однако через четыре года царь простил слабоверного, и тот в позднейшие годы занял место в окружении монарха.

Уже в начале следующего 1648 г. Алексей Михайлович, как и хотел Морозов, выбрал в жены одну из Милославских – Марью Ильиничну. Злодейские ворожеи были повсюду, а потому, как записал Коллинс, «ее венчали тайно, боясь колдовства, которое здесь на свадьбах очень обыкновенно»[324]. Брак случился в январе 1648 г. и стал счастливым. Мария Ильинична родила государю 13 детей, включая будущих царей Федора и Ивана.

Хотя в том же 1648 г. в царицыной части опять был переполох. Золотошвейки Аленка, вдова Федотова, и Марьица, Иноземцева жена, напившись, подрались. В запале Марьица гаркнула Аленке: «Ты-де мне сказывала, что видела золотую мастерицу Анну Коробанову, как она сквозь перстень проволакивала полотенце тонкое и с тем-де полотенцем та Анна всходила вверх – в светлицу [к государыне]». Невольным свидетелем разговора оказался боярский сын Федор Яхонин, который немедленно арестовал скандалисток и донес о случившемся дворецкому. На допросе от сказанных слов они отказались. Марья заявила, что слышала про перстень и полотенце у Аленки, когда та была пьяной, и говорила про них из мести. Других бумаг дела не сохранилось, а потому неизвестно, чем все кончилось. Скорее всего, обошлось без жестоких репрессий на клеветницу. А сами подозрения оказались мнимыми. Во дворе на какое-то время воцарился мир.

* * *

Сестру царицы, как и планировал, вскоре взял в жены сам престарелый боярин Б. И. Морозов, желавший породниться с царским домом. Его вроде никогда не обвиняли в эзотерических практиках, но был у него управитель по имени Мосей (Моисей), которого многие в том подозревали. Анонимный шведский автор, повествуя о Соляном бунте в Москве 2 июня 1648 г., сообщал: «Об этом Мосее шла молва, будто он был большой волшебник, и будто он с помощью своего волшебства за несколько дней до этого открыл Морозову, что им грозит большое несчастье, что при этом смерть постигнет двух или трех знатных бояр, что сам он подвергнется опасности»[325].

Борис Иванович отмахнулся, но потом едва спасся. Восставшие считали его главным виновником бед – лихоимцем и коррупционером. Они обступили усадьбу боярина в Москве. Вышедшего им навстречу Мосея слушать не стали и убили. Дом был разграблен. В ходе волнений погибли несколько других бояр. Морозова спас царь, отправив в ссылку в далекий Кирилловский монастырь. Впрочем, потом вернул.

Известно, что Борис Иванович слыл русофилом и даже иностранных лекарей не принимал, а тем более их зелья. Накануне смерти он долго болел. Сохранились рецепты, выписанные ему в Аптекарском приказе в сентябре 1661 г., – это был корень «заячье копыто». Морозов полагался только на методы знахарей. Он приказывал собирать и сушить «свороборинново цвету» (шиповник), заготавливать «дягильное коренье» и «зверобойную траву», растущую «о Купальнице», то есть в канун Ивана Купала (23 июня)[326]. Знал и понимал боярин календарную магию натуралиста.

* * *

В первые годы правления, кроме Морозова, особое влияние на царя Алексея Михайловича имел кружок ревнителей благочестия, который включал государева духовника Стефана, Ф. М. Ртищева, архимандрита Новоспасского монастыря Никона и других. Они прилагали усилия к развитию религиозной жизни в стране, стремились к укреплению нравственности и дисциплины. Их деятельности всемерно содействовал патриарх Иосиф (1642–1652), которого на посту первосвятителя вскоре сменил архимандрит Никон (1605–1681) – патриарх в 1652–1666 гг. Первое время это было движение проповедническое, включавшее исправление богослужебных книг, но потом оно перешло в режим реакции, когда традиционные ошибки в ритуалах стали просто запрещать. Реформы при Никоне проводились решительно и бескомпромиссно, несогласных наказывали и порицали. Такие методы довольно быстро привели к оформлению групп несогласных, полагающих, что нарушены древние традиции. Действительно, правила толерантности в среде единоверцев были попраны, явился Раскол, движение, которое возглавил в том числе страстный оратор протопоп Аввакум (1620–1682), некогда сам примыкавший к ревнителям благочестия, близкий друг Никона. Позднее они на некоторое время поменялись ролями, а Никон был низложен. Но церковные конфликты, заложенные в те годы, до сих пор не разрешены. Хотя об этом лучше в другом месте.

Ревнители благочестия уделяли внимание не только исправлению богослужебных норм, но также усилению борьбы с сатанизмом, колдовством и реликтами языческих культов. Это движение царь закрепил рядом законодательных актов. Начало было положено в 1648 г. указом об исправлении нравов и искоренении чародейств. Иногда его называют «первым актом светского законодательства, направленным против колдовства»[327]. Впрочем, указ Ивана Грозного в 1552 г., как было отмечено, тоже грозил чародеям опалой «по градским законам». Определяющими оставались соборные постановления, отраженные в Кормчей книге, но государственная власть в православной стране неизменно старалась поддерживать борьбу со злом. В 1648 г. новый документ был разослан по всем городам. Сохранилось несколько экземпляров – в Белгороде, Дмитрове и Верхотурье. Приводим текст по письму 5 декабря 1648 г. белгородскому воеводе Т. Ф. Бутурлину:

«Ведомо нам учинилось, что в Белгороде и в иных городах и в уездах мирские всяких чинов люди, и жены их, и дети в воскресенье и в господские дни и великих святых во время святого пения к церквам Божиим не ходят, и умножилось в людях во всяких пьянство, и всякое мятежное бесовское действо, глумление, и скоморошество со всякими бесовскими играми.

И от тех сатанинских учеников в православных крестьянех учинилось многое неистовство: и многие люди, забыв Бога и православную крестьянскую веру, тем прелесником и скоморохом последствуют, на безчинное их прелщение сходятся по вечером, и во всенощных позорищах на улицах и на полях, и богомерских и скверных песней, и всяких бесовских игр слушают, мужесково и женсково полу и до сущих маденцев, и на кулашных боях меж собою драку делают, и на качелях колышутся вкруг, и на веревках; а иные прелесники мужсково и женсково полу в городех и в уездех бывают со многим чародейством и волхованием, и многих людей тем своим чародейством прелщают; а иные люди тех чародеев и волхвов и богомерских баб-вдов себе призывают и к малым детем, и те волхвы над болными и над младенцы чинят всякое бесовское волхвование и от правоверия православных крестьян отлучают.

Да в городех же и в уездех от прелесников и от малоумных людей делается бесовское сонмище: сходятся многие люди мужесково и женсково полу по зорям, и в ночи чародействуют, с солнечнаго всхода перваго дни луны смотрят, и в громное громление на реках и в озерах куплются, чают себе от того здравиья, и с серебра умываются, и медведи водят, и с собаками пляшут, зернью, и карты, и шахмоты [шахматы], и лодыгами [бабки, кости] играют, и безчинное скакание и плесание, и поют бесовские песни; и на Святой недели жонки и девки на досках скачут; а об Рождестве Христове и до Богоявленьева дни сходятся мужсково и женсково полу многие люди в бесовское сонмище по дьяволской прелести, многое бесовское действо играют во всякии бесовския игры; а в навечери Рождества Христова и Васильева дни и Богоявления Господня клички бесовские кличут – коледу, и таусен, и плугу, и многие человецы неразумием веруют в сон, и встречу, и в полаз, и во птичей грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают, небылные, и празнословие с смехотворением и кощунанием, и души свои губят такими помраченными и беззаконными делами, и накладывают на себя личины и платье скоморошское, и меж себя нарядя бесовскую кобылку водят: и в таких в позорищах своих многие люди в блуд впадают, и незапною смертью умирают, а в той прелести крестьяне погибают, и с качелей многие убиваются до смерти.

Да в городских же и в уездных людех у многих бывают на свадьбах всякие безчинники, и сквернословцы, и скоморохи со всякими бесовскими игры; и уклоняются православные крестьяне к бесовским прелестем и ко пьянству, а отцов духовных и по приходом попов и учителных людей наказанья не слушают, и за наказание отцом своим духовным, приходным попом и учителным людем наругание, и укоризны, и безчестья, и налогу делают.

И мы, великий государь, желея о православных крестьянех, велел о тех богомерских делех заказ учинить, чтоб православные крестьяне от такова от бесовскаго действа отстали».

Далее говорится, что людям следует все это воспретить, о чем сообщить публично на представительном собрании. Воеводе поручалось следить за исполнением:

«А где объявятся домры, и сурны, и гудки, и гусли, и хари, и всякие гуденные бесовские сосуды, и ты б те бесовские велел выимать и, изломав те бесовские игры, велел жечь. А которые люди от того ото всего богомерскаго дела не отстанут и учнут впред такова богомерскаго дела держатся, и по нашему указу тем людем велено делать наказание».

Для начала уличенных в бесновании следовало бить батогами, а в случае рецидивов в третий или четвертый раз – ссылать на Украину: «ссылать в Украйные городы за опалу»[328].

Этот указ знаменовал целую эпоху гонений на колдовские потворы и сатанинские обряды. Он же впервые подробно законодательно перечислил их виды. Были учтены гуляния, катания и многочисленные игрища, включая шахматы и кулачные бои. Впервые легальный статус утратили скоморохи. После этого они просто исчезли из упоминаний в источниках. В целом действия правительства оказались эффективными.

Последовал ряд дополнительных актов, отразившихся в переписке с регионами. Полагают, что эти законодательные меры вообще были инициированы челобитными с мест, в которых запрашивалось, что делать с ведьмами и разгулом язычества. Много жалоб поступало с юго-восточных окраин Московского государства. В Польше тогда полыхала гражданская война, и с территории нынешней Украины прибывали беженцы, в обозе которых находили еретические и магические книги, прежде на Руси неизвестные. Они же приносили традиции бесовского вольнодумия и религиозную крамолу.

Ревнители благочестия начинали с проповедей, мягко указывали людям на их прегрешения, призывали прекратить и исправиться. Впрочем, долготерпением не отличались. Уже вскоре возникли предписания об обязательной смертной казни колдунов.

В главном юридическом акте страны, Соборном уложении 1649 г., чародейство не упоминается, но имеются статьи о «богохульниках», которых следовало сжигать. С этих положений начинался основной закон – глава 1, статья 1:

«Будет кто иноверцы, какие ни буди веры или и русской человек, возложит хулу на господа бога и спаса нашего Иисуса Христа, или на рождьшую его пречистую владычицу нашу богородицу и приснодеву Марию, или на честный крест, или на святых его угодников, и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохулника обличив казнити, зжечь».

Смертная казнь предполагалась также за «умысел» на здоровье государя, о чем в главе 2 статья 1:

«Будет кто каким умышленьем учнет мыслить на государьское здоровье злое дело, и про то его злое умышленье сыщетца допряма, что он на царьское величество злое дело мыслил и делать хотел, и такова по сыску казнить смертию»[329].

Положения подтверждались далее в разделе о смертных казнях, в том числе за отравление «зельем» (гл. 22, ст. 23). «Новоуказные статьи» 1669 года поясняли, что колдуны приравниваются к отравителям:

«Будет кто кого отравит зельем, и от тоя отравы тот, кого отравят, умрет, и того, кто такое злое дело учинит, пытать накрепко, наперед того он над кем такого дела не делывал ли, и у кого тому злу учился, и пытав его казнить смертию. А в градских законах написано: иже сотворивый чародеяния, и на погубление человека, или у себя имый, или продав, яко убийца по закону мучится» (ст. 99).

Еще хуже, если жена отравит или испортит мужа. Уложение предполагало, что ее следует в землю закопать и ждать, пока умрет. Хотя вот если только беременна, то перед казнью позволить родить (ст. 100–101)[330].

Никто не собирался терпеть доктринальных отклонений, колдовства и потравы, особенно от женщин, особенно с политическими последствиями.

* * *

Влияние кружка ревнителей благочестия («боголюбцев»), которому благоволил царь Алексей, способствовало радикализации борьбы с нечистью. Уже в 1647 г. царский указ на имя шацкого воеводы Г. С. Хитрово предусматривал смертную казнь через сожжение чародеям Агафьице и Терешке, промышлявшим лечением килы и невстанихи: «и ты б женке Агафьице и мужику Терешке, дав отца духовного, велел их причастити святых Божьих тайн, будет достоин, а причастя святых Божьих тайн велел их вывесть на площадь и, сказав им их вину и богомерзкое дело, велел их на площади в струбе, оболокши соломою, сжечь»[331].

В 1649 г. один из лидеров «боголюбцев» архимандрит Никон стал митрополитом Новгородским, а в 1652 г. его возвели в патриархи. Начались интенсивные церковные преобразования, которые, к сожалению, вскоре стали причиной раскола и утратили поддержку царя. Тем не менее в отношении колдовства власть и вера выступали единым фронтом. В начале 1653 г. появился специальный царский указ, где за чернокнижничество и ведовство предусматривалось сожжение. Он сохранился в составе трех документов – черновик 14 января, письмо в Тулу 9 февраля и отписка воеводы Карпова 13 марта 1653 г. Текст везде схожий: «Ведомо нам [царю] учинилось, что в польских и украинных землях многие незнающие люди, забыв страх Божий, и не помятуя смертного часа, и не чая себе вечные муки, держат у себя отреченные и еретические и годателные книги и писма и заговоры и коренья и отравы, и ходят к вядунам и к ворожеям и на гадателных книгах костьми ворожат. И тем кореньем и отравы и еретическими заговоры многих людей портят и от тое их порчи многие люди мучатся розными болезньми и помирают. И мы, великий государь, милосердуя о тех погибших и заблудших душах, которые такое злое дело делают, не помня страха Божия, велел им наш государев милостливой указ сказати, чтоб они с нынешнего указу от таких от всех злых и богомерских дел отстали, а у ково какие отреченные и еретические писма были и они б те писма сожгли и в нынешний в Великои пост ко отцом духовным приходили безо всякого сумнения и впредь никаких богомерских дел не держали и те отреченные и еретические писма и заговоры и гаданья и книги и коренья и травы пожгли и к ведуном и к ворожеям не ходили и никакова ведовства не держались и костьми и иными ничем не ворожили и людей не портили.

А которые люди с сегоднешнего указу от таких злых и богомерских дел не отстанут таких злых людей и врагов Божиих велено во обрубех, обложивше соломою, жечь на смерть безо всякие пощады и домы их велено разорить до основания, чтоб впредь такие злые люди и враги Божии и их злые дела николи не воспомянулись»[332].

Борьба с колдовскими потравами приобрела государственный характер, но роль церкви оставалась ключевой. Многое зависело от инициативы архиереев, а в окружении Никона активистов было достаточно. Ревнители ратовали за усиление духовного контроля в обществе. Запылали костры, которые теперь оправдывались не только традицией, но и законом. Однако всегда требовалась следственная процедура, отсутствие которой могло привести к наказанию тех, кто ею пренебрег. Обвинения в колдовстве встречались нередко и часто были недостоверными. Требовалось внимательно разбирать каждый случай.

* * *

Это были годы становления Великой России. В 1653 г. на Покров 1 октября Земский собор постановил принять в подданство Войско Запорожское. В начале 1654 г. украинцы во главе с гетманом Богданом Хмельницким присягнули на верность Москве. Алексей Михайлович внял мольбам единоверцев и взял их под свою могучую руку во имя сохранения православия. С тех пор он «царь Всея Великия и Малыя Росии». Началась война с Польшей, которая в первые годы развивалась триумфально. За первый год были заняты Витебск, Полоцк и Смоленск. Но Враг рода человеческого опять напустил своих козней. Осенью 1654 г. Москву накрыла эпидемия моровой язвы.

В это время царь находился в походе на Запад и не пострадал, но умерли многие его ближние бояре, оставленные на правительстве. Город обезлюдел. Еле спаслась царица Мария с малолетним царевичем Алексеем, укрывшись за Волгой в Калязине. Бежал из столицы и новоизбранный патриарх Никон, уже развивавший тогда свои церковные преобразования. В частности, они касались иконописных канонов, исправлявшихся чуть ли не прямо поверх старинных ликов. Как докладывал 29 августа 1654 г. шведский поверенный Иоганн де Родес, свидетель событий, по городу ходила монахиня, «повесив икону на грудь», и говорила, «что ей сама икона открыла, что некоторый святой образ обесчещен, осквернен и брошен под лавку в доме патриарха, и так как это случилось, то икона сказала, плача, что из-за этого люди так и умирают». Действительно, в резиденции патриарха нашли образы, у которых «были выцарапаны глаза, или они были иначе мерзко осквернены». Народ требовал вернуть в город первоиерарха, которого называл «еретиком» и «колдуном». Де Родес не решился прямо написать слово «колдун» (Zauberer) – оно у него зашифровано («4.3.20.39.21:24.36.24.26») и раскрыто только надстрочной записью получателя[333]. Все опасались магии.

Мор как-то спал, и обвинения патриарха на время забылись. Зимой в Москве праздновали триумфы русского воинства. Кампания 1655 года вообще подвела Речь Посполитую к грани существования. В ходе наступления московской армии были заняты Минск и Вильно. Однако в войну спешно вмешалась Швеция, войска которой напали на поляков с Запада, заняв Варшаву и Краков. В польской истории период 1655–1660 гг. называют «Потоп». Фактически страна распалась. Позднейшая реанимация стала временной. К прежнему могуществу поляки более никогда не вернулись, подведя свое отечество в итоге к развалу и разделу соседними державами. Определяющими тогда оказались события на Украине.

Богдан Хмельницкий сохранял верность Москве до конца, но после его смерти казачья вольница ударилась в другие забавы. Присяга царю позволила выйти запорожцам из изоляции и привлечь к конфликту с польским королем соседнего правителя, но подданство и зависимость от соседа многих не удовлетворяли в любом случае. Довольно быстро случился разлад. Сначала гетман Выговский подписал в 1658 г. Гадячскую унию, возвращаясь в подданство Речи Посполитой, а потом вступил в союз с Крымским ханом и начал военные действия против Москвы. Русские войска были разбиты летом 1659 г. под Конотопом. Но успех предателя был недолгим. Запорожцы не отличались постоянством. Уже в сентябре того же 1659 г. Выговский был смещен из гетманов. Главой войска выбрали сына Богдана Хмельницкого Юрия, который немедленно присягнул царю Алексею Михайловичу. С этим согласились далеко не все. Украина погрузилась в смуту. К лету 1662 г. фактически оформился ее распад на Право– и Левобережные части. Одна признала власть поляков, вторая – москвичей. В каждой стали избирать своего гетмана. На Левобережье противостояли группировки Якима Сомко и Василия Золотаренко, ранее фрондировавших против Юрия Хмельницкого. 17 июня 1663 г. они сошлись в Нежине для выборов гетмана – состоялось самое настоящее сражение. Неожиданным победителем в конфликте оказался кошевой атаман Иван Брюховецкий, выходец из низов, далекий от родовой казачьей старшины, который с боем захватил булаву – символ гетманской власти. Уже на следующий день он присягнул на верность русскому царю, а через некоторое время физически расправился с несогласными Сомко и Золотаренко. В Москве он казался удобной кандидатурой, обеспечивающей поддержку рядового казачества. Он открыто выступал против «соблазнителей», стращающих «рабством Московским», указывая «братьям» внимательнее читать «грамоты его царского величества о правах свободы, искони данных войску».

В 1665 г. Брюховецкий лично посетил Москву, был принят Алексеем Михайловичем и получил боярский чин. Дружба с Украиной была тогда важна. В войне с Польшей начались неудачи, и стороны стали пытаться договариваться о мире. Переговоры шли почти весь 1666 г. И в это время гетман Иван Мартынович Брюховецкий, чувствующий свою полезность и безнаказанность, учудил. 30 сентября 1666 г., вернувшись из запорожской столицы Гадяча, Иона Гаврилов сын Леонтьев докладывал со слов тамошнего сотника московских стрельцов Кирилла Кокошева: «Боярин и гетман Иван Мартынович велел сжечь пять баб ведьм да шестую гадяцкого полковника жену; а сжечь де их велел, за то мнил по них, то что оне его гетмана и жену его портили и чахотную болезнь на них напустили. Да он же Кирила сотник мне Ионе сказывал носятся де у них в Галяче слова, будто бы де те ж бабы выкрали у гетмановой жены дитя из брюха, а иная де баба ведьма и ухо ж. А как де те бабы сидели за караулом в меньшом городе в погребу, и от них де из погреба бегивали мыши да кошки, и по городу бегают многое время; а бегав де не знамо, где подеваются. А как он Иона, был у боярина и гетмана войска Запорожского у Ивана Мартыновича Брюховецкого, и он ко мне выхаживал болен гораздо»[334].

Такое самоуправство не могло вызвать одобрения в Москве. Несмотря на признаки колдовства, оно должно было быть доказано, а казнь согласована в столице. Возможно, что этот случай стал одним из переломных в отношениях Брюховецкого с Россией. Привычка к вольнице не позволяла соблюдать государевы правила, чего терпеть было никак нельзя. Позднейшие события доказали, что ведьмы стали спусковым крючком новой войны на Украине. В апреле 1667 г. запорожцы напали на крымское посольство, возвращавшееся из Москвы, а потом убили московского посла Ладыженского, проезжавшего в Крым. В феврале 1668 г. бунт разразился окончательно, когда в Гадяче был перебит московский гарнизон. Русские войска двинулись ко Днепру, а Брюховецкий попытался заручиться поддержкой Правобережных казаков, возглавляемых гетманом Петром Дорошенко. 8 июня 1668 г. украинцы встретились в Будищах, чтоб выбрать одного гетмана для всей страны. Немедленно случилась кровавая бойня. Большинство проголосовало за Дорошенко, которого поддержали старшины и ветераны. Сразу после поражения на выборах Брюховецкого растерзали: «Ослопьем и дулами и чеканами и рогатины как собаку бешеную до смерти прибив, нагого покинули». Гетман погиб в борьбе с нечистым, Сатана перемог. Украина опять на время объединилась.

* * *

Процессуальный волюнтаризм Брюховецкого, который определенно воспринимался высшими классами как выскочка, был примером того, как могут быть наказаны судьи за скоропалительные решения. Однако знать, бояре, воеводы, высокопоставленные чиновники и вообще политически значимые фигуры действительно довольно часто подвергались колдовским атакам. От них зависели судьбы людей, а потому они служили лакомой целью бесов.

В 1628 г. крестьяне наводили порчу на арзамасского воеводу, который это заметил и нервно готовил репрессии. Местный архимандрит даже направил в Москву прошение о передаче дела из Арзамаса в Нижний Новгород, «чтоб монастырские вотчинки не запустели и крестьянцы не разбрелись». В том же году князь Елецкий жаловался на одну свою служанку, «холопку», что на него колдует. В 1664 г. та же история случилась с князем Шайдяковым. А в 1647 г. слуги насылали болезнь на князя Козловского[335]. В другом деле дворовая девка Настька по приказу боярыни на воеводском дворе, «вывезав из ширинки зелье, и в сенех под порогом гонишным сыпала для того, чтоб воевода з женою и з детьми скорою наглою смертью померли». А в 1695 г. дворовая Машка обвинялась в желании «испортить» боярина Фролова. Она сообщила на допросе, что некий Микифор Глухой передал ее сыну траву «и велел… он Микифорка ему Семену Фролову сыпать в еству, и от той де ествы… он Семен ею Машкою владеть не станет»[336].

Так называемые «заговоры на власть», без конкретики, просто о чувствах, привлечении доброты и милости, покровительства власть имущего, составляли существенную часть всех известных колдовских процессов. Подсчеты Е. Б. Смилянской дают 20 % от всех 240 дел в XVIII в. В количестве они уступают только целительным заговорам – 30 %. Заметно реже случалось колдовство с любовными (16 %) и вредительскими (15 %) мотивами[337]. Для XVII в. данные, надо полагать, сопоставимые.

К знати в заметной степени примыкали церковники, священнослужители и клир. Попы, дьячки, монахи и монастырские служки не только становились объектами дьявольских атак, но сами были знатоками колдовских практик, применяя их на деле. Их духовное влияние на людей нередко выливалось в политическое. Кроме того, они были поголовно грамотны и способны не только перенять изустную традицию знахаря, но проникнуться магическими знаниями из записей, в том числе иноземных.

В 1628 г. у дьячка Семейки Григорьева обнаружили «недобрые ересные» бумаги, которые на поверку оказались «гадалныя тетрадеи», именуемые «рафли». К ним прилагались списки каких-то заговоров. На дознании ведун заявил, что тетради нашел в некоей каменной башне, а заговор списал со слов какого-то стрельца, а предназначен он «к борьбе», то есть охраняет в бою. Зачем дьячку боевой навет, выяснять не стали. Все тексты немедленно сожгли. Итогом стала сохранившаяся патриаршая грамота от 26 августа 1628 г., согласно которой Семейку следовало заковать в кандалы и сослать в Нижегородский Печерский монастырь, где он должен в течение года исполнять только черную работу, а от причастия отлучался пожизненно, исключая только последнее – на смертном одре[338].

Похожий донос поступил в 1660 г. на клирика Ивана Харитонова, который травы рвал и коренья копал по лугам, а также свадьбы «отпущал», и жен с младенцами к нему приводили. К челобитной прилагались два записанных с его слов заговора: на заживление ран и на умиление «сердца сердитых людей». В похожих выражениях отзывались про черного попа Ивана из Тотьмы, что умеет «наговаривать на соль и на воду, и людей портить, и тоску и ломоту напущать»[339].

Все священники и монахи по делам о ведовстве подлежали церковному суду. Об этом в январе 1669 г. был выпущен специальный указ[340]. Но такие декларации не исключали многочисленных пересечений и «смешанных» случаев, которыми в итоге ведали светские власти. Сам патриарх Никон вынужден был обращаться за государевой помощью. На посту первоиерарха он продержался недолго, уже в 1658 г. вступив в конфликт с другими архиереями, и даже формально отрекся от сана, но сведен с патриаршества был только в 1666 г. в судебном порядке. Остаток жизни провел в заточении в белозерских монастырях, первое время в Ферапонтове. Оттуда он в 1672 г. жаловался царю на архимандрита соседнего Кириллова монастыря с братией, что те «напускают» на него чертей. В какой-то день по их наущению в келью ворвался демон в образе черной птицы, пронесся сквозь двери и исчез, оставив сонмище бесов терзать и скидывать одеяло с несчастного:

«Того же вечера птица, неведомо откуда взявшись, яко вран черна, пролетела сквозь келии во все двери и исчезла неведомо куда, и в ту ночь демоны не дали мне уснуть, одеялишко с меня дважды сволочили долой и беды всякие неподобные многие творили, да и по многие дни великие беды бесы творили, являясь овогда служками кирилловскими, овогда старцами, грозяся всякими злобами, и в окна теперь пакостят, овогда зверьми страшными являются грозяся, овогда птицами нечистыми»[341].

Чуть ранее Никон пытался известить царя о раскрытии с помощью своих церковных информаторов колдовского заговора, «что на Москве изменники» хотят самодержца «очаровать или очаровали». Монастырские служители всеми силами старались помешать доставке этого известия в столицу, но таки порученец Никона старец Флавиан прорвался. 20 октября 1668 г. его допрашивали бояре в присутствии самого Алексея Михайловича. Инок поведал: «В Петров пост пришел в Ферапонтов монастырь из Москвы из Воскресенского монастыря черный поп Палладий и сказал Никону, что был он в Москве, на Кирилловом подворье, и сказывал ему черный поп Иоиль про окольничего Федора Ртищева; говорил Ртищев Иоилю: “Сделай то, чтоб мне у великого государя быть первым боярином”. Иоиль окольничему сказал: “Мне сделать этого нельзя, а есть у тебя во дворе жонка цыганка, которая умеет эти дела делать лучше меня”. Ртищев отвечал: “Жонке говорить об этом нельзя, потому что она хочет меня замуж”».

Волнуясь, что царь не узнает истины, Никон перестраховался. Кроме Флавиана, он направил письмо в столицу еще иным путем. И оно дошло до адресата. В нем оказалась существенно иная версия: вместо Ртищева – Богдан Матвеевич Хитрово, а вместо цыганки – литовка. Согласно Никону, Иоиль говорил Палладию:

«Никон меня не любит, называет колдуном и чернокнижником; а за мною ничего того нет, только я умею звездочетие, то у меня гораздо твердо учено; меня и вверх государь брал, как болела царевна Анна, и я сказал, что ей не встать, что и сбылось, и мне государь указал жить в Чудове, чтоб поближе; мне и Богдан Хитрой друг и говорил мне, чтоб я государя очаровал, чтоб государь больше всех его, Богдана, любил и жаловал, и я, помня государеву милость к себе, ему отказал, и он мне сказал: “Нишкни же!”, и я ему молвил: “Да у тебя литовка то умеет; здесь, на Москве, нет ее сильнее”. И Богдан говорил: “Это так, да лихо запросы велики, хочет, чтоб я на ней женился, и я бы взял ее, да государь не велит”».

Делу был дан сыск. Вызвали Иоиля и Палладия, устроив очную ставку. Иоиль сказал, что «приходил к Палладию лечить его, но ни об чем другом с ним не разговаривал, а у Хитрова никогда и на дворе не бывал». Его слова подтвердил Палладий, «что лечился у Иоиля, но ни о чем с ним не говаривал и в Ферапонтове Никону ни о чем не сказывал». Дополнительно Иоиля обыскали. У него нашли множество книг: «одна книга латинская; одна по-латыни и по-польски; книга печатная счету звездарского, печатана в Вильне в 1586 году; книга письменная с марта месяца во весь год лунами и днями, и планитами и рождениями человеческими в месяцах и в звездах; тетрадь письменная о пускании крови жильной и рожечной; записка, кого Иоиль излечил, и те люди приписывали руками своими».

В ноябре 1668 г. в Ферапонтов поехал стрелецкий голова Лутохин, чтоб допросить Никона о разночтениях. Тот стоял на своем, что «приказывал Флавиану известить о Хитрове, а не о Ртищеве»[342]. Окончательно запутавшись, следователи, кажется, не стали давать делу дальнейшего хода. Царь не поверил извету. Но о мерах в отношении Иоиля у нас нет данных. Книги на непонятных языках, надо полагать, ему не вернули.

* * *

Такие объемные полилингвистические библиотеки, содержащие издания по магии и астрологии, в Москве того времени уже не были редкостью. Английский врач Артур Ди (Артемий Иванович Дий), сын знаменитого мага и чародея Джона Ди, почти 15 лет проработал при московском дворе. Он стал лекарем царя Михаила в 1621 г., а на родину вернулся только в 1635 г. Более того, находясь в Москве, он подготовил трактат «Химическая коллекция» (Fasciculus Chemicus), который опубликовал в Париже в 1631 г. Это была сводка выдержек из исследований по алхимии, фактически учебник по этой науке. В соответствующих кругах он был очень популярен и переиздавался, был переведен на английский. Подсчитано, что для написания этого труда Ди использовал более 40 книг по искусству трансмутации, включая рукописи своего легендарного отца. В 1635 г., когда он покидал страну, правительство выделило для транспортировки его имущества в Архангельск 20 подвод, которые, надо полагать, лишили Россию богатейшей библиотеки по эзотерике. Впрочем, известно, что Ди был совсем не одинок в далекой стране. Он находился в постоянной переписке с коллегами в различных концах Европы, которые также навещали его. Книги активно путешествовали.

Как мы видели на примере Иоиля, языковой барьер давно был повержен. При дворе многие читали и понимали польский, немецкий, греческий и латынь. Судя по всему, на этих языках мог изъясняться наследник престола Алексей Алексеевич (1654–1670), получивший блестящее по мировым меркам образование. Царь Алексей Михайлович языки знал хуже, но прилагал усилия к знакомству с зарубежными достижениями. При нем стали выпускать первую русскую газету – дайджест международных новостей – «Вести-Куранты», выходившие в 1656–1670 гг. Начали переводить светские сочинения, в том числе «отреченные», посвященные запретным прежде наукам. Кроме многочисленных хроник, космографий, иппологических руководств, словарей и грамматик в XVII в. в русском переводе появляются календарные («О годе, месяцах…», «О времени рождения луны»), астрономические («Из астрономии с немецких переводов», «Беседы о седми планетах», «Беги небесные») и астрологические («Планидник», «Указатель гербов и астрологический ключ») трактаты, а также всякие календари, альманахи и оракулы («Сказание о сивиллах»). Сохранилось выполненное в 1687 г. переложение польского сочинения «Суждение дьявола против рода человеческого»[343].

В 1647 г. впервые на русском была издана книга иностранного светского автора: «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» Йоганна Якоба фон Вальхаузена, переложенная со второго немецкого издания 1630 г[344]. Она была посвящена самой востребованной тогда теме – военной организации и дисциплине, но в ней также специально оговаривался запрет на колдовство:

«Всякому воину и ратному человеку, когда хочет в службу вступити, иему Господа Бога в сердцы имети… И надобе ему у Бога помощи и одоления на недруга просити, и во всякой нужи и в страсе едино на Бога уповати, а на иныя заказанныя идольския меры и на ведовство не надеятися и от оружия, от поколотия, на стрелбы не заговариватися, которое все от диавола есть»[345].

Как видно из законодательной деятельности и забот о благочестии, царь Алексей Михайлович не забывал о мире потустороннем, его интервенциях, нечестивых практиках и богохульстве. Неизменно с ними боролся и противостоял в меру сил. По этим вопросам ему даже готовили сводные справки об иноземном опыте.

Недавно среди документов Посольского приказа был обнаружен изготовленный не позднее 1671 г. перевод западноевропейского трактата по демонологии. Такой жанр не был характерен для нашей страны, но в Европе был широко развит уже с XV в. Тамошние знатоки старательно собирали все случаи дьявольских воплощений, записывали имена бесов, их иерархию и функции. Исследования по демонологии и бестиарии составили отдельный жанр в литературе романских языков. Но первоисточник сохранившегося на русском трактата не обнаружен. Возможно, он является оригинальной справкой, выжимкой, составленной отечественным автором на основе вычитанных иностранных текстов.

Речь там о Сатане («денница гордости»), который свержен с неба «с чином своим», превратившимся в демонов трех чинов: воздушными, искушающими душу после смерти; земными, искушающими живых; и подземными, то есть «адскими». Зеркалом к этой троичности представлена трехчастность человеческой души, которая выступает «словесной», «яростной» и «желательной». Соответственно воздушные бесы атакуют «словесную» часть, земные – «яростную», а подземные притупляют желательное («желательное да тупится»). Эти устремления связаны с желанием демонов доказать правильность своего выбора при падении с небес и обращении ко злу: «Сего ради и всегда не престанет прельстити и устремити на всякое прегрешение человеков». В тексте отмечена способность нечистых духов перевоплощаться, выступать в различных обликах, оборачиваться, а также совокупляться с людьми. Для искусов любой метод хорош. Дьявол похищает у мужчин семя, когда те без жен в бане или в поле. И передает женщинам уже от себя, отчего те порождают «или змия, или мышь, или иное что, страшно, от человека и от скота смешенное».

Сатана отказался от света, сменив его на тьму, а соответственно «пременеся и от теплоты на хладность», ведь свет – это тепло, а тьма – это холод. Бесы обитают во тьме, откуда «познают жен и мужей», чувствующих при этом прохладу. Наиболее активны и заметны для людей воздушные бесы, обладатели наиболее «тонких» тел. Они «удобно переменяются и во огнь палящий, паче ж во образ змия летущаго, яко ж многажды на небе зрится». Образ змея-искусителя особенно приятен Сатане, как известно из Святого Писания, «зане закрыти хощет темность свою и пременитися лстиво от тмы во светлость»[346].

В целом все эти образы были на Руси хорошо известны. Они вполне соответствовали православному мировосприятию, хотя не были так структурно описаны или каталогизированы. Тем не менее в составе «Венца веры» (1675 г.), сочинения Симеона Полоцкого, имеется «Рассуждение о злых ангелах», посвященное той же демонической иерархии с привлечением многочисленных ссылок на богословских авторитетов от Иеронима и Августина.

О воздушных демонах писал в одном из своих сочинений инок Досифей (в миру Топорков), племянник Иосифа Волоцкого и современник Максима Грека: «Егда бо душа от тела разлучится и преходит мытарства на воздусе, тации бо тамо злии въздушнии князи тме председящии и на аере и бесове подносяще свиткы, в нихже суть написано съгрешениа убогыа душа». Хорошо известны земные бесы, подстрекающие ко злу. Иконы и храмовые изображения демонстрируют бесчисленное количество примеров бесов «адских». Известно русским книжникам было и соотношение холод-тьма («мраз зол»)[347].

В «Повести о Савве Грудцыне» бесы представлены в трех видах – крылатыми юношами с синими, багряными и черными лицами. Этот роман, составленный во второй половине XVII в., был очень популярен и сохранился во множестве списков. Он повествует о судьбе торговца Саввы, который вступил в соглашение с бесом подобно Фаусту[348]. Сюжет контракта с дьяволом бытовал в отечественной духовной литературе с XII в. Теперь это светский сюжет, настоящий мистический байопик, отвечающий всем критериям жанра.

Про оборотничество бесов упоминалось в сюжетах о языческих практиках в Полоцке в XI в. В православной книжности это свойство нечисти также отмечено неоднократно. Как упоминалось выше, согласно приложениям к житию Св. Иоанна (Илью) Новгородского, бес предстал девицей, когда пытался опорочить святителя. Это был один из важнейших инструментов искушения.

В XVII в. оформился целый ряд отечественных сочинений, посвященных контактам с бесами и борьбе с ними. В те же годы, что «Повесть о Савве Грудцыне», была составлена «Повесть о бесноватой жене Соломонии», где демон соблазнил героиню в первую же брачную ночь. Все случилось в Ерогоцкой волости около Великого Устюга в 1660/1661 г., когда после свадьбы молодые уединились, но супругу вдруг понадобилось выйти «на предверие», телесной ради нужды. Девушка осталась одна и разволновалась. Раздался стук в дверь. Она, думая, что вернулся супруг, открыла. Ей в лицо рванул «вихрь велий», проникнув во все углы дома, пронзив глаза и тело, подобно пламени «некий синь». Соломония поняла, что это не муж, а какое-то «страхование неприязненное», то есть дух нечистый. На третий день после случившегося она почувствовала в утробе демона и стала бесноватой. Так продолжалось более 10 лет, она порождала «чернообразных демонов» и страдала. Потом усилиями устюжских святых ее удалось избавить от напасти. Бесов перебили[349].

В русском фольклоре история совокупления с дьяволом – частый сюжет. В 1632 г. в соответствующем приказе даже рассматривалось дело о самоубийстве некоей Оленки Шиховой из Тотемского уезда, которая незадолго до суицида поведала игумену соседнего монастыря, что жила с чертом[350].

В «Повести о Соломонии» бесы демонстрируют наличие иерархии, соблюдают во время пирушек определенный порядок мест («друг друга честию больша себе творящее»). Они пьют из чаши по кругу, как общинники, члены религиозного сообщества, и убеждают Соломонию веровать в Сатану, их отца.

Бестелесные духи оказываются видимы, они обладают невероятной силой, швыряются камнями и деревьями, крушат постройки, наводят бурю, грозу и ветер, «запирают» реки. Русское православие не увлекалось каталогизацией нечисти и не представило богословия колдовства. Обвинения в чародействе в России не обременялись теоретическими моделями или теологическими разъяснениями. Наказывали, конечно, за ущерб – чью-то смерть или недуг. Сама одержимость бесами – беда, но за это не казнят. Наказывать следует за зло, а не за духовный изъян. В этом едва ли не главное отличие русских колдовских процессов от западноевропейской охоты на ведьм, когда на костер могли попасть люди только за наличие греховных мыслей. В остальном понимание основ противостояния с потусторонним совпадало. И Сатана терзал людей вне зависимости от конфессий. Правоверным московским царям в XVII в. доставалось не менее других.

* * *

Трагическим для царя Алексея Михайловича стал 1669 год. Что-то надломилось, и Сатана поиздевался над великим государем. Трудно припомнить более страшную пору, более жестокую атаку бесов.

В начале года царь дополнил Соборное уложение рядом «новоуказных статей», которые, в частности, касались казни колдунов (ст. 99). Тогда же стали выделять клириков для этих целей, отправляя к церковному суду. Может быть, это дьявол взвыл и попытался отомстить. 28 февраля 1669 г. умерла новорожденная царевна Евдокия, а 3 марта родильная горячка прибрала к Господу ее мать – царицу Марию Ильиничну. 19 июня не стало четырехлетнего царевича Симеона, а к концу года заболел наследник престола – царевич Алексей, который умер 17 января 1670 г.

Тяжелые душевные испытания, многочисленные похороны и многомесячный траур не сломили великого царя. Молитвы и пост помогли укрепиться и справиться. Уже в 1669 г. он пытался выбирать новую супругу, но дело растянулось на несколько лет. Опять свозили в столицу виднейших красавиц. Финальный тур проходил ночью 22 апреля 1670 г., когда кандидаток посещал сам Алексей Михайлович. И тогда же во дворце обнаружились заговорные колдовские письма. Одно, скрепленное сургучом, нашел истопник перед Грановитой палатой в сенях, а второе было прилеплено к дверям Шатерной палаты, которые выходили на Постельное крыльцо. Документы отнесли дворецкому боярину Б. М. Хитрово, который доложил царю. Их содержание было настолько возмутительным, что его не решились куда-либо переписать. В материалах следствия сказано про текст, что «такова воровства и при прежних государях не бывало…, а писаны непристойные…» Подозрение пало на Ивана Шихарева, дядю одной из финалисток. Его тут же арестовали. При обыске у него нашли таинственные травы. Шихарев подвергся жестокой пытке: «распрашиван накрепко и подниман и к огню приношен». И потом еще «было ему 13 ударов и огнем жжен, а с пытки и с огня говорил прежние речи… а которые травы выняты у него на дворе, толченая и не толченая, и те де травы дали ему на Вологде ныне в Великий пост, а сказывали ему, что те травы уразныя [от увечья], а велели ему те травы пить в вине и в пиве от убою, потому что он ранен…»[351]. Трава оказалась зверобоем, но кандидатура племянницы Шихарева из невест сразу выпала. Бесы не прорвались.

В конце концов второй супругой царя Алексея стала Наталья Кирилловна Нарышкина (1651–1694). Свадьбу сыграли 22 января 1671 г. тайно. Присутствовали только ближайшие родственники. Вход в Кремль был перекрыт, а венчание провел царский духовник в сопровождении лишь двух певчих. Приготовлениями руководил Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682), ставший к тому времени ближайшим советником государя. Новая царица была его дальней родственницей и воспитывалась в его доме. Этого мудрого царедворца причисляют к «западникам» при московском дворе. Действительно, он был увлечен познанием мудростей, много читал и вел ученые беседы с заезжими философами. Впоследствии это стало поводом для обвинений его в контактах с нечистью, но пока, кажется, бои шли на другом фланге.

В том же 1671 г. подозрение в колдовстве пало на придворную «комнатную бабку» Марфу Тимофееву, которая якобы захотела поесть грибов и ради этого стащила с царицыной поварни соль, на чем попалась. Она была немедленно «поымана на дыбу»[352]. О ее дальнейшей судьбе сведений не сохранилось.

В то время подозрения в чародействе были распространены беспримерно широко. Иногда такие обвинения высказывали целые общины. В 1664 г. «били челом сумские черкасы всем городом и подали в Белгород… две заручные на него Кондрашка во многом его воровстве и чародействе». Жертвами колдовства становились очень многие. В 1677 г. «сыскана на Курмыше против челобиться Курмышских жителей в еретичестве и в порче людей пришлый человек Сенька Иванов да жена его Сенькина Манька Иванова дочь, а в роспросе и с пыток сказали, что они на Курмыше испортили еретическими словами и отравами мужеска полу и женска многих людей и от того де порченые люди кличут». В Лухе в 1657–1659 гг. случилась настоящая эпидемия одержимости. Дела были массовыми во всех смыслах. В 1647 г. по делу Тимошки Афанасьева с сыном Ларькой привлекли 47 человек; в 1648-м по делу Первушки Петрова – 98 человек; а в 1664 г. по делу Умая Шамордина было допрошено 1 452 жителя Сум. Правительство предпринимало исключительные усилия, стараясь усмирить бесовский разгул. Священники увещевали, воеводы проводили показательные казни. Государевым указом от 29 октября 1676 г. было предписано в Сокольском «пушкарю Панке Ломоносову и жене его Аноске дать им отца духовного, и сказать им их вину в торговый день при многих людях, и велеть казнити смертью, сжечь в срубе с кореньем и с травами, чтоб иным не повадно было так воровать и людей кореньем до смерти отравливать». 3 ноября 1676 г. аутодафе привели в исполнение[353].

Различные формы неповиновения и бунта неизменно сопоставлялись с вторжением потустороннего, нарушающего государственную гармонию. Известная атаманша Алена Арзамасская слыла ведьмой[354]. Народ верил, что легендарный бандит Стенька Разин был великим волшебником и чародеем. Этот смутьян в 1670 г. предъявил самозванца, выдававшего себя за спасшегося от придворных интриг царевича Алексея Алексеевича, чем особенно прогневал царя, именно тогда державшего траур по своему любимому наследнику. Возможно, что именно с этим связана особая жестокость казни Разина в 1672 г. В официальных документах его именовали «богоотступником», деяния его признавались «дьявольскими», соборным постановлением в 1671 г. он был предан анафеме и осужден как «враг креста Христова».

* * *

Нежити таки свели русского царя в могилу прежде времени. В конце 1675 г. Алексей Михайлович захворал. Члены голландского посольства, посетившего тогда Москву и удостоенного высочайшей аудиенции, писали потом, что государь страдал «цингой» и «водянкой». К лечению не удавалось привлечь медицинские новации. Придворные доктора жаловались: «Никаким образом не удавалось убедить его величество, человека очень тучного, принять какие-нибудь лекарства». Царь Алексей предпочитал народные средства. Он лечил жар холодным квасом, а также приказывал «класть на живот толченый лед». Вскоре его состояние стало критическим и 29 января 1676 г. его не стало. Государю было только 46 лет. Даже по меркам тех лет это была преждевременная кончина. Миновало более 30 лет славы и величия, триумфов и бед, уходила эпоха. Вдруг. Современники были шокированы. Немедленно распространились слухи о заговорах, порче и ненадлежащем лечении.

Аптекарский приказ возглавлял тогда Артамон Матвеев, человек беззаветно преданный царю, которого сложно было заподозрить в кознях против сюзерена. Но вскоре произошло именно так. Трон занял 15-летний Федор Алексеевич, который «скорбел ножками» и едва передвигался. Он был сыном первой супруги Алексея Михайловича царицы Марии Ильиничны (урожд. Миловславской) и тяготел к родственникам матери, но первое время – до венчания – сохранял контакт с Матвеевым, который был близок своей воспитаннице царице Наталье Кирилловне (урожд. Нарышкиной). Теперь противостояние этих «партий», Нарышкиных и Милославских, стало определяющим для страны. Уже 3 февраля 1676 г. у Матвеева отобрали руководство Аптекарским приказом. Началось переустройство Боярской думы. Нарышкиных, которые объединялись вокруг царевича Петра, последнего из сыновей Алексея Михайловича, рожденного от Натальи Кирилловны в 1672 г., постепенно оттесняли. В решительное наступление Милославские перешли после венчания Федора на царство. Церемония прошла 18 июня 1676 г., а 4 июля Матвеев был лишен всех постов и отправлен воеводой в далекое Верхотурье. Послушный службист никак не сопротивлялся участи, собрался и уехал, но внимания врагов не лишился. Ревизии, изветы и жалобы стали нагонять воеводу еще на пути в Сибирь.

Для начала его обвинили в том, что он не проверял снадобья, которые давали государю. Как глава Аптеки, Матвеев сам ввел правило, по которому должен был выпивать остатки лекарственных снадобий, приготовленных царю. Это происходило при множестве свидетелей, и доказать обратное клеветникам не удалось. Артамон Сергеевич проявил себя в этих условиях исключительно флегматичным. Он обстоятельно письменно отвечал на все запросы следователей, которым не получилось подловить его на неряшливости.

Интриги на этом не закончились. Царь Федор был человеком болезненным и мнительным. Он с детства был зависим от консультаций докторов, а соответственно хорошо понимал риски контактов с нечистой силой. Матвеев слыл грамотеем, который обучал сына иностранным языкам и собирал книги. Понятно, что его увлечения можно было счесть проходящими по грани дозволенного. Расследования деятельности Матвеева в качестве главы Аптекарского приказа привело к обвинениям боярина в колдовстве и чернокнижничестве. Донос подал один из иностранных лекарей – хирург Давыд Берлов, нанятый только летом 1674 г. Лечил якобы этот лекарь как-то матвеевского «карла Захарку», который рассказал ему будто видел, как Артамон Сергеевич «у себя в домишке в палате с Стефаном Доктором чли черную книгу», а потом туда «пришло к нам в палату нечистых духов множество». В показаниях даже указано краткое описание этого издания: «книга вполдесть», «а толщиною пальца в три» – огромная и толстая. Также отмечалось, что эту «черную книгу, запершись чли» Матвеев с Николаем Спафарием, переводчиком Посольского приказа, уроженцем Молдавии, который в момент расследования находился с миссией в Китае. Спафарий был участником «строения» лицевых книг в 1672–1675 гг., организованного Матвеевым, а потом познакомил боярина с астрологической литературой и даже учил латинскому языку. Доктор Стефан фон Гаден был евреем из Бреслау, который в России выслужился из парикмахеров до высокооплачиваемого лекаря, хотя никаких университетов не кончал. С 1659 г. он уже на службе в Аптекарском приказе, где постепенно повышал свой статус. Его почитали защитником еврейской диаспоры Москвы, хотя сам он вскоре принял православие. Тем не менее известно, что он и его супруга сохраняли близкие связи с родственниками в Польше, которые нередко их навещали.

О причастности колдовству высокопоставленных чиновников было назначено следствие. Направлявшегося в Верхотурье Матвеева нагнали в устье Камы в Лаишеве. 25 ноября 1676 г. ему устроили обыск, выспрашивая какую-то «книгу лечебную». Ничего не нашли, но арестовали и отправили в Москву его людей – «Ивашку Еврея» и «Захарку карла». Самого Матвеева препроводили в Казань до выяснения обстоятельств. Там распоряжался воевода И. Б. Милославский, который обеспечил прежнему фавориту соответствующее содержание. Находящегося под обвинением в колдовстве Матвеева поместили «за крепкие приставы и караул», а также запретили посещать церковь. Только 24 марта 1677 г. отдельным указом его пустили «к церкве к божественному пению ходить».

Почти в те же дни, что челобитная Берлова, 1 декабря 1676 г. поступил донос стольника Ф. Т. Зыкова на некоего холопа Михаила Свашевского, который держал у себя «черные книги», которые списаны «с тех, каковы были у боярина у Артемона Сергеевича Матвеева». Начался еще один колдовской процесс. При обыске искали «тетраде лечебные и заговоры». Был выявлен какой-то вологодский гость Гаврила Мартынов Фетиев, который «Артемону черные книги давал и учил». Сам Гаврила на пытке все отрицал и оказался неграмотным, что отметили в отчете: «…роспрашиван с великим пристрастием, а в роспросе сказал, что он не чернокнижник и черных книг у него никаких нет и не бывало, и грамоте он не умеет, и Артемона Сергеевича черным книгам не учивал и чорной книги ему не давывал, и Артемон ево братом не называл и за ним он ничего не знает». Были допрошены и многие другие, которые порой, «не стерпя пытки», боярина оговаривали, но потом от слов отказывались. В итоге до привлечения к делу Матвеева не дошло, а приговор 6 февраля 1677 г. предполагал казнь лишь Свашевского.

Матвеев при этом не бездействовал, но заваливал Москву челобитными – он несколько раз писал царю, патриарху и боярам, пытаясь отвести клевету. В одном из текстов, в частности, отметил неуникальность воздвигнутых на него обвинений: «При великом государе царе и великом князе Михаиле Феодоровиче такожде ненависти ради подкинули письмо воровское на боярина Илью Даниловича Милославского, будто он имеет у себя перстень волшебный думного дьяка Грамотина, и по тому воровскому письму немного не пришел в конечное разорение: был за приставом многое время, животы пересмотриваны и запечатаны были, и ничего не найдено… и за свою невинность освобожден… А при великом государе царе и великом князе Алексее Михайловиче також-де завистию и ненавистию извет был составной же и наученой о волшебстве на боярина Семена Лукьяновича Стрешнева, и за тот извет страдал невинне, честь была отнята и сослан был в Вологду, а животы и поместья и отчины и дворы не отняты. Да и на многих, великий государь, таких воровских писем было, а на иных и в смертном страху были… А и я, холоп твой, от ненавидящих и завидящих при отце же твоем государеве великом государе немного не пострадал такожде воры, составя письмо воровское подметное, кинули в грановитых сенех и в проходных и хотели учинить Божией воле и отца твоего государева намерению и к супружеству – второму браку препону, а написали в письме коренья».

В придворной борьбе XVII в. чародейство было самым частым обвинением, которое коснулось самых влиятельных представителей русской знати, подобно И. Д. Милославскому, вскоре ставшему государевым тестем, и С. Л. Стрешневу, родному брату царицы. Не обошел его А. С. Матвеев, но сумел довольно быстро избавиться, хотя и с потерями. В Верхотурье его уже не пустили. В июне 1677 г. ему объявили о лишении боярского чина, конфискации имений и вечной ссылке в Пустозерск[355]. Затем последовали многочисленные другие преследования и изветы, в которых Милославские доходили до требования казнить опального. В 1680 г. Матвеева перевели еще дальше, на Мезень. Лишь через два года все обвинения были сняты.

* * *

При царе Федоре Алексеевиче не произошло никаких изменений в отношении колдовства. Его по-прежнему порицали и карали. При учреждении в 1682 г. Славяно-греко-латинской академии в Привилегии специально оговаривалось для преподавателей и студентов (ст. 14): «волшебных и чародейных и гадательных, и всяких от церкви возбраняемых богохульных и богоненавистных книг и писаний у себя никому весьма не держати, и по оным не действовати, и иных тому не учити. А у них же таковыя книги, или писания ныне суть, и оным таковыя книги и писания сожигати, и никаких бы волхвований и чародеяний и гаданий впредь не держати».

Уличенные в колдовстве и хранении черных книг сотрудники Академии подлежали казни через сожжение: «Аще же кто сему нашему царскому повелению явится противен, и от ныне начнет кто от духовных, и мирских всякаго чина людей, волшебныя и чародейныя и гадательныя и всякия от церкви возбраняемыя богохульныя и богоненавистныя книги и писания у себе коим ни буди образом держати, и по оным действовати, и иных тому учити, или и без писания таковая богоненавистная делеса творити, или таковыми злыми делами хвалитися, яко мощен он таковая творити; и таковый человек за достоверным свидетельством без всякаго милосердия да сожжется»[356].

Независимо от академических заслуг, любой причастный дьявольского мудрствования не был достоин жалости. Царь Федор был исполнен хворей, и при нем требовалась особая бдительность в отношении бесовских практик.

Он болел, но от правительственных дел не отходил. Небольшие периоды релаксации позволяли Милославским надеяться, что власть их продлится намного дольше. 18 июля 1680 г. царь женился. Причем невесту выбрал сам, вопреки мнению родственников. Ею стала Агафья Семеновна Грушецкая, дочь московского дворянина польского происхождения. Выразительная полька эпатировала публику заморскими нарядами. Она первой из московских цариц стала носить прически, оставляя волосы частично открытыми. Но это продлилось недолго. Менее чем через год она умерла от родовой горячки. Вслед за ней последовал едва родившийся царевич Илья.

Уже 15 февраля 1582 г. Федор Алексеевич женился снова. Его избранницей стала 15-летняя Марфа Матвеевна Апраксина. Но наследника она произвести не успела. Царь преставился 27 апреля того же года. Кажется, что именно Апраксина оказала содействие в снятии обвинений и возвращении из ссылки Матвеева, который в момент смены правителя оказался недалеко от Москвы. Тогда в столице власть взяли сторонники Нарышкиных.

Из претендентов на престол оставалось два брата: Ивану Алексеевичу, родившемуся от царицы Марии (Милославской), было почти четырнадцать, но он был болезненным и плохо видел, а Петру Алексеевичу, родившемуся от царицы Натальи (Нарышкиной), шел десятый год и он блистал здоровьем. Вполне возможно, что самочувствие будущего государя играло второстепенную роль при решении вопроса. Более молодой обеспечивал ближним боярам более длительное время на участие в управлении. В итоге при содействии патриарха выбор пал на Петра, которому немедленно начали приносить присягу. Речь шла о нарушении традиции старшинства, что, понятно, не могло всех устроить, а тем более смирить сторонников Милославских.

При объявлении о выборе Петра некоторые шептали, что «по первенству надлежит быть на царстве государю царевичу Иоанну Алексеевичу». Возвращаясь с похорон царя Федора, его сестра царевна Софья громко говорила о неслучайности скоропостижной смерти брата и своих подозрениях: «Смотрите, люди, как внезапно брат наш Феодор лишен жизни отравой врагами-недоброжелателями!» Слухи о колдовских происках немедленно расползлись по столице. Возмущение подогревали Милославские. Руководил подготовкой бунта И. М. Милославский, но главную роль сыграл велеречивый и харизматичный боярин князь И. А. Хованский, который взял на себя агитацию в стрелецких полках. Основным поводом для восстания стало наказание чародеев, лишивших жизни царя Федора, а также, как говорили, готовящих смерть царевичам.

Утром 15 мая 1682 г. в стрелецкие слободы прискакали подстрекатели и начали кричать, что «Нарышкины царевича Иоанна Алексеевича задушили». Возмущенные «янычары» двинулись на Кремль. Там их на крыльце дворца встретили живые-здоровые царевичи в сопровождении царицы Натальи и Матвеева, который уже успел прибыть в столицу и принял руководство правительством. Но успокоить разъярившуюся толпу уже не удалось. Растерзав Матвеева и некоторых бояр, восставшие ворвались во дворец и устроили погром, навсегда оставив тяжелый осадок в памяти царя – тогда малолетнего царевича Петра. На целых три дня Москва превратилась в кровавую баню бесчинств.

Главными объектами мести стрельцов стали немецкие врачи, лечившие, то есть портившие, царя Федора. Искали «дохтуров Степана жида да Яна», то есть Стефана фон Гадена и Иоганна Гутменша. Оба упоминались в материалах следствия 1676–1677 гг. как конфиденты Матвеева. «Данила-дохтур», так звали Стефана до крещения, был пойман «в нищенцком образе» в Немецкой слободе. У него дома нашли каких-то сушеных «змей», предназначенных определенно для изготовления чародейских микстур. После жестоких пыток он признался, что делал «злое отравное зелье» на «царское пресветлое величество». Его с Гутменшем публично убили, изрубив на куски. В стрелецком «приговоре» было помечено: «А Артемона Матвеева и Данила Дохтура, и Ивана Гутменша, и сына Данилова [побили за то], что они на ваше царьское пресветлое величество злоотравное зелье, меж себя стакався, составливали; и с пытки он Данила в том винился».

Информированный польский агент Станислав Бентковский докладывал потом своему королю, что «изменить царю и дать ему яду думные бояре подговорили Данилу Жида, придворного царского доктора», который измазал отравой нож, которым было разрезано яблоко, подаваемое государю.

Во время погромов выявились также другие причастные колдовству и порче царя Федора. В доме думного дьяка Лариона Ивановича Иванова стрельцами были обнаружены «гадины змеиным подобием». Просвещенный чиновник коллекционировал диковинки, среди которых была эта сушеная каракатица. Делал он это, как заключили восставшие, исключительно для магических экспериментов над государевым здоровьем. Иванов, как и многие другие, был предан смерти[357].

Потом была схвачена московская ведьма Мария Долгая по доносу Евтифея Маркова, который сам был знатоком кудес. Ее тоже подозревали в покушении на царя Федора, но выяснить доподлинно не смогли: она «с пытки на огне умерла».

На фоне масштабной «охоты на ведьм» страну охватила смута. Стрелецкая вольница бесновалась почти полгода. На царство утвердили сразу двух царевичей одновременно при регентстве царевны Софьи. Но вплоть до сентября 1682 г. все вынуждены были считаться со всевластием главы Стрелецкого приказа И. А. Хованского, который в какой-то момент даже подумывал о воцарении. Невероятными усилиями правительству удалось справиться с кризисом. Зарвавшегося временщика арестовали и казнили. Вплоть до 1689 г. установилось зыбкое спокойствие. Противостояние боярских группировок вышло из публичной сферы.

* * *

В правительстве царевны Софьи наиболее влиятельными фигурами были ближний боярин князь В. В. Голицын, возглавивший Посольский приказ, и думный дьяк Ф. Л. Шакловитый, руководивший Стрелецким приказом. Это были доверенные лица регентши, на которых она во всем полагалась. Их сейчас принято называть фаворитами. Про каждого поговаривали, что они имели более близкие внеслужебные связи с Софьей, но, кажется, это только слухи, характерные для любого «бабьего» правления.

В вопросе борьбы с нечистью окружение царевны выступало ортодоксами. Никогда прежде светские власти не применяли столь решительных мер ради правоверия и благочиния. Беспримерные по жестокости репрессии коснулись старообрядцев. С колдунами расправлялись не менее жестоко, но сложная внутриполитическая обстановка вынуждала самих правителей обращаться к услугам специалистов по трансцендентному.

Царевна Софья любила гадать и пользовалась услугами ведьм. Она приглашала и слушала советы польского колдуна Дмитрия Силина, которого держал у себя в келье Заиконоспасского монастыря знаменитый интеллектуал и богослов Сильвестр Медведев. У Медведева также бывал волхв Василий Иконник, который похвалялся знакомством непосредственно с Сатаной. За пять тысяч рублей Иконников обещал наслать на царевича Петра порчу, которая за одну неделю должна была свести его в могилу[358]. Кажется, что контракт заключить не успели.

В просвещенных кругах, вовлеченных в политическую борьбу, более чем серьезно относились к мистическим орудиям. Князь М. М. Щербатов потом писал, что «наипросвещеннейший муж в России, князь Василий Васильевич Голицын, наперсник царевны Софии, гадателей призывал и на месяц смотрел о познании судьбы своей». Сильвестр Медведев давал показания, что боярин сыпал в кушанья царевны приворотную траву, чтоб она его любила – для «прилюбления». А знахаря, который подобрал ему этот сбор, приказал сжечь в бане, чтоб тайну с собой унес. Медведеву об этом говорил иконник Васька Владимиров. На пытке Васька все эти слова подтвердил. В 1689 г. Голицын подал в Земский приказ челобитную, что некий Иван Петров сын Бунаков «вынимал его след», намереваясь испортить. Подозреваемого старательно пытали[359]. Во время крымского похода в 1687 г. Голицын писал коллеге Шакловитому, что обнаружил подметное письмо, обращенное к украинцам, чтоб в мире жили с татарами: «Москва-де вам не верит, и большого вашего хотят убить». «То, чаю, [раз]ведали они по чарованию некоему», – заключал боярин.

Сам Шакловитый регулярно принимал участие в расследовании колдовских дел начиная с 1676 г[360]. Однажды он узнал, что к царевичу Петру постельник Головкин приводил мурзу Ибрагима Долоткозина и некоего татарина Кодоралея, чтоб ворожили на письмах и гадательной книге. Якобы они предсказали, что быть Петру на царстве одному. Долоткозина и Кодоралея схватили, долго пытали, а потом сожгли на их спинах те самые гадательные тексты. Шакловитый всеми силами старался сохранить власть в руках царевны Софьи. Но Петр взрослел, усиливался и вскоре перестал терпеть соправительницу.

* * *

В сентябре 1689 г. все разрешилось. Шакловитый пытался поднять стрельцов против Петра, укрывшегося в Троице-Сергиевой лавре. Ничего не вышло. Софья признала поражение и удалилась в монастырь. Голицына отправили на вечные времена в ссылку на Север, а Шакловитого незамедлительно казнили. Оказалось, что Господь спас царя Петра от дьявольских каверз буквально в последний момент. Назначенное расследование выявило несколько колдовских заговоров.

После переворота 1689 г. стольник Андрей Ильич Безобразов, преклонных лет, был отправлен воеводою в далекую крепость на Терек. Он всеми силами пытался отсрочить эту поездку и задержался в Нижнем Новгороде, откуда стал строить козни против царя Петра. Следствие выяснилось, что Безобразов, ссылаясь с Шакловитым, «умышлял на здоровье» царя и его матери, «злое дело и ожидал смутнаго времени и на бояр и на ближних людей победы и убивства, и для возмущения людей своих посылал в стрелецкие слободы», посылал «по ворожей и по волхвов», чтоб «к нему приводили». По поручению Безобразова, «те ворожеи» «вородили у него на стругу и в Нижнем на подворье на костях и на деньгах и на воде о здоровье» государя «и о бунте и о убивстве на бояр». «Дьявольским навождением» он «сыскал в Нижнем вора волхва Дорошку коновала», которого вместе со сподручным Ивашкой Щербачевым привез в Москву и приказал ворожить на царя, «напустить дьявольски по ветру». 23 декабря 1689 г. специальным указом «воров и богоотступников Андрюшку Безобразова, да человека его Ивашку Щербачева, да волхвов и чародеев нижегородских жителей коновалов Дорошку Прокофьева, Федьку Бобылева, за их воровство и на Их Государское здоровье злой волшебной и богоотметной умысел, по Уложению» приговорили «казнить смертью». Безобразову и Щербачеву отрубили головы, а Прокофьев и Бобылев были «сожжены на болоте в срубе»[361]. Кстати, всех принявших участие в расследовании доносчиков наградили, выдав по сто рублей каждому из конфискованного имущества Безобразова. Но дело на том не закончилось и длилось еще более двух лет, обнаружив корни колдовского заговора во многих других городах от Коломны до Рязани.

В начале 1690 г. донос раскрыл Иуду Болтина, еще одного сподвижника Шакловитого, готовившего чародейское покушение на царя Петра. Желая «испортить государя», Болтин «мотал травы и коренья, где… государей шествие в походы»: «Если бы на то коренье и травы наехали вы, государи, и того бы числа великая скорбь вам, государям, была и от тое болезни не во многие дни кончина была»[362]. Меры к заговорщикам были приняты самые радикальные. Терпеть бесовских прислужников никто не собирался.

Царица Наталья Кирилловна была не менее мнительной женщиной, чем царевна Софья. Тем более что у нее был царственный сын, которому предстояло славное будущее. Она и ее близкие делали все возможное, чтоб его обезопасить. И было от чего. Чем более великий государь правил в России, тем изощреннее были дьявольские искусы на его благополучие. В начале правления Петру Алексеевичу досталось более других. Впоследствии, однако, точность наших сведений сходит, а сам государь, кажется, преобразился и даже подменен был, как некоторые думали.

5. Время волшебников

XVIII в

В XVII в. чуть ли не за каждым политическим конфликтом обнаруживалась магическая подоплека. Колдовские дела выявлялись регулярно. Многие из них сохранились до наших дней. Их не так много, как в Европе в то же время, когда можно говорить о пандемии «охоты на ведьм»: никаких тысяч казненных, но тоже немало. За XVII в. у нас известно ок. 230 колдовских процессов, в которых обвиняемыми проходили ок. 500 человек. Примерно 15 % из них были казнены, 40 % сосланы. В отличие от Европы, в России подавляющее большинство ведунов были мужчинами (75 %). При этом в части политической главной жертвой зачастую служили женщины. У Михаила Федоровича и Алексея Михайловича – их невесты. С воцарением Петра Алексеевича бесы стали смелее. Теперь главной целью их атак стал лично государь[363].

В 1682-м и 1689 гг. колдовство служило важнейшим триггером государственных переворотов. Это привело к тому, что страх чародейства превратился в настоящую фобию в правительственных кругах. Как писал А. С. Лавров, «поток дел о «политическом колдовстве» в конце 1690-х – начале 1700-х гг. буквально захлестнул Преображенский приказ»[364].

Присяга Петру Алексеевичу, как и прежним государям, содержала запрет на порчу и умысел на здоровье самодержца, но это помогало мало. В 1694 г. белозерскому воеводе поступил донос на келаря Кирилловской обители Никифора, который хранит «черные книги» и готовит отвары «з змеиными да с ежевым салом да с кошачьим мозгом да с лягушкиною икрою». Этим он будто собирается испортить царя, смочив его рубашку. Расследование ничего такого не выявило, но дыма без огня не бывает. В том же году на том же Белоозере был найден клочок бумаги с непонятным шифром, причем написан он был на какой-то с виду официальной бумаге, скрепленной печатью с упоминанием царя. По Уложению 1649 г. это могло приравниваться к хулению государева имени. Местный воевода, испугавшись причастности к крамоле, немедленно отправил все в Москву с оправданиями. Документы расследования сохранились. В столице белозерский шифр внимательно изучили и пришли к заключению, что имело место «воровство и чародейство и злые умыслы». Расследование было длительным. Образцы почерка запросили у всех белозерских грамотеев. Впрочем, виновника не нашли[365].

Но это отдаленный регион. Дьявольские козни подбирались к Петру много ближе. Невероятно резонансным было дело Авдотьи Федоровны Волынской, матери кабинет-министра Артемия Петровича Волынского. На нее в мае 1699 г. указала дворовая девка Дунька Якушкина, которая заявила, что «до перваго де Азовскаго похода [1695 г.] по присылкам из Девичья монастыря от царевны Софии Алексеевны» боярыня ходила в Преображенское и вынимала след государя. Землю из этого следа Волынская сдала ведьме Феонии Семеновой, которая должна была сделать «воровской состав», чтоб влить его в любой другой царский след, «и если б де она тот состав в те его государя ступени влила, и он бы государь и тех часов жив не был». Покушение состоялось, но оказалось неудачным, после чего кувшин с зельем знатная дама спрятала на берегу Москвы-реки. Следователи потом выяснили, что Якушкину саму подозревали в колдовстве. Чуть ранее она «испортила» несколько женщин в доме Волынской, за что было сослана в дальние вотчины. И теперь мстила. На пытке она во всем призналась и была казнена.

Однако версия о причастности Волынских к «порче» царя Петра буквально в следующем году возникла опять. С аналогичным доносом в феврале 1700 г. явился в Преображенский приказ другой дворовый, Михаил Ананьин:

«Петрова жена Авдотья [Волынская] еретица, как была вдовою ходила в Преображенское с человеком своим Гришкою Булычовым и вынимала государев след землю, и принесла к себе в дом, и призывала бабу еретицу. И думали, что над тою землею зделать, и положили в кувшин, и та-де земля обратилась кровью, и говорила она, Авдотья, сколко-де скоро на государев след ту землю выльем, столь-де скоро он, государь, живота гонзнет…»[366].

Волынская действительно находилась по первому браку в родстве с близкой комнатной девицей царевны Софьи Анной Жуковой, но уличить чародеев, кажется, не удалось. Дело Михаила Ананьина на этом тексте обрывается.

В 1700–1701 гг. расследовалось обширное дело Анны Монс, любовницы царя Петра, которую якобы поили спиртовой настойкой какой-то травы, «чтоб она по полском посланнике не тосковала». Тому же помогала ее сестра Матрена, которая ворожила, чтоб Анне «быть за государем».

В 1700 г. донос поступил на колдуна Евтифея Маркова, который сам прежде в 1682 г. сдал коллегу Марию Долгую, ворожившую на царя Федора. Чародей водил знакомство с постельницей царевны Софьи Ориной Зайцевой, за что и пострадал. Дознаться о его вине, как и в случае с Марией Долгой, не успели: «тот Евтюшка после 3-х пыток умре».

В 1701 г. расследовали дело о стольнике Никите Борисовиче Пушкине, который «покупал шпанских мух» и «те мухи сушил и тер, и клал в питье и в еству, и хотел государя окормить». И в том же 1701 г. крепостной Илья Ярмасов донес на своего помещика, «что князь Игнатей Волконский у людей Алимпия Срезнева у пяти человек, которых он убил с стрельцами, выняв ис хлебной ямы, высек топором сердца, и хотя неведомо с какими травами составливать водку, и тое водкою хотел портить государя за то, что у него, князя Игнатия, за измену ево велено отписать дворы и животы и поместья и вотчины»[367].

В 1708 г. в Преображенском приказе дознавались о заволоцком воеводе Петре Михайловиче Челищеве, на которого донесли его крепостные, что он имел тетрадь с заговором для ружья, где помечено было также: «буде кто похочет достать царских волос, и как станет бить челом государю, и он, государь, милостив будет»[368]. Расследование об этом умысле на царя было тщательным и продолжительным.

* * *

Петр Алексеевич, как известно, совершал в первые годы правления невероятные для русского царя деяния. В 1697–1698 гг. он отправился в вояж по европейским странам, а в 1716–1717 гг. повторил его. Так далеко от своей земли ни один из русских правителей не уезжал. Любое преодоление границ своей ойкумены – дома, города, страны – это риск попасть во власть чуждых эгрегоров, подвергнуть себя духовной опасности и стать мишенью для чародеев. При возвращении «из-за моря» царя сразу заподозрили в заболевании, подхваченном в дальних странствиях. Он был «очарован», а потому немедленно начал странные реформы и дикие преобразования. Будучи прежде «русским Ангелом» и хранителем страны, Петр предстал «Антихристом, противником Христа», противником традиций и устоев, которые веками берегли его народ. Как писал М. Д. Чулков в своей «Абевеге русских суеверий» (1786 г.): «Раскольники утверждают, что Антихрист воцарился уже мысленно, в то самое время, как началось в Москве исправление книжное, и будто бы Москва есть Вавилон и Антихристова царства престол, и время уже настало второго пришествия Христова, для чего некоторые, зажигая свечу, молятся ночью всегда до пения петухов, ожидая страшного суда; а тогда уже спать ложатся»[369].

К эпохе Петра относится апогей не только светских государственных, но и церковных реформ. Со времен соборов середины XVII в. выделяют неуклонное движение в сторону русского издания «цезарепапизма», когда глава государства фактически был и религиозным лидером. Все это накладывалось на церковный раскол и светские реформы. Их итогом было то, что после 1700 г. перестали выбирать патриарха, а в 1721 г. его заместил Синод. С одной стороны, следствием была особая осторожность в признании фактов веры, например чудес, а с другой стороны, особое внимание к явлениям, нарушающим естественный порядок, например к гаданию.

Сам царь весьма интересовался границами познаваемого, в том числе мира потустороннего. В Сибирском приказе сохранилось дело о донском казаке Емельяне Щадрине, который в 1718 г. заявил, что «знает способ, как победить врагов – пустить под них воду, а сверху туман». Для этого ему требовался камень, который можно найти в вороне, вскармливающем птенцов. Царю доложили об умельце, и он приказал провести эксперимент, на котором сам присутствовал. Ничего не получилось. Казак потом уверял, что «в той науке отвращения от бога не имел и ноне не имеет, и колдовства в той науке и призывания нечистых духов нет». За это его били кнутом и сослали на каторгу на 10 лет[370].

Близкие трону вельможи относились с полным доверием к ситуациям с колдовством. В 1714 г. В. Н. Татищев оказался в ставке фельдмаршала Б. П. Шереметева в Лубнах и стал свидетелем приготовлений к сожжению ведьмы. Под пыткой та призналась в черном искусстве, что могла оборачиваться дымом или сорокой. Шереметев считал, что все корректно, но Татищев почему-то убедил его в подлоге, и колдунью помиловали. Сам историк позднее в ходе своего бракоразводного процесса мотивировал его колдовскими увлечениями супруги. Он утверждал, что будущая жена Анна Васильевна приворожила («очаровала») его с помощью знакомых ведьм («некоторых чародеях или ворожеях»).

* * *

Обратной стороной церковной неопределенности было желание царя и правительства усмирить разгул мистических фантазий, способных повлиять на политику. В условиях постоянной войны это было действительно актуально. Борьба с колдовством превратилась в борьбу с народными предрассудками, неуправляемыми, нерегламентированными, мешающими и отвлекающими от государственных дел.

Так, 7 мая 1715 г. был издан специальный указ против кликуш, согласно которому пытке и наказанию подвергалась сама безумствующая, а не тот, кто навел на нее порчу[371]. Количество бесноватых баб резко сократилось. Затем последовали другие рескрипты, уточняющие вопросы трансцендентного. Царь законодательно отверг мнение, что рождение уродцев связано с дьявольскими кознями и совокуплением с бесом. Соответствующий указ появился в 1718 г.: «Понеже известно есть, что как в человеческой породе, так в зверской и птичье случается, что родятся монстра, то есть уроды, которые всегда во всех государствах собираются для диковинки… Однако ж в таком великом государстве может более быть, но таят невежды, чая, что такие уроды родятся от действа диявольского, чему быть невозможно, ибо един творец всея твари бог, а не диявол, которому ни над каким созданием власти нет; но от повреждения внутреннего, также от страха и мнения матерного во время бремени, как тому есть многие примеры…»[372].

Существование колдовства никто не оспаривал. Распоряжения касались только частных ситуаций и поведенческих правил. Особое значение имел «Артикул воинский», опубликованный 26 апреля 1715 г. и слившийся позднее с «Воинским уставом» 1716 г. В первой же главе в первом параграфе там значилось:

«идолопоклонство, чародейство (чернокнижество) наикрепчайше запрещается, и таким образом, что никоторые из оных отнюдь ни в лагере и нигде инде да не будет допущено и терпимо. И ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижнец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей: оный по состоянию дела в жестком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть»[373].

Эта норма вошла также в «Устав морской», опубликованный 13 апреля 1720 г., а также в проект Нового уложения, который стали рассматривать в том же году. При разработке текста царь использовал шведский военный устав 1683 г., подогнав его под русский законодательный стандарт. Там смерть за колдовство также была предусмотрена.

Иногда видят противоречие этих мер с тем, что в «Духовном регламенте» 1721 г. колдовство не упомянуто. Напротив, говорится про «всяческие суеверия», способные обмануть легковерных. За ними духовенство должно было надзирать и своевременно докладывать. Соответственно, речь о более тщательном расследовании, а не о запрете. Получило распространение представление, что волшебство случается, но очень редко, а управлять им более чем затруднительно; большинство из тех, кто заявляет о способностях к колдовству, – фантазеры.

В «толковании» к «Воинскому уставу» пояснялось, что смертью наказываются только те, кто действительно уличен в связи с дьяволом:

«Наказание сожжения есть обыкновенная казнь чернокнижцам, ежели оный своим чародейством вред кому учинил, или действительно с диаволом обязательство имеет. А ежели ж он чародейством своим никому никакова вреда не учинил и обязательства с сатаною никакова не имеет, то надлежит, по изобретению дела, того наказать другими вышепомянутыми наказаниями, и притом церковным публичным покаянием»[374].

Мера распространялась также на тех, «кто чародея подкупит или к тому склонит, чтоб он кому другому вред учинил» (артикул 2).

Как и прежде, характерная особенность русского законодательства и его отличие от европейских аналогов – определение вины по ущербу, а не по личному убеждению. За душевные качества и совесть казнить смертью не полагалось.

* * *

В период после 1704 г. колдовские следствия фактически исчезли из делопроизводства, но после 1718 г. опять появились. Полагают, что это связано с расследованиями вокруг царевича Алексея, который действительно увлекался гаданием и западноевропейским мистицизмом. Впрочем, все они никогда не приобретали заметной государственной значимости.

В 1718 г. черкашенин Севастьян Кондратьев крикнул «слово и дело» на киевского губернатора князя Д. М. Салтыкова, и его слова подтвердили семь свидетелей. Все они слышали разговоры о том, что этот чиновник гадает у бабы, когда ему ехать ко двору. Со всей очевидностью речь шла о покушении на волю государя.

В следующем году был схвачен астраханский подьячий Григорий Кочергин, у которого нашли «заговорное письмо», включавшее проклятие на самого царя: «Лежит дорога, чрез тое дорогу ледит колода, по той колоде идет сам Сатана, несет кулек песку да ушат воды, песком ружье заряжает, водой ружье заливает, как в ухе сера кипит, так бы в ружье порох кипел, а он бы, оберегатель мой, повсегда бодр был, а монарх наш царь Петр буди проклят, буди проклят, буди проклят». Дело было определенно политическим. Кочергина пытали до пяти раз и приговорили к смерти, которую по именному указу в последний момент заменили вечной каторгой.

В том же 1719 г. беглый рекрут и «разбойник» Леон Федоров донес на курских помещиков Мозалевских, что Антон Мозалевский «ворожит, шепчет и бобами разводит, угадывает верст за тысячею и болши, что делаетца, и знает про государя, когда будет или не будет удача на боях против неприятеля». Этого Мозалевского не нашли, но всех других его однофамильцев арестовали и допрашивали, впрочем, ничего не добившись.

В 1721 г. подьячий Никита Яхонин и рассыльщик Лука Ларионов донесли на Василия Васильева, что тот якобы знает заговор, как царя сделать милостивым и смирным, подобно малому ребенку. После пыток выяснилось, что Васильев только гадал о том, какова будет реакция царя на «ведомости о переписке крестьян», и интересовался возможностью излечения «от порчи» своей жены. Изветчиков сослали на каторгу, а дьяка освободили.

В 1725 г. в Москву из Сум прибыла некая девка Дарья Филиппова, которая заявила в Преображенском приказе, что бежала от побоев жены полковника Кондратьева. Полковница якобы содержит двух баб-ворожеек, которые ворожат не только на дворовых, но и на императора, чтоб был милостив. Тут же выяснилось, что Кондратьев уже сидит в Сенатской конторе по делу Мазепы. Туда же сдали и девку[375].

Все это были единичные случаи. В 1718 г. рассматривалось два колдовских дела, в 1719 г. – три. Небольшой подъем был после учреждения Сената. В 1721 г. шесть процессов, но потом вплоть до 1725 г. не больше пяти в год. Вопросом теперь ведали большей частью власти духовные, что, кажется, привело к смягчению наказаний. Тем не менее до полной победы над бесами было еще далеко.

* * *

При Анне Иоанновне в первые годы правления появился специальный рескрипт, противоречивые формулировки которого вели к ужесточению мер против колдунов. 25 мая 1731 г. Сенат опубликовал именной указ государыни «О наказании за призывание волшебников и о казни таковых обманщиков»: «Понеже известно Ея Императорскому Величеству учинилось, что в России некоторые люди, забыв страх Божий и вечное за злыя дела мучение, показывают себя, будто они волшебства знают и обещаются простым людем чинить всякие способы; чего ради те люди и призывают их к себе в дому и просят их о вспомоществовании в злых своих намерениях, что те мнимые волшебники им обещаются и за то получают себе немалые прибытки, а прельщающиеся на те их душевредные способы возприемлют себе втуне убытки, паче же гнев Божий, а по гражданским правам наказания, а иные по винам и казни; того ради, по указу Ея Императорского Величества, Правительствующий Сенат приказали:

О вышеперечисленном во всей Российской Империи публиковать из Сената печатными указами, дабы впредь никто никаких мнимых волшебников в домы явно и тайно не приводили и к ним в домы не ходили, и на пути о волшебствах разговоров с ними не имели, и никакому душевредному их учению не обучались. А ежели впредь кто гнева Божия не боясь и сего Ея Императорского Величества указу не страшась, станут волшебников к себе призывать, или к ним в домы для каких волшебных способов приходить, или на путях о волшебствах разговоры с ними иметь, и учению их последовать, или какие волшебники учнут собою на вред, или мняще, якобы на пользу кому волшебства чинить: и за то оные обманщики казнены будут смертию, сожжены; а тем, которые для мнимой себе душевредной пользы, станут их требовать, учинено будет жестокое наказанье, биты кнутом, а иные, по важности вин, и смертью казнены будут; а буде означенные обманщики такие богомерзкия дела за собою имеют и вины свои в том объявят сами, без доношения на них от других кого: и оныя вины отпущены им будут без всякого изтязания»[376].

С одной стороны, речь об обманщиках («мнимых волшебниках»), а с другой стороны, само волшебство признается «душевредным» и «богомерзским», эффект от него «мнимый и душевредный». При этом для всех – мнимых и нет – предусмотрена смертная казнь. Документ служит ярким примером просвещенческого двуличия, когда церковные догмы повергать, казалось бы, никто не хочет, но мода требует ставить их под сомнение.

Этот указ был широко растиражирован, и ссылки на него стали обязательными при вынесении приговора. Фактически он дал сигнал к новой кампании против ведьм и кудесников. В период 1732–1740 гг. было расследовано 40 дел, в пятнадцати из которых дана на него ссылка[377]. Однако это стало последней волной колдовских процессов в России.

В 1736 г. в последний раз был сожжен колдун. Его тоже хотели помиловать, но опоздали. Позднее смертная казнь к делам о волшебстве не применялась. При Елизавете Петровне и Екатерине Алексеевне на такие меры действовал мораторий. В указах теперь фигурируют «суеверцы» и «обманщики», которые понимаются «простыми людьми», то есть само колдовство причисляется к сфере понятий низшей социальной страты. У дворян теперь это область шуток и пренебрежения, хотя, конечно, эксцессы случались еще долго.

В 1745 г. в доме дьякона Успенского женского монастыря во Владимире Федора Андреева нашли «приличные к волшебству и заговорные письма, между которыми явилось письмишко на малой бумашке» с заговором на власть. Из еретиков его хотели перевести в колдуны, пытались передать в Тайную канцелярию, но там не приняли – вернули в Синод.

В 1754 г. под подушкой императорской кушетки нашли корешки с намотанными на них волосами. Этот мусор сразу привел к колдовскому процессу, поскольку при дворе Елизаветы Петровны мнительных было еще предостаточно. Но дело ничем не закончилось.

С 1758 г. в Тайной канцелярии расследовали случай камергера Петра Васильевича Салтыкова, который рассыпал по галереям Зимнего дворца чародейские порошки, желая снискать расположение государыни, а также получить уплату карточных долгов и отпуск от двора. Петр Васильевич был представителем высшей элиты страны, старшим сыном генерал-аншефа В. Ф. Салтыкова, бывшего некогда генерал-полицмейстером Санкт-Петербурга, а также братом Сергея Васильевича Салтыкова – первого из фаворитов императрицы Екатерины. Он стал чуть ли не последним в XVIII в. представителем придворных кругов, уличенным в колдовстве ради снискания расположения государыни. Впрочем, сама императрица считала его «потешным» глупцом и высмеивала приверженность «суевериям». Дело продолжало дополняться подробностями вплоть до 1796 г. и составило ок. 1 000 листов. Никакого серьезного наказания Салтыков не понес[378].

* * *

После Петра и при Анне Иоанновне громких процессов больше не было. Эпоха «политического колдовства» ушла. Небольшой всплеск при Елизавете был связан со старорежимными взглядами самой царицы, далекой от новомодных идеалов. Она, как потом записала императрица Екатерина, «верила в чары и колдовство». Доносы о злокозненном волшебстве на здоровье или волю государыни случались весь XVIII век и традиционно рассматривались очень тщательно. Но фактически колдовство перешло в область этнографии.

В 1770 г. императрица Екатерина выпустила указ «О предостережении судей от неправильных следствий и решений по делам о колдовстве и чародействе и о наказании кликуш плетьми яко обманщиц»[379]. Для нее колдуны – «мнимые чародеи», а волшебство – «пустая мечта» и «осязательная ложь». Это, конечно, не был запрет на появление колдовских дел, но все судьи вполне буквально поняли, что любой такой процесс – это необычное исключение. В 1775 г. для расследования подобных «воображаемых» преступлений были созданы так называемые «совестные суды». Если раньше о колдунах могли сыскивать как светские, так и церковные инстанции, то теперь – все туда.

Финалом процесса низведения бесовских козней к шутке стали статьи 224 и 226 в Уставе Благочиния, изданном 8 апреля 1782 г., где декларировалось:

«Подтверждается запрещение колдовства или чародейства или иного подобного обмана, происходящего от суеверия или невежества или мошенничества, и для оного начертание на земле, или курение, или пугание чудовищем, или воздушные или водяные предвещания, или толкования снов, или искание клада, или искание видений, или нашептание на бумагу или траву или питье»[380].

И при всем засилье реформ с просвещенческим пафосом количество колдовских дел в XVIII в. было вполне сопоставимо с XVII в. Подобные процессы слушались в государственных судах вплоть до 1760-х гг. В период с 1700 по 1740 г. А. С. Лавров обнаружил 103 дела о колдовстве, а Т. В. Михайлова для 1741–1801 гг. зафиксировала 127 таковых. Итого – 230 дел. Кроме того, известно 5 епархиальных отчетов о следствиях про волшебство[381]. В целом, за два века – около 500 дел при 900 обвиняемых. Нет, это не волна мракобесия, скорее рябь на бесовском море.

Заключение

Свет Просвещения в апогее мракобесия

«Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня; многие говорят душе моей: “Нет ему спасения в Боге!”. Но Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою. Гласом моим взываю к Господу, и Он слышит меня со святой горы Своей. Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем народам, которые со всех сторон ополчились на меня. Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой! Ибо Ты поражаешь в ланиту всех врагов моих; сокрушаешь зубы нечестивых. От Господа спасение. Над народом Твоим благословение Твое» (Пс. 3).

Завершить рассказ правильно псалмом Давыдовым, чтоб мудрость обточила наш разум. Мы поставили точку в XVIII в., точнее даже, на императоре Петре, но колдовские процессы в России продолжались вплоть до конца XIX в. и даже получили отражение в соответствующих законодательных актах (1842-м, 1845-м, 1885 гг.)[382]. К этому времени они уже были вне политики, за ними утвердился ярлык суеверия. Однако каждому ясно, что терминологические игры лукавы и зачастую путают, скрывают реальное положение дел.

Ведь нет сомнений, что любое цареубийство от бесов. Федор Михайлович Достоевский разъяснял это очень доступно. И называл нечестивцев своим именем – «бесы». Ведь среди убийц императора Павла 12 марта 1801 г. даже православных толком не было. Все организовал остзеец Петер Людвиг фон дер Пален из Курляндии, а непосредственным исполнителем был немец Левин Готлиб фон Беннигсен из Брауншвейга. Еще хуже с убийцами императора Александра (1 марта 1881 г.), которые по рождению числились крещеными, но потом отверглись своей веры. Полностью инфернальным дебошем явилась казнь сатанистами императора Николая 17 июля 1918 г. Они даже не пытались прикрыться благородным лозунгом и общественной пользой – просто уничтожали корень государства, власть в котором захватили попущением Господа. Во всех случаях торжествовали нехристи. Разве могло такое случиться без участия нечисти?

Мы отдаем себе отчет, что тема колдовства необъятна как история дьявольских искусов, а потому ограничили вопрос только случаями политическими, причем лишь осознанными современниками. Охватили их, конечно, тоже не все, а только признанные официально или юридически. За скобками остались многочисленные случаи подозрений и выявленные сквозь позднейший анализ, промыслительно.

В какой-то момент в начале XVIII в. при императоре Петре стало принято замалчивать случаи волшебства, которые, казалось бы, противоречат признанным законам естества. Западноевропейский «свет Просвещения» заставил «Бога» переименовать в «Природу», а «Чудо» в «неопознанное явление». Не стоит с этим бороться. Господу все ведомо. А и нам известно: чем больше тумана, чем меньше четкости, чем хуже видно – тем меньше света, тем больше тьмы, тем ближе апогей мракобесия.

«Спаси, Господи, людей Твоих и благослови все, что принадлежит Тебе. Дай победы на врагов православным христианам, и сохрани силою Креста Твоего тех, среди которых пребываешь Ты».

Сокращения

ААЭ – Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Имп. АН. 4 т. – СПб., 1836.

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. 5 т. СПб., 1841–1842.

БЛДР – Библиотека литературы Древней Руси. 20 т. – СПб., 1997–2020.

ПЛДР – Памятники литературы Древней Руси. XIII век. – М., 1981.

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое: 1649–1825 гг. 45 т. СПб., 1830.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей. 46 т. СПб. – М., 1841–2018 (издание продолжается).

РИБ – Русская историческая библиотека. 39 т. – СПб., 1872–1927.

СГГД – Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. 4 ч. – М., 1813–1828.

ТОДРЛ – Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН.

Библиография

1. Александренко 1911 – Материалы по Смутному времени на Руси XVII в., собранные проф. В. Н. Александренко // Старина и новизна, 14. 1911. С. 185–453; Старина и новизна, 17. 1914. С. 62–103.

2. Алексеев 1991 – Алексеев, Ю. Г. Государь всея Руси. Новосибирск, 1991.

3. Антонов 2009 – Антонов, Д. И. Сюжет о демонах-мучителях в древнерусской книжности и иконографии // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 3 (37). 2009. С. 9–11.

4. Антонов 2011 – Антонов, А. В. Памятники истории русского служилого сословия. – М., 2011.

5. Антонович 1877 – Антонович, В. Б. Колдовство. Документы. Процессы. – СПб., 1877.

6. Аристов 1878 – Аристов, Н. Я. Русские народные предания об исторических лицах и событиях // Труды третьего археологического съезда в России, бывшего в Киеве в августе 1874 года. Т. 1. Киев, 1878. С. 337–343.

7. Афанасьев 1869 – Афанасьев, А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований, в связи с мифологическими сказаниями других родственных народов. 3 т. – М., 1865–1869.

8. Багно 1985 – Багно, В. Е. Договор человека с дьяволом в «Повести о Савве Грудцыне» в европейской литературной традиции // ТОДРЛ, 40. 1985. С. 364–372.

9. Базилевич 1936 – Городские восстания в Московском государстве XVII в. Сборник документов. Составитель и автор вводной статьи и примечаний К. В. Базилевич. – М.-Л., 1936.

10. Бенешевич 1906 – Бенешевич, В. Н. Древнеславянская Кормчая XIV титулов без толкований. Т. 1. – СПб., 1906.

11. Бычкова Бочкарева 1977 – Новые родословные книги XVI в. / подгот. к печати М. Е. Бычкова, З. Н. Бочкарева // Редкие источники по истории России / Под ред. А. А. Новосельского, Л. Н. Пушкарева. Вып. 2. – М., 1977.

12. Болдаков 1896 – Сборник материалов по русской истории начала XVII в. / Перевод, введение и примечания И. М. Болдакова. Издание графа С. Д. Шереметева. – СПб., 1896.

13. Большаков 1971 – Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153 гг.). Публикация О. Г. Большакова, А.Л. Монгайт. – М., 1971.

14. Бошковска 2022 – Бошковска Н. Мир русской женщины XVII столетия. – СПб., 2022.

15. Буганов Корецкий Станиславский 1971 – Буганов, В. И., Корецкий, В. И., Станиславский, А. Л. «Повесть, како отомсти» – памятник ранней публицистики Смутного времени // ТОДРЛ, 28. 1971. С. 231–254.

16. Буссов 1998 – Буссов, К. Московская хроника. 1584–1613 / Перевод И. И. Смирнова // Хроники Смутного времени. – М., 1998. С. 9–162.

17. Вальхаузен 1904 – Учение и хитрость ратного строения пехотных людей / Печат. под наблюдением А. З. Мышлаевского, И. В. Парийского. – СПб., 1904.

18. Вельяминов-Зернов 1863 – Вельяминов-Зернов, В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах. 4 ч. – СПб., 1863–1887.

19. Веселовский 1969 – Веселовский, С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969.

20. Востоков 1887 – Востоков, А. Х. Волшебный камень (из быта начала XVIII в.) // Исторический вестник, 29. 1887. С. 379–383.

21. Гальковский 1916 – Гальковский, Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. 2 т. Харьков, 1916 – М., 1913 (М., 2013).

22. Герберштейн 2008 – Герберштейн, С. Записки о Московии. 2 т. / Под ред. А. Л. Хорошкевич. М., 2008.

23. Геркман 1998 – Геркман, Э. Историческое повествование о важнейших смутах в государстве Русском // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 211–262.

24. ГЛ 1938 – Генрих Латвийский. Хроника Ливонии / Введение, перевод и комментарии С. А. Аннинского. Л., 1938.

25. Голубинский 1901 – Голубинский, Е. Е. История Русской Церкви. Т. 1. Период первый. Киевский или домонгольский. Первая половина тома. Изд. 2-е. М., 1901.

26. Горсей 1990 – Горсей, Дж. Записки о России. XVI – начало XVII в. / Под ред. В. Л. Янина; Перевод и составление А. А. Севастьяновой. М., 1990.

27. Грекулов 1964 – Грекулов, Е. Ф. Православная инквизиция в России. – М., 1964.

28. Гюльденстиерне 1911 – Гюльденстиерне, А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского в Москву. 1602 г. / Пер. Ю. Н. Щербачева // ЧОИДР, 3 (238). 1911. Отд. 2. С. 1–63.

29. ДКУ – Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / Изд. подгот. Я. Н. Щапов. – М., 1976.

30. Дмитриева 1955 – Дмитриева, Р. П. Сказание о князьях владимирских. – М.; Л., 1955.

31. Долгов 2001 – Долгов, В. В. Чудеса и знамения в Древней Руси X – XIII вв. // Исследования по русской истории. Сборник статей к 65-летию профессора И. Я. Фроянова / Отв. редактор В. В. Пузанов. – СПб. – Ижевск, 2001. С. 97–113.

32. Долгов 2007а – Долгов, В. В. Быт и нравы Древней Руси. Миры повседневности XI – XIII в. – М., 2007.

33. Долгов 2007б – Долгов, В. В. Колдуны и ведьмы Древней Руси XII–XIII вв. // Вестник Тюменского государственного университета, 1. 2007. С. 217–223.

34. Домострой 2007 – Домострой / Изд. подгот. В. В. Колесов, В. В. Рождественская. 3-е изд. – СПб., 2007.

35. Есипов 1880 – Есипов, Г. В. Люди старого века. Рассказы из дел Преображенского приказа и Тайной канцелярии. – СПб., 1880.

36. Елассонский 1998 —Елассонский, А. Мемуары из русской истории // Хроники Смутного времени. – М., 1998. С. 163–210.

37. Елеонская 1994 – Елеонская, Е. Н. Сказка, заговор и колдовство в России. – М., 1994.

38. Журавель 1996 – Журавель, О. Д. Сюжет о договоре человека с дьяволом в древнерусской литературе. Новосибирск, 1996.

39. Забелин 1851 – Забелин, И. Е. Сыскные дела о ворожеях и колдуньях при царе Михаиле Федоровиче // Комета. Учено-литературный альманах. Изд. Н. М. Щепкин – М., 1851. С. 469–492.

40. Забелин 1871 – Забелин, И. Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве (XVII век) // Вестник Европы, 1. 1871. С. 5–49, 465–514.

41. Забелин 1992 – Забелин, И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. Новосибирск, 1992 (1-е изд. 1915 г.)

42. Земцов Глазычев 1985 – Земцов, С. М., Глазычев, В. Л. Аристотель Фьораванти. – М., 1985.

43. Зерцалов 1895 – Зерцалов, А. Н. К материалам о ворожбе в Древней Руси. Сыскное дело 1642–1643 гг. о намерении испортить царицу Евдокию Лукьяновну. – М., 1895.

44. Зимин 1982 – Зимин, А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий (Очерки социально-политической истории). – М., 1982.

45. Иванов 1850 – Иванов, П. И. Описание Государственного архива старых дел. – М., 1850.

46. Изборник 1076 – Изборник 1076 года. 2-е изд., перераб. и доп. Под ред. А. М. Молдован; Подгот. изд. М. С. Мушинская, Е. А. Мишина, В. С. Голышенко. Т. 1–2. – М., 2009.

47. Иосиф Волоцкий 2011 – Прп. Иосиф Волоцкий. Просветитель / Под ред. О. А. Платонова. – М., 2011.

48. Каган 1998 – Каган, М. Д. Повесть о кончине царя Михаила Федоровича // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3, ч. 3. – СПб., 1998. С. 138–141.

49. Казакова Лурье 1955 – Казакова, Н. А., Лурье, Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – нач. XVI в. – М.-Л., 1955.

50. Канторович 1990 – Канторович, Я. А. Средневековые процессы о ведьмах. – М., 1990 (1-е изд. 1899 г.).

51. Карамзин 1819 – Карамзин, Н. М. История государства Российского. Т. 6. СПб., 1819.

52. Карамзин 1994 – Карамзин, Н. М. История Государства Российского. Т. 9–10. – М., 1994.

53. Карпов 2008 – Карпов, А. В. Язычество, христианство, двоеверие. Религиозная жизнь Древней Руси в IX–XI веках. – СПб., 2008.

54. Карпозилос 1988 – Карпозилос, А. Рос-Дромиты и проблема похода Олега против Константинополя // Византийский временник, 49. 1988. С. 112–118.

55. Кивельсон 2020 – Кивельсон, В. Магия отчаяния. Моральная экономика колдовства в России XVII века. – СПб., 2020.

56. Кирилл 1900 – Кирилл, архиепископ Иерусалимский. Огласительные и тайноводственные поучения. – М., 1900 [1-е изд. – 1822].

57. Кирпичников 1894 – Кирпичников, А. И. Суждение дьявола против рода человеческого // Памятники древней письменности. Т. 105. – СПб., 1894.

58. Клейн 1913 – Клейн, В. К. Угличское следственное дело о смерти царевича Димитрия 15-го мая 1591 года. Ч. 1. Дипломатическое исследование подлинника; Ч. 2. Фототипическое воспроизведение подлинника и его транскрипция. – М., 1913.

59. Коллинс 1997 – Коллинс, С. Нынешнее состояние России // Утверждение династии. – М., 1997. С. 185–230.

60. Королев Майер Шамин 2009 – Королев, А. А., Майер, И., Шамин, С. М. Сочинение о демонах из архива Посольского приказа: к вопросу о культурных контактах России и Европы в последней трети XVII столетия // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 4 (38). 2009. С. 108–121.

61. Корти 2017 – Корти, М., Делатор или Фон Турн? // Клио, 4 (124). 2017. С. 150–156.

62. Котков Орешников Филиппова 1968 – Московская деловая и бытовая письменность XVII века / Подготовка изд. С. И. Котков, А. С. Орешников, И. С. Филиппова. – М., 1968.

63. Котошихин 1859 – Котошихин, Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. – СПб., 1859.

64. Краинский, 1900 – Краинский, Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явление русской народной жизни. Новгород, 1900.

65. Кром 2000 – Кром, М. М. Челобитная и «запись» Ивана Яганова // Российский дипломатарий, 6. – М., 2000. С. 17–24.

66. Кром 2010 – Кром, М. М. «Вдовствующее царство». Политический кризис в России 30–40-х годов XVI века. – М., 2010.

67. Курбский 2015 – Курбский, А. М. История о делах великого князя московского / Изд. подготовил К.Ю. Ерусалимский. – М., 2015.

68. Кучкин 2003 – Кучкин, В. А. Договорные грамоты московских князей XIV века: внешнеполитические договоры. – М., 2003.

69. Кучкин 2013 – Кучкин, В. А. Московские Рюриковичи (генеалогия и демография) // Исторический вестник, 4 (151). 2013. С. 6–73.

70. Лавров 2000 – Лавров, А. С. Колдовство и религия в России. 1700–1740. – М., 2000.

71. Лавров Морохин 2021 – Лавров, А. С., Морохин, А. В. Ревнители благочестия. Очерки церковной и литературной деятельности. СПб., 2021.

72. Лисейцев Рогожин Эскин 2015 – Лисейцев, Д. В., Рогожин, Н. М., Эскин, Ю. М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв. Словарь-справочник. М.-СПб., 2015.

73. Лихачев 1984 – Слово о полку Игореве / Вступит. ст., ред. текста, досл. и объяснит. пер. с древнерус., примеч. Д. С. Лихачева. – М., 1984.

74. ЛММ 1788 – Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей. Изд. 2-е. М., 1788.

75. Максим Грек 1894 – Сочинения преподобного Максима Грека, изданные при Казанской духовной академии. 3 ч. 2-е изд. – Казань, 1894–1897.

76. Максим Грек 2008 – Прп. Максим Грек. Сочинения. Т. 1 / Отв. ред. Н. В. Синицына. – М., 2008.

77. Максимов 1903 – Максимов, С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. – СПб., 1903.

78. Масса 1997 – Масса, И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. / Перевод А. А. Морозова // О начале войн и смут в Московии. – М., 1997. С. 13–150. [по изд. 1937 г.]

79. Мельников 1898 – Мельников, П. И. (Андрей Печерский). Полное собрание сочинений. Т. 12. – СПб., 1898.

80. Мельникова 1999 – Древняя Русь в свете зарубежных источников / М. В. Бибиков, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон и др. Под ред. Е. А. Мельниковой. – М., 1999.

81. Мильков Симонов 2011 – Мильков, В. В., Симонов, Р. А. Кирик Новгородец: Ученый и мыслитель. – М., 2011.

82. Мирский 1996 – Мирский, М. Б. Медицина России XVI–XIX вв. М., 1996.

83. Михайлова 2010 – Михайлова, И. Б. И здесь сошлись все царства… Очерки по истории государева двора в России XVI в.: повседневная и праздничная культура, семантика этикета и обрядности. – СПб., 2010.

84. Михайлова 2018 – Михайлова, Т. В. От колдуна до шарлатана: колдовские процессы в Российской империи XVIII века (1740–1800). – СПб., 2018.

85. Морозов 1978 – Морозов, С. А. Повесть о смерти Василия III и русские летописи // Теория и практика источниковедения и археографии отечественной истории. Сб. ст. – М., 1978. С. 61–77.

86. Морозов 1979 – Морозов, С. А. Опыт литературоведческого анализа «Повести о болезни и смерти Василия III» // Вопросы источниковедения и историографии истории досоветского периода. Сб. ст. – М., 1979. С. 88–98.

87. Новиков 1788 – Древняя российская вивлиофика, изданная Николаем Новиковым. Изд. 2-е. Ч. VI. – М., 1788

88. Новомбергский 1906 – Новомбергский, Н. Я. Колдовство в Московской Руси XVII столетия // Материалы по истории медицины в России. Т. 3, ч. 1. – СПб., 1906.

89. Новомбергский 1907 – Новомбергский, Н. Я. Материалы по истории медицины в России. Т. 4. – СПб., 1907.

90. Новомбергский 1909 – Новомбергский, Н. Я. Слово и дело Государевы. Т. 2. Материалы. Томск, 1909.

91. НПЛ – Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова. М.-Л., 1950.

92. Олеарий 1906 – Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Пер. А. М. Ловягина. – СПб., 1906.

93. Опарина 2002 – Опарина, Т. А. Неизвестный указ 1653 г. о запрещении колдовства // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 3 (9). 2002. С. 88–91.

94. Опись 1626 года – Опись архива Посольского приказа 1626 года / подгот. В. И. Гальцов под ред. С. О. Шмидта. Ч. 1–2. М., 1977.

95. Павлов 1897 – Павлов, А. С. Номоканон при Большом требнике. – М., 1897. (Ученые записки Императорского Московского университета. Отдел юридический. Вып. 14).

96. Палицын 1955 – Сказание Авраамия Палицына / Подгот. текста и коммент. О. А. Державиной и Е. В. Колосовой. Под ред. Л. В. Черепнина. – М.-Л., 1955.

97. Панченко 1998 – Панченко, А. А. Исследования в области народного православия. Деревенские святые Северо-Запада России. – СПб., 1998.

98. ПВЛ ИЛ – Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод и комментарии О. В. Творогова // БЛДР. Т. 1. – СПб., 1997. С. 62–315, 487–524.

99. ПВЛ ЛЛ – Повесть временных лет / Подгот. текста, пер., ст. и коммент. Д. С. Лихачева; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. 2-е изд., испр. и доп. – СПб., 1999.

100. Переписка 1981 – Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подгот. текста Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. – М., 1981 [1993].

101. Петрей 1997 – Петрей, П. История о великом княжестве Московском / Перевод А. Н. Шемякина // О начале войн и смут в Московии. – М., 1997. С. 151–464. [по изд. 1867 г.]

102. Петрухин 2019 – Петрухин, В. Я. Русь христианская и языческая. Историко-археологические очерки. – СПб., 2019.

103. Пигин 1998 – Пигин, А. В. Из истории русской демонологии XVII века. – СПб., 1998.

104. Пигин 2006 – Пигин, А. В. Видения потустороннего мира в русской рукописной книжности. – СПб., 2006.

105. Покровский 1971 – Покровский, Н. Н. Судные списки Максима Грека и Исака Собаки. – М., 1971.

106. Попов 1869 – Попов, А. Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. – М., 1869.

107. Прыжов 2008 – Прыжов, И. Г. Двадцать шесть московских дур и дураков. – М., 2008.

108. Пчелов 2018 – Пчелов, Е. В. Олег Вещий. Великий викинг Руси. – М., 2018.

109. Райан 2006 – Райан, В. Ф. Баня в полночь. Исторический обзор магии и гаданий в России. – М., 2006.

110. РВ 1820 – Русский временник. М., 1820.

111. Розыскные дела о Шакловитом – Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. 4 т. – СПб., 1884–1893.

112. Рычка 2019 – Рычка, В. М. Вещий Олег в истории и памяти. – СПб., 2019.

113. Рязановский 1915 – Рязановский, Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. – М., 1915.

114. Сапожникова 2001 – Сапожникова, О. С. Слово на перенесение мощей митрополита Филиппа Сергия Шелонина // Книжные центры Древней Руси. Соловецкий монастырь. – СПб., 2001. С. 342–437.

115. Сапунов 1961 – Сапунов, Б. В. Всеслав Полоцкий в «Слове о полку Игореве» // Труды Отдела древнерусской литературы Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР, 17. 1961. С. 75–84.

116. СГ 2015 – Стоглав: Текст. Словоуказатель. – М., 2015.

117. Седельников 1932 – Седельников, А. Д. Рассказ 1490 г. об инквизиции // Труды комиссии по древнерусской литературе Академии Наук, 1. 1932. С. 33–57.

118. Смилянская 2003 – Смилянская, Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. – М., 2003.

119. Смит 1893 – Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России. Со снимками с заглавной страницы английского подлинника 1605 г. и с трех писем Т. Смита / Перевод, введение и примечания И. М. Болдакова; Издание графа С. Д. Шереметева. СПб, 1893.

120. Снегирев 1935 – Снегирев, В. Л. Аристотель Фиораванти и перестройка Московского Кремля. – М., 1935.

121. Соболевский 1899 – Соболевский, А. И. Западное влияние на литературу Московской Руси XV–XVII вв. СПб., 1899.

122. Соборное уложение 1987 – Соборное уложение 1649 года. Текст, комментарии / Подгот. Л. И. Ивиной; коммент. Г. В. Абрамовича, А. Г. Манькова и др. Л., 1987.

123. Соловьев 1856 – Соловьев, С. М. Восточная Европа в XVII веке // Отечественные записки, 11 (CIX). 1856. С. 1–14.

124. Соловьев 1990 – Соловьев, С. М. Сочинения. Кн. V. История России с древнейших времен. Тома 9–10. – М., 1990.

125. Соловьев 1991 – Соловьев, С. М. Сочинения. Кн. VI. История России с древнейших времен. Тома 11–12. – М., 1991.

126. Соловьева 1998 – «Про ведунов и еретиков». Документы по истории Московского царства начала XVII века / Публ. Т. Соловьевой // Источник, 2 (33). 1998. С. 3–10.

127. Сперанский 1908 – Сперанский, М. Н. Из истории отреченных книг. IV. Аристотелевы врата, или Тайная тайных. – М., 1908 (Памятники древней письменности и искусства, 171).

128. СПКБ – Сказания и повести о Куликовской битве / Изд. подгот. Л. А. Дмитриев и О. П. Лихачева. – Л., 1982.

129. Столярова Белоусов 2011 – Столярова, Л. В., Белоусов, П. В. Цена врачебной ошибки конца XV века: смерть от «камчуги» // Исторический журнал, 5. 2011. С. 44–48.

130. Судебники 2015 – Судебники XV–XVI веков / Подгот. текстов Р. Б. Мюллер и Л. В. Черепнин. Под общ. ред. Б. Д. Грекова. СПб., 2015.

131. Тарасов 2020 – Тарасов, А. Е. Ещё раз о символике наказания новгородских еретиков в 1490 г. // «Восстанет цесарь в опустевшей земле»: люди, время и пространство русской истории. К 70-летию проф. Н. С. Борисова. – СПб., 2020. С. 194–206.

132. Таубе Крузе 1922 – Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе / Перевод М. Г. Рогинского // Русский исторический журнал. Кн. 8. – Пг., 1922. С. 8–59.

133. Тихонравов 1863 – Памятники отреченной русской литературы, собраны и изданы Н. С. Тихонравовым. Т. 2. – М., 1863.

134. Топорков 2005 – Топорков, А. Л. Заговоры в русской рукописной традиции XV–XIX вв. История, символика, поэтика. – М., 2005.

135. Топорков 2010 – Русские заговоры из рукописных источников XVII – первой половины XIX в. / Сост., подг. текстов, статьи и коммент. А. Л. Топоркова. – М., 2010.

136. Топорков Турилов 2002 – Отреченное чтение в России XVII–XVIII веков / Отв. ред. А. Л. Топорков, А. А. Турилов. – М., 2002.

137. Труворов 1889 – Труворов, А. Волхвы и ворожеи на Руси в конце XVII в.// Исторический вестник, 6 (июнь). 1889. С. 701–715.

138. Турилов Чернецов 1985 – Турилов, А. А., Чернецов, А. В. Отреченная книга Рафли // ТОДРЛ, 40. 1985. С. 260–344.

139. Ульяновский 2006 – Ульяновский, В. И. Смутное время. М., 2006.

140. Флоря 1985 – Флоря, Б. Н. Из следственного дела Богдана Бельского // Археографический ежегодник за 1985 год. – М., 1987. С. 302–306.

141. Хоруженко 2016 – Хоруженко, О. И. Опыт нового прочтения родословной легенды князей Фоминских-Травиных: сюжет свадебной порчи // Quaestio Rossica, 4. № 3. 2016. P. 175–189.

142. Хрусталёв 2022 – Хрусталёв, Д. Г. Первый русский интеллигент // Русский мир, 6. 2022. С. 12–17.

143. Цветаев 1884 – Цветаев, Д. В. Из истории брачных дел в царской семье Московского периода. – М., 1884.

144. Черепнин 1929 – Черепнин, Л. В. Из истории древнерусского колдовства XVII в. // Этнография, 2 (8). 1929. С. 86–109.

145. Чулков 1786 – Чулков, М. Д. Абевега русских суеверий идолопоклоннических жертвоприношений свадебных простонародных обрядов колдовства, шеманства и проч. – СПб., 1786.

146. Швейковская 2009 – Швейковская, Е. Н. Криминальная драма в Тотемском уезде первой трети XVII в. (К изучению демонологии) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 3 (37). 2009. С. 127.

147. Штаден 2008 – Штаден, Г. Записки о Московии / Под ред. Е. Е. Рычаловского, А. Г. Тюльпина, А. Л. Хорошкевич, Ю. М. Эскина. 2 т. – М., 2008.

148. Юрганов 2020 – Юрганов, А. Л. Убить беса. Путь от Средневековья к Новому времени. 2-е изд. – М., 2020.

149. Якерсон 1988 – Якерсон, С. М. Еврейские инкунабулы. Описание экземпляров, хранящихся в библиотеках Москвы и Ленинграда. – Л., 1988.

150. Dumschat 2006 – Dumschat S. Ausländische Mediziner im Moskauer Rußland. Stuttgart, 2006.

151. Franklin 1986 – Franklin S. The Reception of Byzantine Culture by the Slavs // The 17th International Congress of Byzantine Studies. Major Papers. New Rochelle, New York, 1986. P. 383–397.

152. Kivelson 1997 – Kivelson V. Political Sorcery in Sixteenth-Century Muscovy // Cultural Identity in Muscovy, 1359–1584 / Ed. by A. M. Kleimola and G. D. Lenhoff. Moscow, 1997. P. 267–283.

153. Kivelson 2013 – Kivelson V. Witchcraft Trials in Russia: History and Historiography // Oxford Handbook on Early Modern European Witchcraft / Ed. by B. Levack. Oxford University Press, 2013. P. 355–74.

154. Kivelson Worobec 2020 – Witchcraft in Russia and Ukraine, 1000–1900. A Sourcebook / Ed. by V.A. Kivelson & Ch.D. Worobec. Ithaca & London, 2020.

155. Scot 1584 – Scot R. The Discoverie of Witchcraft. London, 1584.

156. Tirosh-Rothschild 1991 – Tirosh-Rothschild H. Between Worlds. The Life and Thought of Rabbi David ben Judah Messer Leon. N.Y., 1991.

157. Worobec 2001 – Worobec Ch. D. Possessed: Women, Witches, and Demons in Imperial Russia. DeKalb (IL), 2001.

158. Zguta 1977 – Zguta R. Witchcraft Trials in Seventeenth-Century Russia // American Historical Review, 82. No. 5. 1977. P. 1187–1207.

Примечания

1

Кирилл 1900. С. 318–319.

2

Бенешевич 1906. С. 32, 51.

3

Павлов 1897. С. 123–124.

4

Ср. древнеславянский вариант: Бенешевич 1906. С. 471–473.

5

См.: Павлов 1897. С. 125; Бенешевич 1906. С. 274. Ср. правило № 196: Павлов 1897. С. 344.

6

Павлов 1897. С. 126–128.

7

См. древнеславянский перевод: Бенешевич 1906. С. 182–183, 185, 237.

8

Павлов 1897. С. 139–145.

9

Павлов 1897. С. 145–151.

10

Павлов 1897. С. 331.

11

Устав сохранился в десятках изводов, где выражения и их сочетание чуть разнятся: ДКУ. С. 15, 18, 20, 21, 23, 31, 38, 43, 47, 56, 60, 63, 67, 71, 77, 83. См. также: Голубинский 1901. С. 623–624.

12

ДКУ. С. 155–156; РИБ, 6. Стб. 118.

13

ДКУ. С. 89, 97, 102, 105.

14

РИБ, 6. Стб. 4 № 7; С. 7 № 15.

15

РИБ, 6. Стб. 60 № 18.

16

Kivelson 1997.

17

Zguta 1977.

18

Лавров 2000.

19

Максимов 1903.

20

Гальковский 1916. Т. 1–2.

21

Карпов 2008.

22

Петрухин 2019.

23

Долгов 2001; Долгов 2007а; Долгов 2007б.

24

Журавель 1996.

25

См.: Грекулов 1964.

26

Новомбергский 1906.

27

Антонович 1877.

28

Елеонская 1994; Топорков 2005; Топорков 2010. См. также: Топорков Турилов 2002.

29

Юрганов 2020.

30

Кивельсон 2020.

31

Лавров 2000; Смилянская 2003.

32

Worobec 2001.

33

Kivelson Worobec 2020.

34

Райан 2006.

35

ПВЛ ЛЛ, С. 256.

36

ПВЛ ЛЛ, С. 260.

37

ПВЛ ЛЛ, С. 156–157. Ср.: ПВЛ ИЛ, С. 91. Кроме слов «принял это на ум Олег и сказал», которые переводят обычно «запали слова эти в душу Олега, и сказал он», хотя в оригинале «Олег же приим в уме си рече» (ПВЛ ЛЛ, С. 38).

38

См. об этом: Franklin 1986. Р. 386–388; Райан 2006. С. 30; Пчелов 2018. С. 135–136. О фольклорных мотивах см.: Рычка 2019. С. 208–231.

39

ПВЛ ЛЛ, С. 157. Ср.: ПВЛ ИЛ, С. 91–92.

40

Мельникова 1999. С. 115.

41

Карпозилос 1988; Мельникова 1999. С. 115.

42

ПВЛ ЛЛ, С. 304. Ср.: ПВЛ ИЛ, С. 196–197.

43

Лихачев 1984. С. 91, 93.

44

См. про Всеслава: Сапунов 1961.

45

ПВЛ ЛЛ, С. 201.

46

ПВЛ ЛЛ, С. 279.

47

ПВЛ ЛЛ, С. 314.

48

ПВЛ ЛЛ, С. 299.

49

ПВЛ ЛЛ, С. 212.

50

ПВЛ ЛЛ, С. 212.

51

ПВЛ ЛЛ, С. 213.

52

ПВЛ ЛЛ, С. 252.

53

ПВЛ ЛЛ, С. 291.

54

См.: ПВЛ ЛЛ, С. 213–215.

55

Мельников 1898. С. 57–59.

56

Мельников 1898. С. 78–81.

57

Петрухин 2019. С. 385.

58

Прыжов 2008. С. 177; Петрухин 2019. С. 308.

59

ПВЛ ИЛ, С. 222–223.

60

ПВЛ ИЛ, С. 230–231.

61

ПВЛ ИЛ, С. 234–235.

62

ПВЛ ИЛ, С. 228–229.

63

ГЛ 1938. С. 72–73.

64

Изборник 1076. Т. 1. С. 541–542.

65

ПВЛ ИЛ, С. 248–249.

66

Большаков 1971. С. 37.

67

ПСРЛ, 1. С. 514.

68

РИБ, 6. Стб. 91.

69

РИБ, 6. Стб. 95.

70

РИБ, 6. Стб. 99.

71

РИБ, 6. Стб. 100.

72

ПЛДР. С. 451, 453.

73

ПЛДР. С. 453, 455.

74

РИБ, 6. Стб. 274, 283.

75

Там же.

76

Там же. Стб. 275, 284.

77

Там же. Стб. 919.

78

ПСРЛ, 5 (2). С. 36.

79

ПСРЛ, 5 (1). С. 33; 5 (2). С. 119.

80

РИБ, 6. Стб. 266–267.

81

РИБ, 6. Стб. 251.

82

РИБ, 6. Стб. 248.

83

ПСРЛ, 7. С. 209–210; 10. С. 216–217; 25. С. 175–176 и др.

84

Бычкова Бочкарева 1977. С. 165.

85

Кучкин 2003. С. 256; Кучкин 2013. С. 14.

86

ПСРЛ, 22 (1). С. 409–410; РВ 1820. С. 209–210.

87

Хоруженко 2016. С. 181–182.

88

Подробнее см.: Хоруженко 2016. С. 183–184.

89

ПСРЛ, 25. С. 200. Ср.: ПСРЛ, 11. с. 43; 20 (1). С. 200; 23. С. 124.

90

ПСРЛ, 23. С. 151.

91

ПСРЛ, 20. С. 256; 12. С. 62.

92

ПСРЛ, 8. С. 150.

93

См.: Веселовский 1969. С. 450–452.

94

ПСРЛ, 20 (1). С. 345.

95

ПСРЛ, 20. С. 277. Ср.: ПСРЛ, 12. С. 117; 26. С. 222; 28. С. 117. См. также: Панова 2017. С. 53–57.

96

ПСРЛ, 26. С. 222; 28. С. 117. См. также: Маясова 1980. С. 59–60.

97

ПСРЛ, 6. С. 235.

98

Карамзин 1819. С. 194; Вельяминов-Зернов 1863. Ч. 1. С. 89.

99

Dumschat 2006. S. 506.

100

ПСРЛ, 6. С. 235; 20. С. 349.

101

ПСРЛ, 6. С. 237; 20. С. 352. См. также: См.: Снегирев 1935. С. 100–101; Земцов Глазычев 1985. С. 143.

102

ПСРЛ, 28. С. 154. Кратко без имен: ПСРЛ, 6. С. 37.

103

ПСРЛ, 6. С. 239; 20. С. 354–355; 28. С. 154–155, 320. См. также: Столярова Белоусов 2011.

104

О Леоне подробнее с историографией см.: Dumschat 2006. S. 535, 647.

105

См. транскрипцию с иврита: Якерсон 1988. С. 51, 53.

106

ПСРЛ, 6. С. 239; 20. С. 354; 28. С. 154, 320.

107

Tirosh-Rothschild 1991. P. 33.

108

ПСРЛ, 6. С. 236; 20. С. 351; 28. С. 317.

109

НПЛ. С. 420. Ср.: ПСРЛ, 4 (1). С. 436; 30. С. 199.

110

БЛДР, 6. С. 450–459. Подготовка текста, перевод и комментарии Л. А. Дмитриевой.

111

БЛДР, 6. С. 451, 453.

112

НПЛ. С. 35, 224.

113

Мильков Симонов 2011. С. 428, 429.

114

Там же. С. 429. См. также прим. 274 на С. 471.

115

Иосиф Волоцкий 2011. С. 23.

116

ПСРЛ, 6. С. 238; 20. С. 353. Ср.: ПСРЛ, 8. С. 217–218; 12. С. 219–220.

117

Иосиф Волоцкий 2011. С. 29–30.

118

ПСРЛ, 4. С. 528. См. также: ПСРЛ, 4. С. 158–159; 6. С. 279; 8. С. 220; 25. С. 331–332; 26. С. 281; Казакова Лурье 1955. С. 382–385.

119

Казакова Лурье 1955. С. 472, 482; Тарасов 2020.

120

Казакова Лурье 1955. С. 381.

121

Казакова Лурье 1955. С. 126.

122

Казакова Лурье 1955. С. 378.

123

Седельников 1932. С. 49–50.

124

Корти 2017. С. 152. 5–6–7. 23. 34.

125

ПСРЛ, 6. С. 49–50, 244.

126

Казакова Лурье 1955. С. 380–381.

127

Иосиф Волоцкий 2011. С. 29.

128

Казакова Лурье 1955. С. 381.

129

БЛДР, 7. С. 445.

130

Там же.

131

БЛДР, 7. С. 461.

132

Иосиф Волоцкий 2011. С. 33.

133

Курбский 2015. С. 16–17.

134

ПСРЛ, 4. С. 530–531.

135

Курбский 2015. С. 188–189.

136

См.: Зимин 1982. С. 154–158. «Послание» Спиридона-Саввы см.: Дмитриева 1955. С. 159–166.

137

ПСРЛ, 28. С. 331; 24. С. 213; 12. С. 248; 6 (2). С. 356. В этих летописях венчание описано подробно.

138

ПСРЛ, 28. С. 336. Ср.: ПСРЛ, 6 (2). С. 367; 12. С. 255; 20. С. 373; 26. С. 295; 33. С. 134.

139

ПСРЛ, 33. С. 134.

140

Курбский 2015. С. 16–17.

141

См.: Зимин 1982. С. 197–198; Алексеев 1991. С. 206.

142

Герберштейн 2008. Т. 1. С. 71.

143

Курбский 2015. С. 130–132.

144

ПСРЛ, 28. С. 343. Ср.: ПСРЛ, 6 (2). С. 386; 13 (1). С. 11; 20 (1). С. 381; 26. С. 300–301; 33. С. 135.

145

ПСРЛ, 34. С. 9.

146

Герберштейн 2008. Т. 1. С. 70–71.

147

ПСРЛ, 33. С. 134. Ср.: Лурье 1964. С. 452; Зимин 1982. С. 197.

148

Герберштейн 2008. С. 110–123.

149

См.: Михайлова 2010. С. 36–38.

150

АИ, 1. № 13 °C. 192.

151

См.: Максим Грек 1894. Ч. 1. С. 145–170.

152

См. о нём с библиографией: Dumschat 2006. S. 580–581.

153

См.: Максим Грек 1894. Ч. 1. С. 302–386; Максим Грек 2008. С. 255–334, 359–372.

154

Kivelson Worobec 2020. P. 468 n. 10.

155

См.: Покровский 1971. С. 96–100; Kivelson Worobec 2020. P. 34–36.

156

См.: Хрусталёв 2022.

157

Курбский 2015. С. 150–151.

158

Курбский 2015. С. 150–153, 185–186.

159

Морозов 1978; Морозов 1979. Раннюю редакцию памятника см.: ПСРЛ, 6. С. 267–276; 34. С. 17–24; 43. С. 224–232.

160

АИ, 1. № 136 С. 197–198; Кром 2000. С. 24.

161

См.: Кром 2010. С. 111–112.

162

ПСРЛ, 34. С. 29. См.: ПСРЛ, 4 (1). С. 619; 13. С. 453; 20. С. 470; 21. С. 635; 29. С. 51.

163

ПСРЛ, 13. С. 454; 20. С. 470–471; 29. С. 51–52; 34. С. 29–30.

164

ПСРЛ, 21. С. 636.

165

ПСРЛ, 4 (1). С. 620; 13. С. 455; 20. С. 472; 29. С. 54.

166

Жарков 1962. С. 225.

167

ПСРЛ, 13. С. 455–456.

168

ПСРЛ, 13. С. 453; 29. С. 51; 20. С. 470.

169

ПСРЛ, 5 (2). С. 232.

170

Курбский 2015. С. 22–25.

171

СГ 2015. С. 120.

172

СГ 2015. С. 121.

173

СГ 2015. С. 123.

174

СГ 2015. С. 123–124.

175

СГ 2015. С. 170.

176

СГ 2015. С. 227–230.

177

Тихонравов 1863. С. 382–429.

178

См. подробнее: Сперанский 1908; Райан 2006. С. 490–508.

179

Сперанский 1908. С. 131–241; БЛДР, 9. С. 372–423.

180

Казакова Лурье 1955. С. 311.

181

Казакова Лурье 1955. С. 318.

182

Текст по списку XVII–XVIII вв. см.: Турилов Чернецов 1985. С. 290–344.

183

Турилов Чернецов 1985. С. 273, 290.

184

Домострой 2007. С. 101.

185

Домострой 2007. С. 102, 130.

186

АИ, 1. № 154 (II) С. 251–252.

187

РИБ, 6. С. 919.

188

ААЭ, 1. № 244, С. 267.

189

Переписка 1981. С. 30, 140.

190

Переписка 1981. С. 21, 131.

191

Переписка 1981. С. 114, 176.

192

Переписка 1981. С. 109, 171; Курбский 2015. С. 118–119.

193

Курбский 2015. С. 122–123.

194

Курбский 2015. С. 136–137.

195

ААЭ, 1. № 284 С. 329.

196

Курбский 2015. С. 120–121.

197

Штаден 2008. Т. 1. С. 121.

198

Курбский 2015. С. 148–149.

199

Переписка 1981. С. 117, 179.

200

Переписка 1981. С. 7, 119.

201

Переписка 1981. С. 26, 136.

202

Курбский 2015. С. 152–153.

203

Курбский 2015. С. 152–155.

204

Курбский 2015. С. 152–153.

205

Там же.

206

См.: Антонов 2011. С. 214–224.

207

Горсей 1990. С. 74–75.

208

ПСРЛ, 5 (2). С. 262.

209

Таубе Крузе 1922. С. 54.

210

Горсей 1990. С. 74.

211

Горсей 1990. С. 63.

212

Штаден 2008. Т. 1. С. 250–253.

213

См. о Бомелии: Dumschat 2006. S. 121–122, 248, 343–344, 574–576.

214

Сапожникова 2001. С. 393–394.

215

ПСРЛ, 34. С. 192.

216

Карамзин 1994. С. 169.

217

Курбский 2015. С. 48–49.

218

БЛДР, 10. С. 266–267.

219

СПКБ. С. 40–41, 60–61, 95 и др.

220

Scot 1584. P. 50. См. также: Райан 2006. С. 59.

221

См.: Scot 1584. P. 154.

222

Scot 1584. P. 485, 523.

223

Москвитянин, 1. 1844. С. 246–249.

224

Аристов 1878. С. 338–340.

225

Курбский 2015. С. 128–129, 138–139.

226

Курбский 2015. С. 184–185.

227

Горсей 1990. С. 84–85.

228

Мирский 1996. С. 12–13.

229

Лисейцев Рогожин Эскин 2015. С. 33.

230

Горсей 1990. С. 107.

231

ЛММ 1788. С. 18–19.

232

Сохранившиеся материалы следствия см.: Клейн 1913.

233

Петрей 1997. С. 273.

234

Сб. РИО, 137. С. 280–281, 756.

235

Сб. РИО, 137. С. 176–178.

236

Болдаков 1896. С. 62–64, 67.

237

ААЭ, 2. № 1 °C. 58–59.

238

СГГД, 2. № 85 С. 191–194.

239

ААЭ, 2. № 44 С. 102.

240

ААЭ, 2. № 38 С. 94; СГГД, 2. № 91 С. 202.

241

Опись 1626 года. Ч. 1. С. 262.

242

См. о нём: Dumschat 2006. S. 510–511, 610–611, 614.

243

Флоря 1985. С. 305–306.

244

ПСРЛ, 14. С. 55.

245

Буссов 1998. С. 28–29, 47.

246

См.: Флоря 1985. С. 303.

247

См.: ПСРЛ, 14. С. 53–54. Материалы дела о ссылке Романовых опубликованы: АИ, 2. № 38 С. 34–52, № 54 С. 64–66.

248

Буссов 1998. С. 19; Гюльденстиерне 1911. С. 41.См. также: Dumschat 2006. S. 189–190, 235, 239–240, 345, 564, 631–632, 673–674, 688.

249

Мирский 1996. С. 20.

250

Буссов 1998. С. 20.

251

См.: Dumschat 2006. S. 346, 665–666.

252

Александренко 1911. С. 301–302.

253

См. о нём: Dumschat 2006. S. 345–346, 446–453, 690–691.

254

ПСРЛ, 34. С. 198.

255

Dumschat 2006. S. 299–300.

256

Судебники 2015. С. 354, 384.

257

Судебники 2015. С. 368, 474.

258

Судебники 2015. С. 9.

259

Масса 1997. С. 71, 107.

260

Соловьева 1998. См. также: Ульяновский 2006. С. 17–18.

261

Горсей 1990. С. 130.

262

Петрей 1997. С. 290.

263

Масса 1997. С. 68.

264

ПСРЛ, 14. С. 61.

265

Буссов 1998. С. 38.

266

Ульяновский 2006. С. 15–16.

267

Петрей 1997. С. 292.

268

Горсей 1990. С. 107.

269

ПСРЛ, 14. С. 63; Смит 1893. С. 56.

270

ПСРЛ, 5 (2). С. 265.

271

Елассонский 1998. С. 177; Ульяновский 2006. С. 82–83.

272

Попов 1869. С. 227; РИБ, 13. Стб. 37.

273

Попов 1869. С. 219–220; РИБ, 13. Стб. 16–17.

274

Масса 1997. С. 80.

275

Буссов 1998. С. 50.

276

ПСРЛ, 5 (2). С. 265–266.

277

Геркман 1998. С. 219–220; Масса 1997. С. 100. См. также: Ульяновский 2006. С. 371.

278

РИБ, 13. Стб. 55–56, 164, 818–819. Ср.: Попов 1869. С. 237, 272; ДАИ, 2. № 76 С. 195; Буганов Корецкий Станиславский 1971. С. 248–249.

279

РИБ, 13. Стб. 819.

280

Масса 1997. С. 100.

281

ААЭ, 2. № 67 С. 153.

282

Иван Тимофеев 1951. С. 84–85, 254–255.

283

Масса 1997. С. 124.

284

РИБ, 13. С. 60.

285

Петрей 1997. С. 314–315.

286

Масса 1997. С. 124.

287

Петрей 1997. С. 315.

288

ПСРЛ, 14. С. 69. См.: РИБ, 13. Стб. 58–61, 167–168, 750, 829–831; Буганов Корецкий Станиславский 1971. С. 250.

289

См.: Ульяновский 2006. С. 375–378.

290

Попов 1869. С. 314.

291

Буссов 1998. С. 98.

292

Петрей 1997. С. 179.

293

Буссов 1998. С. 107. Ср.: Петрей 1997. С. 339.

294

АИ, 2. № 66, С. 82–83.

295

ПСРЛ, 14. С. 59.

296

РИБ, 9. С. 516–520.

297

Грекулов 1964. С. 32.

298

Черепнин 1929. С. 100–101.

299

Олеарий 1906. С. 180–181.

300

Соловьев 1856. С. 10.

301

Черепнин 1929. С. 96; Новомбергский 1906. С. 102.

302

Новомбергский 1906. С. XV, 33.

303

Новомбергский 1906. С. 67.

304

Черепнин, 1929. С. 98; Новомбергский 1906. С. XXV, 11–21.

305

Новомбергский 1906. С. XIX–XX, 53–63.

306

Новомбергский 1906. С. XXI, 77–78.

307

Новомбергский 1906. С. VI–VIII, 63–73.

308

Новомбергский 1906. С. 51; Черепнин 1929. С. 95–97.

309

ААЭ, 2. С. 283.

310

Соловьев 1990. С. 311.

311

См.: Забелин 1992. С. 113–122.

312

ПСРЛ, 31. С. 159.

313

Забелин 1851. С. 477–481. См. также: Канторович 1990. С. 168–170; Забелин 1992. С. 419–423.

314

См.: Забелин 1851. С. 481–492; Новомбергский 1906. С. XI–XIV, 112–134; Котков Орешников Филиппова 1968. С. 235–250.

315

См.: Зерцалов 1895; Котков Орешников Филиппова 1968. № 18 С. 254–277.

316

Цветаев 1884. С. 102; Каган 1998.

317

РИБ, 10. С. 315–319.

318

Котошихин 1859. С. 6.

319

Коллинс 1997. С. 191.

320

Коллинс 1997. С. 219. Ср.: Там же. С. 191.

321

Забелин 1992. С. 125.

322

ААЭ, 4. № 18 С. 31.

323

Коллинс 1997. С. 219.

324

Там же.

325

Базилевич 1936. С. 55.

326

Забелин 1871. С. 35.

327

Лавров Морохин 2021. С. 126.

328

Иванов 1850. С. 296–299. Ср.: АИ, 4. № 35 С. 124–126; Новомбергский 1906. С. VIII–IX, 76–77.

329

Соборное уложение 1987. С. 19, 20.

330

ПСЗ, 1. № 431 [441] С. 795–796.

331

Новомбергский 1906. С. VI–VIII, 63–73.

332

Новомбергский 1906. С. IX, 78–80; Опарина 2002. С. 90–91.

333

Сборник Новгородского общества любителей древности. Вып. 8. Новгород, 1916. С. 93.

334

Новомбергский 1906. С. IX–X, 94.

335

Кивельсон 2020. С. 168, 207–208, 277, 364.

336

Черепнин 1929. С. 97.

337

Смилянская 2003. С. 75; Кивельсон 2020. С. 286, 380.

338

ААЭ, 3. № 176 С. 259.

339

Черепнин 1929. С. 97.

340

ПСЗ, 1. № 442.

341

Соловьев 1991. С. 270.

342

Соловьев 1991. С. 262–264.

343

Соболевский 1899. 69–83, 137–140; Кирпичников 1894.

344

Wallhausen J.J. Kriegskunst zu Fuß. Oppenheim, 1615. Второе изд.: Leerwardein, 1630. См. также: Соболевский 1899. С. 54–55.

345

Вальхаузен 1904. С. 27.

346

Королев Майер Шамин 2009.

347

Пигин 2006. С. 36, 39, 93, 125; Антонов 2009.

348

Опубликовано: БЛДР, 15. С. 44–58. См. также: Багно 1985.

349

Опубликовано: Пигин 1998. С. 177–195. См. также: Юрганов 2020.

350

Швейковская 2009.

351

Забелин 1992. С. 126–127.

352

Бошковска 2022. С. 402.

353

Новомбергский 1906. С. X, XXX–XXXI, 92, 107–108; Кивельсон 2020. С. 199, 210, 322, 385.

354

Бошковска 2022. С. 413.

355

См.: Козляков 2022. С. 277–281; Кивельсон 2020. С. 247–249, 251.

356

Новиков 1788. С. 415–417.

357

См.: Восстание в Москве 1682 года. Сборник документов. М., 1976. С. 40.

358

Афанасьев 1869. Т. 3. С. 648–649; Труворов 1889. С. 713–714.

359

Соловьев 1856. С. 10.

360

Новомбергский 1906. С. 108, 109, 111.

361

ПСЗ, 3. № 1362 С. 48–52. См. также: Розыскные дела о Шакловитом. Т. 2. СПб., 1885. С. 1–32, 275–316; Труворов 1889; Кивельсон 2020. С. 289–291.

362

Черепнин 1929. С. 96–97.

363

См.: Лавров 2000; Кивельсон 2020. С. 15.

364

Лавров 2000. С. 332.

365

Кивельсон 2020. С. 171, 234–237, 382.

366

Новомбергский 1907. С. 631–633; Новомбергский 1909. С. 17–19; Лавров 2000. С. 332–333; Смилянская 2003. С. 148–149.

367

Лавров 2000. С. 331, 334–336; Смилянская 2003. С. 150.

368

Новомбергский 1907. С. 714.

369

Чулков 1786. С. 5–6.

370

Востоков 1887; Смилянская 2003. С. 156–157.

371

ПСЗ, 5. № 2096. См. также: Лавров 2000. С. 376–393; Кивельсон 2020. С. 408; Kivelson Worobec 2020. P. 134.

372

ПСЗ, 5. № 3159.

373

ПСЗ, 5. С. 320–321. См. также: Лавров 2000. С. 347–349.

374

ПСЗ, 5. С. 321

375

Смилянская 2003. С. 150–151.

376

ПСЗ, 8. № 5761 С. 465–466.

377

Лавров 2000. С. 364.

378

Смилянская 2003. С. 48–51, 53–68, 153–154.

379

ПСЗ, 19. № 13427.

380

ПСЗ, 21. № 15379.

381

Михайлова 2018. С. 15, 117.

382

См.: Kivelson Worobec 2020. P. 156.

Content

Денис Хрусталёв
Колдовство на Руси
Политическая история от Крещения до «Антихриста»

Введение. Колдовство как политика

1. Время волхвов X–XIV вв

2. Время ведьм XV–XVI вв

3. Время чародеев XVI–XVII вв

4. Время колдунов XVII в

5. Время волшебников XVIII в

Заключение Свет Просвещения в апогее мракобесия

Сокращения

Библиография

Примечания