Моника Спивак

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

Между мифом и судьбой

© М. Л. Спивак, 2023,

© И. Дик, дизайн обложки, 2023,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

При подготовке издания использовались иллюстрации из следующих собраний:

© Р. Герра (Франция), илл., 2023

© Государственный музей А. С. Пушкина (ГМП), илл., 2023

© Государственный музей истории русской литературы имени В. И. Даля (ГЛМ), илл., 2023

© Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока, илл., 2023

© Российский архив литературы и искусства (РГАЛИ), илл., 2023

© Государственная Третьяковская галерея (Москва), 2023

© Дагестанский музей изобразительных искусств им. П. С. Гамзатовой (Махачкала), 2023

© Российская государственная библиотека (РГБ), илл., 2023

© Российская национальная библиотека (РНБ), илл., 2023

© Rudolf Steiner Nachlaßverwaltung (Dornach), илл., 2023

Art Institute of Chicago,

Galleria degli Uffizi (Флоренция),

Musée des Beaux-Arts de la Ville de Paris, Musée du Louvre (Париж),

National Gallery of Art (Вашингтон),

National Gallery of Victoria (Мельбурн),

Schloss Charlottenburg (Берлин).

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В книге рассматривается мифотворчество Андрея Белого, исследуются его автобиографические практики и стратегии, начиная с первого выступления на литературной сцене (начало 1900‐х) и заканчивая поздними попытками сохранить при советской власти свою жизнь, лицо, место в литературе. Эта книга в какой-то степени продолжает мою прошлую монографию «Андрей Белый — мистик и советский писатель» (М.: РГГУ, 2006; второе издание — 2020). Вместе они составляют своего рода дилогию.

Меня по-прежнему интересует Белый в его духовных взлетах и мелких слабостях, Белый — маститый писатель и Белый — смешной, часто нелепый человек, Белый-символист и Белый-антропософ, Белый, начинающий литературную карьеру в эпоху Серебряного века, и «поздний» Белый, завершающий жизненный путь в эпоху сталинизма. Он предстает здесь и как лидер московских младосимволистов, радикально изменивший и приспособивший к веянию времени миф о золотом руне, и как мистик, пытающийся внедрить в общественное сознание идеи своего учителя Р. Штейнера; как идеолог группы «Скифы» и издательства «Алконост»; как адепт высокодуховной эвритмии и любитель разнузданного фокстрота.

Анализ творчества, жизнетворчества и мифотворчества Белого базируется как на хрестоматийно известных текстах, так и на архивных материалах. Исследуется обширный корпус рисунков Белого. Привлекается широкий исторический и литературный контекст. В поле зрения попадают А. А. Блок, К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, Эллис, П. П. Перцов и многие-многие другие. Предпринимается попытка разобраться в «судьбоносных» конфликтах Белого: ссора с Ивановым-Разумником, разрыв отношений с Э. К. Метнером, бунт против западной антропософии, трагедия разрыва с женой Асей Тургеневой. Особое внимание уделено отражению и мифологизации образа Андрея Белого в сознании современников (М. И. Цветаева, О. Э. Мандельштам и др.).

В первой главе Андрей Белый выступает вождем и главным мифологом кружка «аргонавтов», ставшего в 1900‐е настоящей лабораторией для выработки символистского миропонимания, языка, терминологии. Однако древнегреческий миф о путешествии героев-аргонавтов за золотым руном был Белым существенно переосмыслен. «Аргонавты»-символисты восприняли миф о Язоне и его спутниках как солярный миф, их путешествие стало не плаванием, но полетом, а корабль «Арго» трансформировался в крылатый летательный аппарат. В книге выявляются неожиданные источники этого основного жизнетворческого мифа московских символистов. Так, оказывается, что он восходит не к книгам по древнегреческой истории и культуре, а к работам Ф. Ницше. Из Ницше, прежде всего из его «Веселой науки», перешло в лексикон символистов и само слово «аргонавты», и сопряженные с ним термины-символы. Обнаруживается, что образ Солнечного града, лежащий в основе аргонавтической утопии Белого и активно используемый им на протяжении всей жизни, восходит не к трактату Т. Кампанеллы «Civitas solis», а к статье о Кампанелле, написанной другом семьи, известным социологом М. М. Ковалевским и опубликованной в журнале «Вопросы философии и психологии». Также оказывается, что устойчивое выражение «дети Солнца», используемое Белым и Бальмонтом в стихотворных манифестах 1900‐х, перешло к ним из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского и «Семейного вопроса» В. В. Розанова. В главе прослеживается использование мифа об аргонавтах у предшественников, современников и последователей Белого: И. А. Гончарова, И. С. Тургенева, В. Я. Брюсова, С. А. Соколова, А. А. Блока, Эллиса, О. Э. Мандельштама и др.

В трех следующих главах Белый предстает эзотерическим учеником основателя антропософии Рудольфа Штейнера.

Во второй главе рассматриваются взгляды Штейнера на евангельскую историю и их влияние на творчество Белого, особенно ценившего его лекции о Христе и визионерском «Пятом Евангелии». С опорой на христологию Штейнера выявляется эзотерический смысл, который писатель вкладывал в очень им любимое и многократно им цитировавшееся изречение апостола Павла (из Второго послания к коринфянам): «Письмо, написанное в сердцах наших».

В главе «Жесты оккультных угроз…» обнаруживается одна из базовых фобий Белого — боязнь, что его сглазят… Этот страх преследовал писателя на протяжении всей жизни и особенно обострился в Дорнахе, когда он серьезно занимался оккультной практикой и переживал глубокий личностный кризис. Из писем, мемуарной прозы и дневников следует, что к сфере «сглаза» Белый относил и трудности в творческой работе, и осложнения в отношениях с друзьями и возлюбленными. Однако чисто биографический страх «сглаза» писатель инкорпорировал в сложную систему представлений о мире как об арене борьбы оккультных сил зла с силами добра (стихи 1900‐х, автобиографическая проза, роман «Москва»). С этой точки зрения он рассматривал судьбу отдельного человека (прежде всего свою), судьбы России, Европы, человечества.

Четвертая глава («Вырастить в себе цветок нового Слова…») посвящена анализу выдвинутой Белым в 1917–1919 годах программы созидания новой культуры. Как известно, после возвращения из Дорнаха в Россию он вступил в литературную группу «Скифы», сформировавшуюся вокруг Иванова-Разумника, и опубликовал ряд произведений, претендующих на роль «скифских» манифестов. Сопоставление его прозы и публицистики того времени с интимными записями периода антропософского ученичества у Штейнера доказывает, что в основе провозглашенной им новой «теории слова» (напоминающей теорию формалистов) лежит личный оккультный опыт. Так, например, источником основного предложения Белого-теоретика о том, что в настоящий момент «нужен подвиг молчания», оказываются конкретные упражнения, практиковавшиеся антропософами-эзотериками, к числу которых принадлежал и Белый.

Попытки сделать рупором антропософских идей издательство «Алконост», выпустившее в послереволюционные годы большинство книг Блока и Белого, будут анализироваться в следующей, пятой главе. Однако проблематика ее значительно шире.

В связи с названием издательства рассматривается «бытование» райских птиц (Сирин, Алконост, Гамаюн) в народной культуре и в культуре русского модернизма (поэзия и изобразительное искусство). Особое значение придается мифотворчеству В. М. Васнецова, автора знаменитых полотен «Сирин и Алконост», «Гамаюн — птица вещая», прослеживается их влияние на иконографические и характерологические особенности «птицедев» в последующей традиции. В центре внимания — семантика заглавия издательства (почему именно «Алконост»?), символика издательской марки, разработанной Юрием Анненковым, и ее эволюция, история создания журнала «Записки мечтателей». В последнем разделе главы анализируются экзотические эскизы, предложенные Белым для обложки «Записок мечтателей», устанавливается их антропософский и визионерский характер. На первый, поверхностный взгляд, между всем известной обложкой «Записок мечтателей», нарисованной знаменитым художником А. Я. Головиным в стилистике модернизма, и эскизами Андрея Белого мало общего. Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что все основные идеи Белого были использованы Головиным при создании своего художественного шедевра. В этой главе пересматривается давно сложившаяся концепция, согласно которой основную роль в «Алконосте» играл Блок. Получается, что не Блок, а Белый выступал в роли основного идеолога как самого издательства, так и выпускавшегося при издательстве журнала.

В шестой главе («Я был своим собственным кризисом…») рассматривается самый тяжелый период жизни писателя — берлинский (1921–1923). Именно тогда от Белого ушла жена Ася Тургенева, и эта личная трагедия определила и его мировосприятие, и эпатажное поведение, в деталях описанное многочисленными мемуаристами. Прежде всего им запомнился подвыпивший Белый, отчаянно выплясывающий фокстрот и другие модные танцы в берлинских кафе. Танец и эвритмия рассматриваются в книге как проявления, соответственно, плотского и духовного начал. Миф о «танцующем Белом», сложившийся в воспоминаниях потрясенных этим зрелищем очевидцев, сопоставляется с реалиями его берлинского танца.

В этой же главе рассказывается про отношения Белого с Михаилом Бауэром, немецким мистиком, главным эзотерическим учеником Штейнера. Он, как считал Белый, тайно покровительствовал ему и духовно поддерживал и в Дорнахе в 1915–1916 годы, и в Берлине, помогая справиться с кризисом в личной жизни и в отношении к западной антропософии. Публикуется пространное исповедальное письмо Белого Михаилу Бауэру (1922), в котором он с предельной откровенностью рассказывает про трагедию разрыва с женой и выстраивает концепцию «русского пути», осмысленного сквозь призму песенного цикла Ф. Шуберта «Зимнее странствие».

Завершает главу раздел, посвященный очерку Марины Цветаевой «Пленный дух». Именно на период берлинской эмиграции пришлось ее наиболее интенсивное общение с Белым. В центре внимания — сравнение Белого в очерке с персонажем повести Герберта Уэллса «Чудесное посещение». На это произведение английского писателя как на один из основных источников для конструирования образа Белого Цветаева прямо указывала: «Вспомним бедного уэльсовского ангела, который в земном бытовом окружении был просто непристоен!». Однако это указание ранее исследователями игнорировалось.

В главе «Андрей Белый в Советской России» рассматриваются попытки писателя одновременно подстроиться под требования новой идеологии и сохранить верность прежним идеалам. По архивным материалам реконструируются выпавшие из поля зрения исследователей важные сюжеты из жизни Белого — истории его «поздних» взаимоотношений с близкими друзьями: с Э. К. Метнером (неудавшаяся попытка примирения) и с Ивановым-Разумником (окончательный разрыв отношений). Отношения Белого с издателем, критиком и искусствоведом П. П. Перцовым, также рассматривающиеся в этой главе, вообще ускользнули от внимания исследователей. До последнего времени считалось, что их общение закончилось в 1900‐е, однако, как выяснилось, оно возобновилось в середине 1920‐х, когда Белый поселился в подмосковном Кучине, а Перцов стал его частым гостем и собеседником. Тогда Белый работал над фундаментальным историософским трактатом «История становления самосознающей души», а Перцов — над «Пневматологией» («Диадологией»), не менее фундаментальным трудом, призванным объяснить основные принципы мироздания. Философский диалог двух символистов, вынужденных в условиях Советской России писать в стол свои итоговые сочинения, позволяет говорить как о творческом взаимовлиянии, так и о новой странице в истории русского символизма. В качестве приложения публикуется фрагмент из пространного послания Белого Перцову, в котором он «на пальцах», для непосвященных разъясняет ту антропософскую терминологию, без которой вообще невозможно понять его позднее творчество (например, физическое, эфирное, астральное тела, душа ощущающая, рассуждающая и самосознающая).

В этой главе также приоткрывается дверь в творческую лабораторию писателя: рассматривается миф об Андрее Белом — фанатичном собирателе коктебельских «камушков», сложившийся в 1924 году и распространяемый многочисленными свидетелями его «несерьезного» увлечения; показывается, как собирание «камушков» Белый превратил из сезонного хобби в творческий метод поздней прозы (роман «Москва»).

В следующей главе прослеживается история и незавидная судьба дневников Андрея Белого. Действительно, подлинных дневников сохранилось мало, большая их часть считается утраченной. При этом у Белого множество упоминаний о том, почему он в разное время обращался к ведению дневников разных типов (дневников интимных и творческих, дневников «внешней жизни» и жизни внутренней). Собранные воедино, эти сведения показывают, что Белый вел дневники большую часть жизни. Все они лежат в основе его произведений, причем как стилизованных под дневники, так и, на первый взгляд, не имеющих к дневникам прямого отношения.

Последняя глава — «Посмертная мифология и реальность в цикле О. Э. Мандельштама „Памяти Андрея Белого“». В ней предлагается новый взгляд на текстологию стихов Мандельштама (с привлечением неучтенных списков) и доказывается, что состав цикла должен быть расширен за счет тех стихотворений, которые Мандельштам планировал читать на вечерах памяти Белого (сейчас они входят в состав «Восьмистиший», а тогда, в 1934 году, назывались «Воспоминаниями», что следует понимать как навеянные воспоминаниями о Белом). Здесь же дается подробный реальный комментарий, проясняющий — с опорой на «фабулу похорон» и свидетельства мемуаристов — «темные» образы в стихах Мандельштама. Также выявляется актуальный идеологический подтекст цикла: полемика с негативными оценками личности и творчества Белого в статьях-предисловиях Л. Б. Каменева, оскорбивших писателя и возмутивших его друзей.

Завершается книга возвращением к аргонавтическому мифу Андрея Белого, использованному и переосмысленному Мандельштамом в стихах, написанных на его смерть.

Эта монография не появилась бы на свет без помощи моих друзей и коллег, которым я выражаю глубочайшую благодарность за советы, подсказки, ответы на мучившие меня вопросы и вообще за глобальную поддержку моего начинания: В. М. Введенская, А. В. Геворкян, Е. В. Глухова, О. И. Киянская, А. В. Лавров, С. М. Мисочник, Е. В. Наседкина, М. П. Одесский, А. Л. Соболев, Х. Хаслер и многие-многие другие. Я особенно благодарю моих соавторов, разрешивших поместить в этой книге плоды наших общих трудов — Елену Наседкину (раздел об Э. К. Метнере), Михаила Одесского (разделы о Дж. Уистлере и П. П. Перцове), Хенрику Шталь (перевод письма Белого Михаилу Бауэру). Отдельно хотелось бы поблагодарить Рене Герра, позволившего воспроизвести уникальный раскрашенный вариант марки издательства «Алконост» из своей коллекции, и те организации, которые любезно предоставили для публикации иллюстративный материал из своих собраний: Государственный музей А. С. Пушкина (ГМП), Государственный музей истории русской литературы имени В. И. Даля (ГЛМ), Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока, Российский архив литературы и искусства (РГАЛИ), Российскую государственную библиотеку (РГБ), Российскую национальную библиотеку (РНБ), дорнахский архив «Наследие Р. Штейнера» (Rudolf Steiner Nachlaßverwaltung).

Чувство глубочайшей признательности я испытываю к Владимиру Владимировичу Нехотину (1960–2022), моему душевному другу и коллеге, моему постоянному, любимому редактору и помощнику в издательских делах. Это чувство смешано с болью и скорбью. Володя Нехотин, редактор и этого сочинения, умер, когда книга уже версталась, и мне безумно жаль, что он не увидит результат нашего общего труда и вдохновения.

Все сделанные полужирным шрифтом выделения, помимо особо оговоренных случаев, принадлежат автору книги.

Приятного и, надеюсь, полезного прочтения.

Моника Спивак

I. Миф об аргонавтах (1900‐е): источники и трансформации

1. «СКВОЗЬ НИЦШЕ ЗА ЗОЛОТЫМ РУНОМ!!»

О СТРАННОСТЯХ АРГОНАВТИЧЕСКОГО МИФА

Андрей Белый вошел в историю символизма как певец «Золотого Руна», создатель аргонавтического мифа московского символизма и лидер кружка «аргонавтов», собиравшегося у него на квартире в 1900‐е годы[1]. Однако прежде чем говорить о вкладе Белого в литературную топику Серебряного века, стоит отметить, что всем известный древнегреческий миф о героях, отправившихся на корабле «Арго» в долгое плавание за шкурой волшебного барана, которую надо было по заданию царя Пелия привезти в Элладу, уже имел свои традиции бытования в русской литературе и публицистике XIX–XX веков. Белый их, несомненно, учитывал и от них отталкивался.

1.1. Аргонавтический фон: червонцы и прически

Образ золотого руна употреблялся в сниженном контексте — как метафорическое обозначение богатства и материальных благ. Так, например, в популярном романе В. В. Крестовского «Петербургские трущобы» (1867) золотым руном называется легкая добыча карточных аферистов, уверенных в том, что они нашли состоятельного, но простодушного партнера по игре («Компания <…> была в восторге и оставалась в полном убеждении, что нашла для себя в симбирском помещике Язоново золотое руно»), или же лакомое наследство («Родственники со стороны покойной княгини <…> вступились за скудные остатки огромного некогда состояния <…>, и золотое руно баронессы фон Деринг перестало существовать для ее всепоглощающего кармана»[2]). Сквозь призму иронично поданного сюжета о поисках золотого руна описывает Крестовский и стиль жизни «известных камелий»:

Какая-нибудь Клеманс или Берта пользуется покровительством какого-нибудь златорогого барана. Шкура и шерсть этого барана служат для нее в некотором роде руном Язоновым, и потому Берта сорит себе деньгами напропалую, кидает их зря, туда и сюда, направо и налево, и справедливо думает, что колхидское дно неисчерпаемо и создано, дабы удовлетворять каждому минутному ее капризу и взбалмошной прихоти. Но вдруг какими-нибудь судьбами златоносный источник иссякает: либо Язон находит Медею, либо руно подверглось чересчур уж неумеренной стрижке — и вот бедный цветок без запаху остается без всякой поливки: Берта сидит на бобах.

Хорошо, если вместо златорогого барана подвернется на выручку златорогий бык либо златохвостый боров, — Берта спасена и снова сорит себе деньгами.

Но если не наклевывается ни одно из подходящих животных — положение Берты через несколько времени становится критическим до трагизма[3].

В аналогичном значении золотое руно и его искатели-аргонавты появляются в судебной публицистике — например, в рассказе известного адвоката А. Ф. Кони о том, как ему пришлось участвовать в разбирательстве запутанного дела о наследстве:

<…> к этому имуществу тянулись жадные руки целой компании искателей Золотого Руна, своего рода аргонавтов <…>. Приговор петербургских присяжных вызвал в Петербурге ропот и шумные толки, искусно подогреваемые и питаемые материальным разочарованием аргонавтов[4].

С золотым руном иногда сравнивалась прическа. Так, «пышных волос золотое руно» украшает в стихотворении Л. А. Мея «Фринэ» (1855) знаменитую афинскую гетеру, натурщицу Праксителя:

К самой окраине мыса она подошла; не внимая

Шепоту ближней толпы, развязала ремни у сандалий;

Пышных волос золотое руно до земли распустила;

Перевязь персей и пояс лилейной рукой разрешила;

Сбросила ризы с себя и, лицом повернувшись к народу,

Медленно, словно заря, погрузилась в лазурную воду[5].

А в рассказе И. С. Тургенева «Пунин и Бабурин» (1874) сравнение с золотым руном возникает при юмористическом описании ранее богатой, но утраченной шевелюры:

Пунин был совершенно лыс; ни одного волосика не виднелось на заостренном его черепе, покрытом гладкой и белой кожей. <…>

— Что? — сказал он наконец. — Не правда ли, настоящее яйцо? <…> а какие были волосы! Золотое руно, подобное тому, за которым аргонавты переплывали морские пучины[6].

И, конечно же, с аргонавтами, плывущими за золотым руном, ассоциировали себя путешественники, отправлявшиеся в дальние страны. Так, например, «новым аргонавтом», стремящимся «по безднам за золотым руном в недоступную Колхиду», представлял себя в очерках «Фрегат „Паллада“» И. А. Гончаров, участвовавший в 1852–1855 годах (в качестве секретаря вице-адмирала Е. В. Путятина) в военно-морской экспедиции, побывавшей в Англии, Африке, Китае, Японии:

Жизнь моя как-то раздвоилась, или как будто мне дали вдруг две жизни, отвели квартиру в двух мирах. В одном я — скромный чиновник, в форменном фраке, робеющий перед начальническим взглядом, боящийся простуды, заключенный в четырех стенах с несколькими десятками похожих друг на друга лиц, вицмундиров. В другом я — новый аргонавт, в соломенной шляпе, в белой льняной куртке, может быть с табачной жвачкой во рту, стремящийся по безднам за золотым руном в недоступную Колхиду, меняющий ежемесячно климаты, небеса, моря, государства. Там я редактор докладов, отношений и предписаний; здесь — певец, хотя ex officio, похода. Как пережить эту другую жизнь, сделаться гражданином другого мира? Как заменить робость чиновника и апатию русского литератора энергиею мореходца, изнеженность горожанина — загрубелостью матроса? Мне не дано ни других костей, ни новых нерв. А тут вдруг от прогулок в Петергоф и Парголово шагнуть к экватору, оттуда к пределам Южного полюса, от Южного к Северному, переплыть четыре океана, окружить пять материков и мечтать воротиться… <…> Скорей же, скорей в путь! Поэзия дальних странствий исчезает не по дням, а по часам. Мы, может быть, последние путешественники, в смысле аргонавтов: на нас еще, по возвращении, взглянут с участием и завистью[7].

Все названные выше и устоявшиеся в русском культурном сознании трактовки образов аргонавтического мифа встречаются и в творчестве Андрея Белого.

Так, например, в стихотворении «Золотое Руно» (1903) солнечные блики на поверхности сравниваются с блеском золотых монет высокой пробы:

И на море от солнца

золотые дрожат языки.

Всюду отблеск червонца

среди всплесков тоски[8].

То же сравнение переходит в рассказ «Световая сказка» (1903), в котором «после дождя лужи сияли червонцами» и наивные дети-солнцепоклонники чувствовали себя золотодобытчиками. Правда, устойчивую связь золотого руна с богатством Белый переосмысляет, трансформируя материальные ценности в ценности духовного порядка:

Я предлагал собирать горстями золотую водицу и уносить домой. Но золото убегало, и когда приносили домой солнечность, она оказывалась мутной грязью, за которую нас бранили[9].

Эстетизацию прически, уподобляемой золотому руну, Белый издевательски высмеивает. Так в романе «Москва под ударом» (1926) разоблачается злодей Мандро, спрятавшийся под личиной светского щеголя Луи Дюпердри:

А Луи Дюпердри в своей темно-зеленой визитке с растягом, оглаженный, зеленоногий, на дам загляденье, с румянчиком нежным искусственных кремовых щек, уж не волос — руно завитое, руно золотое крутил, вздернув кончик такой завитой эспаньолки; и губки слагал он, как будто целуя продушенный воздух «Свободной Эстетики» (Москва. С. 205).

Не преминул Белый обратиться и к буквалистской трактовке аргонавтической образности — при описании отдыха в Грузии в 1927 году. Сравнивая в книге «Ветер с Кавказа» (1928) свою поездку в Колхиду с путешествием аргонавтов, он придает поэтический ореол и сакральный смысл реальному путешествию, отсылая читателя к своим юношеским чаяниям как к предчувствиям будущего:

Детский стих, «Аргонавты» («искатели новых путей»), четверть века назад мной написанный, лозунгом был; был кружок «Аргонавтов», еще молодых символистов; мы верили, что аргонавты причалят в страну «Золотого Руна»; двадцать лет плыли мы по идейным течениям, вдоль островов, очень многих редакций, нигде не задерживаясь, потому что мы плыли вперед и не верили в тихие пристани; но не приплыли, рассеялись к пристаням; я же — приплыл; мы — приплыли, мой спутник и я, — в страну древнюю, в пламенную Колхиду; руна мы не ищем; «руно» — знак всего обновленного мира; но странно, в потопной стране, я нашел свой ландшафт.

Наш Арго, наш Арго,

Готовясь лететь,

Золотыми крылами забил.

<…> вместо руна золотого мы ищем хорошеньких камушков; они — дороже руна; их орнамент открыл перспективу серьезных исканий; «Вперед, поворачивай Арго». Колхида, — лишь веха[10].

Однако эти случаи использования образа золотого руна в русле устоявшейся традиции можно назвать скорее ситуативными и факультативными, даже случайными. Напротив того, на фоне прежних трактовок аргонавтического мифа новаторство Белого, превратившего золотое руно в эмблему нового литературного течения, выглядит особенно наглядно.

Видимо, ближайшим предшественником московских «аргонавтов» может быть назван, да и то с оговорками, Николай Минский[11], вложивший в уста героя поэмы «Холодные слова» (1895) следующую речь:

Я грезил, будто я моряк,

Владелец яхты быстроходной,

Нас несколько друзей. И вот

Из южных стран, из теплых вод

На север едем мы холодный,

Туда, где Полюс спит во льдах,

С руном серебряным в руках.

Туда, гонимы жаждой правды,

Летим, дней новых Аргонавты.

Пустынен путь наш и тяжел.

На месте солнца — отблеск снега,

Да незакатно блещет Вега

И не скрывается Орел[12].

Это, безусловно, следует учитывать, однако, как отмечено С. В. Сапожковым в примечаниях к поэме, «неизвестно, повлиял ли непосредственно на Белого <…> образ „дней новых Аргонавтов“ из поэмы Минского»[13]. К тому же пафос Минского с его апологией «„серебряного“ мертвенного цвета» и «смерти в качестве очистительной и освобождающей дух силы» был Белому чужд. С другой стороны, свойственный юному Белому культ Фридриха Ницше, во многом вдохновившего его на аргонавтическое мифотворчество, был бесконечно чужд Минскому[14].

Мифотворчество московских символистов подробно рассмотрено в работах А. В. Лаврова[15]. Однако нам представляется возможным вернуться к вопросу об особенностях трактовки и трансформации древнегреческого мифа Белым-«аргонавтом» и об источниках, из которых он черпал вдохновение, идеи и образы.

1.2. «Барана мы не искали…»: кружок «аргонавтов»

Молодежь, собиравшаяся в гостиной арбатской квартиры Бугаевых, превратилась в кружок «аргонавтов» в октябре 1903-го, после того как Белый выступил перед ними с докладом «Символизм как миропонимание». Об этом он пишет в «Ракурсе к дневнику»:

Читаю свой реферат «Символизм, как миропонимание» у себя. Он ложится в основу лозунга, провозглашенного Эллисом: «Мы — символисты-аргонавты, ищущие „Золотого Руна“ (в пику Брюсову); Эллис провозглашает меня лидером; образуются у меня наши аргонавтические, весьма бурные воскресенья; <…>. Собрания бурные, многочисленные, по 25 человек; ряд дебатов, прений, чтение стихов; все эти собрания — с октября: с места в карьер; <…> задание — связать противоречивость в целое аргонавтических исканий <…>» (РД. С. 347–348).

В мемуарах о создании кружка говорится так:

<…> я написал стихотворение под заглавием «Золотое Руно», назвав солнце руном; Эллис, прицепившись к нему, назвал нас «аргонавтами»; «аргонавты» не имели никакой организации; в «аргонавтах» ходил тот, кто становился нам близок, часто и не подозревая, что он «аргонавт» <…> (НВ. С. 123).

Оба названных программных произведения — статья «Символизм как миропонимание» и стихотворение «Золотое Руно» — Белый написал летом 1903-го. Стихотворение вошло в текст статьи, опубликованной в 1904 году в журнале «Мир искусства», так что и зачитаны они, очевидно, были вместе. Тем же летом сочинены почти все стихи сборника «Золото в лазури», чуть позже, зимой 1903-го, — рассказ «Световая сказка» и — в начале 1904-го — лирический отрывок в прозе «Аргонавты», сюжет которого восходит к пафосному письму Белого Э. К. Метнеру от 19 апреля 1903 года:

Мое желание солнца все усиливается. Мне хочется ринуться сквозь черную пустоту, поплыть сквозь океан безвременья; но как мне осилить пустоту? <…> построю себе солнечный корабль — Арго. Я — хочу стать аргонавтом. И не я. Многие хотят. Они не знают, а это — так.

Теперь в заливе ожидания стоит флотилия солнечных броненосцев. Аргонавты ринутся к солнцу. Нужны были всякие отчаяния, чтобы разбить их маленькие кумиры, но зато отчаяние обратило их к Солнцу. Они запросились к нему. Они измыслили немыслимое. Они подстерегли златотканные солнечные лучи, протянувшиеся к ним сквозь миллионный хаос пустоты, <…> они нарезали листы золотой ткани, употребив ее на обшивку своих крылатых желаний. Получились солнечные корабли, излучающие молниезарные струи. Флотилия таких кораблей стоит теперь в нашем тихом заливе, чтобы с первым попутным ветром устремиться сквозь ужас за золотым руном. Сами они заковали свои черные контуры в золотую кольчугу. Сияющие латники ходят теперь среди людей, возбуждая то насмешки, то страх, то благоговение. Это рыцари ордена Золотого Руна. Их щит — солнце. <…> Это все аргонавты. Они полетят к солнцу. Но вот они взошли на свои корабли. Солнечный порыв зажег озеро. Распластанные золотые языки лижут торчащие из воды камни. На носу Арго стоит сияющий латник и трубит отъезд в рог возврата. Чей-то корабль ринулся. Распластанные крылья корабля очертили сияющий зигзаг и ушли ввысь от любопытных взоров. Вот еще. И еще. И все улетели. <…> Путь их далек… Помолимся за них: ведь и мы собираемся вслед за ними. Будем же собирать солнечность, чтобы построить свои корабли! (Белый — Метнер. Т. 1. С. 244–245).

А «едва ли не первая интерпретация „аргонавтического“ мифа <…>, который своей образной формой идеально соответствовал дерзновенным и предельно неконкретным, неопределенным мистико-жизнетворческим чаяниям»[16] московских символистов, содержится в более раннем (от 26 марта 1903 года) письме Белого тому же адресату:

Кстати: я и один молодой человек (Л. Л. Кобылинский) собираемся учредить некоторое негласное общество (союз) во имя Ницше — союз «Аргонавтов»: цель экзотерическая — изучение литературы, посвящ<енной> Шопенгауэру и Ницше, а также и их самих; цель эзотерическая — путешествие сквозь Ницше в надежде отыскать золотое руно <…> — чувствуете Вы, что звучит в этом сочетании слов, произнесенном в XX столетии русскими студентами, — аргонавты сквозь Ницше за золотым руном!! <…> для других это уплывание за черту горизонта, которое я хочу предпринять, будет казаться гибелью, но пусть знают и то, что в то время, когда парус утонет за горизонтом для взора береговых жителей, он все еще продолжает бороться с волнами, плывя… к неведомому богу… (Белый — Метнер. Т. 1. С. 218).

Тем самым мифология аргонавтизма сформировалась за полгода до того, как было объявлено о собраниях кружка. Поясняя в «Начале века» смысл выбранного названия, Белый указывал, что «кружок <…>, выросший совершенно естественно», «Эллис назвал кружком „аргонавтов“ <…>, приурочив к древнему мифу, повествующему о путешествии на корабле „Арго“ группы героев в мифическую страну (по предположению, в Колхиду): за золотым руном <…>» (НВ. С. 123).

Отсылка к знакомому каждому гимназисту древнегреческому мифу об аргонавтах кажется очевидной. Однако Белый несколько лукавил. Ведь древнегреческий миф под его пером уже к моменту создания кружка претерпел весьма существенную трансформацию. Парируя в мемуарах критику в свой адрес и обвинения в мистицизме, Белый писал:

Если б мы были мистиками в том смысле, в каком нас изображали потом, а не… «и диалектиками», надо было бы видеть в нашем юношеском кружке «Арго» материалистическую эмпирику и ждать, что мы, наняв барку в Одессе, поплывем к устью реки Риона за отыскиванием пресловутого барана; все знали: барана мы не искали и в Кутаис не ездили, а сидели в Москве <…> (НРДС. С. 45).

Главный семантический сдвиг Белый акцентировал в «Начале века»: «<…> я написал стихотворение под заглавием „Золотое Руно“, назвав солнце руном <…>» (НВ. С. 123). Именно замена шкуры барана (руна) солнцем легла в основу символистского мифа:

Солнце село. Рыданий

полон крик альбатросов:

«Дети солнца, вновь холод бесстрастья!

Закатилось оно —

золотое, старинное счастье —

золотое руно!»[17];

<…> огненным шаром

блистать

выплывает

руно

золотое,

искрясь[18];

<…> построю себе солнечный корабль — Арго. Я — хочу стать аргонавтом. <…> Аргонавты ринутся к солнцу (Белый — Метнер. Т. 1. С. 244)[19];

Сотрудниками моими будут аргонавты, а знаменем — Солнце. Популярным изложением основ солнечности зажгу я сердца[20].

Эта замена привела к полной реструктуризации прежнего сюжета[21]. Греческие герои плывут за золотым руном, потому что хотят забрать шкуру барана и привезти ее в Элладу. Герои Белого понимают плавание за руном как движение вслед за солнцем и по направлению к солнцу:

Летим к горизонту: там занавес красный

сквозит беззакатностью вечного дня.

Скорей к горизонту! Там занавес красный

весь соткан из грез и огня[22];

Зовет за собою

старик аргонавт <…>:

«За солнцем, за солнцем, свободу любя,

умчимся в эфир

голубой!..»[23];

К морю спускался седобородый рослый старик. Его кудри метались. Это был великий писатель, отправлявшийся за Солнцем, как аргонавт за руном[24].

Древнегреческое руно находится хоть и очень далеко, но все же в определенной точке земного пространства (Колхида). Руно-солнце Белого — вне земной географии, оно ведь небесное светило, которое манит, исчезает (закатывается) и вновь является, что вызывает в душах аргонавтов драматические переживания:

Горячее солнце — кольцо золотое —

твой контур, вонзившийся в тучу, погас.

Горячее солнце — кольцо золотое —

ушло в неизвестность от нас[25].

В древнегреческом мифе путь к руну долог, но все же заканчивается выполнением поставленной задачи. Путешествие аргонавтов Белого — это «путь к невозможному» (так озаглавлено одно из программных стихотворений «Золота в лазури»). В нем важно экзистенциальное стремление к возвышенному и недостижимому идеалу:

Не вздыхай… Позабудь…

Мы летим к невозможному рядом.

<…>

Глуше вопли зимы.

Дальше хаос туманный…

Это к Вечности мы

полетели желанной[26].

Изменилась и причина, заставившая аргонавтов пуститься в путь. Если греческие герои выполняют поставленное перед ними Пелием задание, то герои Белого действуют в силу внутренней потребности света, из‐за присущей их природе устремленности к будущему, из‐за, можно сказать, врожденной тяги к идеальному и вечному:

Солнцем сердце зажжено.

Солнце — к вечному стремительность.

Солнце — вечное окно

в золотую ослепительность[27];

О Солнце мечтали дети Солнца[28];

Мое желание солнца все усиливается. Мне хочется ринуться сквозь черную пустоту <…> построю себе солнечный корабль — Арго. Я — хочу стать аргонавтом (Белый — Метнер. Т. 1. С. 244)[29].

Цель древнегреческих аргонавтов — не только привезти золотое руно, но и самим вернуться домой. Цель аргонавтов-символистов противоположна. Они стремятся покинуть грешную землю навсегда, чтобы обрести новую, идеальную родину, которая и есть — Солнце. Потому аргонавты ощущают и именуют себя «детьми Солнца»:

Поют о Солнцах дети Солнца, отыскивают в очах друг у друга солнечные знаки безвременья и называют жизнью эти поиски светов. <…> Среди минут мелькают образы, и все несется в полете жизни. Дети Солнца сквозь бездонную тьму хотят ринуться к Солнцу[30];

И огненное сердце мое, как ракета, помчалось сквозь хаос небытия к Солнцу, на далекую родину[31].

И наконец самое, на наш взгляд, главное. Превратив золотое руно из бараньей шкуры в небесное светило, Белый изменил траекторию движения аргонавтов. Если они плывут по морским просторам, то не в Колхиду, но исключительно «за черту горизонта» (Белый — Метнер. Т. 1. С. 218)[32]. Однако чаще они вообще не плывут, а летят по воздуху, вверх, в небо[33], в «голубеющий бархат эфира» («Бальмонту»)[34]:

«За солнцем, за солнцем, свободу любя,

умчимся в эфир

голубой!..»[35];

Летим к горизонту: там занавес красный

сквозит беззакатностью вечного дня.

Скорей к горизонту! Там занавес красный,

весь соткан из грез и огня[36].

Вследствие этого корабль «Арго», предназначенный для того, чтобы перенести символистов-мечтателей к солнцу, оказывается не мореходным судном, но летательным аппаратом. «Арго» — крылатый корабль, и отправляется он в путь не из морской гавани, а, к примеру, с вершины горы:

Все небо в рубинах.

Шар солнца почил.

Все небо в рубинах

над нами.

На горных вершинах

наш Арго,

наш Арго,

готовясь лететь, золотыми крылами

забил[37];

Крылатый Арго ринется к Солнцу сквозь мировое пространство[38];

Арго взмахнул крылами. Арго помчался в голубую вышину[39].

1.3. «Аргонавты идеала»: Андрей Белый — Фридрих Ницше — Семен Франк

Подобная трансформация древнегреческого мифа в миф московских символистов была обусловлена не столько безудержной фантазией юного Белого, сколько кругом его актуального чтения. Из кумиров того времени особенно сильно на создание аргонавтического мифа повлиял Ницше[40]. На это сам Белый указывал в уже цитировавшемся выше письме Метнеру от 26 марта 1903 года:

<…> собираемся учредить некоторое негласное общество (союз) во имя Ницше — союз аргонавтов <…>; цель эзотерическая — путешествие сквозь Ницше в надежде отыскать золотое руно <…> — чувствуете Вы, что звучит в этом сочетании слов, произнесенном в XX столетии русскими студентами, — аргонавты сквозь Ницше за золотым руном!! (Белый — Метнер. Т. 1. С. 218)

Увлечение Ницше Белый датирует рубежом XIX и XX веков: «<…> Ницше влечет меня все сильней и сильней; „Заратустра“ производит теперь лишь головокружительное впечатление (я и прежде читал его, но он не действовал)», — вспоминает он декабрь 1899‐го (МБ. С. 53). В записи за январь — март 1900 года Белый отмечает влияние Ницше на стиль своей первой симфонии и подчеркивает, что Ницше для него «в то время — недосягаемое совершенство». В 1901‐м происходит знакомство Белого с Эллисом, «сходящим с ума при чтении Ницше» (МБ. С. 61; март). «Вторичным увлечением Ницше» ознаменован 1902 год: «<…> я впервые читаю „Заратустру“ в подлиннике; и — упиваюсь ритмами его» (МБ. С. 77; июнь — август).

В «Ракурсе к дневнику» Белый называет конкретные произведения, им прочитанные: «Читаю с бешеным увлечением Ницше („Происхожд<ение> трагедии“, „Заратустру“, „По ту сторону добра и зла“, „Веселую науку“, „Странник и его тень“)» (РД. С. 333; декабрь 1899); «Продолжаю углубляться в Ницше. <…> Пристально изучаю книгу Шестова, посвященную проблеме зла у Толстого и Ницше» (РД. С. 334; март 1900); «Продолжающееся увлечение и чтение Ницше <…>» (РД. С. 334; май 1900); «<…> новый, пристальный пробег по сочинениям Ницше („Генеалогия морали“, „Против Вагнера“, „Помрачение кумиров“ и т. д.)» (РД. С. 336; сентябрь 1900); «<…> новый вспых увлечения Ницше: пристально перечитываю „Also sprach Zarathustra“ (по-немецки)» (РД. С. 343; май 1902), «Новый интерес к Ницше» (РД. С. 344; октябрь 1902).

Из перечисленных Белым книг особого внимания заслуживают «Так говорил Заратустра»[41] и «Веселая наука»[42]. Именно из «Веселой науки», как отмечено А. В. Лавровым, позаимствовал Белый само слово «аргонавты» в актуальном для молодых символистов смысле[43]. Ницше называет так новых людей «еще недосказанного будущего», «чья душа жаждет пережить в полном объеме все те ценности и желания, которые до сих пор были у людей, и объехать все берега этого идеального „средиземноморья“», желающих «почерпнуть знания из приключений своего собственного опыта, как <…> люди, завоевывающие и открывающие идеалы»[44]:

И теперь после того, как мы, аргонавты идеала, были в дороге, <…> несмотря на довольно частые кораблекрушения <…> мы как бы в награду за все перенесенное имеем перед собой еще неоткрытую землю, границ которой еще никто не осмотрел, которая лежит за пределами всех стран и уголков идеала, известных нам до настоящего момента <…>. Перед нами другой идеал, удивительный, искушающий, полный всяких опасностей идеал <…> — идеал духа <…>[45].

В «Веселой науке» Ницше использует выражение «аргонавты идеала» в весьма значимой конечной позиции: перед эпилогом последней, пятой книги. Тем самым весь ход предшествующих размышлений о новых людях приводит автора к выводу о том, что они и есть аргонавты.

Привлечь внимание Белого к этому определению могла не только сама книга Ницше, но и ее разбор в статье С. Л. Франка «Фр. Ницше и этика „любви к дальнему“», где анализируется «совершенно своеобразный смысл ницшевского аристократизма», в котором «„знать“ и противопоставляемая ей „чернь“ <…> суть не социально-политические, а лишь моральные категории»[46]. Для пояснения своей мысли Франк цитирует слова Заратустры:

«Знать» Заратустры — это избранные люди совсем иного рода:

«О мои братья, я освящаю и заповедую вам новую знать…

Не откуда вы происходите, а куда вы идете, да будет впредь вашею честью. Ваша воля и ваша нога, стремящаяся вперед, за пределы вас самих, — это да будет вашею новою честью!..

О мои братья, не назад должна смотреть ваша знать, а вперед! Изгнанниками должны вы быть из страны отцов и матерей ваших.

Страну детей ваших должны вы любить: эта любовь да будет вашею новою знатностью!»[47]

Потом переходит к обобщению, составленному из монтажа цитат:

«Знать» — это все те, кто перерос окружающую среду, кто разорвал связь с «страной отцов своих» и стремится к «стране своих детей», кто освящен любовью к дальнему и смело идет вперед, «расточая великую душу» и распространяя, как дар, свое влияние на людей. Знать — это герои, «высшие люди», которые, «подобно высоко парящему соколу, озираются вниз на толкотню серых маленьких волн и воль и душ» и стремятся к образу сверхчеловека, предвозвестниками которого на земле они являются[48].

И наконец, заключает:

Это — карлейлевские «герои» или, как Ницше их называет <…>, аргонавты идеала. Только моральная оценка их отличается у Ницше от того значения, которое приписывала им русская социологическая теория[49].

Статья Франка, содержащая близкие Белому-«аргонавту» идеи, была опубликована в знаменитом сборнике «Проблемы идеализма» (1902). В записи за март 1905‐го Белый отмечает: «Возвращаюсь к изучению „Проблем идеализма“» (РД. С. 358). Это дает основание предположить, что первое знакомство со сборником, а значит, и со статьей Франка, в которой упомянуты ницшевские «аргонавты идеала», произошло ранее — как раз когда аргонавтический миф создавался.

Возможно, под воздействием этого образа и сам Ницше стал видеться Белому «аргонавтом идеала», потерпевшим крушение. «Ведь казался же Ницше безумцем, между тем он был только уплывшим <…>», — писал он Метнеру 19 апреля 1903 года (Белый — Метнер. Т. 1. С. 219). Как «аргонавта идеала» представляет Белый Ницше в статье «Символизм как миропонимание», чтение которой в октябре 1903‐го в гостиной Бугаевых дало основание назвать собравшихся «аргонавтами»:

Тогда, быть может, приблизятся горизонты ницшевских видений, которых сам он не мог достигнуть. Он слишком вынес перед этим. Слишком длинен был его путь. Он мог только усталый прийти к берегу моря и созерцать в блаженном оцепенении, как заревые отсветы туч несутся в вечернем потоке лучезарных смарагдов. Он мог лишь мечтать на закате, что это — ладьи огненного золота, на которых следует уплыть: «О, душа моя, изобильна и тяжела стоишь ты теперь, виноградное дерево с темно-золотистыми гроздьями, придавленная своим счастьем. Смотри, я сам улыбаюсь, — пока по тихим тоскующим морям не понесется челнок, золотое чудо» («Заратустра»)[50].

Вообще, значительная часть статьи Белого «Символизм как миропонимание» посвящена осмыслению в аргонавтическом ключе жизненного пути Ницше и его уроков:

Уплыл ли Ницше в голубом море? Нет его на нашем горизонте. Наша связь с ним оборвана. Но и мы на берегу, а золотая ладья еще плещется у ног. Мы должны сесть в нее и уплыть. Мы должны плыть и тонуть в лазури[51].

Если образ аргонавта встречается у Ницше лишь один раз, то корабли, плывущие к мечте и идеалу, — многократно:

Мы покинули берег и взошли на корабль! Мостки пройдены, — еще немного, берег остался позади! Теперь вперед, мой челн! Океан пред тобой <…>. Горе тебе, если ты затоскуешь о родной земле, где как будто больше было свободы, — и нет теперь «земли»![52]

О, волшебная красота! Как очаровывает она меня! Как? Уж не там ли, на корабле этом собраны весь покой, все молчание нашего мира? Не там ли среди покоя и тишины находится мое счастье, мое более счастливое я, мое второе, упокоенное я, <…> в виде какого-то среднего бытия, одухотворенного, спокойного, созерцающего, скользящего, парящего, уподобляясь кораблю, который со своими белыми парусами пролетает над темным морем, как громадная бабочка? Да! Пролетать над бытием![53]

Описания плавания сменяются у Ницше прямыми призывами к новым людям в такое плавание пуститься:

Отправляйте ваши корабли в неисследованные моря![54];

Нужно открыть еще другой мир, — и даже более чем один мир! На корабли, о философы![55];

Но кто открыл землю «человек», открыл также и землю «человеческое будущее». Теперь должны вы быть мореплавателями, отважными и терпеливыми! <…> Море бушует: все в море. Ну что ж! вперед! вы, старые сердца моряков![56]

Именно такие призывы были подхвачены Белым и в статье «Символизм как миропонимание» («Мы должны плыть и тонуть в лазури»[57]), и в сборнике «Золото в лазури». Ницшевский безымянный корабль (ладья) новых людей превратился у Белого в корабль «Арго».

Новых людей Ницше, как и аргонавтов Белого, влекут в плавание внутренняя потребность и внутренняя природа. Они должны:

Иметь тонкие чувства и тонкий вкус; <…> наслаждаться проявлениями сильной, отважной, неустрашимой души; твердо и спокойно совершать свой жизненный путь, идя всегда с готовностью на всякую крайность, как на праздник, и чувствуя жажду к неоткрытым мирам и морям, людям и богам <…>[58];

<…> не питать к себе никакого страха, не ждать от себя ничего постыдного и лететь, без размышления туда, куда нас, свободных птиц, гонит потребность наша! И куда бы мы тогда ни прилетели, мы будем на свободе, мы будем утопать в солнечном свете[59].

Цель, к которой стремятся корабли Ницше, столь же географически не определена, как и маршрут беловского «Арго». Она — «на горизонте бесконечности» (так назван один из разделов «Веселой науки»):

Нужно открыть еще другой мир, — и даже более чем один мир![60];

Отправляйте ваши корабли в неисследованные моря![61];

<…> люблю я еще только страну детей моих, неоткрытую, лежащую в самых далеких морях; и пусть ищут и ищут ее мои корабли[62];

<…> нам хочется думать, что мы как бы в награду за все перенесенное имеем перед собой еще неоткрытую землю, границ которой еще никто не осмотрел, которая лежит за пределами всех стран и уголков идеала, известных нам до настоящего момента <…>[63].

Стремление «за пределы» известного коррелирует с культом Вечности, свойственным как Ницше, так и Белому. «О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец — к кольцу возвращения? <…> Ибо я люблю тебя, о Вечность!» — пишет Ницше[64]. Его «стремление» подхватывает Белый:

Серебро, серебро

омывает струей нас звенящей.

Это — к Вечности мы

устремились желанной[65];

Образ возлюбленной — Вечности —

встретил меня на горах.

Сердце в беспечности.

Гул, прозвучавший в веках.

В жизни загубленной

образ возлюбленной,

образ возлюбленной — Вечности,

с ясной улыбкой на милых устах[66].

Столь же четкая корреляция существует между стремлением ницшевских аргонавтов к идеалу и культом солнечности:

Ты ищешь? Где же среди окружающей тебя действительности твой угол и твоя звезда? Где можешь ты улечься на солнышке, чтобы ощущать благоденствие в переизбытке и оправдать свое собственное бытие? <…>. Нет, желания мои заходят еще дальше: я ничего не ищу. Я хочу создать для себя свое собственное солнце[67];

<…> он видит согревающее, благословляющее, оплодотворяющее, ему только светящее солнце; солнце, независимое от похвалы и порицания, самодовольное, широкое, щедрое на счастье и благоволение, незаметно превращающее злое в доброе; <…> о, если бы явилось еще много таких новых солнц! И злой, и несчастный, и человек-исключение должны иметь свою философию, свое доброе право, свой солнечный свет![68]

Настойчивый призыв Белого мчаться за солнцем и к солнцу, положенный в основу сюжета отрывка «Аргонавты» («Успокоенный аргонавт уже видел восторг, который в близком будущем охватит человечество при мысли, что есть путь к Солнцу»[69]), также восходит к «диагнозу», поставленному в «Веселой науке» новым людям. Они — «соперники светового луча», рожденные «для воздуха, для чистого воздуха и чтобы лететь, подобно этому лучу, на пылинках эфира, но только не прочь от солнца, а прямо к нему!»[70].

Назвав солнце объектом стремления «аргонавта идеала», Ницше, как чуть позже и Белый, начинает преобразовывать мореплавание в воздухоплавание. Его новый человек «может летать», он рожден, «чтобы лететь <…> на пылинках эфира», «лететь, без размышления туда, куда <…> гонит потребность»[71]. Или:

И я приказал ветру поднять меня,

И научился летать так, как птицы[72];

Вероятно, существуют огромные невидимые кривые линии и звездные пути, которые охватывают и наши столь различные дороги и цели, как ничтожные тропинки <…>[73].

Сверхлюди Ницше оказываются крылаты, как птицы, и, как птицы, они хорошо себя чувствуют не на земле, а в воздушной стихии, передвигаются не по воде, а по эфиру. «Разве не само мое отвращение создало мне крылья и силы, угадавшие источник? Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник радости!» — говорит он устами Заратустры[74]. Ницшевский аргонавт «не может и жить иначе, как в этом светлом, прозрачном, крепком, сильно наэлектризованном воздухе»[75]:

Ему повсюду будет мало воздуха <…>. Но он чувствует в этом сильном и ясном элементе свою силу: здесь он может летать! Зачем спускаться ему в те мутные воды, где приходится плавать и барахтаться и испортить окраску своих крыльев! — Нет! <…> мы удовлетворимся единственно для нас возможным: нести свет земле, «быть светочем» земли! И вот для этого нужны нам наши крылья, наше проворство и наша строгость <…>[76].

Примечательно, что в статье «Символизм как миропонимание» Белый сравнивает Ницше с пионером авиации, создателем и испытателем планеров Отто Лилиенталем, разбившимся в 1896 году, и утверждает, что миссия современных ницшеанцев-аргонавтов — совершить рискованный, грозящей гибелью полет:

Недавно погиб Лилиенталь — воздухоплаватель. Недавно мы видели неудачный, в глазах многих, полет и гибель другого воздухоплавателя — Ницше, Лилиенталя всей культуры. <…> Задача теургов сложна. Они должны идти там, где остановился Ницше, — идти по воздуху[77].

С мечтой о полете связан и образ гор, важный как для Ницше, так и для Белого. На горных вершинах аргонавты чувствуют себя лучше, чем в низинах, потому что там они ближе к солнцу, потому что оттуда легче взлетать и легче видеть будущее. Образ гор лейтмотивом проходит через «Так говорил Заратустра»[78], но заявлен и в «Веселой науке»: «Затем ведь мы и живем в горах». Или: «К тому же мы слишком откровенны, слишком злы, слишком избалованы и слишком хорошо воспитаны; мы предпочитаем поэтому жизнь на горах, <…> жить в минувших или грядущих столетиях <…>»[79].

«На горах» встречает Белого «образ возлюбленной — Вечности»[80], «на горах» его лирический герой-аргонавт испытывает радость и вдохновение: «Горы в брачных венцах. / Я в восторге и молод. / У меня на горах / очистительный холод»[81], «на горных вершинах» корабль «Арго», «готовясь лететь, золотыми крылами забил»[82].

Ключевой для Белого образ «детей Солнца» укоренен в отечественной культуре[83] и имеет свои источники[84]. Однако не исключено, что и здесь не обошлось без влияния Ницше, провозгласившего своих героев «людьми без родины», «людьми без отчизны», имея в виду традиционные представления об общественных и семейных узах и приветствуя их разрыв. «Мы дети грядущего, мы могли бы в современной жизни чувствовать себя дома?»[85] — недоумевает он в «Веселой науке». И продолжает в «Так говорил Заратустра»:

Что вам до родины! Туда стремится корабль наш, где страна детей наших![86];

О братья мои, не назад должна смотреть ваша знать, а вперед! Изгнанниками должны вы быть из страны ваших отцов и праотцев! Страну детей ваших должны вы любить: эта любовь да будет вашей новой знатью, — страну, еще не открытую, лежащую в самых далеких морях! И пусть ищут и ищут ее ваши паруса! Своими детьми должны вы искупить то, что вы дети своих отцов: все прошлое должны вы спасти этим путем! Эту новую скрижаль ставлю я над вами![87]

У обоих темы «страны детей» (у Ницше) или «детей Солнца» (ее инварианта у Белого) сопряжены с темой аргонавтического плавания/полета в неведомый мир, в будущее, к солнцу, которое и для Белого, и для Ницше является истинной духовной родиной.

Особенно остро связь раннего творчества Белого с идеями, сюжетами, языком немецкого философа чувствовал Эллис, стоявший, как отмечалось ранее, у истоков московского аргонавтизма и провозгласивший Белого — в книге «Русские символисты» (1910) — русским Ницше:

Во всей современной Европе, быть может, есть только два имени, стигматически запечатлевшие наше «я», наше разорванное, наше безумное от лучей никогда еще не светившей зари «я», только два имени, ставшие живыми лозунгами, знаменами из крови и плоти того центрального устремления лучших душ современного человечества, заветной целью которого является жажда окончательного выздоровления, призыв к великому чуду преобразования всего «внутреннего человека», к новым путям и новым далям созерцания через переоценку всех ценностей, к иным формам бытия через переоценку самого созерцания, говоря одним словом, к зарождению и развитию нового существа или новой духовной породы существа, новой грядущей расы. Два эти имени: Ницше в Западной Европе и А. Белый у нас, в России[88].

1.4. «Душу вверив кораблю»: «аргонавт» Валерий Брюсов

Созданный Белым миф об аргонавтах-символистах, стремящихся «сквозь Ницше в надежде отыскать золотое руно», хоть и не вытеснил другие трактовки древнегреческих образов, но также закрепился в литературе. Здесь отдельный сложный сюжет представляет рецепция аргонавтического мифа Брюсовым, «в пику» которому, как отмечал Белый, и объединились «символисты-аргонавты, ищущие „Золотого Руна“» (РД. С. 347–348). Однако в стихотворении 1903 года «Ему же» (то есть К. Д. Бальмонту) Брюсов также сравнивает себя и своих единомышленников с аргонавтами, плывущими в неизвестность, «душу вверив кораблю»:

Нет, мой лучший брат, не прав ты:

Я тебя не разлюблю!

Мы плывем, как аргонавты,

Душу вверив кораблю.

Все мы в деле: у кормила,

Там, где парус, где весло.

Пыль пучины окропила

Наше влажное чело.

Но и в диком крике фурий,

Взором молний озарен,

Заклинатель духов бури,

Ты поешь нам, Арион!

Если нас к земному лону

Донести дано судьбе,

Первый гимн наш — Аполлону,

А второй наш гимн — тебе!

Если ж зыбкий гроб в пучине

Присудили парки нам,

Мы подземной Прозерпине

И таинственным богам

Предадим с молитвой душу, —

А тебя из мглы пучин

Тихо вынесет на сушу

На спине своей — дельфин[89].

То, что стихотворение посвящено певцу солнца Бальмонту, усиливает сходство с трактовкой Белым древнегреческого мифа. И здесь закономерно возникает вопрос о том, кто из поэтов на этом пути был первым.

Если смотреть на даты публикаций, то Брюсов Белого однозначно опередил. Его стихотворение о вверивших душу кораблю аргонавтах было напечатано в составе сборника «Urbi et Orbi» осенью 1903-го, а «Золотое Руно» Андрея Белого увидело свет только в 1904 году, сначала в № 5 журнала «Мир искусства», потом в сборнике «Золото в лазури».

Однако если обратить внимание на время создания произведений, то получается все не так однозначно. Брюсов датирует свое стихотворение 3 августа 1903 года. Но и Белый работал над сборником «Золото в лазури» летом того же года, а стихотворение «Золотое Руно» было написано вообще в апреле 1903-го.

Мог ли Брюсов узнать об аргонавтическом мифотворчестве Белого до того, как стихи были опубликованы? Несомненно, мог. Ведь именно он как редактор готовил «Золото в лазури» к выходу в издательстве «Скорпион», а значит, ознакомился с аргонавтическими стихами Белого еще в рукописи. В письме Брюсову от 16–17 августа 1903 года Белый сообщает: «Посылаю в „Скорпион“ обещанный сборник <…>». В ответном послании (около 20 августа) Брюсов подтверждает: «Стихи получили в целости»[90]. Эти сведения, однако, могут свидетельствовать лишь о том, что Белый и Брюсов пришли к идее приложить греческий миф об аргонавтах к сообществу поэтов-символистов почти одновременно и независимо друг от друга, ведь Брюсов написал свое стихотворение за две недели до того, как получил рукопись «Золота в лазури». Однако есть одно но, позволяющее все же говорить о приоритете Белого. В письме Брюсову от 17 апреля 1903 года Белый уже дает в концентрированном виде полный очерк своей интерпретации аргонавтического мифа, уже называет солнце руном, а себя — аргонавтом, устремляющимся к Вечности на корабле «Арго»:

Когда к Стеньке Разину пришли, чтобы исполнить приговор, он нарисовал лодочку на стене и смеясь сказал, что уплывет в ней из тюрьмы. Глупцы ничего не понимали, а он знал, что делал. Можно всегда быть аргонавтом: можно на заре обрезать солнечные лучи и сшить из них броненосец — броненосец из солнечных струй. Это и будет корабль Арго; он понесется к золотому щиту Вечности — к солнцу — золотому руну…

И вот тот, кто слишком много обсуждает безумную реальность, недостоин приобщиться аргонавтизму — не аргонавт он. Не хочется с ним летать, хочется удивить позитивным: «Не знаю вас, не понимаю…»[91]

Думается, что информации, содержащейся в этом письме, было вполне достаточно для того, чтобы Брюсов, еще не знающий о грядущих конфликтах с Белым, понял суть дела и вдохновился на написание стихотворения об аргонавтах.

К тому же мифу Брюсов обратился в финале стихотворения памяти Ивана Коневского «Орфей» (4 декабря 1903 года), сравнив погибшего поэта с Орфеем, певшим аргонавтам, а челн Харона — с кораблем Арго:

<…> Но в смерти веря лире вещей,

Вручив хром<ому> свой обол,

Он с упованьем в челн зловещий,

Как в Арго некогда, — вошел[92].

А также — в стихотворении «Орфей и аргонавты» (1904), где Брюсов сохраняет гораздо большую, чем Белый, верность древнегреческому сюжету: перечисляет многочисленных участников похода, распределяет между ними функции по управлению кораблем, а золотое руно — так же, как в мифе, оставляет всего лишь ценным предметом, который необходимо добыть и патриотически «вернуть Отчизне»:

Боги позволили, Арго достроен,

Отдан канат произволу зыбей.

Станешь ли ты между смелых, как воин,

Скал чарователь, Орфей?

Тифис, держи неуклонно кормило!

Мели выглядывай, зоркий Линкей!

Тиграм и камням довольно служила

Лира твоя, о Орфей!

Мощен Геракл, благороден Менотий,

Мудр многоопытный старец Нелей, —

Ты же провидел в священной дремоте

Путь предстоящий, Орфей!

Слава Язону! руно золотое

Жаждет вернуть он отчизне своей.

В день, когда вышли на подвиг герои,

Будь им сподвижник, Орфей!

Славь им восторг достижимой награды,

Думами темных гребцов овладей

И навсегда закляни Симплегады

Гимном волшебным, Орфей![93]

В 1906 году на обеде в честь выхода первого номера журнала «Золотое Руно» Брюсов, желая подчеркнуть, что символизм завоевал себе место на литературной сцене и тем самым достиг заветной цели, заявил, что золотое руно «уже вырвано в Колхиде у злого дракона, уже стало достоянием родной страны»[94].

Характерно и то, что для Брюсова во всех трех стихотворениях главным аргонавтическим героем является духовный лидер, певец Орфей[95] (или Арион) или кормщик Язон, которые Белым-мифологом были совершенно проигнорированы. Но поразительно при этом, что в той же речи 1906 года Брюсов говорит об «Арго» как о крылатом корабле, заимствуя образ у Белого[96], а себя причисляет к аргонавтам-символистам, не забывая при этом подчеркнуть, что был на этом пути первопроходцем и вождем:

Тринадцать лет тому назад, осенью 1893 года я работал над изданием тоненькой, крохотной книжки, носившей бессильное и дерзкое название «Русские символисты». <…> Началась борьба, сначала незаметная, потом замеченная лишь для того, чтобы тоже подвергнуться всякого рода нападкам. И длилась она 13 лет, все разрастаясь, захватывая все более обширные пространства, привлекая все более значительное число сторонников.

Сегодня <…> я сознаю наконец, что борьба, в которой я имел честь участвовать вместе со своими сотоварищами, была не бесплодной, была не безнадежной. <…> За каким Золотым Руном едем мы. Если за тем, за которым 13 лет назад выехали мы в утлой лодочке, — то оно уже вырвано в Колхиде у злого дракона, уже стало достоянием родной страны. <…> Неужели дело нового издания только распространять идеи, высказанные раньше другими? О, тогда ваш Арго будет не крылаты<м> кораблем — а громад<ным> склепом <…>[97].

Наиболее точно аргонавтический дух Брюсов передал за год до этого выступления в стихотворении «К народу» (1905), где возникает «быстрокрылый Арго», на котором поэты мечтали устремиться в лазурную высь («до сапфирного мира»). Однако об этой мечте Брюсов пишет как о юношеском заблуждении, как о том прошлом, от которого он сознательно и бесповоротно отказался:

Давно я оставил высоты,

Где я и отважные товарищи мои,

Мы строили быстрокрылый Арго, —

Птицу пустынных полетов, —

Мечтая перелететь на хребте ее

Пропасть от нашего крайнего кряжа

До сапфирного мира безвестной вершины.

Давно я с тобой, в твоем теченьи, народ <…>[98].

Зато А. А. Блок в полной мере уловил пафос Белого и подхватил его. К юношеским стихам Блока московские символисты относились «восторженно <…>, считая поэта своим, „аргонавтом“»[99]. В мемуарах Белый воспроизвел и прокомментировал его самое аргонавтическое стихотворение (оно было прислано в письме от 9 апреля 1904 года[100]):

<…> он посетил «воскресенья» мои (в свою бытность в Москве); и, вернувшись в Петербург, он прислал мне стихи, посвященные «Арго» с эпиграфом из стихов «Аргонавты» (моих) и написанные как гимн аргонавтам:

Наш Арго, наш Арго,

Готовясь лететь, золотыми крылами

Забил.

<…> Вот стихи Блока:

НАШ АРГО

Андрею Белому

Сторожим у входа в терем,

Верные рабы.

Страстно верим, выси мерим,

Вечно ждем трубы.

Вечно — завтра. У решетки

Каждый день и час

Славословит голос четкий

Одного из нас.

Воздух полон воздыханий,

Грозовых надежд.

Высь горит от несмыканий

Воспаленных вежд.

Ангел розовый укажет,

Скажет: «Вот она:

Бисер нижет, в нити вяжет —

Вечная Весна».

В светлый миг услышим звуки

Отходящих бурь.

Молча свяжем вместе руки,

Отлетим в лазурь[101].

Белый подчеркнул, что стихотворение было «пронизано аргонавтическим воздухом» и отражало «переживанья искателей Золотого Руна»[102]. Его последние строки — «Молча свяжем вместе руки, / Отлетим в лазурь» — свидетельствуют о приятии и развитии беловской идеи полета в небо к солнцу-руну.

1.5. «Где же ты, золотое руно?»: от Эллиса до Мандельштама

Естественно, что эстафету Белого попробовал подхватить и Эллис-поэт — «соавтор» аргонавтического мифа московских символистов и его фанатичный пропагандист («„Аргонавты“ имели печать: ее Эллис в экстазе прикладывал ко всему, что ему говорило: к стихам, к переплетам, к рукописям»[103]). В стихотворении «Арго» (1905) он хоть и держится за греческий миф (корабль остается мореходным судном, а аргонавты — истомившейся в долгом пути командой мореплавателей), но вносит в него серьезные коррективы: экипаж «Арго» мечтает увидеть зарю, а чаемым золотым руном оказывается, как и у Белого, «солнечный щит», сначала отражающийся «в волнах» и потом «погрузившийся на дно».

В волнах солнечный щит отражается,

вечно плыть мы устали давно;

на ходу быстрый Арго качается,

то Борей гонит наше судно.

В волнах солнечный щит отражается…

Чьи-то слезы смочили канаты упругие,

за кормою — струи серебра…

«Ах, увижу ль зарю снова, други, я,

или бросить нам якорь пора?»

Чьи-то слезы смочили канаты упругие…

Стонет ветер… Безмолвно столпилась на палубе

Аргонавтов печальных семья…

Стонет ветер, нет отзыва горестной жалобе…

«Где вы, где вы, иные края?!»

Нет ответа их горестной, горестной жалобе…

Что? стоим? То Нептун своей дланью могучею

держит зыбкое наше судно…

Словно тогою, небо закуталось тучею,

солнца щит погрузился на дно.

Взор слезою наполнился жгучею…

Где же ты, золотое руно?[104]

Это стихотворение открывало поэтический сборник Эллиса, подводящий итоги его творчеству 1905–1913 годов, и дало сборнику название — «Арго»[105]. В предисловии говорится о чувстве потерянного Рая, поисках новых путей жизни и искусства. «Утратив мерцание чистой мечты, душа не вернется на землю, ибо на земле нет ничего, чего не было бы в царстве грезы», — утверждает Эллис. Золотое руно видится ему как символ той мечты, к которой аргонавтическая душа некогда устремлялась, но (в отличие от Брюсова, полагавшего, что золотое руно уже добыто) не достигла, а потому погрузилась в пучину отчаяния:

Тогда лишь встанет перед ней <душой> во всей своей неотразимой правде сознание, что она заблудилась безнадежно, что не обрести ей золотого руна, что прикован к месту и вечно будет стоять ее волшебный корабль Арго, что призрачным и ложным был весь ее путь с самого начала, и бодлеровское «Il est trop tard![106]» и безумный смех Заратустры прозвучат над ней[107].

Еще более робко трактует модную тему С. А. Соколов, владелец издательства «Гриф» и поэт, публиковавшийся под псевдонимом Кречетов. В стихотворении «Аргонавты» из сборника «Алая книга» (1907) он вроде бы попытался воплотить заветы Белого, устремив корабли героев «к заколдованным странам» «от старого плена»:

Мертвы и холодны равнины морские,

И небо завешено бледным туманом,

И ночи и дни вековая стихия

Стремит корабли к заколдованным странам.

Раскинуть широко простор изумрудный.

Шумит за кормой жемчуговая пена,

И веяньем влажным нас ветер попутный

Уносит все дальше от старого плена.

Однако, воспевая полет, Соколов-Кречетов не решается оторвать корабли от морской поверхности и направить их ввысь, да и «золотое руно» понимает весьма приземленно, прагматично, в духе Брюсова — как награду путешественникам за проявленные доблести:

Нестрашны нам бури и отдых неведом.

Нам любо лететь над бездонной пустыней.

Чертят корабли неизведанным следом

Свободные шири безбрежности синей.

Отважным награда — руно золотое.

Над теми, кто ищет, невластна измена.

Неси нас к победе, о море святое!

Шуми за кормой, жемчуговая пена![108]

Более неожиданно, чем Блок, Эллис и Соколов, в этом ряду смотрится Михаил Кузмин, не имевший никакого отношения к кружку «аргонавтов». Однако в повести «Крылья», опубликованной в 1906 году в журнале «Весы», в соблазнительных речах наставников юного героя выражена, как кажется, вся суть аргонавтического влечения к неопределенно-прекрасному и возвышенному, бесконечно-далекому и одновременно искони родному[109]:

<…> есть пра-отчизна, залитая солнцем и свободой, с прекрасными и смелыми людьми, и туда, через моря, через туман и мрак, мы идем, аргонавты! И в самой неслыханной новизне мы узнаем древнейшие корни, и в самых невиданных сияньях мы чуем отчизну![110]

Или:

<…> серое море, скалы, зовущее вдаль золотистое небо, аргонавты в поисках золотого руна, — все, пугающее в своей новизне и небывалости и где вдруг узнаешь древнейшую любовь и отчизну[111].

Золотое Руно. Журнал художественно-литературный и критический. М., 1906. № 2. Марка Е. Е. Лансере

Аргонавты. Журнал искусств. Екатеринослав. 1918. № 1. Обложка Л. К.

Аргонавты. Литературно-художественные сборники. Киев, 1914. Кн. 1. Обложка М. П. Денисова

Аргонавты. Иллюстрированный сборник по вопросам изобразительного искусства и музейной жизни. Пг., 1923. № 1. Марка С. В. Чехонина

* * *

Московский журнал «Золотое Руно» (1906–1909), выпускавшийся купцом и меценатом Н. П. Рябушинским[112], откровенно позаимствовал название из одноименного стихотворения («<…> название „Золотое Руно“ Соколов подсказал Рябушинскому, памятуя об „Арго“»[113]), фактически реализовав пророчество из прозаического отрывка «Аргонавты», герой которого, «вертя тростью», высказывал свои планы: «Буду издавать журнал „Золотое Руно“»[114]. В издательском манифесте, открывавшем первый номер, авторы именовались «искателями золотого руна», призванными завоевать «свободное, яркое, озаренное солнцем творчество», сохранить «Вечные ценности» и служить главной из них — «Искусству»:

В грозное время мы выступаем в путь. Кругом кипит бешеным водоворотом обновляющаяся жизнь. Мы сочувствуем всем, кто работает для обновления жизни, мы не отрицаем ни одной из задач современности, но мы твердо верим, что жить без Красоты нельзя и, вместе со свободными учреждениями, надо завоевать для наших потомков свободное, яркое, озаренное солнцем творчество, влекомое неутомимым исканьем, и сохранить для них Вечные ценности, выкованные рядом поколений. И во имя той же новой грядущей жизни, мы, искатели золотого руна, развертываем наше знамя:

Искусство — вечно, ибо основано на непреходящем, на том, что отринуть — нельзя.

Искусство — едино, ибо единый его источник — душа.

Искусство — символично, ибо носит в себе символ, — отражение Вечного во временном.

Искусство — свободно, ибо создается свободным творческим порывом[115].

Николай Рябушинский вложил немалые средства в оформление журнала[116], платил щедрые гонорары писателям и художникам первого ряда, однако это стало причиной жестокой и высокомерной критики со стороны коллег по литературно-художественному цеху и неблагодарных авторов. В отзывах о журнале обвинения в безвкусии, отсутствии новых идей и вторичности (по сравнению с первопроходцами символизма) непременно перемежались с выпадами против богатого издателя. Даже на обеде в честь выхода первого номера Брюсов в упомянутой выше речи не преминул упрекнуть Рябушинского за роскошь журнала (особенно режущую глаз при сравнении с первыми изданиями символистов) и усомнился в его высокодуховных, истинно аргонавтических устремлениях. Процитируем показательные строки еще раз:

Сегодня наконец я присутствую при спуске в воду только что оснащенного, богато убранного, роскошного корабля Арго, который Язон вручает именно нам, столь разным по своим убеждениям политич<еским>, философск<им> и религиозн<ым>, но объединенным именно под знаменем нового искусства. И видя перед собой это чудо строительного искусства, его золотые паруса, его красивые флаги, я сознаю наконец, что борьба <…> была не безнадежной. Но, вступая на борт этого корабля, я задаю себе вопрос: куда же поведет нас наш кормщик. За каким Золотым Руном едем мы. Если за тем, за которым 13 лет назад выехали мы в утлой лодочке, — то оно уже вырвано в Колхиде у злого дракона, уже стало достоянием родной страны. Неужели же задача нового Арго только развозить по гаваням и пристаням пряди зол<отого> руна и распределять его по рукам. Неужели дело нового издания только распространять идеи, высказанные раньше другими? О, тогда ваш Арго будет не крылаты<м> кораблем — а громад<ным> склепом, мраморн<ым> саркофагом, которому, как пергамским гробницам, будут удивляться в музеях, но в котором будет пышно погребена новая поэзия[117].

Претенциозное название журнала в сочетании с обеспеченностью Рябушинского актуализировало совсем не тот смысл образа, на который рассчитывали издатель и его сподвижники. «Золотое Руно» стало восприниматься не как символ веры людей нового искусства, а по старинке — как символ презренного богатства. Так Белый описывает реакцию на выход журнала в мемуарах «Начало века»:

<…> появился первый номер никчемно-«великолепного» «Золотого Руна», вызвавшего в публике ассоциации, обратные эллисовским: «Золотое Руно» — издатель-капиталист, которого-де можно «стричь» <…> (НВ. С. 124).

Примечательно, что образ «искателей золотого руна» как ироническое именование искателей легкой наживы И. А. Бунин распространил и на Белого с Брюсовым, и на весь круг писателей-символистов, получавших гонорары и зарплаты у купцов-меценатов:

«Скорпион» существовал (под редакцией Брюсова) на деньги некоего Полякова[118], богатого московского купчика, из тех, что уже кончали университеты и тянулись ко всяким искусствам <…>. Кутил этот Поляков чуть не каждую ночь напропалую и весьма сытно кормил-поил по ресторанам и Брюсова, и всю прочую братию московских декадентов, символистов, «магов», «аргонавтов», искателей «золотого руна»[119].

Наиболее интересно аргонавтический миф московских символистов преломился в творчестве О. Э. Мандельштама, в стихотворении «Золотистого меда струя из бутылки текла…», написанном в 1917‐м в голодном революционном Крыму:

Золотистого меда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни

Сторожа и собаки, — идешь, никого не заметишь.

Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни.

Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь.

После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,

Как ресницы, на окнах опущены темные шторы.

Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,

Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

Я сказал: виноград, как старинная битва, живет,

Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке;

В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот

Золотых десятин благородные, ржавые грядки.

Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,

Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.

Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена —

Не Елена — другая, — как долго она вышивала?

Золотое руно, где же ты, золотое руно?

Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,

И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный[120].

Стихотворение наполнено мемуарными деталями (посещение в Алуште дачи В. А. и С. Ю. Судейкиных), реалиями крымской жизни[121], мифологическими образами[122]. Насыщено оно также аргонавтической цветовой палитрой и символикой (золото, мед, вино). Открыто аргонавтическая тема вводится в последней строфе щемяще-ностальгическим возгласом-вопросом: «Золотое руно, где же ты, золотое руно?» Ответ на этот вопрос Мандельштам не дает, но его, думается, следует искать у Эллиса и Белого. Мандельштам почти дословно повторяет заключительную строку стихотворения Эллиса «Арго», приведенного выше:

Словно тогою, небо закуталось тучею,

солнца щит погрузился на дно.

Взор слезою наполнился жгучею…

Где же ты, золотое руно?[123]

Однако, как кажется, цитируя Эллиса, Мандельштам включил в стихотворение и собственно беловский контекст аргонавтических исканий. Загадочное восклицание «Золотое руно, где же ты, золотое руно?» созвучно вселенскому предзакатному плачу из стихотворения «Золотое Руно»:

Встали груди утесов

средь трепещущей солнечной ткани.

Солнце село. Рыданий

полон крик альбатросов:

«Дети солнца, вновь холод бесстрастья!

Закатилось оно —

золотое, старинное счастье —

золотое руно!»[124]

Аргонавты Белого и Эллиса стенают по одному и тому же поводу: золотое руно-солнце, цель и смысл аргонавтического плавания, исчезло из виду, а вместе с ним и жизнь потеряла смысл. Аргонавты Белого и Эллиса решают одну и ту же дилемму: отказаться от недосягаемой, но влекущей цели или продолжить путь. «Ах, увижу ль зарю снова, други, я, / или бросить нам якорь пора?» — растерянно вопрошают герои Эллиса. Герои Белого призывают продолжить полет: «За солнцем, за солнцем, свободу любя, / умчимся в эфир / голубой!..»[125] Мандельштам в отличие от Белого и Эллиса возвращает своего героя в спокойную родную гавань, домой.

Не исключено, что потерянное золотое руно Мандельштам понимал «по Андрею Белому» — как «золотое старинное счастье». А если так, то и вопрос «Золотое руно, где же ты, золотое руно?» можно переформулировать в вопрос о том, куда это самое старинное счастье делось. В 1917 году он был весьма актуален[126].

1.6. «Старая шлюпка, в которой он плыл»: «аргонавт» Задопятов

Период аргонавтической экзальтации длился у Белого очень недолгое время[127]. Прослеживая в эссе «Почему я стал символистом…» (1928) процесс своего идейного развития, писатель находит «зерна» аргонавтизма еще в своем гимназическом мирочувствовании, а расцвет относит к периоду студенчества:

Теория знания символизма еще далеко не ясна, но я переживаю весь пафос искания ее и утверждения ее: она — должна быть; она — золотое руно, к которому чалит мой «Арго».

В этот период я волю: жить мне с людьми и строить с ними коммуну исканий, лабораторию опытов новой жизни… в Символе, или «третьем», возникающем среди нас как ведущий импульс; тут-то и начинается миф об «Арго», подбирающем аргонавтов к далекому плаванию; в «Арго» я мыслил сидящим «Орфея» — знак Христа: под маской культуры (для первых христиан — знак Рыбы)[128].

Однако меньше чем через год после образования в 1903‐м кружка «аргонавтов» Белый начинает — если верить его анализу — разочаровываться в «аргонавтическом разглагольствовании»[129] и вскоре диагностирует «крах с „Арго“»[130]:

Поданный друзьям солнечный шар был… съеден.

Растерзанные, солнечные части

Сосут дрожаще жадными губами…

Подите прочь!.. и т. д.

Летом 1903 года пишу: «Наш Арго… готовясь лететь, золотыми крылами забил». А зимой (1903–1904 года) пишу рассказ об аргонавтах, где полет их есть уже полет в пустоту смерти (рассказ — «Иронический»); между летом 1903‐го и весной 1904-го — рост долго таимого узнавания, что аргонавтическое «свяжем руки» есть лишь — кричанье «за круглым столом», ведущее к безобразию распыления проблем конкретного символизма в его соборной фазе (коммуне) от незнания социального ритма и непонимания моих усилий этот ритм поддержать <…>.

Я переживаю: надлом — непомерный, усталость — смертельную; и у меня вырывается вскрик: стихотворение «Безумец» (последнее цикла «Золото в лазури»).

Неужели меня

Никогда не узнают?[131]

В общем, Белый признал, что к середине 1900‐х его «утопиям о мистерии, многострунности в органически развертываемой новой общественности, к которой должен причалить „Арго“ символизма», был нанесен сокрушительный удар. Тем не менее, встав в 1912 году на путь антропософии, он попытался доказать, что антропософия и есть закономерное углубление теории и мироощущения символизма, причем именно в его аргонавтическом изводе[132]. Несомненно, с высоты открывшихся новых истин юношеская мифология предстала в ином, не столь возвышенном виде: «Арго» уже не прекрасный крылатый корабль, а всего лишь «суденышко, отстраиваемое наспех из ветхого материала»[133]. Однако полностью распроститься с прежними идеалами Белый не мог и, видимо, не хотел[134].

В свое последнее художественное произведение, роман «Москва», Белый инкорпорировал не только полученный антропософский опыт, не только историю своих любовных страстей[135], но и символистское прошлое, правда, весьма специфически (можно даже сказать — издевательски) поданное и осмысленное:

День ото дня — увеличивалось море ночи, раскачивалась неизвестными мраками старая шлюпка, в которой он плыл (и которую он называл своим «Арго») за солнцем; а солнце, «Руно Золотое», закатывалось неизвестными мраками, чтоб, раскачав его, выбросить (Москва. С. 146).

Символистская природа этих горестных размышлений очевидна — они по сути являются переложением стихотворных и прозаических текстов из сборника «Золото в лазури» и более всего напоминают речи «старика-аргонавта» из стихотворения «Золотое Руно»:

«Дети солнца, вновь холод бесстрастья!

Закатилось оно —

золотое, старинное счастье —

золотое руно!»

<…>

«За солнцем, за солнцем, свободу любя,

умчимся в эфир

голубой!..»[136]

Однако процитированные аргонавтические строки написаны много позже, чем тексты «Золота в лазури», уже после того, как закончился и аргонавтизм Белого, и русский символизм начала XX века вообще. Этот пронзительный лирический пассаж Белый вставляет в роман «Москва» как внутренний монолог отнюдь не самого симпатичного персонажа — профессора Задопятова, ученого бездарного, официозного и весьма далекого от веяний символизма. По сюжету Задопятов является давним кумиром и любовником жены профессора Коробкина. Аргонавтические трагические предчувствия и высокий символистский пафос овладевают стариком Задопятовым по причинам, вполне анекдотическим — из страха перед гневом собственной жены, заподозрившей измену: «Боялся ее лютой ревности он» (Москва. С. 145). Если к этому добавить еще то, что дама, являющаяся одновременно любовницей Задопятова и супругой Коробкина — Василиса Сергеевна Коробкина, — частично «списана» с матери Белого Александры Дмитриевны Бугаевой, то зрелище получается совсем неприглядным.

И тем не менее этих «компрометирующих» и снижающих обстоятельств недостаточно для того, чтобы расценивать аргонавтический монолог горе-любовника как откровенную и однозначную издевку Белого над собственным символистским прошлым.

Задопятов в романе ничтожен, смешон, даже отвратителен, но он не является злодеем. И Белый предоставляет своему герою возможность развития, изменения в лучшую сторону. По ходу действия тональность описания персонажа меняется и Задопятов начинает вызывать у читателя уже не отвращение и насмешку, а все больше — сострадание, жалость и даже уважение. Очеловечивает и облагораживает Задопятова несчастье, случившееся по его же вине с прежде нелюбимой, монструозной женой Анной Павловной: известие об измене мужа привело ее к параличу, потере речи, приковало к креслу, превратив из важной «профессорши» в уродливое, мычащее, истекающее слюной беспомощное тело:

<…> лежала на спинке ее голова <…> в тяжелой улыбке кривел ее рот; от губы отвисающей — слюни тянулися; блеск углубившихся глаз вырывался из бреда мясов и мутящихся звуков, которыми оповещала окрестности.

Грустно сказать: стало время ее — разваляньем; занятье — мычаньем (Москва. С. 262).

Задопятов становится преданной, заботливой, самоотверженной сиделкой своей супруги:

Не устраивая вахтпарадов своим убежденьям, над нею проделывал все, отстранивши сестру милосердия он; убежденно по саду катал; и — обласкивал мысленно:

— Женушка.

— Женка.

Была же не «женкой», а «женицей», вздутой, лиловой и потною: пала, как в битве (Москва. С. 264).

То, что другим кажется «смрадным телом», для него — источник любви, жизни и счастья. Он видит теперь жену «духовным» взором:

Мычанью Никита Васильевич не верил: по редким подслухам он знал, что сознанье «ее» — изострилось и что — не корова она, а — весьма «Анна Павловна» (Москва. С. 264).

Новое, «духовное» видение ведет Задопятова к осознанию недостойности прежнего существования, к переосмыслению прежних ценностей — и к перерождению:

<…> куда это каменность делась? Он весь пробыстрел; и — казался мешком, из которого вытек «душок», но в котором воспрянул жизненыш <…>.

Над креслом себя изживал не Никитой Васильевичем, а «Китюшей», которого верно б она воспитала в «Никиту», а не в «3адопятова», выставленного во всех книжных лавках России (четыре распукленьких тома: плохая бумага; обложка — серявая); вздувшись томами, он взлопнул; полез из разлоплины «пупс», отрываяся от жиряков знаменитого пуза, откуда доселе урчал он и тщетно толкался; а вот почитатели — «пупса» не знали; и — знать не хотели; ходили к сплошным жирякам: к юбилейным речам; почитатели ждали статьи о Бальзаке от «нашего достопочтенного старца»; он — вместо статьи подтирал ее слюни, из лейки левкой поливал иль — возился с хорошеньким «Итиком».

«Итик» захаживать стал, — белокурый мальчонок: трех лет <…>.

Но — спросим себя:

Неужели Никита Васильевич вместо общения с профессором словесности и переписки с Брандесом и Полем Буайе, предпочел вместе с «Итиком» делать на лавочке торт из песочку. Ведь — да (Москва. С. 265–266).

Радикальное перерождение Задопятова Белый описывает как впадение в детство. Вопреки напрашивающемуся медицинскому диагнозу автор романа оценивает этот «регресс» как процесс духовного очищения, оздоровления:

Вместе с тем: закипала какая-то новая мысль (может — первая самостоятельная), оттесняя — все прочее: Гольцев, Кареев, Якушкин, Мачтет, Алексей Веселовский, Чупров, Виноградов и Пыпин, — куда все девались? «Душок», точно газ оболочки раздряпанной, — вышел; остался — чехол: он болтался — на «пупсе». <…>

Ему оставалось прожить лет — пять-шесть — лет под семьдесят: и девятилетним мальчонком окончиться; лучше впасть в детство, чем в жир знаменитости.

Омолодила — любовь (Москва. С. 266).

Процесс превращения из «почтенного старца» в «пупса» показан в романе хоть и гротескно, но с исключительным сочувствием и пониманием. Это не курьез, не аномалия, не итог жизни «недостойного» героя Задопятова. Возвращение в детство рассматривается Белым как «рецепт» общечеловеческий:

Так — мы. <…> путь наш протянут — пред нами, несемся в обратную сторону, чтобы, родившися старцами — «пупсами», кануть лет эдак под семьдесят: в смерть (Москва. С. 267).

Аргонавтический «прорыв» в мироощущении Задопятова может, на наш взгляд, интерпретироваться — если прибегнуть к образу из «Братьев Карамазовых» — как символистская и символическая «луковка», дающая «плохому» герою, исказившему в себе человеческий лик, шанс к его восстановлению. В фабуле «Москвы» заболевшая жена выявляет в герое то лучшее, что в нем было сокрыто и могло развиться. И здесь принципиально важно, что в сценах, изображающих отношения Задопятова с больной, парализованной и ужасно уродливой женой, содержатся символистские, аргонавтические аллюзии, развиваются темы и образы, заданные в аргонавтическом видении Задопятова.

Например, в той же цветовой гамме, что и аргонавтическое видение Задопятова, для которого «солнце, „Руно Золотое“, закатывалось неизвестными мраками», выдержано описание одеяния прикованной к креслу Анны Павловны:

<…> в крапчатом желтом капоте; прикрытая кружевом черным лежала на спинке ее голова; а тяжелые ноги закрылися клетчатым пледом (Москва. С. 262).

Анна Павловна и предстает для Задопятова своего рода «закатывающимся в мрак» «Золотым Руном». Это, конечно, не чистый вариант «золота в лазури», но близкий к нему: золото несколько потускнело — до желтизны, а лазурь, наоборот, сгустилась — до тьмы, до черноты, до траура по уходящей жизни. Это неудивительно, так как и в аргонавтическом видении Задопятова золотой цвет погружен не в лазурь, а во мрак, в ночь, в черноту. Тем не менее любопытно, что напоследок Белый все же добавляет в описание профессорши синий «небесный» штришок — для большего сближения с традиционной «золотолазурной» цветовой гаммой: клетчатый плед, покрывавший «тяжелые ноги», оказывается при ближайшем рассмотрении не просто клетчатым, а — «синеклетчатым»: «Поправил на ней синеклетчатый плед» (Москва. С. 265).

Символически, аргонавтически значимыми представляются не только цвета, в которых выдержано описание Анны Павловны, но и настойчиво, даже навязчиво подчеркиваемая форма ее обездвиженного тела — шарообразная: «<…> вразлет парусины глядела колясочка-кресло на ясных колесиках; в кресле из тряпок какие-то дулись шары» (Москва. С. 261); «Очень грузно вдавилась в коляску, как шар» (Москва. С. 262); «Сопровождали — коляску, в которой лежали „шары“» (Москва. С. 267).

Акцентируя шарообразную «вспученность» тела, Белый навязывает два ряда ассоциаций. С одной стороны, это ассоциации низкие, трупные — жена сравнивается с мертвым животным: «Не вставала: лежала коровой» (Москва. С. 267); «<…> шаром вздуло ее, точно павшую лошадь; над нею жужулкали мухи; в тяжелой улыбке кривел ее рот; от губы отвисающей — слюни тянулися; блеск углубившихся глаз вырывался из бреда мясов и мутящихся звуков, которыми оповещала окрестности» (Москва. С. 264).

Но с другой стороны, это, как ни парадоксально, ассоциации солнечные. Шар, называемый «Анною Павловной», как и шар, называемый солнцем, — катится. Это единственная форма перемещения, оставленная героине, — в кресле-коляске «на ясных колесиках» и с помощью Задопятова: «<…> убежденно по саду катал; и — обласкивал мысленно <…>. Катил ее к берегу <…>» (Москва. С. 264)[137].

Катить коляску с вспученным шаром, «называемым „Анною Павловной“», трудно старику и физически, и морально, что усиленно подчеркивается: «С громчайшими дыхами, пот отирая свободной рукою, катал ее в сад: заскрипели колесики гравием: — Если бы встала» (Москва. С. 264); «<…> пришлепывал старый артритик, рукою добойную тяжесть катя, а другой отирая испарину» (Москва. С. 265); «Никита ж Васильич с пыхтеньем катил — вверх и вверх свое бремя» (Москва. С. 271).

Но несение тяжкого бремени подается как форма добровольного служения — ради жены Задопятов решительно отказывается и от прежней любовницы, и от науки: «Я, — старый артритик: пора мне исполнить свой долг перед нею: хотя б перед смертью» (Москва. С. 262).

Для него это служение становится источником счастья и света, источником самой жизни, к которой он возрождается под благодатным, «солнечным» воздействием шара-жены:

Отер слюни: вкатил ее в тень, сознавая, что кончилось «то» зломученье, что все же живет в новом счастьи он, слюни стирал у Аннушки, Аннушку в кресле катая (Москва. С. 263).

Если ранний аргонавт Белого, влекомый солнцем, воспарял в небесные выси и шири, то аргонавт Задопятов воспаряет к вершинам духовным, расширяет горизонты сознания:

<…> в падеже своем в нем совершила восстание к жизни; вознесши седины, катил — под лиловую штору; и — нет: катил в жизнь; лишь де юре катимый предмет, она двигалась силой вещей в расширенье сознанья, его за собой увлекая (Москва. С. 263).

Можно сказать, что «шар, называемый „Анною Павловной“», как и шар солнечный, движется любовью. Ср., например, строку Данте — «Любовь, что движет Солнце и другие звезды», — использованную Вячеславом Ивановым в сборнике «Кормчие звезды» в качестве эпиграфа к стихотворению «Дух». В данном случае, подобно солнцу, Анна Павловна движется любовью старика-аргонавта Задопятова:

Он любил безнадежной любовью катимый, раздувшийся шар, называемый «Анною Павловной»; в горьких заботах и в хлопотах над сослагательною жизнью катимого шара, над «бы», — стал прекрасен (Москва. С. 266).

В дополнение к золотолазурной цветовой гамме, к солнечноподобной шарообразной форме и солнечноподобному перемещению Анны Павловны в пространстве Белый вводит множество мелких «солнечных» деталей, непосредственно указывающих на сродство небесного светила и лежащей в коляске жены.

Солнечная атрибутика присваивается прежде всего глазам парализованной Анны Павловны. Они блестят, светятся, лучатся и тянутся к небесному корреляту:

Он — испуганным пукликом бросился к креслу: склонился и видел: «она» посмотрела живыми глазами; он просто не мог видеть глаз, на него обращенных: такая любовь в них светилась:

— Что, Аннушка?

— Бы! <…>

— На солнышко хочешь? (Москва. С. 262–263)

Или:

<…> блеск углубившихся глаз вырывался из бреда мясов и мутящихся звуков, которыми оповещала окрестности (Москва. С. 262).

Или:

Ее мысли душили, лучася из глаз <…> приподымалася глазом, с которого сняли очко, над своими мясами к далекому солнышку (Москва. С. 264).

Просвеченность солнцем и протянутость к солнцу оказывается свойственна не только взору, но и, казалось бы, самым «животным» составляющим телесного облика:

<…> из кресла напучились в солнечный блеск — животы (Москва. С. 262).

Или:

<…> слюни, блиставшие солнцем, пустив, Задопятова встретила (Москва. С. 272).

Примечательно и то, что единственными словами, которые Задопятову удалось разобрать в нечленораздельном ее «мыке», были слова огненные, солнечные:

Раз раздалось совершенно отчетливо:

— Гырр…

— Что такое?

— Гыры! Догадался: — Гори!

Говорила: — Горит.

А хотела сказать: все — сгорит (Москва. С. 264).

Безусловно, «шар, называемый „Анною Павловной“», — это не тот «солнца шар янтарный», который гордо «стоит над миром», это не то прекрасное «Солнце Любви», которому поклонялись и которое воспевали Вл. Соловьев, Бальмонт, Иванов, Белый-символист… Но все же это именно символистское, аргонавтическое солнце, правда, подвергнувшееся «возрастным», временным и, если угодно, эпохальным изменениям. Это солнце закатное — «закатившееся неизвестными мраками», низвергнувшееся в «море ночи»…

Метафорический образ закатывающегося, низвергающегося, падающего солнца почти буквально реализуется в романном действии:

Никита Васильевич на крутосклоне колясочку выпустил: и — покатилася.

Толстое тело пред ним, промычавши, — низринулось: под ноги!

Где-то внизу — приподпрыгнуло, перелетев на пригорок с разлету: над крутью — к реке; миг один: Анна Павловна — бряк под обрыв (может, — так было б лучше!); колясочка передрожав над отвесами, укоренилась в песке, закренясь над рекой с перевешенным телом <…> ринулась в бездну колясочка (Москва. С. 271).

Чуть ранее дается и описание реки, над которой зависла колясочка:

<…> здесь коловертными быстрями, заклокотушив, неслось протеченье — внизу, сквозь ольшину, где воды тенели и в прочернь и в празелень; рыба стекалась руном в это место (Москва. С. 265).

В обеих цитатах прозрачны аргонавтические вкрапления: «крутосклон» отсылает к небосклону, «коловертные быстри» — к солнцевороту, а рыба, которая «стекалась руном в это место», — к руну золотому…

В общем, — бездна верхняя и нижняя, небо вверху и небо внизу… И зависший над бездной, готовый низринуться, «шар, называемый „Анною Павловной“» — в дополнение к этой гротескно-символистской картине.

Для повествователя, выступающего здесь носителем «здравого смысла», летальный исход («бряк под обрыв») рассматривается как возможный и даже вполне приемлемый выход — «может, — так было б лучше!». Задопятов же

засеменил, рот в испуге открыв и себе на бегу помогая короткими ручками. <…> Старый пузан протаращился взором в пространство: орал благим матом он:

— Аннушка!

— Боже! (Москва. С. 271)

Реакция Задопятова вполне аргонавтическая: он бежит за колясочкой, как старик-аргонавт за солнцем. И получает заслуженную «солнечную» награду за любовь и преданность:

Анна же Павловна, свесясь в обрыв головою и слюни, блиставшие солнцем, пустив, Задопятова встретила — взглядом и мыком без слов:

— Бы! (Москва. С. 272)

В этом эпизоде романа обнаруживается не только «золотолазурная» символика, но и типичная для позднего Белого контаминация «знаков» символизма со «знаками» антропософского присутствия. К последним относится, например, указание на «расширенье сознанья» героя, спровоцированное Анной Павловной: «<…> она двигалась силой вещей в расширенье сознанья, его за собой увлекая» (Москва. С. 263).

Этого же эффекта — расширения сознанья — упорно добивался и сам Белый, проходя под руководством Штейнера школу эзотерического ученичества.

Антропософски маркировано и возвращение Задопятова назад, в детство. Аналогичный процесс культивирует в себе автор «Котика Летаева», о чем сообщает в предисловии к повести:

<…> самосознание разорвало мне мозг и кинулось в детство; я с разорванным мозгом смотрю, как дымятся мне клубы событий, как бегут они вспять. <…> передо мной — первое сознание детства; и мы — обнимаемся:

— «Здравствуй ты, странное!» (КЛ. С. 24–26)

И наконец, к антропософским категориям относится, на наш взгляд, результат духовной эволюции Задопятова — «воспрянувший» в «почтенном старце» «жизненыш», «пупс». В антропософской прозе Белого аналогом «пупса» является «младенец», которого писатель упорно и любовно в себе «рождает» и взращивает. Этот внутренний «младенец» как раз и служит для Белого-антропософа знаком рождения в нем нового, духовного сознания, символом «большого „Я“»: «Самосознание, как младенец во мне, широко открыло глаза и сломало все — до первой вспышки сознания» (КЛ. С. 26). Ту же функцию выполняет и «пупс» Задопятова, точнее — в Задопятове.

<…> в мешке, называвшемся лет шестьдесят «Задопятовым», связан был маленький очаровательный «пупс», вылезавший теперь, чтоб бежать в «детский сад», Задопятов был — зобом на теле.

Кто мог это думать? <…>

Она!

Она — знала; она — не была; или — проще: от слова «была» оставалась одна половина; а именно: бы.

Сослагательное наклонение (Москва. С. 265–266).

То, что в сюжетной линии «Задопятов — Анна Павловна» в сниженном и трансформированном виде реализован сюжет аргонавтического мифа, представляется очевидным. Можно сказать, что Белый-романист дает прямые отсылки к поэтическим образам из сборника «Золото в лазури». Менее очевидной, но все же заслуживающей упоминания кажется корреляция между заключенной в темницу плоти, находящейся на грани жизни и смерти и похожей на труп животного Анны Павловны («<…> шаром вздуло ее, точно павшую лошадь; над нею жужулкали мухи») и — загадочной «Анны» из «Симфонии (2‐й, драматической)», совершенно бестелесной, бесплотной, уже перешедшей в иной, духовный мир героини. Впрочем, и героиней «симфоническую» Анну назвать трудно, она не действует, но трижды появляется на кладбище Новодевичьего монастыря (которое у Белого — место упокоения тел и грядущего Воскресения) в виде значимой могильной надписи — как лейтмотив, как тема в вариациях:

Роса пала на часовню серого камня, где были высечены слова: «Мир тебе, Анна, супруга моя».

И снова:

Старинная часовня из серого камня вырисовывалась среди могил темным очертанием, и уже роса покрывала каменные слова: «Мир тебе, Анна, супруга моя!»…

И наконец, последний раз:

Ветер шумел металлическими венками, да часы медленно отбивали время. <…>

Роса пала на часовню серого камня; там были высечены слова: «Мир тебе, Анна, супруга моя!»[138]

Последний пассаж — ударный, им заканчивается «Симфония». При этом не раскрывается, чья эта окутанная атмосферой любви могила, остается лишь догадываться, кем были Анна и ее супруг в жизни. С некоторой долей риска, но все же, как кажется, можно предположить, что Белый, повествуя в романе «Москва» о старике-аргонавте Задопятове и его умирающей, но солнечной супруге Анне Павловне (для него — «Анны», «Аннушки»), помнил о загадочном финале своей «Симфонии», проникнутой духом аргонавтизма, и косвенно отсылал к нему читателя.

2. «СОЛНЕЧНЫЙ ГРАД» АНДРЕЯ БЕЛОГО

С КАМПАНЕЛЛОЙ И БЕЗ КАМПАНЕЛЛЫ

2.1. «У меня — лозунг свой»: между Верой Джонстон и Максимом Ковалевским

<…> так близко к нам Солнце, что, собственно говоря, мы на Солнце… <…> вот Солнечный град Кампанеллы спустился, вот мы — в граде Солнца! По слову мечтателя вступим мы в Солнечный Град. Его Царствию да не будет конца! —

так пафосно завершается эссе Андрея Белого «Утопия», опубликованное в 1921 году под псевдонимом Alter ego в журнале «Записки мечтателей»[139]. Это, пожалуй, самое выразительное и концептуальное высказывание Белого, связанное с именем Томмазо Кампанеллы (1568–1639), автора знаменитого утопического сочинения «Civitas solis» (1602; опубликовано в 1623 году).

В устных выступлениях, черновиках и печатных работах Белого имя Кампанеллы возникает только с 1918 года[140]. Вместе с тем образ Солнечного града без упоминания Кампанеллы появляется гораздо раньше, еще в 1900‐е, и проходит через все его творчество[141].

Например, в симфонии «Кубок метелей» «белый снеговый челн» уплывает «в солнечный град вдоль снеговых волн»[142]. Москва эпохи аргонавтических чаяний, по позднейшему признанию писателя, видится ему «городом Солнца»[143]. В статье «Театр и современная драма» (1907) он провозглашает: «Солнечный град новой жизни — Civitas solis: вот колоссальный, живой символ»[144].

Активно используя солнечную образность вообще и словосочетание «Солнечный град» в частности[145], Белый-символист, однако, имя автора «Civitas solis» нигде не называет. Более того, между мистическим Солнечным градом Белого и коммунистическим Civitas solis Кампанеллы очень мало общего: Белый-аргонавт, в отличие от Кампанеллы, решительно не интересуется ни общественным устройством, ни формой правления, ни хозяйственным укладом жизни. Как кажется, «Солнечный град» Андрея Белого с «Civitas solis» Кампанеллы роднит лишь общее название. Но и с ним серьезная проблема. Ведь в первом русском издании 1906 года «Civitas solis» переведено А. Г. Генкелем как «Государство Солнца»[146]. Так Белый свою утопическую мечту не называл ни разу, ни в период аргонавтизма, ни после.

Тогда откуда же пришел к Белому «живой символ» «новой жизни», его Солнечный град?

Нам представляется, что ответ на этот вопрос находится в статье известного социолога, юриста, либерального общественного деятеля Максима Максимовича Ковалевского (1851–1916) «Развитие идей государственной необходимости и общественной правды в Италии. Ботеро и Кампанелла», опубликованной в журнале «Вопросы философии и психологии» в 1896 году[147]. Это одна из первых фундаментальных работ о Кампанелле на русском языке. И именно в ней «Civitas solis» переводится не как «Государство Солнца», даже не как «Город Солнца», а как «Солнечный град».

Знакомство Белого с этой работой М. М. Ковалевского несомненно.

Во-первых, журнал «Вопросы философии и психологии» был в семейной библиотеке Бугаевых, и с его освоения началось выработка Белым самостоятельного мировоззрения. Он так вспоминал свое «отроческое» времяпрепровождение:

Весенний денек; перелетают от крыши соседнего дома из рваных туманов вороны: на крышу соседнего дома <…>; я — начитанный отрок, ведущий дневник, застаю в кабинете отца втихомолку читающим книги — себя: над «Вопросами Философии» я. Перевод Веры Джонстон «Отрывки из Упанишад». Начинаю читать (ЗЧ. С. 449).

Интерес к этому первому в России философскому журналу пробудился у Белого в 1896 году, когда ему было 16 лет:

<…> уже тайком от папы забираюсь к нему в кабинет и читаю доступные моему пониманию философские книги, «Вопросы философии и психологии»; начинают интересовать проблемы гипнотизма, спиритизма и оккультизма; производят потрясающее впечатление «Отрывки из Упанишад» и «Тао» Лао-дзы <…> (МБ. С. 41).

Этот интерес сохранялся на протяжении многих лет, что отмечено и в «Материале к биографии», и в «Ракурсе к дневнику». Так, в записи за 1899 год Белый указывает, что читает «жадно „Вопросы философии и психологии“ (Грота, Лопатина, Соловьева, Трубецкого и др.)» (РД. С. 329). В записи за 1900‐й — что начинает «упорно штудировать ряд статей в „Вопросах философии и психологии“ (между прочим статьи С. Н. Трубецкого „О конкретном идеализме“)» (МБ. С. 56). В 1903‐м — что вновь «усиленно читает „Вопросы Философии и Психологии“» (МБ. С. 95), а в 1904 году — что опять «старательнейше делает пробег по старым номерам „Вопросов философии и психологии“, перечитывая напечатанные там статьи по психологии <…>» (РД. С. 350).

Во-вторых, номер «Вопросов философии и психологии» со статьей Максима Ковалевского (№ 31) Белый никак не мог пропустить. Ведь именно здесь были напечатаны те материалы, которыми он был увлечен. Это и упомянутая в записи за 1900 год работа С. Н. Трубецкого «Основания идеализма»[148]. Это и «Отрывки из Упанишад» в переводе Веры Джонстон[149], с которыми Белый познакомился в 1896‐м и которые вспоминал как определившие его будущий путь:

<…> не книгами определяются вкусы — событием: «Упанишадами», разорвавшими стены; нашел зерно жизни, развив пелену воспитанья <…> «Упанишады» наполнили душу, как чашу, теплом. Устремление более поздних годов родилось в миге чтения <…> (ЗЧ. С. 454).

И наконец, в-третьих: трудно представить, что Белый не заметил статью Ковалевского, так как ее автора он хорошо знал с детства. Ковалевский был многолетним другом его отца, шафером матери на свадьбе его родителей, частым гостем бугаевского дома.

Сколько слов о добром и вечном сыпалось вокруг меня; сеялись семена; я ими был засыпан. Среди кого я рос? У кого сидел на коленях? У Максима Ковалевского: сидел, и поражался мягкостью его живота <…>, —

вспоминал Белый (НРДС. С. 41). С едкой иронией вспоминал он впоследствии, как «ребенком прислушивался к словам Ковалевского» (НВ. С. 11), приходившего «во фраке, неся шапо-клак (не Евангелие), чтобы провозгласить — „Кон-сти-ту-ци-я!“» (НРДС. С. 106). Через него, писал Белый, «основы конституционного строя и позитивистического мировоззренья восприняты были мной <…>. Я всосал это все в себя еще с карачек: на то „мы“ — профессорский круг, чтоб младенцы у „нас“ не так ползали, как у всех прочих, а конституционно и позитивистически» (НРДС. С. 107).

Именно так, «конституционно и позитивистически», была написана и статья М. М. Ковалевского «Развитие идей государственной необходимости и общественной правды в Италии. Ботеро и Кампанелла». В центре внимания социолога был сложившийся на закате Ренессанса «идеал светского государства, ставящего себе целью не подготовление христианских душ к вечной обители, а земное благосостояние народных масс» и открывающего «путь торжеству народных интересов»[150]. Ковалевский подробно сопоставил воззрения Джованни Ботеро (ок. 1544–1617) — итальянского мыслителя, политического писателя («Государственное благо», 1589; «Универсальные реляции», 1593–1594), предвестника «описательной социологии»[151] — и Кампанеллы.

Если основная забота Ботеро направлена на эффективное соблюдение «государственного блага», то учение Кампанеллы, как отмечалось в статье, было призвано «революционировать в будущем весь строй социальной и политической нравственности и выдвинуть вперед новый идеал — совершенного равенства материальных благ и господства общественной правды»[152]. В понимании либерала Ковалевского «„Солнечный град“ <…> не фантазия, ставящая себе целью аллегорическое изображение царства разума, и не образец идеального, неосуществимого в мире государства, а мотивированная конституция, написанная будущим правителем небольшой республики горцев, в которой слабое развитие мануфактур и торговли и преобладание земледельческих интересов воспрепятствовали росту капитализма, где нет поэтому серьезных социальных контрастов, бедности и богатства, и внутренний мир нарушается чаще родовыми усобицами и фискальным гнетом, чем столкновениями труда и капитала»[153].

Однако сама проблематика статьи Ковалевского едва ли могла заинтересовать Белого. В поздних мемуарах он признавался, что социализм тогда виделся ему «до крайности упрощенным», и винил в том профессорскую среду:

<…> он <социализм> мне подан в сплетении с либеральными заскоками Ковалевских, которым цену я знаю; в то время и либералы, и консерваторы заслоняют от меня политический горизонт; от рабочего и крестьянского движения я отрезан бытом, незнанием фактов и неимением времени изучить то, что мне кажется лишь малым участком культуры <…> (НВ. С. 451–452).

Несмотря на очевидную несправедливость и советскую ангажированность, это высказывание Белого в основе своей верно. Политические и социологические идеи не могли удовлетворить юношу, который мечтал о теургическом преображении мира, а не о рецептах достижения общественного блага. Думается, что Белый прельстился не идеями Кампанеллы в пересказе Ковалевского, а лишь заглавием утопического трактата — «Солнечный град». Оно коррелировало с образами «невидимого града Китежа», «града небесного Иерусалима» и, главное, совершенно органически встраивалось в аргонавтическую утопию, построенную на культе солнца.

Любопытно, что идея заимствовать у Кампанеллы название трактата могла быть подсказана Белому самим Ковалевским. Социолог полемизировал с попытками ряда ученых «связать учение Кампанеллы с порядками древних инков, сделавшихся известными в Европе благодаря завоеваниям Пизарро»[154], и увидеть в Civitas solis черты Куско — главного города империи инков, в центре которого так же стоял Храм Солнца. Ковалевский был решительным противником этой гипотезы, но допускал возможность заимствования Кампанеллой эффектного названия из «распространенных в Италии описаний Нового Света»[155].

Белому подобная практика заимствования тоже была не чужда. В работе «Почему я стал символистом…» писатель свидетельствует (если, конечно, верить Белому), что аналогичным образом в его лексикон в это же время пришли слова «символ» и «символизм»:

<…> мне открыт выбор слов нового словаря: словаря искусств; и между прочим: мне попадается слово символ, как знак соединения «этого» и «того» в третье их, вскрытое в «само» моего самосознающего «Я»; слова «символ» и «символизм» я механически заимствую от французских символистов, не имея никакого представления о их лозунгах; мне до них и нет дела; у меня — лозунг свой <…>[156].

По-видимому, с «Солнечным градом» Белый поступил так же, взяв понравившийся образ, но наполнив его содержанием, совершенно не связанным с социальной утопией Кампанеллы.

Источников солнечной образности Белого-«аргонавта» слишком много, чтобы здесь все их подробно анализировать: это и литература, и философия, и мифология (Бальмонт, Ибсен, Соловьев, Ницше и многие другие). Однако на один из возможных источников все же хочется указать — прежде всего потому, что обнаружить его Белый мог в том же № 31 журнала «Вопросы философии и психологии», в котором нашел «Солнечный град». В упоминавшихся «Отрывках из Упанишад» в переводе Джонстон говорится:

Солнце — жизнь, Месяц — тело. Все имеющее форму есть тело, все бесформенное — жизнь. Ибо форма есть тело… <…> Итак, полагающие благочестие в омовениях и жертвах наследуют мир месяца. Воистину они снова вернутся в земной мир… Но <…> служением Вечному и знанием, ища Сущности, другие наследуют Солнце. Ибо оно есть отечество жизни, бессмертный, бесстрашный и выспренный путь. Оттуда они не возвращаются больше в этот мир. Оно есть окончательная цель[157].

В этих положениях в концентрированном виде уже содержится ядро аргонавтической утопии Андрея Белого. Будущий писатель мог соединить идею Упанишад о том, что Солнце — это родина («отечество»), «бессмертный, бесстрашный и выспренный путь» и «окончательная цель», с заглавием трактата Кампанеллы, столь удачно и поэтически переведенным на русский язык Максимом Ковалевским, то есть — с образом утопического Солнечного града.

2.2. «Остров Цитеры» или «Civitas solis»: между Ватто и Кампанеллой

«Солнечный град» оказался подходящим символом не только для Белого-«аргонавта», но и для Белого-антропософа. Изменившиеся под влиянием лекций Р. Штейнера и занятий оккультной практикой представления о природе человека и мира лишь обогатили содержание образа[158]. Вернувшись в 1916 году из Дорнаха в Москву, Белый ощутил себя миссионером, призванным открыть людям глаза на причины мировой войны и мирового кризиса, а также доказать, что спасение человечества — в «духовной науке» антропософии. Она, согласно Белому, будет способствовать расширению сознания и приблизит чаемый Солнечный град, опустит его «в сердце».

Собственно, об этом и эссе «Утопия», где Белый рассказывает об антропософской космогонии и своем «фантазийном» видении природы человека:

<…> тела силовые (эфирные) — стебли цветов (тел физических), соединяющие нас при помощи корня с родимою почвою солнца; так видное нами физически солнце есть, так сказать, ваза с цветами; иль — проще: светило дневное — есть символ лишь пересечения многих стеблей (тел эфирных) в связавшем их корне; светило дневное и есть символ корня; мы в корне — солнчане. Что делает корень? Он черпает влагу; и далее поднимается влага в сосудах стебля — до цветка; так в астральное тело, в наш корень телесный, вбирается капелька влаги — души, поднимаясь стеблем — иль мощною линией ритма эфирного тела — в цветочек; в материю; в теле, в строении тела, отображен рост растения; голова, корень тела, струит влагу мысли по стеблю (по стану) к цветам; лепестки — наши ноги.

Мы думаем, будто свободно мы ходим ногами; но это иллюзия; носит нас ветер духовности; на огромных стеблях раскачалися мы; у марсианина тело — «растение» с более выросшим стеблем стихийности; у венерянина тело — с коротким сравнительно стеблем, и оттого «цветы» этих стеблей (тела минеральные их) не встречаются; «марсианин» качается выше; а «венерянин» качается ниже.

И корень — астральное тело — прокол в мир душевный; душа — это влага, струимая стеблем к цветам; но та влага — осадки развеянной атмосферы вокруг, пролитые дождем; и потом — испарение снова листами растенья; душа в нас живет лишь «момент», и — ничтожной частицею; вся она, наша душа, существует вне нас.

Что есть смерть? Упадение семени. Но — куда? На родимую почву под злаком; и — зарывается в почву; так падает семя — плод жизни — из чашечки (тела) под стебель — в астральное тело: астральное тело само есть «поверхность свеченья» души; в отхожденьи на родину пересекаем мы сферу луны, пересекаем мы сферы Меркурия, сферы Венеры; и — падаем в Солнце — сквозь солнце.

Из семени прорастает впоследствии стебель; на стебле опять раскрывается чашечка: перевоплощение — закон.

Наше тело реальный цветок жизни солнца; цветочек растения — отражение в зеркале солнечной силы стихии; цветы — это символы ритмов стихийного тела, которое в нас[159].

Завершающая эти построения апелляция к Кампанелле в последнем абзаце выглядит, на первый взгляд, немотивированно, ведь имя автора «Civitas solis» ранее в эссе не упоминалось, да и сходство между астральной утопией Белого и государством Кампанеллы найти не просто.

Хранящийся в РГАЛИ автограф «Утопии» позволяет прояснить замысел произведения и его эволюцию. Оказывается, что посвященный Кампанелле заключительный абзац (он приведен в начале раздела) первоначально не планировался и что отсылку к Кампанелле Белый хотел добавить одновременно с отсылкой к… Антуану Ватто.

Основная часть автографа — от заголовка до возгласа «Осуществится „фантазия“»[160] — написана черными чернилами практически без помарок (похоже, что этот текст был переписан начисто с какого-то другого, неизвестного нам черновика). Однако поверх чернильных записей идет достаточно плотный слой карандашной правки, очевидно — позднейшего происхождения. Карандашные вставки и зачеркивания носят преимущественно стилистический характер: Белый заменяет слова синонимического ряда, выбирая наиболее выразительные, корректирует синтаксис, делая предложения более сжатыми и интонационно насыщенными.

Принципиальны в позднейшей правке два добавления: в начале и в конце текста.

Первое добавление не вошло в окончательный текст эссе и не было опубликовано в «Записках мечтателей». Это небольшое (страница карандашного текста) «Вступление к „Утопиям“», в котором Белый рассуждает о том, кто такие мечтатели (тема была поднята им ранее в программной статье, открывающей первый номер журнала, а здесь развита), объясняет (весьма экстравагантно), почему подписал «Утопию» псевдонимом Alter ego, и сравнивает мечты о будущем с «Отплытием на остров Цитеру» — знаменитой картиной Антуана Ватто (1684–1721) «L’ Embarquement pour Cythère» («Le Pèlerinage à l’ île de Cythère»; 1717)[161]. По непонятным причинам «Вступление к „Утопиям“» откололось от эссе и попало в другую архивную папку[162].

Приведем это «Вступление» полностью.

Записки «Мечтателя»

Вступление к «Утопиям»

Как известно, мечты порождают в морях целый остров [зачеркнуто: в волнах океана таинственный остров[163]] — Цитеру, где новая жизнь восстает населением, там — города, как и здесь; там — мечтатели; даже, как кажется, там издаются «Записки мечтателей»; я — Мечтатель «Записок», я — плод порожденья писателей из «Записок мечтателей», их — alter ego: не думайте, будто я — псевдоним одного из «писателей», существовавших доселе; и я — не гомункул; я — есмь: проживаю, как вы, в Петрограде, на Кирочной, в доме таком-то: спросите Егорова[164]. Нет, не думайте, что и Его=ровъ — Ego=Оръ=овъ (не — Дух времени, и не «Я» его); просто Егоров Я; псевдоним выбираю себе — Alter ego; [зачеркнуто: но я возник в 1919] действительно: я возник в январе — из «Цитеры», из мысли «мечтателей», замышлявших «Записки»; и вот осадился — на Кирочной; ныне служу, как и все; а в свободное время пишу. Мне нет места нигде: я надеюсь — «Редакция» не отвергнет меня.

Егоров (Alter ego).

Второе карандашное добавление в текст публикации вошло. Это и есть те заключительные строки эссе, в которых упоминается Кампанелла как автор утопического сочинения о Городе Солнца:

Осуществится «фантазия»[165]. Я, утверждая ее, порождаю Коперника будущей эры, которого миссия — доказать, что так близко к нам Солнце, что, собственно говоря, мы на Солнце, что, собственно говоря, непонятно, как мы не сгорели досель; тут мы вспыхнем; и в миг сгорания вскрикнет мечтатель: вот Солнечный град Кампанеллы спустился, вот мы — в граде Солнца!

По слову мечтателя вступим мы в Солнечный Град.

Его Царствию да не будет конца![166]

Автограф «Утопии» не датирован, но в «Ракурсе к дневнику» (РД. С. 451) Белый отмечает, что пишет «статью <…> для „Зап<исок> Мечтателей“ под псевдонимом „Alter Ego“» в апреле 1919-го. Хотя принято датировать создание этого эссе 1920‐м, но и запись в «Ракурсе к дневнику» ошибкой не является. Скорее всего, основной (чернильный) текст «Утопии» был создан в апреле 1919-го. А через год Белый внес карандашом стилистическую правку, дописал вступление про Ватто и заключительный абзац про Кампанеллу. Таким образом, он, видимо, решил вставить свою антропософскую утопию в историко-культурный контекст, «окаймить» ее знаковыми утопиями прошлого. А к утопиям прошлого он относил не только «Civitas solis» Кампанеллы, но и «L’ Embarquement pour Cythère» французского художника.

А. Ватто. Отплытие на остров Цитеру. 1717. Лувр (Париж)

А. Ватто. Отплытие на остров Цитеру. 1718. Шарлоттенбург (Берлин)

Белый обратил внимание на Ватто еще в 1906 году, в Париже, где в Лувре увидел картину «L’ Embarquement pour Cythère»[167]. Тогда, вспоминал он, «Мане и Моне своей краской связались — с Ватто» (МДР. С. 135). Доминирующую цветовую гамму художника (голубую или темно-зеленую) и его близость к поэзии Верлена, положенной на музыку Габриелем Форе, обсуждал с Белым Петр д’ Альгейм в «Доме Песни»:

«И — главное: упомяните Гонкуров, — бросал он <…> Непременно их с Верленом сплетите: он близок Ватто, потому что Мари[168] вам споет Габриэля Форэ: текст Верлена… <…>. Кстати, помните, что тон Ватто — голубой». Я же думал, что — темно-зеленый (НВ. С. 435).

Или:

А указания сыпались градом: при встречах с д’ Альгеймом <…> прихватите Верлэна, связавши с Ватто его; помните, что Ватто — голубой <…>; Ватто ощущал, например, я зеленым, темнозеленым, — не голубым; получал же почти приказы: считайте Ватто голубым[169].

В статье «Песнь жизни», вошедшей в сборник «Арабески» (1911)[170], Белый сближает Ватто еще и с Бердслеем: «Обри Бердслей в японцах воссоздал наш век, чтобы потом сблизить его с Ватто»[171]. Развивая темы, поднятые ранее в беседах с д’ Альгеймом, писатель упорно подчеркивает визионерский характер творчества Ватто и его актуальность для духовных исканий современности:

По-новому воскресает перед нами Ватто. Как и фантастик Бердслей, он пугает нас арлекинадой масок, как, например, в «Harlequin jaloux»: но когда в «Embarquement pour Cythère» убегает песня корабля к блаженному острову, где из жертвенного дыма улетает богиня, мы в Мечте начинаем видеть реальность, мы и в действительности только одну видим грезу, как, например, в «Les Plaisirs du bal». И жизнь здесь — песня без слов, как были песнями без слов — «Romanses sens paroles» Верлена. Тут Верлен, положенный на музыку Форэ, напоминает бледно-голубого Ватто[172].

Трактовка художественного мира Ватто, данная в статье «Песнь жизни», фактически идентична той, что представлена во «Вступлении к „Утопиям“». В обоих текстах стремление к острову Цитеры воспринимается Белым как тоска по «стране мечты», утопии:

<…> все времена и все пространства — превратились в ноты одной гаммы; но тональностью гаммы оказалась блаженная страна, растворенная в лазури: страна, где небо и земля — одно, и пока сознавалась эта страна как мечта, где в будущем воскресает прошлое, а в прошлом живет будущее, но где нет настоящего, символическая картина Ватто «Embarquement pour Cythère» стала девизом творчества, и XVII век в утопиях ожил опять. Этот неосознанный еще трепет есть сознание окончательной реальности прадедовских утопий о стране мечты[173].

Эта мысль, оказавшаяся для Белого крайне важной, получает развитие в «Истории становления самосознающей души» (1926–1931), где писатель доказывает, что «растущим томлением по стране „Утопии“ смягчается вторая половина 18 столетия» и что в движении «от Вольтера к Шатобриану, к Ватто» отражается «тяга эпохи, тяга к оздоровлению всех зараженных ариманическою болезнью века». Это, по утверждению Белого, «знак того, что работа импульса, переваливая через рассуждающую душу силами музыки, начинает приближаться к душе ощущающей для работы самосознающего „Я“»[174]:

А оазы, расцветающие по-новому участки культуры второй половины 18 столетия, ее меняющие по-новому и делающие ее предвестницей начинающегося романтизма, — дух музыки, извлекающий «утопию» и налет «мифа» на самой чувственности; это — тот вздох «сентиментализма», который в черство-чувственных душах 18‐го столетия, в душах, искаженных ариманизацией двух с половиной столетий вызывал томление по «сказке», по отчаливанию в страну «Цитеры», томление, переданное на рубеже двух столетий Ватто; <…> все эти путешествия герцогинь и княгинь из Парижа и Петрограда под «кущи» Фонтенбло, Трианона или Царского — есть тяга к оазам, к растительности, пока еще искусственно разводимой, вокруг вновь образованного озерца излитой в душу музыки; музыка это — импульсом чрезвычайным оживляемая самосознающая душа, движимая через пустыни души рассуждающей к пределам души ощущающей, души мифов и сказок[175].

При такой интерпретации Ватто упоминание о таинственном острове Цитеры во «Вступлении к „Утопии“» вполне логично: ведь материал предназначался для журнала «Записки мечтателей» и был написан от лица одного из мечтателей. Как «фантазия» мечтателя представлена Белым та утопия, которая следует за текстом «Вступления». Логично это и для Белого-мистика, рассматривающего творчество Ватто как важный этап стадиального развития импульса самосознающего «Я», ведущего человечество через романтизм и символизм к духовному прозрению в антропософии или от души рассуждающей к душе ощущающей — и далее к душе самосознающей. По мысли Белого, мечты об «отчаливании» к острову Цитеры пресуществляются в мечты о Солнечном граде, представленном в «Утопии» Белого в специфически антропософской интерпретации.

Появление отсылки к «Civitas solis» Кампанеллы в финале «Утопии» во многом объяснимо политической конъюнктурой. Как известно, В. И. Ленин в хрестоматийной статье «Три источника и три составных части марксизма» (1913) указал на то, что «первоначальный социализм был утопическим социализмом»[176]. Вместе с утопическими социалистами и Кампанелла оказался в числе авторов, идеологически близких новой власти. В 1918 году Петроградским советом рабочих и красноармейских депутатов переиздается «Civitas solis» (в старом переводе А. Г. Генкеля и с тем же названием — «Государство Солнца»[177]), а в следующем — биография Кампанеллы, написанная авторитетным французским социалистом Полем Лафаргом[178].

Имя Кампанеллы было выбито на «Памятнике-обелиске выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся» (наряду с именами Маркса, Энгельса и других «избранных» — всего 19 фамилий), открытом в московском Александровском саду к годовщине Октябрьской революции в соответствии с ленинским планом монументальной пропаганды. Да и вообще, по воспоминаниям А. В. Луначарского, именно описанные в «Civitas solis» наглядные методы воспитания граждан вдохновили Ленина весной 1918‐го на создание этого плана:

Анатолий Васильевич, — сказал мне Ленин, — <…> Давно уже передо мною носилась эта идея, которую я вам сейчас изложу. Вы помните, что Кампанелла в своем «Солнечном государстве» говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же. <…> Я назвал бы то, о чем я думаю, монументальной пропагандой. <…> Наш климат вряд ли позволит фрески, о которых мечтает Кампанелла. Вот почему я говорю, главным образом, о скульпторах и поэтах. <…> Пока мы должны все делать скромно. <…> Надо составить список тех предшественников социализма или его теоретиков и борцов, а также тех светочей философской мысли, науки, искусства и т. п., которые хотя и не имели прямого отношения к социализму, но являлись подлинными героями культуры[179].

Видимо, только после революции Белый впервые прочел (или внимательно перечел?) «Государство Солнца» и познакомился с биографией автора[180]. Тогда и произошла встреча Солнечного града Андрея Белого с Civitas solis Кампанеллы. Ведь Кампанелла давал Белому счастливую возможность выдать свою аргонавтическую и антропософскую утопию за утопию социалистическую, свой Солнечный град за признанный советской властью Civitas solis.

Такую попытку Белый предпринял 2 мая 1920 года на заседании петроградской Вольной философской ассоциации «Солнечный град (Беседа об Интернационале)». Хотя имя Кампанеллы не значилось в афише заседания, но именно ему Белый посвятил большую часть вступительной речи[181]. Возможно, вольфильское заседание и вдохновило Белого на вставку в финале эссе «Утопия». В любом случае автограф «Утопии» показывает, что гимн Кампанелле попал в «Утопию» Белого в результате позднейшей правки.

Остается лишь предполагать, почему дополнение 1920 года о Кампанелле было учтено при публикации «Утопии» в «Записках мечтателей», а «Вступление» о Ватто — нет. Не исключено, что галантная живопись Ватто — в отличие от «Civitas solis» Кампанеллы, признанного советской властью предтечей современного коммунизма, — не подходила к политическому моменту.

2.3. «Кампанеллу-то все же оставьте…»: роман «Москва»

Последняя «публичная» встреча Солнечного града Андрея Белого с Civitas solis Кампанеллы произошла в романе «Москва». Во второй части первого тома, в «Москве под ударом», Белый воспроизводит странный разговор между положительным, но духовно неглубоким революционером Киерко и Лизашей, мировосприятие которой родственно юношескому аргонавтизму и символизму автора романа. Во время прогулки Лизаша наслаждается красотой и солнечностью окружающего мира, Киерко же, не обращая внимания на природу, просвещает спутницу общественно-политическими речами:

Николай Николаевич Киерко раз увел в поле: про экономический фактор развития ей проповедовать:

— Массы…

— Карл Маркс говорит!..

Из лазоревых далей навстречу им золотохохлый бежал жеребенок.

— Смотрите-ка, — остановила (Москва. С. 320).

Душа Лизаши стремится к солнцу, но Киерко в соответствии с идеологическими требованиями 1920‐х «переводит» аргонавтическую утопию на язык научного коммунизма:

Ясней открывалась картина ее проживания в доме Мандро: этот «дом» и есть класс, придавивший, измучивший — в ней человека; «русалочка» — классовый выродок; выбеги к солнцу из дома Мандро оказались стремленьем к внеклассовой жизни; и — знала теперь: через все — человечество катится к солнцу (Москва. С. 321).

Мистический Солнечный град в упрощенном восприятии Киерко превращается в социалистический Civitas solis Кампанеллы. Именно так пытается он переформулировать мечты Лизаши о будущем, однако и Кампанелла уже не подходит для новой жизни: «Конечно же, ну-те, — то есть социализм… Кампанеллу-то все же оставьте: и птичьего там молока не ищите» (Москва. С. 321).

Более того, Киерко призван излечить Лизашу от духовных томлений по утопии вообще.

<…> в Лизаше среди хаоса болезненных, чисто декадентских, переживаний есть и нечто, роднящее ее с утопиями о социалистическом городе Солнца; приняв участие в несчастии Лизаши, Киерко дружески с ней сближается и старается выпрямить в ней до марксизма ее утопические представления (Москва. С. 761), —

пересказывает Белый в предисловии к «Маскам» суть этой сюжетной линии.

Как известно, в романе «Москва» Белый пытался одновременно и угодить новым идеологическим требованиям, и сохранить верность себе — «аргонавту», символисту и антропософу. Лизаша убеждена в том, что «человечество катится к солнцу». Революционер Киерко представляет идеологически правильную точку зрения на солнечную утопию. Так на чьей же стороне Белый?

Как справедливо отмечено М. Йовановичем, «марксист Киерко не понимает главного в движении душ Коробкина, Мандро и его дочери. Он выступает по сути <…> как пропагандист, стремящийся перевоспитать своих подопечных»[182], но этого автор романа не может ему позволить, ведь Киерко «на самом деле далек от всяких проявлений „душевного“ <…> у него „стальная душа“ и <…> он „жестокосердый“, иными словами, он находится по ту сторону истинной драмы, происходящей в кругу Коробкина, Мандро и Лизаши»[183]. В конце романа Коробкин отказывается доверить революционеру Киерко свое открытие и оказывается, что им «не по пути». Между Киерко и Лизашей также «происходит разрыв, который представляется наиболее естественным итогом их взаимоотношений». По мнению М. Йовановича, героиня «должна вернуться к жизни лишь в коробкинском кругу, в кругу его „коммуны“»[184].

Ясный ответ на вопрос о том, на чьей стороне автор романа, дается в сцене последней встречи осознавшего себя Коробкина с его двойником злодеем Мандро. Их умопостигаемое воссоединение происходит не в Civitas solis Кампанеллы, не в коммунистическом будущем, предрекаемом пропагандистом Киерко, а в том духовном, незримом Солнечном граде, который грезился Белому с начала 1900‐х и контуры которого определились в период вступления на путь антропософии:

Профессор, схвативши за руку, другую выбрасывая, как с копьем <…>

Солнечнописные стены! Лимонно вспоенная стая домов бледным гелио-городом нежилась — персиковым, ананасным, перловым, изливчатым; синей стены эта белая лепень. И светописи из зеленого и золотого стекла!

И ломая историю пятками, лупит из будущего к первым мигам сознанья,

— Мандро, —

— Эдуард!

А профессор, отбросясь мехами назад, спрятав руки в меха, поджимая ладони к микитке и выбросив в свет свет седин, поворачивает ноздрей на Мандро; и — поревывает:

— В корне взять, — уже нет затхлых стен: дышишь воздухом!

В странном восторге вручася друг другу, они, — близнецы, проходящие друг через друга —

— (сквозь атомы) — звездным дождем электронов! —

— забыли, став братьями в солнечном городе, в недрах разбухшего мига, что им так недавно друг в друга не верилось (Москва. С. 722).

Показательно, что и в итоговых мемуарах Белый выражает негативное отношение к предложенному Кампанеллой мироустройству. В воспоминаниях «На рубеже двух столетий» писатель неожиданно демонстрирует знание того, что, казалось бы, упорно не замечал в послереволюционные годы — тиранический характер Государства Солнца. С властью правителя Civitas solis Белый неожиданно сравнивает порядки в университете и в профессорских семьях, где погруженными в науку безвольными мужьями управляли властные жены:

<…> в результате отбора вынашивалася «тиранша», которой вручалася власть неограниченная и тупая над данным участком славнейшего «Города Солнца»: университет — Город Солнца (МДР. С. 473).

В предисловии к «кучинской редакции» «Начала века» он вообще призывает не поддаваться «логическим заблуждениям Кампанеллы на том основании, что он — первый поставил нас перед картиной социалистической жизни» (НВ. С. 529).

Итак, разрабатывая идеи аргонавтической утопии Солнечного града, Белый первоначально взял у Кампанеллы лишь название, не удостоив автора «Civitas solis» даже упоминания. В послереволюционные годы Кампанелла появляется в его текстах. Белый выдает утописта за единомышленника, но заимствует не собственно коммунистические идеи, а то, что можно было перетолковать в антропософском духе. В конце жизни Белый, сохранивший верность прежним идеалам, вновь попытался от Кампанеллы отстраниться и показать: «Солнечный град» отдельно, а «Civitas solis» Кампанеллы — отдельно.

3. «О, ДЕТИ СОЛНЦА, КАК ОНИ ПРЕКРАСНЫ!»

РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ

3.1. «Поют о Солнцах дети Солнца»: Андрей Белый и Константин Бальмонт

Остановимся теперь на собственно солярной части аргонавтического мифа, развиваемого московскими символистами. Белому и его «аргонавтам» солнце виделось настоящей, духовной родиной: «И огненное сердце мое, как ракета, помчалось сквозь хаос небытия к Солнцу, на далекую родину»[185]. А сами они осознавали себя «детьми Солнца». Например, в программном стихотворении «Золотое Руно»:

Дети солнца, вновь холод бесстрастья!

Закатилось оно —

золотое, старинное счастье —

золотое руно![186]

Или — в рассказе «Световая сказка»:

Поют о Солнцах дети Солнца, отыскивают в очах друг у друга солнечные знаки безвременья и называют жизнью эти поиски светов. <…> Среди минут мелькают образы, и все несется в полете жизни. Дети Солнца сквозь бездонную тьму хотят ринуться к Солнцу[187].

Наиболее близок в использовании солнечной символики Андрей Белый к К. Д. Бальмонту[188]. «Дети Солнца» появляются у Бальмонта практически в том же смысловом ореоле, что и у Белого. Например, в стихотворении «Гимн Солнцу», открывающем сборник «Только любовь» (1903), небесное светило воспевается как отец всего живого: «Жизни податель, / Бог и Создатель, / Страшный сжигающий Свет <…>»[189]. А если так, то естественно, что далее (во втором стихотворении цикла) появляются и «дети солнца».

И много раз лик Мира изменялся,

И много протекло могучих рек,

Но громко голос Солнца раздавался,

И песню крови слышал человек.

«О, дети Солнца, как они прекрасны!»

Тот возглас перешел из уст в уста.

В те дни лобзанья вечно были страстны,

В лице красива каждая черта[190].

Образ «детей Солнца» возникает в том же сборнике в стихотворении «Тише, тише»:

Дети Солнца, не забудьте голос меркнувшего брата,

Я люблю в вас ваше утро, вашу смелость и мечты,

Но и к вам придет мгновенье охлажденья и заката, —

В первый миг и в миг последний будьте, будьте, как цветы[191].

А также — в стихотворении «Город Золотых Ворот» из сборника «Литургия красоты» (1905)[192], где «детьми Солнца» оказываются атланты:

Сон волшебный. Мне приснился древний Город Вод,

Что иначе звался — Город Золотых Ворот.

В незапамятное время, далеко от нас,

Люди Утра в нем явили свой пурпурный час.

Люди Утра, Дети Солнца, Духи Страсти, в нем

Обвенчали Деву-Воду с золотым Огнем.

Деву-Воду, что, зачавши от лучей Огня,

Остается вечно-светлой, девственность храня.

Дети Страсти это знали, строя Город Вод,

Воздвигая стройный Город Золотых Ворот.

<…>

Оттого-то Дети Солнца, в торжестве своем,

Башней гордою венчали каждый храм и дом <…>[193].

Если в культе Солнца и солнечности Бальмонт — несомненный предшественник Белого, то в вопросе о «детях Солнца» все не так однозначно. Стихотворение «Тише, тише» было опубликовано в «Альманахе книгоиздательства „Гриф“»[194] (появился во второй половине апреля 1903-го) и — вместе со стихотворением «Гимн Солнцу» — в сборнике «Только любовь», вышедшем в ноябре 1903-го. По свидетельству самого Бальмонта, «эта книга возникла на берегу Балтийского моря, в Меррекюле, в летние дни и ночи 1903‐го года»[195].

Сборник «Золото в лазури» был напечатан в апреле 1904-го, но работать над ним Белый начал за год до публикации. Вспоминая апрель — май 1903-го, он отмечал:

Много пишу стихов из цикла «Золото в Лазури» (РД. С. 346);

<…> в этот период я пишу много <…> начало целого цикла, вошедшего уже потом в «Золото в лазури». В этом цикле впервые начинается для меня культ «солнечного золота» и настроений, связанных с ним <…> (МБ. С. 76).

В начатый в апреле цикл «Золото в лазури» (одноименный названию книги) вошло и стихотворение «Золотое Руно», в котором появляются «дети Солнца». Основной же корпус стихотворений сборника также был создан летом 1903‐го в имении Серебряный Колодезь: «<…> максимум стихотворений падает на июль» (РД. С. 347). Договариваясь в конце июля с В. Я. Брюсовым об отправке рукописи в издательство «Скорпион», Белый настойчиво просил выпустить «сборник в течение осени, ибо позднее его не имеет смысла издавать»[196]. Брюсов обещал «напечатать книгу <…> к ноябрю»[197], но произошла задержка.

Рассказ «Световая сказка», где действуют «дети Солнца», был опубликован в «Альманахе „Гриф“» в 1904‐м, но Белый также датировал его 1903 годом — декабрем, «(кажется, если не ранее)» (РД. С. 349).

Получается, что — если верить свидетельствам поэтов — «дети Солнца» появились у них практически одновременно.

* * *

«Дети Солнца» встречаются не только у Белого и Бальмонта. «Дети правды и солнца» фигурируют в стихах А. М. Добролюбова, опубликованных в 1900 году[198], несомненно, знакомых Бальмонту и Белому, но вряд ли оказавших на них сильное влияние. «Дети Солнца» появляются у Вяч. Иванова, например, в трагедии «Тантал» (1904)[199]. Или — в заглавии пьесы М. Горького, поставленной в 1905‐м.

Вопрос об источниках этого образа многократно поднимался в критике и литературоведении — в основном, применительно к Горькому[200]. Указывались комедия Э. Ростана «Сирано де Бержерак»[201] (Горький опубликовал на нее рецензию в 1900 году[202]), научно-популярная книга немецкого астронома Германа Клейна «Астрономические вечера»[203], прочитанная Горьким в 1902‐м (под впечатлением от книги Горький и Л. Н. Андреев собирались сочинить пьесу «Астроном»[204]) и др.

О том, что Горький для своих «Детей солнца» «взял название от Бальмонта», писал еще в 1905‐м А. Р. Кугель[205]. Но откуда же взял «детей Солнца» Бальмонт? По этому поводу также высказывались предположения, — как, на наш взгляд, неоспоримые (например, что «дети Солнца» Бальмонта стали ответом на стихотворение Д. С. Мережковского «Дети ночи»[206]), так и сомнительные (например, что Бальмонт, как и Горький, вдохновился «Астрономическими вечерами»: «Упоминаний книги Клейна не найдено, но она пользовалась огромной популярностью в то время, и не исключено, что поэт был с нею знаком»[207].

3.2. «Чувства солнца к человеку»: Ф. М. Достоевский и В. В. Розанов

Однако, на наш взгляд, самым близким и важным источником «детей Солнца» у Бальмонта и Белого является визионерский рассказ Ф. М. Достоевского «Сон смешного человека», опубликованный в «Дневнике писателя» за 1877 год[208].

Напомним, что в рассказе разочаровавшийся в жизни герой («смешной человек», по мнению обывателя) решается на самоубийство. Однако перед тем, как осуществить задуманное, он видит сон, переносящий его в другую реальность и открывающий «истину»: «<…> неужели не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне Истину? <…> о, он возвестил мне новую, великую, обновленную, сильную жизнь!»[209] После смерти (приснившейся) герой «вдруг прозрел» и обнаружил, что летит к далекой, манящей его звезде:

<…> была глубокая ночь, и никогда, никогда еще не было такой темноты! Мы неслись в пространстве уже далеко от земли. <…> совершалось все так, как всегда во сне, когда перескакиваешь через пространство и время и через законы бытия и рассудка <…> я вдруг почувствовал, что <…> путь наш имеет цель, неизвестную и таинственную[210].

Целью полета оказывается Солнце, причем не просто солнце, а Солнце-родина, которую герой узнал «всем существом», потому что «сладкое, зовущее чувство зазвучало восторгом в душе»: «<…> родная сила света, того же, который родил меня, отозвалась в моем сердце <…>»[211]. Это Солнце предстало перед взором героя как двойник земли, на котором воплотился альтернативный путь развития, не мрачный, а светлый:

Я <…> стал на этой другой земле в ярком свете солнечного, прелестного как рай дня. Я стоял, кажется, на одном из тех островов, которые составляют на нашей земле Греческий архипелаг <…>. О, все было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством. Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной. Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их <…> как бы выговаривали какие-то слова любви. Мурава горела яркими ароматными цветами. Птички стадами перелетали в воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и радостно били меня своими милыми, трепетными крылышками[212].

Истина открылась герою, когда он «увидел и узнал людей счастливой земли этой»[213], познакомился с их образом жизни, с тем, как они чувствовали, мыслили, любили:

Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке. <…> Глаза этих счастливых людей сверкали ясным блеском. <…> Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду одним и тем же раем. <…> Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса. У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной[214].

«Дети солнца, дети своего солнца, — о, как они были прекрасны!» — восклицает «смешной человек» при первой встрече с людьми иной планеты[215]. Это определение — «дети солнца» — использует Белый, а Бальмонт восторженную реплику героя Достоевского практически дословно повторяет в «Гимне Солнцу»:

«О, дети Солнца, как они прекрасны!» —

Тот возглас перешел из уст в уста[216].

Стоит отметить и еще один текст Достоевского, в котором появляются «дети Солнца». Это «видение золотого века» в романе «Подросток» (1875): Версилову снится сон, который переносит его в мир, сходный с тем, что изображен на картине Клода Лоррена («по каталогу — „Асис и Галатея“; я же называл ее всегда „Золотым веком“»[217]). Топографически это тот же «уголок Греческого архипелага», что и в «Сне смешного человека», только действие отдалено от настоящего не пространством, а временем, оно происходит «за три тысячи лет назад». Герой романа, как и герой рассказа, очарован солнечным пейзажем: «<…> голубые, ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее зовущее солнце — словами не передашь»[218]. И он так же ощущает, что попал на свою настоящую родину:

Тут запомнило свою колыбель европейское человечество, и мысль о том как бы наполнила и мою душу родною любовью. Здесь был земной рай человечества: боги сходили с небес и роднились с людьми…[219]

Главным же впечатлением от «земного рая человечества» оказываются «прекрасные люди», такие же, как в «Сне смешного человека»:

О, тут жили прекрасные люди! Они вставали и засыпали счастливые и невинные; луга и рощи наполнялись их песнями и веселыми криками; великий избыток непочатых сил уходил в любовь и в простодушную радость[220].

Они так же оказываются прекрасными «детьми Солнца»: «Солнце обливало их теплом и светом, радуясь на своих прекрасных детей…»[221] Отличие лишь в формулировке: в романе она менее афористична.

Нет необходимости доказывать знакомство Бальмонта со «Сном смешного человека» — ведь он дословно воспроизводит цитату[222]. Знакомство Белого[223] с рассказом и романом подтверждается его автобиографическими записями. «Читаю <…> „Дневник писателя“ Достоевского» (РД. С. 336), «<…> перечитываю дневник Достоевского» (МБ. С. 67), — вспоминал он соответственно ноябрь 1900‐го и июнь 1901-го. В записи за декабрь 1902‐го он отмечал: «Из произведений Достоевского, кроме любимейших „Братьев Карамазовых“ и „Идиота“, в эту зиму особенно мне говорит „Подросток“» (МБ. С. 83).

Обращению обоих поэтов к «Сну смешного человека» и «Подростку» именно в 1903‐м могло способствовать одно немаловажное обстоятельство. Именно эти произведения Достоевского пропагандировал В. В. Розанов. В заметке к 20-летию со дня смерти Достоевского, опубликованной 28 января 1901 года в газете «Новое время», он сетовал:

Так, одно из самых поразительных созданий Достоевского, «Сон смешного человека» (в «Дневнике писателя»), и находящееся с ним в связи «Видение золотого века» (в «Подростке») едва ли были в нашей критике хотя бы названы, а не только разобраны. Обществу эти творения вовсе почти неизвестны[224].

Трудно сказать про Бальмонта, но Белый, познакомившийся с произведениями Розанова в 1898 году и переживавший в декабре 1900‐го «возвращение к Розанову» (РД. С. 336), его совету явно последовал.

Однако главную роль в пропаганде мечты Достоевского о «золотом веке» сыграл скандальный двухтомник Розанова «Семейный вопрос в России»[225]: он вышел в марте 1903-го. В приложении ко второму тому Розанов поместил «Сон смешного человека» (с небольшими сокращениями, не затрагивающими солнечной утопии), снабдив текст пространными комментариями и проиллюстрировав росписями египетских пирамид[226].

Розанов провел рискованные параллели между жизнью «детей солнца», описанной у Достоевского, и миросозерцанием древнего человека, нашедшим отражение в сюжетах и образах настенной росписи пирамид. Розанова интересовали взаимоотношения людей (любовь, семья), а также взаимосвязь человеческого мира и природного. И особенно — «чувства солнца к человеку». Это «чувство солнца» он анализировал, сравнивая текст Достоевского с рисунками, на которых «светило явлено живым и разумеющим и простирающим к человеку руки»[227]:

<…> никому, кроме как египтянам, не пришло на ум: вообразить, что эти лучи оканчиваются крошечными деликатными ручками, которые уже только остается облобызать человеку, когда они ласкают его щеку, ласкают цветы его цветников. Тогда вдруг — мир очеловечился. Как на прозрачном транспаранте, с водяными знаками, разумный обитатель земли, прозрел разум, обитающий во вселенной: и ласка, и любовь, и мудрость — все есть на земле, но, более того, есть все это в бездонных глубинах неба[228].

«Действительно прекрасные и счастливые лица» на одном из рисунков он описывает словами «смешного человека»: «„Дети солнца, дети своего солнца — как они были прекрасны“, — только и можем мы сказать при взгляде на изображение»[229].

Сравнение солнечной темы у Розанова, Бальмонта и Белого — тема отдельного исследования. Здесь же важно то, что Розанов (которого читали все) привлек внимание современников к рассказу Достоевского уже самим фактом его републикации и выявления в нем «чувства солнца к человеку» как доминанты. Но еще большее значение для того, чтобы образ «детей Солнца» оказался «на слуху» у поэтов-символистов, имело заглавие финального раздела книги «Семейный вопрос в России»[230]. Розанов вынес в заголовок ту самую цитату из «Сна смешного человека», которую уже весной — летом 1903 года Бальмонт и Белый возьмут на вооружение: «ДЕТИ СОЛНЦА… КАК ОНИ БЫЛИ ПРЕКРАСНЫ!..»

4. «ЭКСПЕРИМЕНТЫ В КРАСКАХ, ИЗВЕСТНЫЕ СЕЙЧАС ПОД НАЗВАНИЯМИ „СИМФОНИЙ“»

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ДЖЕЙМС УИСТЛЕР[231]

Весною 1902 года вышло в свет произведение неизвестного автора под необычным заглавием «Драматическая симфония». Впрочем, загадочным прозвучало и самое имя автора Андрей Белый, а издание книги в «декадентском» «Скорпионе» довершило в глазах читающей публики характеристику этого странного явления на литературном небосклоне. <…>. «Симфония драматическая», как первый в литературе и притом сразу удавшийся опыт нового формального творчества, надолго сохранит свою свежесть, и год издания этой первой книги Андрея Белого должен быть отмечен не только как год появления на свет его музы, но и как момент рождения своеобразной поэтической формы, —

вспоминал спустя десять лет после описываемого события заклятый друг, а впоследствии заклятый враг Белого Эмилий Метнер[232].

Как известно, первой по времени создания была не «Драматическая», а «Северная симфония». Белый приступил к работе в декабре 1899‐го и закончил ее в 1900‐м, воплотив в этом еще вполне юношеском творении основные тенденции «симфонического» жанра. Но в печати автор, действительно, дебютировал «Симфонией (2‐й, драматической)», которая сразу принесла ему скандальную известность, упроченную выпуском еще трех «Симфоний» (ранее написанной первой и последующими третьей и четвертой[233]). За Белым закрепился «патент» на создание нового жанра — «того промежуточного между стихами и прозой вида творчества», который «представляют его симфонии»[234].

Симфонии Белого поражали содержанием и формой, а квинтэссенцией новаторства стало само их жанровое обозначение, заявленное в заглавии.

Л. Л. Гервер, изучая «музыкальную мифологию в творчестве русских поэтов», пришла к выводу, что «симфония» — «это не столько название нового жанра (устойчивые признаки которого так и не сложились), сколько „знак качества“: сказать „симфония“ — значит уравнять литературное сочинение с наивысшей ступенью высшего из искусств»[235].

Кроме того, заглавие «симфоний» аккумулировало важнейшие тенденции экспериментального искусства (европейского и отечественного) последних десятилетий XIX века. Как заметил А. В. Лавров, «„Северная симфония“ несет на себе зримые следы различных художественных влияний — романтической музыки Грига, живописи Беклина и прерафаэлитов, сказок Андерсена, немецких романтических баллад, драм Ибсена, символистской образности Метерлинка, новейшей русской поэзии (в частности, Бальмонта)»[236]. Этот перечень «влияний» необходимо, на наш взгляд, дополнить именем Уистлера: американский художник-новатор — как впоследствии и Белый — практиковал экстравагантный перенос музыкальной терминологии на заглавия произведений, относящихся к другому виду искусства.

* * *

Джеймс Эббот Мак-Нейл Уистлер (1834–1903) родился в США, в десятилетнем возрасте был привезен родителями в Россию, откуда спустя пять лет, после смерти отца, вернулся на родину. В 1855‐м Уистлер, уже осознавший свое призвание быть художником, приезжает в Париж. Но и там не задерживается: после отказа комиссии принять картину на Салон 1859 года он отправляется в Лондон, где встречается с Данте Габриэлем Россетти, придумавшим, кстати, знаменитую монограмму-подпись Уистлера — бабочку[237]. В 1863‐м Уистлер, вернувшись во Францию, выставляется в Салоне отверженных, где его живопись — наряду с «Завтраком на траве» Э. Мане — вызвала «неистовую ругань и насмешки»[238]. В последующие годы жизнь художника — жизнь богемная, полная взлетов, падений и скандалов, — протекала между Парижем и Лондоном[239].

Уистлер, будучи подлинным новатором, имел пристрастие к эпатированию «обывателей». Установка на эстетическое новаторство и на эпатаж, в частности, выражалась в том, что художник планомерно обозначал свои живописные циклы посредством музыкальных терминов. В популярной переводной брошюре об Уистлере сообщалось:

Он в большей мере установил единство искусств. Не будучи музыкантом, посредством живописи угадал миссию музыки и почти перешел из области одного искусства в другое[240].

В творческом наследии Уистлера имеются серии ноктюрнов, композиций, гармоний, этюдов, капризов и, что в нашем случае особенно важно, симфоний (см. илл. на вкладке). «Симфоническая» трилогия включает полотна: «Симфония в белом № 1: девушка в белом» (1862), «Симфония в белом № 2: девушка в белом» (1864) и «Симфония в белом № 3» (1865–1867). На всех трех картинах изображены героини, которые одеты в белое платье, и во всех трех случаях художник рисовал одну модель — рыжеволосую ирландку Джоанну Хиффернан. К трем «Симфониям в белом» примыкают другие симфонии: «Симфония в сером и зеленом» (1866–1867), «Симфония в сером» (1871). Однако эти картины — пейзажи, в их названиях отсутствуют порядковые номера и указания на белый цвет.

Впервые Уистлер апробировал музыкальную терминологию именно в «симфонической» серии — с подсказки критика Поля Манца, который в рецензии на Салон отверженных удачно прозвал картину «Девушка в белом» — «Симфонией в белом»[241]. Манца явно вдохновили «музыкальные» заглавия, модные в тогдашней французской литературе, прежде всего — стихотворение Теофиля Готье «Симфония в белом мажоре» («Symphonie en blanc majeur») из его сборника «Эмали и камеи» (1852)[242]. Для Готье, «заблудившегося в литературе живописца»[243], такое заглавие было закономерно: в стихотворениях, составивших сборник, он постоянно играл на нарушении границ разных искусств[244].

«Уистлеру это понравилось, и он принял это название»[245], распространив прием на другие музыкальные жанры. Однако эксперимент понравился далеко не всем: «М-р Уистлер продолжает свои эксперименты в красках, известные сейчас под названиями „Симфоний“. Встает вопрос, можно ли эти произведения высоко оценить — иначе, чем фокусы…»[246]

В трактате «Изящное искусство создавать себе врагов» (1890) Уистлер формулирует продуманную теорию, которая мотивирует применение музыкальной номенклатуры в живописи:

Почему мне нельзя называть мои работы «симфониями», «композициями», «гармониями» или «ноктюрнами»? Я знаю, что многие хорошие люди считают мою номенклатуру забавной, а меня самого «эксцентричным». <…> Огромное большинство англичан не могут и не хотят воспринимать картину как картину — независимо от того, что она, как предполагается, может рассказать. <…> Как музыка является поэзией слуха, так живопись — поэзия зрения, и сюжет никак не связан с гармонией звуков или красок. <…> Искусство должно быть независимым от всех трескучих эффектов, должно держаться самостоятельно и воздействовать на художественное чувство слуха или зрения, не смешивая это с совершенно чуждыми ей эмоциями, такими, как благочестие, жалость, любовь, патриотизм и т. п. Все это не имеет никакого отношения к нему, и вот почему я настаиваю на том, чтобы называть свои работы «композициями» и «гармониями»[247].

Другими словами, «симфонии» и другие музыкальные термины должны, по убеждению Уистлера, служить освобождению живописи от традиционного «содержания» во имя «эстетского» наслаждения формой.

Типологическое сходство Уистлера с Андреем Белым — автором четырех литературных симфоний — очевидно. Русский писатель выбрал для своих опытов заглавие по тому же принципу, что и ранее Уистлер: живописное/литературное произведение было отнесено к музыкальному «симфоническому» жанру.

* * *

Соблазнительно, однако, предположить, что сходство симфоний Уистлера с симфониями Андрея Белого объясняется не только типологически, но и генетически.

Имя Уистлера в текстах Белого нам не встретилось, но вряд ли возможно допустить, будто писатель его не знал. В России художник получил известность во второй половине 1890‐х[248], то есть именно в период интенсивного эстетического самообразования Белого и работы над первыми симфониями.

Юный Борис Бугаев мог узнать об этой знаковой фигуре от Ольги Михайловны Соловьевой, дружба с которой началась в середине 1890‐х и продолжалась вплоть до ее самоубийства в 1903 году. Художница, переводчица, «эстетка», она «бесконечно много читала, выискивая новинки <…>; вглядывалась во все новое: Уайльд, Ницше, Рэскин, Гурмон, Верлэн, Маллармэ, — стояли перед ней, выстроенные во фронт <…>. Чтение, переводы, живопись, незабывание театра, концертов, пристальное прослеживание новых иллюстрированных журналов „Югенд“, „Студио“, поздней „Мира Искусства“ <…>» (НРДС. С. 351–352).

К своим эстетическим увлечениям О. М. Соловьева приобщила и будущего автора симфоний:

<…> из ее именно рук, — вспоминал Белый, — я стал получать оформляющую мое сознание художественную пищу. <…> передо мною возникли в первый же год посещения Соловьевых: прерафаэлиты, Боттичелли, импрессионисты, Левитан, Куинджи, Нестеров (потом — Врубель, Якунчикова и будущие деятели «Мира Искусства»); вспыхнул сознательный интерес к выставкам, Третьяковской галерее; ряд альбомов, журналов с изображениями итальянцев и новейших художников в сведении с моими тайными упражнениями в «глазе» и «наукой увидеть» столь же бурно развил культуру изобразительных искусств, сколь оформил мои симпатии к символистам; она заинтересовала меня вскоре Бодлэром, Верлэном, Метерлинком, Уайльдом, Ницше, Рэскиным, Пеладаном, Гюисмансом… (НРДС. С. 353)

Практически все названные представители новейшего искусства были связаны с Уистлером. Так, Бодлер стал одним из первых горячих поклонников творчества художника, и в частности «Симфоний в белом». Они вместе позировали для знаменитой картины Анри Фантен-Латура «В честь Делакруа» (1864). Уистлер посещал «литературные вторники» Стефана Малларме. Со своей стороны, поэт внес серьезный вклад в популяризацию идей Уистлера во Франции, переведя с английского его эстетический манифест — знаменитую «Лекцию в десять часов» («Ten O’Clock Lecture»; 1885).

Оскар Уайльд долгие годы восхвалял живопись Уистлера, анализировал эстетические теории[249], даже подражал ему в увлечении Востоком, в манере причесываться и одеваться. Правда, в конце концов Уайльд, не выдержав насмешек, публичных обвинений в плагиате и агрессивного тщеславия художника, рассорился с ним. Но и ссора двух эстетов оставила в культуре памятный след, оказавшись достоянием прессы и заняв «подобающее место» в уистлеровском «Изящном искусстве создавать себе врагов». Не остался в долгу и Уайльд. По мнению исследователей, он вывел бывшего кумира в нескольких произведениях, в том числе, — в образе художника, сделавшего злополучный портрет Дориана Грея и убитого им[250].

Как представляется, в качестве реплики в диалоге с Уистлером можно интерпретировать стихотворение Уайльда «Симфония в желтом» («Symphony in Yellow», 1889):

Ползет, как желтый мотылек,

Высокий омнибус с моста,

Кругом прохожих суета —

Как мошки, вьются вдоль дорог.

Покинув сумрачный причал,

Баржа уносит желтый стог.

Как шелка желтого поток,

Туман дома запеленал.

И с желтых вязов листьев рой

У Темпла пасмурно шумит,

Мерцает Темза, как нефрит,

Зеленоватой желтизной[251].

Принято указывать на «явную связь» этого текста со стихотворением Готье «Симфония в белом мажоре», которое Уайльд восторженно упоминал, рассуждая об импрессионистах в диалоге «Критик как художник» (1890)[252]:

Мне чрезвычайно нравятся многие парижские и лондонские художники-импрессионисты. Этой школе пока все еще присущи тонкость и достоинство. Порой ее композиции и цветовые сочетания приводят на память недостижимую красоту бессмертного творения Готье, его «Мажорно-белой симфонии» — этого безукоризненного шедевра красочности и музыкальности, быть может, навеявшего и стиль, и названия некоторых лучших импрессионистских полотен[253].

Но Уайльд, говоря о «названиях некоторых лучших импрессионистских полотен», явно имел в виду прежде всего музыкально-живописные эксперименты друга-врага Уистлера. А выбор в пользу «желтого тона» его стихотворной симфонии мог диктоваться не только живым впечатлением от осенней Темзы, но и быть реакцией на стиль оформления выставки офортов Уистлера 1883 года:

…в основном желтый цвет: стены белые, с желтыми занавесками, пол, покрытый желтыми циновками, и бледно-желтая обивка мебели, желтые цветы в желтых горшках, бело-желтые ливреи на служителях, помощники и почитатели в желтых галстуках, и сам Уистлер — в желтых носках[254].

Равным образом, «желтый мотылек» («a yellow butterfly») Уайльда перекликался с подписью-монограммой Уистлера, присутствующей на всех его картинах (на выставке 1883 года художник раздавал посетителям желтых бабочек[255]).

Неизвестно, было ли стихотворение Уайльда знакомо Белому, но и оно — вместе с «Симфонией в белом мажоре» Готье — может быть учтено в ряду произведений-предшественников его симфоний.

Джон Рескин, в отличие от Уайльда, не только не попал под обаяние Уистлера, но и, напротив, оказался среди его гонителей. В обзоре художественной жизни 1877 года маститый искусствовед охарактеризовал работы Уистлера как мазки, непонятно разбросанные по полотну и производящие эффект горшка с краской, выплеснутой в лицо публике (речь шла о знаменитой впоследствии картине «Ноктюрн в черном и золотом. Падающая ракета», 1875). Оскорбленный художник подал иск в суд — громкое дело завершилось победой Уистлера и «Ватерлоо для Рескина»[256]. Художник, правда, почти разорился из‐за судебных издержек, но опять-таки взял реванш, изложив историю конфликта в «Изящном искусстве создавать себе врагов», где вывел Рескина в качестве основного «антигероя».

Важно и то, что западная (а вслед за ней российская) критика рассматривала Уистлера как художника, близкого как к прерафаэлитам, так и к импрессионистам. О. М. Соловьева увлекалась прерафаэлитами и современной живописью, занималась переводами Рескина[257], интересовалась Уайльдом, Бодлером, Малларме, а потому едва ли от ее внимания ускользнул феномен Уистлера.

Как известно, семья Соловьевых вообще сыграла решающую роль в превращении профессорского сына Бориса Бугаева в писателя-символиста Андрея Белого. Именно под влиянием Соловьевых развились его литературные и эстетические вкусы, именно у Соловьевых его первые «симфонические» опыты прошли апробацию, получили поддержку и, что называется, «путевку в жизнь». Именно у Соловьевых был придуман псевдоним Андрей Белый, впервые возникший на обложке «Драматической симфонии». Не исключено, что там же, в квартире Соловьевых, Белый нашел и музыкальное заглавие для произведений того экспериментального жанра, который он ввел в историю отечественной литературы как «симфонии».

* * *

Что же касается «деятелей „Мира Искусства“» (НРДС. С. 353), столь пленявших Белого в период работы над «симфониями», то для них «Уистлер был фигурой знаковой как носитель эстетической системы, которую они проповедовали и которой следовали»[258]. Именно они «завезли» в Россию работы Уистлера и моду на него.

В 1897 году С. П. Дягилев организовал в музее Училища барона Штиглица выставку английских и немецких акварелистов, где впервые экспонировался Уистлер. Дягилев сразу же объявил его «великим английским художником» и принялся рекламировать:

…хотя вещей его немного и они полного представления о Уистлере не дают, все же его маленькая пастель и очаровательный акварельный портрет нам кажутся чуть ли не лучшими вещами на выставке. Техника и поразительная гармония тонов видна даже в этих маленьких вещах[259].

Дягилеву вторил И. Э. Грабарь:

<…> природа наделила его таким божественным даром видеть краски, гармонизировать, понимать красоту формы, линии, общего, какого после Веласкеса не было ни у кого[260].

Естественно, оппоненты нового искусства с раздражением восприняли и выставку в целом, и новую звезду на российском небосклоне — Уистлера. Маститый В. В. Стасов негодовал:

Этого рода художества я не понимаю и ему не в состоянии сочувствовать. <…> англичанин Вистлер, считаемый некоторыми за гениальнейшего художника нашего поколения, вместо картин пишет только, как он сам называет, «красочные симфонии» в белом, голубом или ином тоне, и ничего дальше знать не хочет. Это одно из печальных заблуждений, одно из жалких безобразий нашего века. Вистлер прямо так-таки говорит и пишет: «Сюжет не имеет ничего общего с гармонией звуков и красок». Но ведь не всякий способен исповедывать такую ограниченность мысли, такую скудость понимания[261].

В скорой стасовской отповеди русскому вистлерианству поражает осведомленность в творчестве и теоретических воззрениях художника. Так, он цитирует афоризмы из трактата «Изящное искусство создавать себе врагов». Однако в данном случае важнее другое: «красочные симфонии», на которые нападает Стасов, не были выставлены у Штиглица, значит, они уже функционировали в российском сознании как «визитная карточка» Уистлера.

В обобщающем сочинении «Искусство XIX века» (1901) критик-демократ снова выразил отрицательное отношение к художественным экспериментам Уистлера, прежде всего (что примечательно) — к «музыкальным» названиям картин:

Считая, что он начинает «новую» эру живописи, Уистлер затеял называть свои картины-портреты тоже «новыми» именами. Для нового вина нужны, мол, новые мехи. Еще первую картину свою в новом роде он назвал довольно смиренно: «Femme blanche» <…>. Но следующие свои картины он стал прямо называть в печатных каталогах выставок своих: «аранжировками» в том или другом тоне, «нотами», «симфониями», «ноктюрнами», «вариациями», опять-таки в том или другом тоне. <…>. Другие подобные же аранжировки являлись «в тельном и сером цвете», «в коричневом и золотом цвете», вариации «в сером и зеленом цвете», гармонии «в сером и персиковом цвете», симфонии «в голубом и розовом», ноты «оранжевые», «серые», «голубые с опалом» и т. д. Это было ново, но нелепо и бессмысленно. Названия были взяты из области музыки, но не имели уже ничего общего с их смыслом и назначением[262].

Стараясь развенчать систему Уистлера и доказать непригодность «музыкальных» терминов для изобразительного искусства, Стасов совершил пространный экскурс в музыковедение:

В музыке автор называет свое сочинение «симфонией H-moll» или «C-dur», «сонатой В-moll» или «Fis-dur», «вариациями Cis-moll», «прелюдией Е-moll» и т. д., но тон во всем этом никак не играет первой и главной роли. <…> когда требуется обозначить самую сущность, содержание, характер и натуру дела, автор называет свою симфонию или сонату — «героической», «драматической», «патетической», «пасторальной» и проч., «симфонической поэмой», «легендой», «балладой» и т. д., и такие названия вполне правильны, резонны, законны и нужны. Как же возможно значение всего содержания вкладывать в один «тон»? Это не идет для музыки и столько же не идет и для живописи. Но ни Уистлер, ни его фанатические ревнители об этом и не думают и с восхищением повторяют за ним его нелепые, модные теперь прозвища[263].

Однако «фанатические ревнители» Уистлера не вняли увещеваниям Стасова, а, напротив, превратили Уистлера в эмблематическую фигуру. В 1899 году, по горделивым воспоминаниям А. Н. Бенуа, Дягилевым была устроена «русскому искусству на радость и на страх врагам» новая «грандиозная международная выставка, на которой впервые наша публика рядом с произведениями русских мастеров могла видеть первоклассные картины» Ренуара, Дега, Уистлера и др.[264] И опять Дягилев, Грабарь и их единомышленники продолжали упорно прославлять Уистлера, а противники нового искусства разносили в пух и прах «подворье прокаженных»[265], их «декадентского старосту» Дягилева[266] и, конечно же, их кумира Уистлера. Даже И. Е. Репин, ранее Уистлеру симпатизировавший, написал открытое письмо, где бранил мирискусников за декадентство, западничество и подражательность:

Г. Грабарь кичится тем, что уразумел сумеречный тон Вистлера — все долой, что не в сумеречном тоне! Молодой человек с образованием, с энергией, много видавший, и такая узкость, такая ограниченность![267]

Разумеется, пропаганда столь важного для художественной программы «Мира искусства» мастера велась прежде всего на страницах дягилевского журнала[268]. В статье-манифесте «Сложные вопросы», открывающей первый номер, формулировалась концепция «самоцельности» и «свободы» нового искусства, закономерности же его становления иллюстрировались фактами биографии Уистлера, в очередной раз названного «одним из величайших художников наших дней». Особое внимание в этой статье было уделено рассказу о Рескине, объявившем «войну» Уистлеру и постаравшемся «заклеймить его своим авторитетом». Излагая перипетии судебного процесса, во время которого «в лице обвиняемого публика увидела апостольскую фигуру Рескина», а «в лице обвинителя нервную, подергивающуюся, раздражительную фигурку Уистлера», Дягилев полностью принял сторону художника. Более того, судебный процесс «Уистлер против Рескина», объявленный «одним из интереснейших судебных процессов нашего века», использовался как модель, выявляющая механизмы и диалектику извечной борьбы новейших и консервативных тенденций в искусстве:

Какая путаница, какое смешение понятий, направлений, мыслей, в одну эпоху, в один и тот же день. <…> А как любопытны также для характеристики всей этой путаницы некоторые эпизоды из художественной жизни Англии за последние полвека. В 50-ом году, почти при первом появлении картин английских прерафаэлитов, произошло то, что происходит с каждым выдающимся событием, что было с появлением Глинки, Вагнера и Берлиоза, — словом, вышел скандал. Все были возмущены дерзостью молодых художников, осмелившихся иметь свои эстетические взгляды и желавших проповедовать их, а знаменитый Диккенс разразился вдруг молниеносной статьей <…>. Это громовое послание вызвало резкий протест одного из самых крупных эстетов нашего века — Джона Рескина <…>. Но шалостям судьбы нет конца, и этот передовой борец, уже успевший неосторожно занять почетное место в ряду признанных знаменитостей, уступил свою прежнюю рискованную роль тому, который осмелился потревожить его упрочившееся учение. Здесь подтвердился опять тот страшный закон, что период непризнания, период борьбы есть период истинного творчества; с момента триумфа — остается почтенное место в истории. Итак, роли переменились и в 78 году Рескин, невольно заняв место Диккенса, объявил войну Уистлеру, одному из величайших художников наших дней[269].

Кампания по защите и пропаганде Уистлера как представителя модернистских тенденций в европейском искусстве продолжалась и в последующих номерах журнала: «Стыдно бросать грязь туда, куда ее достаточно набросали господа, ненавидящие Дега и Ропса, Пювиса, и Беклина, и Уистлера», — заявлял И. Грабарь[270], а Дягилев перепечатал открытое письмо И. Е. Репина с критикой Уистлера, чтобы ниже язвительно парировать выпады мэтра. Имя Уистлера регулярно упоминалось в обзорах европейской художественной жизни, занимавших заметное место в журнале[271]. Причем показательно, что фиксировалось не только присутствие работ Уистлера на тех или иных выставках, но и их отсутствие (тоже значимое), а также написанные «под Уистлера» «настроения» и «симфонии»[272].

Ударным в плане знакомства российской публики с Уистлером стал № 16/17 за 1899 год. В нем был помещен портрет Уистлера работы Дж. Болдини (1895) и десять репродукций его картин, в том числе репродукция «Симфонии в белом № 3»[273]. Эти материалы служили иллюстрациями к обстоятельной, переведенной с французского статьи о творчестве Уистлера[274]. Автором статьи был скандально известный французский прозаик (и художественный критик) Жорис Карл Гюисманс, фигура, безусловно, «культовая» для адептов новейшего искусства[275]. Белый включил французского декадента в число действующих лиц «Симфонии (2‐й, драматической)». Он изображен как «французский монах в костюме нетопыря и с волшебной кадильницей в руках» и причислен — вместе с Ибсеном, Толстым, Ницше, Метерлинком, Уайльдом, Рескиным и другими — к знаковым фигурам эпохи: к «титанам разрушения, обросшим мыслями, словно пушные звери шерстью»[276].

Гюисманс завлекательно начинает статью, цитируя критика Ф. Денойе, охарактеризовавшего картину «Девушка в белом» («Симфония в белом № 1») вполне в духе устремлений русского символизма: «Это портрет какого-то спиритического медиума. Лицо, поза, фигура, краски — все странно и в то же время и просто и фантастично».

Далее Гюисманс излагает биографию художника, рассказывает о нашумевшем суде с Рескиным и дает хронологический обзор шедевров.

Гюисманс — в соответствии с собственными вкусами и пониманием живописи Уистлера — постоянно акцентирует мистический подтекст картин «мастера-сновидца». В портрете матери, отмечает он, «реалистическая живопись столь интимна, что переходит уже в область грез и фантазии». В завораживающем портрете юной мисс Сесиль Александер, «как и в других вещах Уистлера», Гюисманс находит «отпечаток сверхчувственного, приводящий зрителя в недоумение»:

Бесспорно, лицо, изображаемое им, похоже, реально; без сомнения, в портрете виден характер, но тут есть еще что-то и загадочное, исходящее от личности этого своеобразного художника, который оправдывает до некоторой степени название «духовидца», данное ему Денойе. Действительно, нельзя читать странного рассказа доктора Крукса[277] о тени, воплотившейся в образе женщины, осязаемой, но призрачной, без того, чтобы не вспомнить о женских портретах Уистлера, этих портретах-призраках, которые как будто удаляются от вас, чтобы углубиться в стены, со своими загадочными глазами и губами вампира.

«Фантастические» пейзажи-ноктюрны Уистлера воспринимаются Гюисмансом как «таинственные сны, вызываемые опиумом», а циклы «гармоний» и «композиций» напоминают ему «укутанные горизонты, как бы подмеченные в иных мирах; сумерки, тонущие в теплых дождях; речные туманы»; это — «целая панорама какой-то странной природы, каких-то плавучих городов, дремлющих заливов в туманном свете грезы».

В финале Гюисманс еще раз подчеркнул мистическую доминанту послания Уистлера, связав именно с мистическим посланием «музыкальность» жанровой номенклатуры художника:

Уистлер как тончайший художник, умеющий отделить сверхчувственное от реального, напоминает мне своими пейзажами некоторые нежно-ласковые, журчащие стихотворения Верлена. Как тот, так и другой вызывают минутами нежнейшие ощущения и убаюкивают нас чарами, тайная сила которых ускользает от нас. Верлен дошел до пределов поэзии, где она превращается в дуновение и где начинается область музыки. Уистлер в своих гармониях почти переходит границу живописи, он вступает в царство поэзии и шествует по меланхоличным берегам, где цветут бледные цветы Верлена. <…> И славой Уистлера, как и немногих других, презревших требования толпы, будет то, что художник всегда проповедовал тонко аристократическое искусство, противное идеям масс, уходящее от толпы; искусство вечно одинокое и горделиво пребывающее в вечной тайне.

* * *

В 1901 году Стасов возмущался пандемической модой называть произведения на «уистлеровский манер», которая воцарилась в современном («декадентском») искусстве[278]:

Не только картины-портреты самого Уистлера, но и разных других новейших художников пишутся и прозываются на уистлеровский манер. Так, про Бёклина говорят, что он «симфонист в красках», <…> про мюнхенца Штука, что его «Распятие» — «голгофская симфония с полными колористичными фугами» <…>…[279]

Думается, что под влиянием этих культурных тенденций, столь негативно очерченных Стасовым, находился и Белый, когда называл свои первые произведения — «на уистлеровский манер» — симфониями[280].

В то же время необходимо подчеркнуть, что русский символист изначально придерживался понимания «симфонизма», далекого от собственно уистлеровского, но напоминающего Уистлера в мистической интерпретации Гюисманса.

Французский романист в финале статьи сопряг ориентацию Уистлера на переход «границы живописи» с именем Поля Верлена. Белый в статье «Формы искусства», впервые напечатанной в журнале «Мир искусства» (1902, № 12), а позже вошедшей в сборник «Символизм» (1910), также цитировал эпохальные строки Верлена:

Нам понятно, наконец, полусознательное восклицание Верлена:

De la musique avant toute chose,

De la musique avant et toujours[281].

В этой статье, имевшей «значение философско-эстетического манифеста»[282], Белый декларировал:

Нам понятно противоположение между музыкой и всеми искусствами, подчеркиваемое Шопенгауэром и Ницше. Нам понятно и все большее перенесение центра искусств от поэзии к музыке. Это перенесение происходит с ростом нашей культуры[283].

Подобные суждения, имеющие весьма мало общего с теорией Уистлера, восходят к той эстетической традиции, согласно которой музыка считалась высшим искусством, а ценность поэзии признавалась постольку, поскольку искусство слова манифестировало дух музыки. Потому и в цикле симфоний Белого, как заметил А. В. Лавров, «„симфонизм“ призван был способствовать конкретному обнаружению метафизических начал в фактуре „музыкально“ ориентированного текста: апелляция к музыке — искусству эмоционально отчетливых и ярких, но иррациональных ассоциаций — предстала в художественной системе Белого коррелятом сферы потустороннего, сверхреального, переживаемой, однако, как главный, важнейший компонент видимой, чувствуемой и изображаемой реальности»[284].

II. «Письмо, написанное в сердцах наших»: Андрей Белый — Рудольф Штейнер — апостол Павел

В мае 1912‐го Андрей Белый встретился с австрийским философом и мистиком Рудольфом Штейнером и скоро вступил на путь антропософии. В 1913‐м он был принят в эзотерическую школу и покинул Россию, чтобы быть ближе к Учителю; в 1914–1916 годах жил в Дорнахе, где работал на строительстве Гетеанума и занимался мистической практикой, двигаясь по пути самопознания и посвящения.

С тех пор Белый неустанно повторял, что его символистское мировоззрение и религиозно-философские взгляды не только не противоречат антропософии, но и, напротив, находят в антропософии истинное воплощение и продолжение. До конца жизни писатель сохранил любовь к Штейнеру и верность созданному им учению.

Белый был очарован Штейнером уже после первой встречи с ним, состоявшейся — напомним — 7 мая 1912 года в Кельне, куда вместе с Асей Тургеневой[285] Белый неожиданно даже для себя бросился из Брюсселя, движимый неясными интуициями и мистическими знамениями[286]. Приняв московских гостей (беседа велась через М. Я. Сиверс, выполнявшую роль переводчика), Штейнер пригласил их на лекцию «Христос и XX век», определившую последующее вступление Белого на путь антропософии. Само название этой лекции (Белый в ту пору немецкого языка не знал), как кажется, сыграло решающую роль в выборе Штейнера на роль Учителя.

Многие оставшиеся в России друзья Белого восприняли произошедшие с ним перемены, мягко говоря, неоднозначно: «Штейнера все христиане подозревают в люциферизме и предвзятом толковании Христа» (Белый — Метнер. Т. 2. С. 303)[287]. Поэтому Белый был вынужден подробно объяснять произошедшие с ним перемены. Среди приводимых аргументов главным стал тот, что Штейнер (тогда руководитель немецкой ветви Теософского общества) оказался, по мнению Белого, не обычным теософом, а истинным христианином, а потому принятие антропософии — не измена прежнему духовному пути Белого-символиста, а его логичное и счастливое продолжение.

<…> я был, есмь и буду исповедующим имя Христово и реально чувствующим Его Приближение. <…> И потому я теперь иду к Штейнеру: Христос и Россия! —

писал он Э. К. Метнеру 7 (20) мая 1912 года (Белый — Метнер. Т. 2. С. 302). И несколько позже, 28 августа (10 сентября) 1912-го, с более подробной аргументацией, — М. К. Морозовой:

Милая, если Вы помните меня, если Вы знаете «мое», если верите, что от Христа я не могу отречься, что Он — для меня «Путь и утверждение Истины», то Вы поверите, что розенкрейцерский путь, проповедуемый Штейнером, есть воистину путь чистого христианства. Не верьте заподозриванию Штейнера: все эти подозрения коренятся в том, что

1) Штейнер в печатных книгах своих не упоминает вслух имя Христово (он не говорит вовне, но работает изнутри во Имя: и работа его — 55 чисто христианских лож <…>, в которых все штейнеристы, т. е. христиане с реальным практическим путем, с реальною религиозною миссией).

2) Заподозривания Штейнера коренятся в том, что он теософ. Когда говорят «теософия», разумеют Блавадскую, необуддизм и т. д. Но Штейнер теософ потому, что он толкует теософию не в смысле партийного движения в кавычках, а в прямом смысле — в смысле «Божеств<енной> Мудрости»[288].

О впечатлении, произведенном на него первой лекцией Штейнера, Белый неоднократно рассказывал «по горячим следам».

Я должен заявить, что слышал лекцию Штейнера «Христос и XX век». Эта лекция была точно нарочно для меня прочитана: все мои сомнения в его понимании Христа рассеяны этой лекцией. Его понимание не посягает на символ веры, ни на православное раскрытое в разуме учение, а углубляет, говорит о еще не раскрытом в истории <…> (Белый — Метнер. Т. 2. С. 303), —

писал он 7 (20) мая 1912 года Н. П. Киселеву. О том же он рассказывал в мае 1912‐го матери:

В Кельне мы прожили 3 дня, слышали три лекции. Имели получасовой разговор с Доктором. <…> Ты просто не можешь себе представить, что это за человек: его аура (свет вокруг) прямо видна глазами. Он читал лекцию о близости пришествия Христа. Такой громовой, сильной речи я не слышал никогда в жизни. У него словно разрывается лицо, из лица светит лицо и т. д. Мы были совсем потрясены <…>[289].

В письме Блоку от 1 (14) мая 1912 года Белый подробнее говорил о затронутых в лекции темах (Белый — Блок. С. 459–460), но завершил повествование опять-таки впечатлением:

К середине лекции голос крепнет, ладонями себя то отрезает от толпы, проводя меж собой и толпой какую-то световую линию, и после каждого проведения линии точно вырастает, то кидается на толпу — ладонями: и опять те же с Асей слышим удары по лицу. Какие-то световые клубы наполняют залу, и вот из световых клубов вижу только сквозное лицо, которое кричит нам вещи громадные — до ужаса. <…> Кончает четырехкратным криком: «Кто понял, что такое надисторический Христос, тот не может не знать, что Иисус истории — подлинный. И Он — близится». На этом кончается лекция «Христос и XX век». Когда он кончил, я невольно вскрикнул от потрясения: «Что ж это?!» (Белый — Блок. С. 460).

Обращался Белый к впечатлениям от этой лекции и после. Так, автобиографический герой «Записок чудака» «в Кельне, на лекции, озаглавленной на афишах: „Христос и наш век“» услышал внутренний «Голос», который его «повернул на себя самого» (ЗЧ. С. 302). А в поздних мемуарах, вспоминая характер воздействия на него Штейнера-лектора и Штейнера-учителя, Белый подчеркивал:

<…> первый миг встречи поднял тот тезис, который остался последним во мне: «Штейнер говорит в сердцах тогда именно, когда все уж слова исчерпались». <…> Теперь, после лет, ряды встреч подытожены лозунгом этим (ВШ. С. 260).

Это впечатление от первой встречи оказалось, как настаивал Белый, самым верным:

Главные моменты воспоминаний — незаписуемы; тут любовь, и знание, что все о нем должно быть сказано, уже отступают: Доктор Штейнер начинал говорить в сердцах тогда именно, когда уже все слова бывали исчерпаны (ВШ. С. 259).

* * *

Вступление Белого на путь антропософского ученичества пришлось на то время, когда новозаветные темы, и прежде всего осмысление роли Христа в истории человечества («Христов импульс»), стали занимать ведущее место в лекциях Штейнера. Его «христологию» с середины 1910‐х можно рассматривать как основу и автобиографических практик Белого, и его творчества, художественного и публицистического.

Наиболее полно «христология» Штейнера представлена у Белого в «Истории становления самосознающей души» (1926–1931), его самом фундаментальном философском и культурологическом сочинении[290]. В нем Белый исходит из того, что «христианство — момент, изменяющий представления о человеке, Боге, вселенной, духе, плоти истории; целое, сложенное из изменения всех представлений — преломление самой прямой истории в спираль» (ИССД. Т. 1. С. 184)[291].

Примечательно, что тема первой прослушанной Белым лекции Штейнера в Кельне в мае 1912-го — «Христос и XX век» — стала в «Истории становления самосознающей души» одной из основных тем. Это, по словам Белого, животрепещущий «вопрос о том, как именно нам открыт гнозис импульса Христа в 20-ом столетии» (ИССД. Т. 1. С. 184). Ответу на него Белый планировал посвятить второй том трактата. Первый же — попыткам показать «опыт развития в себе Христова импульса как опытного факта XX‐го столетия» (ИССД. Т. 1. С. 179) и выявить «музыкальную тональность к теме второго тома в виде гнозиса Штейнера, данного в 20-ом столетии образными намеками, чтобы они явили, так сказать, в христианстве тональность, не отразившуюся почти никак в церковном каноне истории» (ИССД. Т. 1. С. 184).

Объект исследования в первом томе «Истории становления самосознающей души» можно определить как процесс зарождения христианства. Белый подробно анализирует проблески христианских интуиций в античности, разбирает учения гностических сект, затем переходит к Евангелиям, рассматривая их первоначально «как исторические документы» (ИССД. Т. 1. С. 121–124). В посвященной этому вопросу главе приводятся мнения историков церкви по проблемам текстологии и датировки Евангелий: авторство и время создания, источники новозаветных текстов, их первоначальные пласты и позднейшие вставки… Белый кратко пересказывает концепции авторитетных ученых, однако делает это вовсе не для того, чтобы присоединиться к какой-нибудь из точек зрения. Его цель прямо противоположна: заклеймить евангельскую критику как вопиющим образом не адекватную сути предмета. Чтобы писать так, как пишут ученые-буквоеды, надо, по резкому определению Белого, «быть в смысле живого восприятия совершенной дубиной <…> или почтенными гробокопателями без глаз и уха, или остроумниками от рассудочной абстракции, или полуманиаками, как бы убедительно маньячество ни звучало <…>» (ИССД. Т. 1. С. 127):

Растаскиватели Евангелий на составные части <…> не видят того, что видит более развитой, ибо упражнявшийся в зрении, глаз: не видят стиля, который единственен в Евангелиях, на какие бы части мы ни разложили их; не слышат звука, который тоже единственен, которому советует внимать апостол: «Духов различайте»[292]. Передвигающие время появления христианства на несколько столетий совершенно не имеют дара различать времен, на который тоже ссылается апостол; «имейте ухо, глаз, дух, ритм времени»[293] — вот лейтмотив, проходящий сквозь ранние памятники христианства <…> (ИССД. Т. 1. С. 125).

Доводам «растаскивателей Евангелий» Белый противопоставляет не факты и научные доктрины, а аргументы иного свойства. По его мнению, для верного восприятия Евангелий нужна «апелляция к стилю, к глазу, к уху, к духу, к времени, к краскам образов, не встречаемых ни до, ни после (ни в поэзии, ни в „поэмах“ гностиков, ни в системах мысли)» (ИССД. Т. 1. С. 126). Под взглядом «ученых мужей» возникают «Евангелия, умершие в растаске цитат», но под взглядом владеющих «искусством видеть и слышать» — они, «как погибающее горчичное зерно, начинают приносить плод». Ибо, как безапелляционно заявляет Белый, «доказано по пунктам, что их нет на бумаге, они восстанавливаются <…> в нас и становятся „сердечным“ письмом, а не буквенным». Согласно утверждению Белого, Евангелия — это «живая традиция, даже не слова, а жеста, ритма, интонации: из уст в уста, от уха к уху, от блеска глаз к блеску глаз» (ИССД. Т. 1. C. 134):

Но книжники из рассудка, гробокопатели, раздергиватели текстов в своих научных действиях поступают так, как если бы они отрицали наличие живой речи, данной не в грамматике лишь печатной строки, а в тембре голоса (ухе), блеске глаз, в неуловимом, стилевом «как», в жесте «времени» (ИССД. Т. 1. С. 127).

Истинное христианство, по Белому, отнюдь «не то, что гробокопатели считают христианством (догмат, культ, обычай, ритуал и т. д.)», а нечто иное:

<…> христианство в христианстве — то, что проницало образы христианства, данные в Евангелиях; и если Евангелия — не Евангелия, то есть Евангелие Евангелий: «сердечное письмо», о котором говорит Павел; и оно — стиль, дух, ритм, в котором пересекаемы Евангелия, противопоставленные всему прочему (ИССД. Т. 1. С. 128).

Пространные рассуждения Белого подводят к однозначному выводу: Евангелие писалось, как «письмо, написанное в сердцах» (Павел), а «существующие на бумаге Евангелия являются Евангелиями этого живого Евангелия» (ИССД. Т. 1. С. 128).

Получается, что Белый, с одной стороны, отсылает к известной, даже расхожей цитате из Второго послания апостола Павла к Коринфянам:

Вы — наше письмо, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками; вы показываете собою, что вы — письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живаго, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца. Такую уверенность мы имеем в Боге через Христа <…> (2 Кор. 3:2–4).

С другой же — связывает «„сердечное письмо“, о котором говорит Павел», с неким источником, не только не входящим в новозаветный канон, но и вообще не явленным в материальном мире: это — «Евангелие Евангелий», «внутреннее Евангелие к четырем написанным — Евангелие из глубин пережития себя в событии Сошествия Духа» (ИССД. Т. 1. С. 164).

Таково изумительное, по моему личному мнению, объяснение события сошествия Святого Духа, данное Рудольфом Штейнером, как ключ подхода к взятию тональности темы Евангелий; ключ к ним — один: Евангелие от Святого Духа, как Пятое четырех их; ключ же к пятому Евангелию — опыт жизни во Христе тех, которые [зачеркнуто: опытно] развили в себе эту жизнь, как свидетельство опыта о том, что жизнь «Я» во Христе — внутренняя достоверность <…> (ИССД. Т. 1. С. 178–179).

О «Пятом Евангелии» Штейнер начал говорить в цикле лекций, прочитанных в Христиании (Осло) 1, 2, 3, 5 и 6 октября 1913 года[294]. Белый подчеркивал, что «оказался в числе очень немногих из присутствовавших при откровении», которые «удостоились видеть доктора в этот момент первого обнаружения венца всех слов его о Христе Иисусе» (ВШ. С. 507). С первой лекции он воспринял выступление Штейнера как особый символический «жест», как «шаг» к «установлению по-новому связи с нами (наш „Новый Завет“ с ним)» (ВШ. С. 515).

В христианийских лекциях утверждалось, что «Пятое Евангелие», или «евангелие антропософии», является столь же древним, что и четыре канонических, но оно не существует в написанном виде, а открывается только взору ясновидящего. Как рассказ визионера и был воспринят Белым весь курс. Штейнер запомнился ему бледным, взволнованным, потрясенным, как «человек, за миг до того имевший Видение» (ВШ. С. 508) и «впервые дающий отчет об увиденном» (ВШ. С. 510): «<…> он расставлял факты курса <…> не так, как он расставлял их обычно, их оформляя, а так, как они видны в астрале: в обратном порядке по отношению к обычному восприятию» (ВШ. С. 510).

Отправной точкой изложения увиденного «в астрале» стал для лектора момент пробуждения апостолов ото сна. Согласно Штейнеру, этот сон длился гораздо дольше, чем сказано в канонических Евангелиях: начался он, когда происходило моление Христа о Чаше, и закончился только в момент сошествия Святого Духа, то есть в день Пятидесятницы. Впрочем, это был не сон в бытовом понимании. Он, как описывал Штейнер, не мешал апостолам «заниматься обычными повседневными делами, уходить и приходить <…>. Так что те, которые жили вместе с ними, казалось, не замечали, в каком состоянии сознания они находились»[295].

Но сознание апостолов было смутным, и жили они, как сомнамбулы, не воспринимая адекватно, что происходило перед их взором. Они как бы проспали то, что случилось на Голгофе и после нее: смерть на кресте, положение во гроб, Воскресение, Вознесение и пр. Все эти события виделись им как образы сновидений. «Но пришло мгновение, когда апостолам показалось, что после долгого пребывания как во сне они проснулись от этого сна. Пятидесятница отмечает это пробуждение. <…> Они были разбужены первозданной силой любви, которая наполняет и согревает вселенную, точно эта первозданная сила любви погрузилась в душу каждого из них». И «понемногу, как сны, всплывающие на поверхность нашего сознания, нашей души, воспоминания о прожитых днях поднялись в сознании, в душе апостолов. <…> Они вновь пережили весь этот период день за днем». Но «теперь они нормально осознавали все, что они видели прежде». Вспомнить и осмыслить события, свидетелями которых явились, апостолы смогли только потому, что в день сошествия на них Святого Духа они были «оплодотворены космической любовью», или «импульсом Христа», к ним спустившегося, их сердца пронзившего и осветившего[296].

Белый зафиксировал главные моменты этого курса:

Лекция первая: мы — в Импульсе; и поэтому: озирающие историю импульса в обратном порядке: от себя — до апостолов, т. е. видящие <…> вслед за Христом Иисусом и сердца апостолов: сердце — Круглый Стол, за которым все 12 апостолов с Христом меж ними <…>.

Лекция вторая — основа такой возможности: сошествие Св. Духа, источника Импульса; 12 апостолов в Святом Духе и 13‐й Павел в Дамаске (а ведь каждый из нас теперь «Савл», могущий стать Павлом); связь «12» с «13‐м» — связь «12» в Импульсе с каждым из нас. <…> Вот — источник 4‐х Евангелий: земные воспоминания сквозь призму проспанного, открытого потом, — в регионах, где и 13‐й, разбойник-гонитель, из Дамаска, уже видит тот же свет события; в наши дни потенциально дан в каждом «воспоминатель», участник Голгофы, разбойник-гонитель; это ему сказано: «Нынче будешь со Мною!»

И уже отсюда (лекция 3-я) из точки «воспоминания» взгляд впервые на суть Голгофы, — не гнозис, а зрение мига осознания Импульса. <…>

Биография Иисуса — последние лекции, проведенные в тонусе: «В себе расслушайте!» <…> К началу, лежащему до крещения, до истории, христианства, ведет конец курса; но «конец» — мы и XX век <…>.

Мы, показанные в неизбежном Пришествии, — вот удар курса! (ВШ. С. 511)

Самым важным для понимания евангельской «текстологии» стал для Белого тезис о том, что «„Пятое Евангелие“ — реальность свидетельств апостолов, взятая не в миге написания, а в миге сознания, охваченного сошествием Св. Духа» (ВШ. С. 510). В «Истории становления самосознающей души» специально оговаривается, что «этот факт подчеркнул Рудольф Штейнер <…>: противоречия Евангелий надо брать из внутреннего реализма восприятий в Святом Духе — не из учета свидетельских [зачеркнуто: внешних] показаний» (ИССД. Т. 1. С. 164). Оговаривается и то, что этот клубок «не расплести без глубочайшего духовного опыта; в критерии понимания остается свидетельством не свидетельское показание в обычном смысле, а — опыт гнозиса, которому учил Павел; Евангелия вскрываемы в нем, а не только в Евангелиях четырех Евангелистов, рассудочно прочтенных» (ИССД. Т. 1. С. 164).

Павла, «апостола самосознания»[297] и идеолога «сердечного письма», Белый противопоставляет апостолу Петру, символизирующему прошлое (традиционную церковь), и апостолу Иоанну, символизирующему будущее. Свидетельства Павла о Христе оказываются наиболее важны и актуальны для современности («Павел учит подходу к Евангелиям» (ИССД. Т. 1. С. 163), так как Павел, в отличие от других апостолов и так же, как человек XX века, «личности Иисуса не знал», но знал «облиставший его свет Христа; он потом открыл Христа и внутри своего „Я“; и узнал Его как уже ведущего человечество <…>» (ИССД. Т. 1. С. 163).

Об этом Белый пишет в «Кризисе сознания»[298]: «Павел не видел Христа, но он знал: Христос — был; он увидел пришествие в сердце своем; и он знал: человечество стало свободно <…>»[299] И более развернуто — в «Истории становления самосознающей души»:

Подчеркнем: о Христе мы знаем более всего из опыта Павла; опыт был опыт внутренний: к Павлу Христос приходил из глубины его сердца, раскрытого ключом [зачеркнуто: в него сошедшего] Разума; Павел более всего понимал, что Христос Иисус — свет миру, хлеб жизни, ключ, отпирающий сердечную дверь, самая дверь, выход из нее или путь, воскресение жизни, истина и лоза[300]; от умного света, брызнувшего в его открытое, как дверь, сердце, шел он к уразумению и личности Иисуса <…> (ИССД. Т. 1. С. 177).

Фактор «сердца» при описании миссии апостола Павла подчеркивается Белым постоянно, с неизменными отсылками к его Посланиям: «У Павла расширено солнечно сердце: „сердце наше расширено“ (2 Кор. 6:11)»[301]. Или: «Церковь Павла есть связь через сердце; иль — сердечная переписка: „Вы — наше письмо, написанное в сердцах“ <…>»[302]

Известная цитата в трактовке Белого приобретает совершенно неожиданное значение[303]. Так как «другие Апостолы избраны в мир человеческим образом: чрез Иисуса пошли они в церковь, а Павел — чрез Духа», то Павел — «избранный» в особом смысле[304]. Штейнер неоднократно подчеркивал, что прошедший «иудейскую пророческую школу своего времени»[305] апостол Павел получил «посвящение, дарованное как благодать», так как Христос «пришел к нему не в правильном обучении в древних мистериях, но по благодати на пути в Дамаск, когда ему явился Воскресший Христос <…>. Он узнал Воскресшего Христа. И с тех пор он возвещает о Нем»[306].

Белый идет еще дальше, утверждая, что «сердечное» прочтение Евангелия апостолом Павлом объясняется тем, что он — «эзотерик» и по сути — «антропософ»:

Павел здесь — эзотерик; <…> ключ к Мудрости «мудростей» мира сего, с антропизма (язычества) и софизма (закона иудейского) Павлом подобран; он — подлинный антропософ <…>[307].

В этой связи именно как опыт эзотерический надо понимать приведенные ранее слова из «Истории становления самосознающей души» о том, что «опыт Павла <…> был опыт внутренний» и что Евангелия не «вскрываемы» «без глубочайшего духовного опыта <…>, которому учил Павел». Как призыв к антропософской оккультной работе над органами человеческого тела, и прежде всего над сердцем, трактует Белый и слова Павла из Послания к Римлянам (Рим. 12:2):

<…> апостол советует: «Преобразуйтеся обновленьем ума». Обновленье ума есть путь медитации, йога познания; мысль, укрепляясь, вводится в тело сквозь сердце <…>[308].

Эзотерический и антропософский смысл обретает и семантика «сердца» в излюбленной цитате Белого из Второго послания к Коринфянам:

Естественно показует нам Павел, что мы огневая «сердечная переписка» с Христом: «Вы… письмо Христово, написанное… Духом Бога Живаго…» «на скрижалях сердца». «Скрижали» — сердечные <…>[309].

* * *

В «Воспоминаниях о Штейнере» Белый рисовал своего Учителя как преемника апостола-эзотерика и продолжателя его дела: «„Несправедливого“ сердцем горячего Павла всем сердцем любил, понимал доктор Штейнер»; «Говорил, как Павел; молчал — как Иоанн» (ВШ. С. 272, 497). Несомненно, Штейнер уподобляется в мемуарах и другим евангельским персонажам[310], но преемственность по отношению к Павлу идет именно по линии «сердца»:

Можно было бы долго говорить о деятельности, о миссии Штейнера, как любви и жертвы: это казалось банальной мыслью (о ком так не пишут?) <…>. Лучше отмечу я только сердечность в докторе, на силу которой порою нечем было ответить <…> (ВШ. С. 296).

Вряд ли здесь и в ряде других примеров можно говорить о «сердечности» как об исключительно психологическом свойстве. Штейнер у Белого — это тот, «кто читает в сердцах» (ВШ. С. 365), «слушает сердца» (ВШ. С. 343), «говорит всею силою мысли со всем жаром сердца: от сердца к сердцу» (ВШ. С. 495), стремясь «высечь в сердцах свет» (ВШ. С. 338). «Он был сердцем гораздо более, чем головою» (ВШ. С. 496), — характеризует его Белый-мемуарист.

Особенно явственно слова «от сердца к сердцу» звучали, как следует из мемуаров, в лекциях Штейнера о Христе:

<…> обращался он в миги другие к сердцам; выраженье: «от сердца к сердцу» — с какой ясной, любовной улыбкой он говорил это, когда говорил о «младенце» Иисусе <…>; был — сердце; вернее: ум его был в месте сердца; и умное сердце — цвело; «сердце», а не «сердечный ум» (ВШ. С. 496).

Или:

<…> он обводит присутствующих серьезным, невыразимо значительным, невыразимо скорбным порой, а то — строгим взглядом; <…> слушает сердца; а верней, что сердцем он слушает те именно «голубиные шаги», о которых знал Ницше; и которые слышались многими в эти тихие минуты лекций, между громами порывов. Мне эти минуты воспоминаний связывались со стихами Владимира Соловьева:

И в тихом дуновенье

Он Бога угадал (ВШ. С. 343).

В ряде описаний у Белого «просвечивает» тот комплекс посвятительных методик, которые практиковал сам Штейнер и которым обучал своих учеников[311]:

Медитация над Именем — путь <…>. Взывал к большему: к умению славить Имя дыханием внутренним с погашением внешнего словесного звука: к рождению — слова в сердце (ВШ. С. 497).

А порой прямо говорится, что источником «сердечных» сведений Штейнера о Христе было «духовно-научное исследование», то есть ясновидение:

Он был — инспирация: не имагинация только! И слова о Христе — инспирации: сердечные мысли <…>. Доктор молчал о Христе — головой; и говорил солнцем-сердцем; слова его курсов о Христе, — выдохи: не кислород, а лишь угольная кислота, намекающая на процесс тайны жизни. <…> не при этих дверях стоял он — при других <…>, — сознание мутилось. Была иная дверь — сердце! Он звал к этой двери… (ВШ. С. 496)

Как говорил Штейнер в курсе лекций 1923 года «Современная духовная жизнь и воспитание», «новое посвящение», уже доступное современному человеку, приобщившемуся к антропософии, «внесет с ясным светом в человеческое сердце то, что ведет к пробуждению духа в человеческом сердце и душе, к религиозности познания»[312]. Этот процесс потребует от антропософов создания нового средства общения — «сердечного»:

Язык для связи между людьми нуждается в посредстве воздушной, чувственной среды. Если же мы умеем понимать друг друга через более глубокие элементы души, через мысли, несущие с собой чувство и сердечную теплоту, то мы находим средство общения помимо языка. Но для этого международного средства взаимного понимания нужно иметь сердце[313].

Речь в данном случае идет, как кажется, о языке посвященных, который «будет функционировать <…> в чистом элементе света, идущего от души к душе, от сердца к сердцу»[314].

Символично, что именно эти слова Штейнера о языке, к которому стремится антропософия, Белый поставил в «Воспоминаниях…» эпиграфом к главе «Рудольф Штейнер в теме „Христос“» (ВШ. С. 493). Тем самым, очевидно, объясняется смысл и «сердечного языка», которым Штейнер говорил о Христе, и слов апостола Павла, использованных в данном контексте:

<…> не при этих дверях стоял он — при других <…>, — сознание мутилось. Была иная дверь — сердце! Он звал к этой двери… <…>. Вне сердечного языка («вы — письмо наше, написанное в сердцах» — говорит нам апостол) — молчание (ВШ. С. 496).

* * *

Антропософский эзотерический праксис, описанный применительно к Штейнеру и «апостолу самосознания» Павлу, был хорошо знаком и самому Белому, принятому еще в 1913 году в эзотерическую школу («Esoterische Stunde»), ученики которой обучались специальным техникам медитации (МБ. С. 137).

В письме П. А. Флоренскому из Дорнаха от 17 февраля 1914 года Белый сравнивает «школу опыта» в православии с «опытом соврем<енного> Тайноведения», то есть антропософии, отмечая, что «обе школы, признавая сердце — духовным Солнцем и жизненным центром, разнятся в способе „погружения ума в сердце“»[315]. Естественно, Белый доказывает преимущество антропософского пути как в методике:

<…> не тренировка ума противополагается здесь сердцу, а свободное погружение себя сознающего ума в сердце, не потопление в сердце, а свободная жизнь в сердце: и сердце думает, и ум чувствует; вот правило той школы, которая стала близка моему существу; у ума развиваются сперва лебединые крылья, и не ввергается он в сердце, а свободно слетает в сердце[316];

так и в целеполагающих установках:

Сердце — Солнце; <…> внутри сердца познаешь блеск солнца; оно становится Христовым сердцем. Но Христос пришел не для земли только, <…> для всего Космоса: Церковь не указала на космический смысл Христа <…>. Надо развить ему крылья: провести звездность сквозь солнце в земное наше сердце[317].

В мемуарной прозе Белый эмоционально описывает «чувство Христа» в сердце, сначала, в эпоху символизма, — интуитивное («<…> я постигаю не иконописный Лик Христов, а Лик, встающий в средине своего собственного сердца» — МБ. С. 77), а после курса Штейнера в Христиании о «Пятом Евангелии» — более осознанное. В «Материале к биографии» отмечено, что именно с лекций о «Пятом Евангелии», прочитанных в столице Норвегии, Белому «стал ведом» «Христов импульс» (МБ. С. 140), в «Воспоминаниях о Штейнере» — что «в Христиании был показан момент Сошествия Духа» (ВШ. С. 529). Тогда же, как следует из признаний писателя, родилось убеждение, что в скором времени «голос Божий зазвучит» из него (МБ. С. 141). Слова Штейнера о мистической роли Пятидесятницы и «Христовом импульсе», пронзившем апостолов, Белый воспринял как руководство если не к действию, то к мироощущению и даже причислению себя к кругу апостолов, к отождествлению себя с Павлом:

<…> в «Пятом Евангелии» я сам — «апостол» среди «апостолов», как муж, достигающий зрелости: тринадцатый среди двенадцати <…> «Основа любви» входила в меня <…> (ВШ. С. 514).

Белый сообщает, что работал над данной Штейнером медитацией о Христе и опускал «Слово» в «сердце», следуя советам опытных оккультистов (то есть делал именно то, что потом описал в письме Флоренскому):

<…> надо уметь произносить вам известные слова, не двигая ни губами, ни языком, ни гортанью; тогда слова опускаются в сердце; и приобретают огромную силу! (МБ. С. 144).

Результатом экспериментов стали видения, в которых происходящее казалось путем посвящения[318]. Вскоре, впрочем, на пути посвящения возникли непреодолимые препятствия. Упорные медитации не только перестали давать желаемый результат, но привели, напротив того, к тяжелому недугу: «Сердечный невроз — имя дикой болезни» (ВШ. С. 363). Белому пришлось искать иной смысл и обосновывать иной путь в антропософии — не оккультный[319]. Однако полученного мистического опыта оказалось достаточно, чтобы помнить эзотерический и антропософский смысл апостольских слов о «сердечном письме», обыгранных в «Кризисе сознания», «Истории становления самосознающей души» и «Воспоминаниях о Штейнере».

Следует отметить, что полюбившуюся цитату из Второго послания к Коринфянам Белый употреблял и в ином контексте — как эпистолярную формулу. Например, в письме Иванову-Разумнику от 18 марта 1926 года:

Всегда, дорогой Разумник Васильевич, <…> переписка меж нами всегда, т. е. я всегда Вам пишу, в сердце, — по выражению апостола Павла: «Вы — письмо, написанное в сердцах». (Может, цитирую не так, — на «память»); я хожу всегда как бы с письмом в сердце к Вам; и всегда, при всех жизненных ситуациях встает: «Что подумал бы о том-то и том-то Разумник Васильевич». <…> огромная есть потребность превратить сердечную переписку в сердечный разговор <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 346).

Или — в письме Федору Гладкову от 17 июня 1933 года:

Дорогой Федор Васильевич, я был радостно взволнован Вашим письмом; но эта радость, радость отклика (со-вестия: «сердце сердцу весть подает», «вы — письмо, написанное в сердцах», ап<остол> Павел[320]) тут же стала переходить в горечь от мысли, что волнение отклика, мгновенно вспыхнувшее, ищет слов, взывает к бумаге; покатится по железной дороге и т. д.; пройдут дни… Желание тотчас правдиво ответить Вам есть единственная причина, почему ответ этот опаздывает. Я по природе косноязычен[321].

В обоих случаях слова апостола Павла не имеют эзотерического «измерения». Они психологизированы: выражают теплое расположение к корреспонденту, далекому от антропософского дискурса и потому не способного его распознать. Другое дело — использование той же цитаты в автобиографическом эссе «Почему я стал символистом…». Эссе адресовалось прежде всего антропософам и содержало резкую критику самого института Антропософского общества. Понимая полемический запал своего сочинения и, очевидно, предупреждая возможную негативную реакцию со стороны «своих», Белый закончил его демонстративным выпадом против тех, кто не захочет принять его «сердечное письмо»:

Пора написаний прошла; наступает пора прочтений уже в сердце написанного; нет ничего тайного, что не стало бы явным. Но кто не имеет письмян в сердце и откажется от понимания слов апостола («Вы — письмо, написанное в сердцах»), тот меня не поймет.

Мне это хорошо ведомо[322].

Однако не исключено, что и здесь Белый пытался следовать заветам Штейнера, обосновавшего в курсе «Современная духовная жизнь и воспитание» необходимость нового языка, «идущего от души к душе, от сердца к сердцу». «В таком средстве общения и нуждается современная цивилизация», — полагал Штейнер, подчеркивая, что «оно будет применяться не только для вопросов высших порядков, но и для повседневной жизни»[323]. Так использован образ «сердечного письма» и у Белого. Если в «Кризисе сознания», «Истории становления самосознающей души» и «Воспоминаниях о Штейнере» слова апостола Павла служат прояснению вопросов «высшего порядка», то в письмах к друзьям и работе «Почему я стал символистом…» — для выражения чувств и мыслей «повседневной жизни».

III. «Жесты оккультных угроз»: магия «сглаза»

1. «И ПРЕПОНЫ, И ЗЛОЙ ПОДОЗРЕВАЮЩИЙ ГЛАЗ»

МИРООЩУЩЕНИЕ

«<…> у меня удивительно развито кожное ощущение вшей и „глаза[324]“; и тех, и этот я ощущаю безошибочно», — признавался Андрей Белый (МБ. С. 233).

С реальными, а не мистическими вшами Белый встречался нечасто[325], но боязнь «сглаза» преследовала его на протяжении всей жизни.

Для подтверждения этого тезиса, на первый взгляд не самого очевидного, сначала выявим и рассмотрим с указанной точки зрения высказывания Белого разных лет и разной тематики. Они, как будет показано ниже, нашли отражение и в произведениях для массового читателя (публиковавшиеся мемуары, путевые очерки, художественная проза), и в эго-документах, предназначенных исключительно для личного пользования, а не для печати (дневники, письма близким друзьям). На основе многочисленных примеров обращения Белого к этой теме постараемся определить роль и место «сглаза» в его мистико-философской, космогонической картине мироздания.

Начнем с магической составляющей взгляда.

Внимание к выражению лица, и прежде всего к глазам, — типичная, а потому не заслуживающая особого анализа специфика писательского восприятия. Но именно Белый ввел в оборот два неологизма — «доброглазить» и «черноглазить»: взял устойчивые выражения из лексикона народной магии, закрепленные в словаре Даля («добрый глаз» и «черный глаз»), и превратил их из характеристики облика в глаголы активного магического действия. Оба неологизма используются им для определения импульса, посылаемого носителем доброго или злого, темного взгляда в окружающий мир.

Так, «мягко доброглазит»[326] Сергей Соловьев (в Дедове он также «не смотрел; доброглазил»[327]); «доброглазо» идет навстречу А. Р. Минцловой А. Г. Рачинский[328].

Зато в очерке «Арбат» и в берлинской редакции «Начала века» «черноглазит» «пречерный, прекрупный и горбоносый мужчина», торговец зеленью и овощами Горшков («<…> надвинув козырь картуза на глаза, на косые, — в смазных сапогах черноглазит, а из‐за яблоков смотрит, бывало, лицо, точно спелая клюква <…>»[329]).

В «Путевых заметках» при описании путешествия 1910–1911 годов по Италии качество взгляда определяет впечатление от города. Так, во время краткой остановки в Неаполе Белого охватил мистический страх от того, что, «как маньяки, бегают неаполитанцы взад и вперед по улицам, друг на друга поблескивая черным „дурным“ глазом»[330]. Именно на этой детали он строит общую характеристику не понравившегося ему Неаполя, причем способность к магическому действию приписывает как горожанам:

Среди всей пестроты своих красок в густеющей зелени апельсиновых рощ развивал обитатель Неаполя в ряде годин приворотное око: злой глаз; научился он глазить[331], —

так и городу в целом, воспринимая его как живое, но злое и враждебное к приезжим существо:

<…> Неаполь предстал перед нами, как злой арлекин, пожирающий путников злыми глазами — из красных лоскутьев <…>[332].

Или:

<…> и я понял, что среди пестроты своих красок и в густой зелени апельсинных рощ затаил Неаполь «дурной глаз»; крючковатый нос здесь является символом несчастья; Неаполь — город тарантеллы, дурного глаза, разбойников <…>[333].

Противопоставление злого Неаполя приветливому Палермо также идет по линии качества «глаза»:

<…> Палермо, как кажется, шут: шут гороховый: пестрый, не злой; кивает из тряпок беззлобно нам лик его, — чудаковатый, простой, придурковатый, пожалуй, но вовсе не глазящий <…>[334].

Однако «сглаз» у Белого — не только и не столько поэтическая характеристика невнятного впечатления от столкновения с неизвестным. Словно суеверная бабка, писатель-интеллектуал объясняет «сглазом» трудности своего рабочего и творческого процесса, а они встречались в его жизни постоянно.

С такими проблемами он, например, сталкивался в возглавляемом Э. К. Метнером издательстве «Мусагет». «Моя связанность в „Мусагете“ совершенно исключительна; всякая инициатива подвергнута <…> явно подозревающей критике Метнера», — сетует он в эссе «Почему я стал символистом…»[335]. Действительно, конфликт между Белым и Метнером в начале 1910‐х набирал обороты и в конечном счете привел к разрыву отношений. Но показательно, что причину своих тяжелых переживаний Белый объясняет магическими действиями Метнера: «глаз Метнера „глазит“ меня»[336].

«И препоны, и злой подозревающий глаз» встречает Белый при попытке распространять «свои „антропософские“ представления» в послереволюционной России[337].

«Сглаз» у Белого оказывается реальной помехой творчеству. Именно так он воспринимает недоброжелательство (настоящее или пригрезившееся) окружающих в период работы над романом «Петербург». Тогда ему, по собственному признанию, приходилось «преодолевать „дурной глаз“, направленный тебе под руку» (Белый — Иванов-Разумник. С. 379)[338].

С теми же, но еще более ярко выраженными и потому сильнее мешающими действиями сталкивается он после возвращения из эмиграции, при написании в 1924–1925 годах романов «Московский чудак» и «Москва под ударом».

Мне казалось, что я — топимый, что я — надрываюсь, катя против всех ненужный «ком» романа почти на отвесную гору; и — когда кончил первый том, то почувствовал, что надорвался от всего этого вместе взятого; и до сей поры у меня в отношении к «Москве» — горечь: точно от незаслуженной обиды; и все кажется, что я «Москвой» сделал «темное» дело, за которое привлекаюсь к судебной ответственности[339], —

жаловался Белый Иванову-Разумнику и находил причину своего депрессивного состояния: «<…> все это молчаливое порицание оковывало меня, глядело под руку, глазило»[340].

«„Друзья“, не помогающие, а скорей глазящие»[341], мешали ему приступить к работе и над вторым томом «Москвы», романом «Маски».

В том же русле воспринимает Белый в 1933 году неприятности с печатанием мемуаров «Между двух революций». Книга получила отрицательные внутренние рецензии, требовалась правка, в издательстве возникало сомнение в целесообразности ее выпуска. «В апреле 1933 года Бор. Ник. закончил первую часть 2‐го тома мемуаров „Между двух революций“ по договору для „Советской литературы“, — вспоминал П. Н. Зайцев, — <…> Издательство чрезвычайно быстро рассмотрело рукопись и через неделю-две Сергей Дм. Мстиславский пригласил к себе Бориса Николаевича <…>; сам С. Д. Мстиславский имел от изд-ва „Советская литература“ деликатное поручение — побеседовать с Бор. Ник. касательно представленного тома мемуаров»[342].

Беседа состоялась и произвела на писателя угнетающее впечатление. «Последний инцидент (разговор с Мстиславским) точно вышиб из рук перо. Чувствую себя вполне беспроким и ненужным, выбитым из колеи жизни», — писал он Г. А. Санникову 29 мая 1933 года[343].

Однако далее выясняется, что удручают Белого в этом «инциденте» не реальные претензии издательства к тексту, не задержка с выходом тома, а… «сглаз», который, как утверждает писатель, может помешать дальнейшей работе над мемуарами:

Знаете, Гр<игорий> Александрович, я Мст<иславскому> не прощу его гадости: он точно «сглазил» меня; и теперь — знаю, что «Межд<у> двух рев<олюций>» останется недоноском. Когда книга написана, есть удовлетворение; и не пугает судьба ее (напечатают или забракуют); а когда она еще в зародышевом состоянии, и ее «сглазят» в утробе — родится уродец[344].

Этот свой жизненный опыт и выработанную на его основе позицию Белый четко формулирует в очерке, посвященном М. О. Гершензону (1925): «<…> для писателя полурожденные образы прикосновенья не терпят; под глазом чужим они — вянут; глаз — глазит <…>»[345].

Показательно, что записи о сглазе появляются и в дневниках Белого, предназначенных исключительно для личного пользования и не предполагающих ни художественной обработки, ни позы. «Вероятно, чувство каторжной работы от того, что она производится под ненавидящими тебя глазами: скрежет, злорадство, улюлюканье, свист (и справа и слева) — вот мой удел»[346], записывает он 1 февраля 1930 года.

К той же теме возвращается Белый и в 1933 году, уже будучи совсем больным, за несколько месяцев до смерти. В записи за 12 сентября он жалуется на плохое самочувствие:

Кризис нервов подкрался незаметно; все сходило с рук; и вдруг — «хлоп»; и все органы и все функции организма расстроились. Организм де здоров (данные анализа); а чувствую себя умирающим[347].

Причину «кризиса нервов» Белый видит в недоброжелательном отношении к себе официальной советской литературы, в мейнстрим которой он тогда стремился войти:

Тут все сказалось: и двусмыслица Ермилова (не его, а нажимающего пружины «Раппа» исподтишка Авербаха), и маленькие гадости «Литературки», и рапповцы, и … «Максимыч»![348] И в результате, — слом организма[349].

А причину «слома организма», приблизившего его к смерти, — не столько в каких-то конкретных действиях критиков и гонителей, сколько в устроенной ими психической атаке и… сглазе:

Если впредь мой искренний порыв «советски» работать и высказываться политически будет встречаться злобным хихиком, скрытою ненавистью и психическим «глазом», — ложись, умирай; и хоть выходи из литературы: сколько бы ни поддерживали меня, — интриганы, действующие исподтишка, сумеют меня доконать![350]

2. «ПЫРЯТЬ ОККУЛЬТНЫМ КЛЫКОМ»

СТРАХИ ДОРНАХА

Если бы у Андрея Белого был иной бэкграунд, то, наверное, можно было бы отнестись ко всему этому лишь как к образным фигурам речи. Но случай Белого — явно не тот. Ведь вся его жизнь, согласно автобиографическому мифу, состояла из череды оккультных нападений, с трудом отбиваемых мобилизацией внутренних духовных сил и внезапно приходящей сверху «невидимой помощью». И именно в эти кризисные моменты «сглаз» становится разящим оружием враждебных ему магических сил.

К таким моментам относится на первый взгляд литературная, а на самом деле оккультная дуэль между Брюсовым и Белым, предшествующая выходу романа «Огненный ангел» и сопровождавшаяся угрозами в виде стихов, жестов, виртуальных стрел. Этот эпизод истории русской литературы реконструирован в мельчайших подробностях[351]. Потому отметим лишь то, что важно для интересующей нас темы: Белый воспринимал соперника как мага, стремящегося его погубить и уничтожить, а действия Брюсова в отношении себя определял в мемуарах как известную и отработанную в истории оккультизма форму «сглаза»:

Однажды прислал мне стихи <…>; там грозил он:

Я слепцу пошлю стрелу…

Вскрикнешь ты от жгучей боли,

Вдруг повергнутый во мглу…

Стихи, переписанные на бумажке, кому-то он передал; а бумажку свернул аккуратно стрелою (то жест — попугать); посылают стрелу по рецептам магическим — «глазить»[352].

Однако в полную силу мистерия «сглаза» стала разворачиваться в Дорнахе в 1914–1915 годах, когда Белый переживал тотальный кризис: кризис личный (чувства к Наташе Тургеневой-Поццо, сестре Аси Тургеневой), кризис в отношениях с Антропософским обществом, кризис пути посвящения[353]. Именно то время осталось в сознании Белого как период самой страшной атаки темных сил — лично на него, на Рудольфа Штейнера, на Антропософское общество в целом. Да и разразившаяся Первая мировая война виделась писателю результатом оккультного заговора.

Ощущение «сглаза» в этой системе миропонимания оказывается явным симптомом приближающегося нападения. Белый пересказывал, как А. М. Поццо, муж Н. А. Тургеневой и его друг, предупреждал: «„Боря, — надо беречь девочек“, — „девочками“ называл он Наташу и Асю, — „какой-то дурной глаз их глазит“» (МБ. С. 234). Сам Поццо объяснил свое беспокойство таким образом:

<…> стал мне рассказывать о ряде своих наблюдений над окрестностью виллы «Sans Souci», где Поццо жили; выяснилось, что какие-то весьма подозрительные незнакомцы кружили вокруг, интересуясь Наташей; по словам Поццо выходило, что это не простые шпики, а — почище (МБ. С. 234).

Белый абсолютно разделял страхи товарища, считая, что его «абракадабра с Наташей — результат порчи нас, чуть ли не глаза <…>» (МБ. С. 201), но также был склонен усматривать в происходящем явление если не вселенского, то очень большего масштаба. Ему казалось, что дорнахские антропософы «окружены кольцом тайных сил, нападающих в астрале» (МБ. С. 201), и что «на физическом плане нельзя было защититься от этих астральных нападений» (МБ. С. 201).

Подтверждение своим подозрениям Белый нашел в намеках авторитетных антропософов, Т. Г. Трапезникова и Т. А. Бергенгрюн, более мистически продвинутых, нежели он: «<…> этот черный глаз объясняли Бергенгрюн и Трапезников навождением темных оккультистов, работающих над тем, чтобы внутренне деморализировать строителей „Bau“[354] <…>» (МБ. С. 201). И этот комплекс ощущений если не инспирировался Штейнером, то поддерживался им:

<…> доктор же говорил на лекциях — в те же дни, что нам надо держаться, потому что мы на виду; мы — мишень для обстрела нас всеми тайными, черными братствами, среди которых иные — очень и очень могущественны <…>. Отмечаю факт слов доктора, потому что мои душевные восприятия этого времени полны ощущением оккультных преследований (МБ. С. 241).

«Сглаз» и «шпионаж» идут у Белого, как правило, в неразрывном единстве. Так, «однажды подойдя к окну <у> себя дома и рассеянно вглядываясь в заоконный туман», он «увидел человека с седой бородой», который «ехидно улыбнулся и, подмигивая, поклонился; потом <…>, не оборачиваясь, пошел в туман». В его улыбке, кивке и подмигивании Белый почувствовал «что-то нехорошее» («точно он подмигивал мне на мои душевные сомнения») и расценил «это появление неизвестного человека <…> как знак какого-то надвигавшегося на меня несчастия» (МБ. С. 188). А полная уверенность в том, что их с Асей специально «глазят», возникла, когда хозяйка дома сняла (Белому казалось, что по чьему-то приказу) оконные занавески:

Я — подошел к окну, чтобы осмотреть дерево под окном (мы жили во втором этаже); как раз на уровне моей спальни удобнейший сук, на котором можно провести ночь: мне уже было ясно, что этой ночью я буду спать под оком любопытного наблюдателя, с удобством примостившегося на суку; им для чего-то нужно увидеть intérieur нашей жизни с Асей <…>.

Ну, — что ж: буду объектом разгляда. <…>

Асе я, разумеется, ничего не сказал: я лишь настоял, чтобы она занавесила окна в своей комнате; сам же со спокойствием из гордости подставил себя под злой глаз из окна; <…>; подумалось: «Пусть его глазеет». Презрение к глазу было столь сильно, что он даже мне не мешал (МБ. С. 233).

Не исключено, что страх, пережитый той ночью, наложил отпечаток на последующее бытовое поведение Белого. Любопытное свидетельство этого содержится в очерке М. И. Цветаевой «Пленный дух». По ее словам, Белый, будучи в Германии (1921–1923), выказал ей исключительное доверие, изъявив готовность спать в ее присутствии. Выяснилось, что он страдал бессонницей, так как боялся спать при посторонних, а свой страх объяснял… боязнью «сглаза»:

А ведь это, господа, высшее доверие спать при человеке. Еще большее, чем раздеться до-нага. Потому что спящий — сугубо-наг: весь обнажен вражде и суду. <…>. Потому что на лбу у спящего, как тени облаков, проходят самые тайные мысли. Глядящий на спящего читает тайну. Потому так страшно спать при человеке. Я совсем не могу спать при другом. <…> Заснешь, а тот проснется — и взглянет. Слишком пристально посмотрит — и сглазит. Даже не от зла, просто — от глаз[355].

В Дорнахе же мания оккультного преследования и сопровождавший ее страх «сглаза» достигли своего пика в августе 1915-го. Белый оказался в плену кошмара, главной виновницей которого стала то ли реальная, то ли привидевшаяся «черная женщина» с «зелеными, фосфорическими, не то безумными, не то сатанинскими глазами» (МБ. С. 212). Сперва Белый «ощутил невидимое присутствие какой-то черной женщины, суккуба», потом, когда «заговорили о невидимых оккультных врагах, нападавших на нас», он «в каком-то трансе» нарисовал «на бумаге сатанинскую женщину». В конце концов она появилась в Дорнахе среди посетителей лекций Штейнера и стала, «как летучая мышь, шнырять на холме» (МБ. С. 244). Ее уродство («костлявая, безобразная, бледная как мертвец, кривобокая женщина с красным шрамом на шее» — МБ. С. 213, к тому же — «хромоножка» — МБ. С. 245) выявляло страшную астральную сущность, а взгляд — она «сумасшедшими, фосфорическими глазами покашивалась» на Белого (МБ. С. 213) — самые враждебные намерения: «<…> глаза этой женщины грозили мне стародавнею яростью и как бы желанием <…> уничтожить меня <…>» (МБ. С. 213).

Белый решил, что «в лице неизвестной черной женщины воплотилось все самое гадкое, подлое, низменное, что жило» в его «сознании и бессознании» (МБ. С. 213), и увидел прямую корреляцию между своими неправедными чувствами к Наташе Тургеневой и «глазной» активностью демонического существа:

<…> стоило мне отдаться припадку страсти к Наташе, как эта, мне неведомая женщина, точно в ответ на мои переживания, глядела на меня с наглеющей улыбкой, сверкая своими зелеными, как молньи, угрожающими глазами <…>; страннее всего: эта мадам «Шварц» (так, кажется) с недвусмысленной наглостью переводила глаза с меня на Наташу <…> (МБ. С. 245).

Примечательно, что в кошмаре Белого материализуется не только астральная «черная женщина», но и сам «сглаз». «Черная женщина» начинает осуществлять магические действия уже не издали, не дистанционно, но в непосредственном контакте с объектом «сглаза». Тактильно ощутимым становится и сам «сглаз»:

<…> однажды я увидел, как после лекции доктора, подкравшись к Наташе, черная прилипла к ней, а та стояла, <…> и будто не замечала этого более чем странного поведения; волна ярости, пересилив страх и отвращение, поднялась во мне: мне казалось, что черная «глазит» Наташу; я быстро подошел к ним и буквально плечами спихнул с Наташи «черную», не обращая внимания на то, как это выглядит; мое плечо ушло, как мне показалось, во что-то отвратительное студенисто-мягкое, бессильное; мадам «Шварц» сшлепнулась с Наташи, мягко скачнулась с нее; и, опустив плечи, не глядя на меня, заковыляла прочь <…> (МБ. С. 245).

В случае с оккультным нападением на Наташу Тургеневу Белый выступает как ее спаситель. Но сам он оказывается бессилен перед атаками демонических существ, монстров, наводнивших Дорнах, чтобы, как ему казалось, губить, «глазить»:

Представьте: вы идете на лужайке; впереди вас бежит монстр, один из тех, которые уже неспроста вам попадались навстречу, а за ним идет пара одетых в черное злых ненавидящих «теток», из числа ведьм, с бледными лицами, и ест вас глазами; идущая навстречу группа образует треугольник, вершина которого — старик с сизо-лилово-багровым носом и кабаньими глазками; прежде он один, как кабан, выбегал на вас, вас пырять оккультным клыком; теперь он подкреплен парой за ним идущих теток; совсем как в шахматах, где на одну фигуру нападают три сразу (МБ. С. 263).

Наибольшую угрозу Белый ощущал от демонического существа, именуемого «доктором» и выделяющегося из сонма монстров особым уродством:

<…> худой, как глиста, зеленый, с маленькой козьей бородкой, с совершенно сумасшедшими глазами и с неприятным тиком дергающегося лица <…>; два раза он напал на меня, разъяв свою пасть и застыв в этом угрожающем оскале; жест означал: «Вот я как тебя: ам-ам, — и ничего не останется!» Придраться же нельзя было: это в нервном тике сводилась челюсть (МБ. С. 253).

Своей монструозностью и враждебностью «доктор» напоминал Белому «черную женщину»: «Он был в pendant[356] к черной женщине: та же злость, лютость, истерика, лживость <…>» (МБ. С. 253). Однако важно, что их родство не ограничивается внешним подобием, оно коренится в силе «сглаза». Белый специально оговаривает, что именно «сглазом», ощутимым физиологически, объясняется наводимый доктором страх:

<…> уже один вид его — вид монстра: во мне вызывал вздрог; но не это его делало ужасным для меня, а то, что он так и влип в меня: со смесью исступленного любопытства, злости, невыразимой наглости, он не то что преследовал меня, а втыкал в меня свой взгляд в спину; этот взгляд я узнавал спиной: по мурашкам; я обертывался и видел издали, что монстр стоит, влипнув в меня взглядом, отупело-козлиным и лютым от свершаемого в эту минуту «глáза»; он меня «глáзил»; за этим делом его и приволокли в Дорнах; самое ужасное, что он даже не ненавидел меня: он был искусственно составленный чертом, или кем-то, аппарат: два дула пулеметов мне в спину — жарить в меня пулями, не им отлитыми; таков был этот взгляд, брошенный украдкою на меня; а когда я ловил его с поличным, он делал вид, что у него тик <…> (МБ. С. 253–254).

Согласно концепции Белого, и «черная женщина», и «доктор», и старик-кабан, «пыряющий оккультным клыком», и другие монстры действовали не сами по себе, а были сознательными или бессознательными агентами могущественных черных оккультистов, черных магов, управляющих ими из астрала. И защититься от них можно было только магическими средствами. Белый вспоминал, что в минуты таких нападений он ощущал, как ему тайно помогали Р. Штейнер, его самый сильный ученик-эзотерик М. Бауэр и несколько других антропософов, также серьезно занимавшихся «духовными исследованиями». Их поддержка, отмечал Белый с благодарностью, «ощущаемая внутренне», была причиной того, что он «мог вынести явно враждебные взгляды большинства наших членов; и главное: мог вынести присутствие „черной женщины“ <…>, ее наглые улыбки и злые взгляды, бросаемые на меня» (МБ. С. 215).

Не обошлось в истории чудесного спасения Белого от оккультной атаки и без волшебного предмета, нейтрализующего действие черных магов. Им стал белый плащ, сшитый Асей «к праздничным дням» и превратившийся в «символ посылаемой защиты и помощи», в том числе «защиты и помощи» от сглаза:

Ася стала ходить в своем белом плаще; <…> нас все оглядывали; странно, что в минуты, когда я находился под обстрелом нападающих глаз, плащ бросался мне на руки; или даже: появлялся передо мной, когда Аси не было со мной <…> (МБ. С. 265).

Один из эпизодов, связанных с мистическим появлением Асиного плаща, укрывшего Белого от «глазящего» его монстра-«доктора», подробно описан в «Материале к биографии»:

Вдруг, — знакомые мурашки побежали по затылку; я обернулся и увидал: у входа в зал стоит тот подозрительный «доктор» <…>, который в моем восприятии был аппаратом для выкидывания пуль против меня; он дергался лицом и, кажется, разинул свой перекошенный рот, съедая меня зеленоватыми глазками; <…>: весь вид «поганца» говорил:

— «Ты — в моей власти: никакая сила тебя не спасет».

Все это резнуло меня в то мгновение; но, обрывая линию взглядов от поганца ко мне и меня к нему, в воздухе метнулось что-то белое, закрывая меня от него; и я услышал <…> голос кого-то из тех, кто сердечно ко мне относился <…>:

— «Херр Бугаев, это — вам!»

И плащ Аси оказался у меня в руке, — плащ, благое действие которого я ощущал не раз; я почувствовал притекающую силу и, принимая плащ, махнул им с вызовом в зеленую маску моего «мефистофеля»; я увидел, что лицо его закорчилось, точно отдернувшись от плаща; и он тотчас исчез; в дверях его уже не было <…>.

Все это произошло во мгновение ока: мурашки, оборот, глаза в глаза, плащ меж нами, «это — вам», мой взмах плащом в «его» глаза, его исчезновение, звуки музыки, молньи, закрытые двери.

И — доктор, усаживающийся в первом ряду (МБ. С. 266).

Итак, Белый на протяжении всей жизни ощущал себя объектом магического воздействия — «сглаза». Он подробно описывал свои страхи, вызванные пребыванием «под глазом», и гораздо менее конкретно то, чего он, собственно говоря, боялся, потому что боялся он всего: от разлада в личной жизни — до творческих неудач, от срыва пути посвящения — до физической расправы над собой.

3. «ЗЛОЕ ОКО, РОССИЮ НЕНАВИДЯЩЕЕ»

МИРОПРАВЛЕНИЕ

Мотив «сглаза» также инкорпорирован в сложную систему представлений Белого о мире как об арене магической борьбы сил зла с силами добра[357].

Для обозначения оккультных угроз Белый использовал разные термины, порой весьма экзотические.

<…> вы знаете ль, что в католичестве целых три «папы»? один — «белый» папа, известный и вам; другой — «красный»; а третий, иль «черный» — начальник какого-то религиозного ордена: и, может быть, иезуитского <…> (Москва. С. 295), —

утверждается в романе «Москва под ударом». В том же романе Москва и Лондон представлены «ареною схватки чернейшего интернационала с его разрывающим, с красным» (Москва. С. 314), а Берлин в эссе «Одна из обителей царства теней» оказывается «секцией черного интернационала Европы»[358]. В период эмиграции действие «черного интернационала» видится писателю причиной гибели Европы:

И тут мы переходим к весьма интересному и мало еще вскрытому вопросу: к обнаружению черного интернационала наряду с красным. Черный интернационал пополняется продуктом разложения и вырождения буржуазной культуры, ведущей к своего рода дикарству <…>[359].

В историософской концепции Белого роль «сглаза» не менее важна, чем в его представлениях о собственной жизни, и оказывается связана с символическим обозначением магов-оккультистов, злокозненно влияющих на судьбы конкретных людей (прежде всего самого Бориса Николаевича Бугаева), стран, да и всего человечества. Правда, увеличение масштаба (от «я» — до мирозданья) привело к тому, что глаз трансформировался в космическое «око», способное окинуть взором и «сглазить» всю землю или, например, Россию.

«Зловещее око», нависшее над миром, появляется у Белого уже в одном из самых ранних стихотворений (февраль 1901-го), вошедших в сборник «Золото в лазури»:

С. М. Соловьеву

Сердце вещее радостно чует

призрак близкой священной войны.

Пусть холодная вьюга бунтует —

Мы храним наши белые сны.

Нам не страшно зловещее око

великана из туч буревых.

Ах, восстанут из тьмы два пророка.

Дрогнет мир от речей огневых.

И на северных бедных равнинах

разлетится их клич боевой

о грядущих, священных годинах,

о последней борьбе мировой,

Сердце вещее радостно чует

признак близкой, священной войны.

Пусть февральская вьюга бунтует —

мы храним наши белые сны[360].

Приближение «священной войны» юного поэта не только не пугает (ему «не страшно зловещее око великана из туч грозовых»), но радует, и на исход битвы света с тьмой он смотрит вполне оптимистично. Однако со временем оптимизм несколько поубавился. Этому способствовали как собственные мрачные переживания и интуиции эпохи «Пепла» (МДР. С. 282–284), так и проповеди Минцловой (о нашествии на Россию черных магов, монголов, евреев и пр.), воспитывавшей в учениках специфический оккультный патриотизм[361]. Под влиянием Минцловой, вспоминал Белый, у него, Вяч. Иванова, Эллиса и других «подымается <…> потребность в духовной работе, вооружающей от губящих родину сил; мы, культурные силы России, для тайных врагов — на виду; в нас пускают оккультные стрелы из темного мира, сознательно разлагающего Россию <…>»[362].

В этом пересказе любопытным кажется то, что опасность для защитников России и славянства таится в пребывании «на виду» у «темных сил», имеющих в своем арсенале множество средств, в том числе — отравленные стрелы и, конечно, «сглаз».

В романе «Серебряный голубь» появляется выразительный образ — «злое око, око, Россию ненавидящее». Против него Дарьяльский пытается «потаенно воздвигать духа ограду» (СГ. С. 83), но, как известно, неудачно, он гибнет. Это определение, вложенное в уста героя романа, передавало личные переживания автора. Белый дважды повторяет найденную емкую формулу в письме Блоку (середина июня 1911-го). Так, он перечисляет ошибки их юности, в том числе излишний оптимизм, поспешные мистические фантазии, увлечение «неправильными» магическими экспериментами:

Мы не увидели, что по ту сторону был лес; тропинки с холма расходились, затериваясь в глуши; идя навстречу заре, мы удивились, что завеса заколдованного леса, вырастая, заслонила зорю. Мы обернулись друг к другу: между нами стояли стволы; между стволами мелькали оборотни. Мы думали, что мы уже провозвестники Света, и что за плечами одержанная победа; а Свет был лишь приглашением к будущему испытанию; мы себя вообразили уже рыцарями, а рыцарство должно увенчать в будущем наш тернистый путь (Белый — Блок. С. 408)[363].

Новое, уже зрелое сознание Белого безошибочно определяет причину и всех личных бед, и «наваждения над Россией»:

<…> я нашел бодрость в том, что судьба моя, нечеловечески гадкое 1906–1908 года, есть отражение наваждения над всей Россией: «злое око, Россию ненавидящее» (посылающее и монголов, и евреев). То, в чем я сорвался, я назвал впадением в монгольство. Вдохновение от зари подменил я шаманством. Любовь к дали и подвигу подменил «заколдованной, темной любовью» — наваждением.

«Только скоро ль погаснут огни

Заколдованной, темной любви?»

_______

Но когда я понял, что заколдованный круг образовался от медиумизма всех нас, и что главный виноватый — «злое око, Россию ненавидящее», чары смертного сна стали тихо спадать[364].

В этом пассаже любопытны как явные отголоски тем, поднимавшихся Минцловой, так и корреляция между «злым оком, Россию ненавидящим», и колдовством (чарами, гипнозом, медиумизмом). Вообще, образ полоненной колдовскими чарами, подвергшейся «сглазу» России встречается у Белого часто. Например, в эссе «Луг зеленый»:

Россия уподоблялась символическому образу спящей пани Катерины, душу которой украл страшный колдун, чтобы пытать и мучить ее в чуждом замке. <…> пришел из стран заморских пан, назвавшийся отцом твоим, Катерина, — казак в красном жупане; пришел и потянул из фляжки черную воду, и вот стали говорить в народе, будто колдун опять показался в этих местах. И все предались болезненным снам. И сама ты заснула в горнице, пани Катерина, и вот чудится тебе, будто пани Катерина пляшет на зеленом лугу, озаренная красным светом месяца — то не месяц, то старый пан, пан отец — казак, в красном, задышавшем пламенем жупане, на нее уставился. Эй, берегись…[365]

В «Воспоминаниях о Блоке» (1922), характеризуя образ России в третьем, последнем томе его стихотворений, Белый прямо увязывает колдовские чары с магией «сглаза»:

Милая третьего тома: страдающий, униженный до Катьки и оскорбляемый лик — лик России. <…> тайные чары, разлитые в атмосфере Ее, искажают красу Ее — в красу «дико разбойную», потому что она подвергается нападению, действующему извне, как нашествие моря народов (востока); и — изнутри, как влиянье гипноза; злой глаз Ее глазит <…>[366].

Или:

«Глазами» или «глазом» Клингзора испорчена Катерина до Катьки, до… Клеопатры; поэт — любит сглаженную; в ней ответ России:

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне![367]

Думается, что персонификацией «злого ока», астральной угрозы, нависшей над Россией и миром, становится в романе «Москва под ударом» то ли реально существующий, то ли привидевшийся злодею Мандро доктор Доннер, член могущественного «братства», «буддолог, <…> которого на Гималаях считали почти Боддисаттвой; в Германии — крысой ученою; в Риме же слыл он за „черного папу“ <…>» (Москва. С. 295). Внешне он ведет жизнь обывателя:

<…> жил в скромной квартирочке на Кирхенштрассе <…>; занятия в «Университетсбиблиотек», прогулка по «Энглише Гартен»: обед: рыбий «зуппе», печеное яблоко; послеобеденный сон, угловатые шутки со злой экономкой, держащей в руках его, и посидение над фолиантами; вечером — гости: профессор Бромелиус иль пфаррер Дикхоф, — «полмассы» холодного пива; и — сон (Москва. С. 295–296).

Однако Мандро видит космический масштаб этой зловещей фигуры: Доннер оказывается виновником и источником мировой войны, а «печеное яблоко», съедаемое им на обед, — символом планеты, гибнущей от атаки черных магических сил:

<…> он фон-Мандро пригласил отобедать, завел разговор о могуществе «братства», вкушая печеное яблоко, руки над яблочком перетирая с таким твердым видом, как будто то яблочко было землею, которую Доннер мог скушать с огромнейшей легкостью; и за обедом сказал он:

— Европа проткнется войною.

Сказав, подмигнул:

— Да уж я постараюсь!

Сказал добродушно и просто, — без позы; и — дрожь охватила Мандро: сорокапятилетний ученый с кровавым затылком, обстриженный, с выторчем красных ушей, в золотых, заблиставших очках, в длиннополом своем сюртуке (в таких ходят в Баварии выпущенники иезуитской коллегии), был трезвей самой трезвости в явном своем утвержденье, что он, доктор Доннер, во славу «Иисуса» проткнет земной шарик войной мировой; все карьеры померкли в сознанье Мандро перед этой уже не карьерой, а… мироправлением, что ли (Москва. С. 295).

Примечательно, что применяемая Доннером техника «мироправления», его практика воздействия на «земной шарик» непосредственно связана и с образами «сглаза». Он «повисает» над миром, вперяясь в него не просто злым или зловещим оком, но оком, «пропученным» и «налившимся кровью»:

Нет, — Мандро был уверен, — пред сном посидение в кресле с пропученным оком, налившимся кровью, с открывшимся ртом (минут десять): тогда-то не миром ли в мыслях своих управлял удивительный «доктор»: наверное, клал пред собой земной шарик он, величиной эдак с мячик; над судьбами этого шарика и повисал; суевернейший ужас пред Доннером вкрался в Мандро, потому что поверил он вдруг, что от мыслей о «шарике» «шарик» менялся: вот в этом вот пункте, куда села муха, — созрела война; в том Вильгельм-император вгонялся в безумие доктором Доннером (Москва. С. 296).

«Суевернейший ужас», охвативший героя романа при виде колдовских действий, производимых над миром Доннером, был, как мы старались показать ранее, хорошо знаком и автору романа. Ведь Андрей Белый, крупнейший русский писатель-мистик, на протяжении всей жизни испытывал страх «сглаза» и превратил этот страх в принципиальный компонент представлений о магической борьбе добра и зла в его художественной картине мира.

В основе этого «суевернейшего ужаса», несомненно, лежат особенности психики Белого-человека, его тонкая восприимчивость. Однако столь же несомненно, что психологической характеристикой писателя значение его восприимчивости к темной магии отнюдь не исчерпывается. Мотив «сглаза» Белый инкорпорировал в сложную систему космогонических и историософских представлений о мире как об арене борьбы оккультных сил зла с силами добра. С этой точки зрения он рассматривал судьбу отдельного человека (прежде всего свою), судьбы России, Европы, человечества.

IV. «Вырастить в себе цветок нового Слова»: оккультные основы новой теории творчества

Андрей Белый. Линия жизни. Автобиографическая схема. 1927. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

1. В ПОИСКАХ АЛЬТЕРНАТИВЫ СЛОВУ

Особенное значение в жизни Белого-антропософа, Белого-мистика имел 1913 год, на первый взгляд, ничем особенным с точки зрения событийной не выделявшийся. Этот год почти весь наполнен разъездами Белого по Европе вслед за Штейнером, лекции которого он слушал с восторгом неофита. Но и здесь, на первый взгляд, ничего необычного нет: Белый начал посещать лекции Штейнера в 1912 году и продолжил в 1914‐м. И тем не менее именно 1913‐й Белый считал не просто самым важным, но исключительным годом. Это наглядно показано на его «Линии жизни» — автобиографической схеме, охватывающей период с рождения до 1927 года: именно 1913‐й взметнулся над негладким рельефом писательской жизни.

Нарисовав в 1927 году общую панораму «Линии жизни», Белый дополнил это масштабное панно несколькими локальными схемами, так называемыми «деталями» к «Линии жизни», посвященными разработке самых значимых этапов биографии[368]. Одна из «деталей» отражает интересующий нас период (от встречи со Штейнером до возвращения из Дорнаха в Россию) и называется «Кульминационный пункт жизни». На этой схеме также отчетливо видно, что 1913 год даже внутри кульминационного периода оказывается самой высокой точкой — то есть кульминацией кульминации.

Андрей Белый. Кульминационный пункт жизни. Деталь к «Линии жизни». 1927. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

Что же особенного в этом году произошло?

Основные события 1913 года касаются не столько внешней, сколько духовной, даже, можно сказать, оккультной биографии писателя. «Январь этого года <…>, — вспоминал Белый, — стоит мне под знаком моих все усиливающихся медитаций и узнаний (внутренних) <…>» (МБ. С. 130). Подобного рода практикой он начал заниматься еще в конце 1912 года, но именно в 1913 году эта работа принесла свои плоды:

<…> в декабре Штейнер вернул мне тетрадь с рядом указаний <…>; новые медитации вызвали во мне ряд странных состояний сознания; переменилось отношение между сном и бодрствованием; <…> весь этот период я был в состоянии потрясения под впечатлением этого огромного события моей внутренней жизни; дни проходили в чтении циклов, а утром, среди дня и вечером в медитациях, концентрациях, контемпляциях (МБ. С. 131).

В течение года, как отмечал Белый, его медитации «идут интенсивней и интенсивней» (МБ. С. 135), и он достигает больших успехов на пути эзотерического ученичества. Отметим некоторые, на наш взгляд, особо значимые вехи этого пути.

В мае в Гельсингфорсе Белого и его спутницу А. А. Тургеневу (Асю) принимают в эзотерическую школу:

Большим событием для меня было принятие нас с Асей в E. S. («Esoterische Stunde» — собрания для учеников, применяющих методы к себе духовной науки; здесь все указания д-ра специальны, техничны; в «E. S.» допущены были не все члены А. О.) (МБ. С. 136–137).

Сентябрь Белый с Асей проводят в Норвегии в бешеной медитативной работе:

<…> находим около Христиании (на фьорде) в Льяне виллу и усиленно отдаемся медитациям; за этот месяц я делаю значительные успехи и космические узнания (о сфере старой луны, солнца, Сатурна) осеняют меня <…> (МБ. С. 138).

В октябре в Христиании они попадают на курс лекций Штейнера «Пятое Евангелие», определивший дальнейший жизненный путь и мировосприятие Белого[369]:

<…> с Христиании я продолжаю жить исключительно одним: надвигается II-ое пришествие Христа; <…> с Христиании зазвучала для меня нота Христова Пришествия; Христов Импульс стал ведом; <…> мне ясно, что А. О. подготовляет в человечестве импульс Христов; мы не просто антропософы; мы — христиане; нас непосредственно ведет Христос к свету; роль д-ра — огромна: он есть тот, кто подготовляет в душах 2-ое пришествие; его связь с Христом — особенная связь; этот новый облик доктора ослепителен; я знаю, что не все члены А. О. видят доктора и понимают его миссию; в обществе есть посвященные во внутреннюю миссию Штейнера: подготовить путь приближающемуся Христу <…> (МБ. С. 140).

По дороге из Христиании в Берген и в Бергене (тоже в октябре) Белым было принято решение последовать за Штейнером и М. Я. Сиверс (будущей женой Штейнера) в Дорнах, там поселиться и принять участие в строительстве Иоаннова задания (Гетеанума) — антропософского центра, театра и храма:

С этого момента до весны я переживаю неимоверный взлет; события ежедневные приобретают для меня какой-то прообразовательный смысл. <…> С той поры я чувствую совсем новое отношение к доктору и к М. Я.: чувствую нечто вроде усыновления; чувствую, что я не только ученик доктора, но что я и сын его; М. Я. с той поры становится в моем внутреннем мире чем-то вроде матери <…> (МБ. С. 139).

В декабре Белый едет в Лейпциг на курс Штейнера «Христос и духовные миры»:

С трепетом готовлюсь к Лейпцигскому циклу; почему-то мне кажется, что этот цикл имеет какое-то особое касание меня; все дни провожу в посте, медитациях и молитве; у меня слагается какой-то особый чин; так в известный час я ощущаю потребность разуться и замереть; мне почему-то кажется, что надо, чтобы на лбу у меня кто-то провел ножом крест; во мне оживает тысяча прихотей; я себя ощущаю точно беременной женщиной, которой надлежит родить младенца; я ощущаю, что этот, рождаемый мною младенец — «Я» большое (МБ. С. 144).

Предчувствия Белого не обманули. Каждую лекцию он переживал «не лекцией, а посвящением в тайны». Решающие события начались 30 декабря, когда «доктор читал ту лекцию курса, где говорится об Аполлоновом свете»:

<…> во время слов д-ра о свете со мной произошло странное явление; вдруг в зале перед моими глазами, вернее из моих глаз, вспыхнул свет, <…> сорвался не то мой череп, не то потолок зала и открылось непосредственно царство Духа: это было, как если бы произошло Сошествие Св. Духа; все было — Свет, только свет; и этот свет — трепетал; <…> когда я двинулся с места, я почувствовал как бы продолжение моей головы над своей головою метра на 1½; и я чуть не упал в эпилепсию <…>; я ходил в Духе: был в Духе; <…> Духовные миры как бы опустились на нас; <…> весь день и всю ночь длились для меня духовные озарения <…> (МБ. С. 144–145).

Далее, во время вечерней медитации, у Белого случается видение, драматический сюжет которого он расценивает как «посвящение в какое-то светлое рыцарство, никем не установленное на физическом плане»:

<…> я медитировал: и вдруг: внутренне передо мной открылся ряд комнат (не во сне); появился д-р в странном, розово-красном одеянии; <…> я очнулся тотчас же; и застал себя как бы перед круглым столом (не то аналоем); на столе-аналое стояла чаша; и я понял, что это — Грааль <…>. Доктор отчетливо спросил меня: «Так вы согласны идти на это?» И я застал себя отвечающим: «Да, согласен!» <…> мне показалось, что я отдал свою жизнь делу доктора и что это дело требовало от меня огромной, мучительной жертвы <…>; я понял, что я, или мое бодрственное «я» вопрос д-ра проспало, но высшее «Я» дало положительный ответ. Тогда д-р и М. Я. взяли чашу, Грааль и как бы подставили мне под голову; кто-то (кажется, д-р) не то ножичком сделал крестообразный, какой-то сладкий разрез на моем лбу, не то помазал меня благодатным елеем, отчего не то капля крови со лба, не то капля елея, не то мое «я» капнуло в чашу, в Грааль; но эта чаша была уже не чашей, а моим сердцем, а капля была моим сознанием, канувшим в сердце: в меня сквозь меня; и когда капля коснулась Чаши, то Христос соединился со мной: и из меня, во мне, сквозь меня брызнули струи любви несказанной и Христова Импульса; тут я проснулся: вернее, очнулся; и спросил себя: «Что это было? Был ли это сон?» Мне стало ясно: нет, не сон, а подлинное посвящение (МБ. С. 145).

Весь этот комплекс переживаний, связанных, во-первых, с интенсивной медитативной практикой, во-вторых, с мистерией посвящения и, в-третьих, с «зачатием» в ветхом «я» Святого Духа, имел непосредственное отношение к взглядам «позднего» Белого на природу слова. С одной стороны, требования Белого к слову неимоверно возрастают. Настоящее, подлинное слово воспринимается им как Слово (с большой буквы). Белый убежден: «<…> в будущем, в близком со мной произойдет нечто огромное; будет надо мною сошествие Св. Духа, после которого я неимоверно вырасту; и голос Божий зазвучит из меня <…>» (МБ. С. 141). С другой стороны, слово обыденное, повседневное (с маленькой буквы) стремительно в его глазах обесценивается. Белый сравнивает его с опадающим, засыхающим осенним листом, умирающим, как то «ветхое я», в котором уже зачато «Я» новое, большое, духовное.

Разумеется, Белый-символист размышлял и высказывался о несовершенстве обыденного слова и ранее, но прежние соображения явно актуализировались новым, потрясшим его опытом. Он просто не мог подобрать слова для адекватного описания потока нахлынувших на него мистических образов и видений: «<…> мир медитаций и новых духовных узнаний: о них — не расскажешь <…>» (МБ. С. 134).

Эту важную мысль Белый максимально простым языком попытался донести до матери, А. Д. Бугаевой (в письме, датированном октябрем 1913 года), оправдываясь за то, что пишет ей недостаточно часто и не рассказывает о себе подробно:

Поездка по Норвегии с Доктором не поддается никакому описанию. Можно только молчать. <…> В письме обо всем этом и сказать-то нельзя <…>. Слишком все это сильно и хочется после пережитого одного: тишины и молчания. <…> не рассказать, передать словами, в чем эта радость, которую дает нам жизнь у Доктора, <…> для этого нужно много и долго заниматься теософией, переживать и умственно, и сердцем, и волей многие пути восхождения, <…> учиться новой науке <…>; а без этого слово, теплое от радостной мудрости Доктора, покажется отвлеченным, нежизненным знанием <…>. Теософия — не слова, а жизнь. И знаки этой жизни не поддаются описанию <…>. Потому-то я не писал ни о Мюнхене, ни о Христиании. Слова — пустые знаки <…>[370].

Впоследствии, когда Белый все же начал облекать в слова переживания и видения того времени, то всегда оговаривался, что описывает неточно, невнятно, «негодными средствами». Таким «покушеньем с негодными средствами», согласно автохарактеристике Белого, стали «Записки чудака», в которых он пытался «рассказать о себе, человеке, однажды навек потрясенном» (ЗЧ. С. 304–305).

Это собственное словесное бессилие писатель передал, в частности, автобиографическому герою рассказа «Иог» Ивану Ивановичу Коробкину:

Многое мог подсматривать он в этом мире <то есть в духовном мире>; но не мог обложить внятным словом узнания; и попытайся он обложить внятным словом узнания, — внятное слово должно б непременно распасться и стать венком слов: метаморфозою словесных значений, тысячесмыслием тысячезвучий, таящихся в нем: быть невнятицей.

В этой невнятице проживал много лет.

И оттого-то: привычка к молчанию, или привычка обмениваться с окружающими при помощи прописей составляли естественный обиход неестественной жизни[371].

Из этой ситуации Белый нашел несколько вариантов выхода. Первый и самый простой был опробован весьма оперативно: он состоял в замене слова рисунком. Именно в 1913 году происходит вспышка активности Белого-художника. Внезапно открывшийся дар оказался весьма востребован, так как свои отчеты Штейнеру о проделанной оккультной работе Белый сдавал именно в форме схем и рисунков:

<…> я усиленно подготовляю д-ру отчет о медитациях, развертывающийся в дневник эскизов, живописующих жизнь ангельских иерархий на луне, солнце, Сатурне в связи с человеком; этот человек — я, а иерархии — мне звучащие образы (именно «звучащие»); целыми днями раскрашиваю я образы, мной зарисованные (символы моих духовных узнаний) (МБ. С. 143).

В художественном наследии Белого того времени (весьма обширном) нет ни портретов, ни пейзажей, а только то, что сам он называл «не рисунками, а копиями с духовно узренного» (МБ. С. 143)[372].

Опыт художника пригодился Белому в дальнейшем. Он сохранил привычку зарисовывать важные образы и мысли перед тем или параллельно тому, как «обложить их внятным словом узнания». Это и многочисленные рисунки к лекциям, эссе и трактатам, и фантасмагорические панорамы Кавказа, и иллюстрации к роману «Москва».

Второй вариант замены будничному слову был найден в эвритмии — особом виде пластического искусства, созданном Штейнером для того, чтобы запечатлеть глубинный, исконный жест звука, сделать речь зримой. Именно в 1913 году в Мюнхене состоялось первое эвритмическое представление и Штейнер прочитал первую лекцию об искусстве эвритмии. Белый, присутствовавший и на лекции, и на представлении, был эвритмией увлечен и начал обучаться новым средствам выразительности[373]. Значимо здесь то, что в основе эвритмической теории (которую Белый знал, принимал и впоследствии развивал) лежала мысль об утрате современным словом связи со своим духовным источником, с подлинным Словом. Об этом говорится в цикле лекций Штейнера «Эвритмия как видимая речь», прочитанных в Дорнахе в 1924 году и изданных уже после смерти Штейнера М. Я. Сиверс. По утверждению Штейнера, то, что сегодня дается с отсылкой к Евангелию от Иоанна — «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», — «некогда было известно из инстинктивного познания». Понятие «Слово», по Штейнеру, «охватывало некогда в древнем, изначальном человеческом воззрении всего человека как эфирное творение». Однако если опираться на представление современного человека о слове, то «начало Евангелия от Иоанна не имеет ни малейшего смысла». Эвритмия должна восстановить этот древний смысл, так как в эвритмии «весь человек становится своего рода гортанью». А гортань, в свою очередь, сравнивается с женским детородным органом, через который оплодотворенный, одухотворенный, выношенный в сердце космический звук должен заново прийти в физический мир; первоначально — в форме жеста[374].

Теория эвритмии серьезно повлияла на концепцию слова у Белого, а практика эвритмии обусловила гипертрофированное внимание Белого к жесту, своему и чужому. В предисловии к «Глоссолалии» он писал:

Наблюдая оратора, видя жесты его и не слыша вдали содержания его речи, мы можем однако определить содержание это по жестам <…>; и мы понимаем, что восприятие наше жеста вполне соответствовало содержанию, не слышному нам[375].

Не исключено, что эвритмическое понимание жеста воплотилось и в бытовом поведении Белого. Например, в его выразительной лекционной манере, столь запомнившейся мемуаристам, обычно описывающим не столько слова, сколько жестикуляцию и пластику лектора, его танец.

Третий вариант альтернативы слову — самый радикальный и для нас представляющийся наиболее интересным. Это — молчание. По крайней мере, молчание о главном, эзотерическом.

Подобная поведенческая модель исходила, безусловно, от Штейнера и М. Я. Сиверс. Например, после того, как Белый и Ася в 1913 году передали Штейнеру письмо, в котором выражали готовность отдать антропософии свою жизнь[376], М. Я. Сиверс им сообщила: «Доктор читал ваше письмо; оно столь важно, что словами на него доктор вам не ответит» (МБ. С. 139).

В процессе познания высших «духовных миров» Белый ощущал молчаливую поддержку со стороны учителя: «Доктор без слов, одним иногда вскользь брошенным взглядом укрепляет меня» (МБ. С. 141).

Даже само посвящение обходится без произнесения слов:

<…> я чувствую, что я принят в тесное ядро посвященных; и я понимаю, что это принятие не есть принятие словом; д-р Штейнер и М. Я. Сиверс все время особенно учат меня: не словами, а жестами <…>; я понимаю, что мне нечего искать свидания у доктора, когда я внутренне как бы принят в дом доктора; <…> и доступ к доктору всегда открыт; стоит мне внутренне о чем-либо вопросить д-ра, как я получаю от него непосредственный ответ; мне открываются теперь слова членов о том, что есть ученики, которые непосредственно связаны с д-ром; им нечего видаться даже с ним, ибо он в Духе посещает их, а они его <…> (МБ. С. 140).

Первоначально этот контакт без слов приводил Белого в восторг и казался адекватным тем духовным откровениям, которыми 1913 год ознаменовался:

<…> мне открывается значение слов об умении читать оккультные письмена; этими письменами являются мои поступки и жесты меня обстающих и посвященных в Христову тайну членов А. О.: мы — братство в братстве; мы — подлинные эзотерики (МБ. С. 141).

Однако как только на путях посвящения возникли трудности, экзальтации поубавилось. Так, например, появилось охлаждение в отношениях с Асей, впоследствии усилившееся:

Ася что-то знает обо мне, о миссии, мне назначенной; но об этом словами нельзя говорить; и Ася объявляет мне, чтобы мы не говорили друг с другом на темы наших путей; <…> до сих пор наши окк<ультные> узнания совпадали; с Бергена мы идем порознь: Ася бросает меня; не говорит ничего о себе; и меня просит молчать: я чувствую первую грань, разделяющую наши пути; с этого времени грань росла; и в годах выросла в непереступаемую бездну между нами (МБ. С. 142).

К огорчению и даже ужасу Белого, оказался затруднен и вербальный контакт со Штейнером. Страстное желание испросить у него совета встретило противодействие со стороны штейнеровского окружения:

Так я стоял перед собой и говорил себе: «Куда ни кинь, везде — клин!» Почему же я не обратился к доктору и не попросил у него духовного совета? И тут путь внутренно был для меня отрезан. <…> окружающие доктора стали мне внушать, что доктор занят «духовными исследованиями» огромной важности, что ему не надо мешать просьбою отдельных свиданий; что «эсотерические уроки» (E. S.), на которых мы были приняты в Гельсингфорсе, заменяют свидания, что когда имеешь внутреннюю встречу с доктором, то он учит уже иначе: не внешней беседою, а — духовно; <…> именно в эти месяцы мне звучало: «Боже тебя сохрани внешне спрашивать доктора о том, что он рисует перед тобою»; и я знал: пока доктор сам меня не призовет на внешний урок, нельзя добиваться его внешним образом; если станешь добиваться свидания и разговора с доктором, то «обет молчания» будет нарушен; и ты не выдержишь испытания (МБ. С. 160).

Итак, «обет молчания», «испытание» молчанием… В чем же был смысл этого молчания о главном? Маловероятно, что предполагалось неразглашение некой тайны общества — ведь Белый хотел говорить только о своих внутренних переживаниях. Думается, что здесь речь должна идти прежде всего о профанации идеи словом, о несоответствии слова в его обыденном бытовании высокому объекту разговора, а еще — о выработке у эзотерического ученика способности говорить не ветхим, а подлинным Словом, осмысленным и одухотворенным. В «Материале к биографии» содержится указание на то, что для выработки такого слова существовала определенная медитативная техника, которую Белый практиковал с конца 1913 года:

<…> на одной лекции ко мне подходит баронесса Галлен; и говорит мне: «Вы понимаете меня: надо уметь произносить вам известные слова, не двигая ни губами, ни языком, ни гортанью; тогда слова опускаются в сердце; и приобретают огромную силу!» <…> мне сказалось: Да, да — то смутное действие, которого я жаждал, оно мне открыто; «слова» же относятся к словам о Христе в моей медитации; и все это имеет отношение ко 2‐му пришествию; с той поры я знал: когда мне надо было вооружиться Христовой Силой, надо было поступать так, как сказала бар<онесса> Галлен; я стал непрерывно вооружаться; и вооружения эти приводили меня в такое состояние, что я в бодрственном состоянии научился выходить из себя духовно, а не физиологически; с той поры я понял, что такое выходить из себя 2‐м, более тонким способом (выходить — не выходя, не впадая в каталепсию) <…> (МБ. С. 144).

Иной тренинг в молчаливом вынашивании подлинного Слова описан Белым в рассказе «Иог». Главный герой рассказа «три с лишним года не произнес личного местоимения „я“, так искусно лавируя, что никто бы не мог его уличить». Если его спрашивали: «А скажите-ка, вы читали сегодня газету», он отвечал: «„да, читал“, вместо того, чтобы ответить: „да, я читал“»:

За три с лишним года Иван Иваныч Коробкин приобрел очень крупную власть в употреблении личного местоимения «я». И потом уже, когда помощник управляющего музеем усумнился однажды в целесообразности расстановки музейских предметов по плану Ивана Ивановича, Иван Иванович заметил ему:

— Свое дело Я знаю.

И так сказал, что помощнику управляющего показалось: перед ним расступилися стены; и он пролетел непосредственно в тартарары с своим собственным планом[377].

Чего же ожидал эзотерический ученик Штейнера Борис Бугаев от испытания молчанием? Планы были, мягко говоря, амбициозны. В состоянии экзальтации он формулировал их так: «<…> в будущем, в близком, со мной произойдет нечто огромное; будет надо мною сошествие Св. Духа, после которого я неимоверно вырасту; и голос Божий зазвучит из меня» (МБ. С. 141)[378].

Мистические озарения, нараставшие весь 1913 год и достигшие кульминации в декабре (когда Белому показалось, что совершен обряд посвящения), вскоре пошли на убыль. Интенсивные медитации стали заканчиваться не выходом из физического тела, не постижением духовного мира, а сердечными припадками и паническими атаками. Уже в 1914 году стало ясно, что «духовные узнания» Белого оказались преждевременны и что путь посвящения, так блистательно начавшийся, трагически сорван (МБ. С. 159 и др.). На схеме «Кульминационный пункт жизни» этот срыв показан наглядно.

Однако и опыт Христиании — Бергена — Лейпцига Белый сохранил как воспоминание о «потерянном рае» и об открывшейся, пусть ненадолго, абсолютной Истине. Как нам представляется, прежде всего на этом опыте будет основана та концепция слова (а точнее — концепция отказа от слова), которую Белый после возвращения в Россию в 1916 году будет пропагандировать в публицистических статьях и эссе («Жезл Аарона», «Глоссолалия» и др.) и реализовывать в художественной прозе («Котик Летаев», «Иог», «Записки чудака» и др.).

2. «НУЖЕН ПОДВИГ МОЛЧАНИЯ…»

«ЖЕЗЛ ААРОНА» И «КОТИК ЛЕТАЕВ»

В автобиографических «Записках чудака», опубликованных как начало «эпопеи „Я“» в журнале «Записки мечтателей» (1919. № 1), Белый обобщил свой дорнахский опыт оккультной работы над словом и сформулировал задачи на будущее. Только развитие самосознания и собственного «я» позволит, по его мнению, вырастить то «внутреннее» духовное слово, которым писателю и надлежит говорить:

Я — молчал, но — <…> в себе чуял я слово, дробящее камни, но слово не мог я найти; и мой взгляд без единого слова противоречил словам, мной же сказанным; слово мое не созрело <…>; я жил дикой ветвью, оторванной от народа, привитой к маслине, растущей из неба ветвями в меня; листья, блещущие огнями, мне были сладчайшею пищею мудрости, получаемой от учителя.

В голосе мудрости процветало душистое древо плодами познания; и учитель мне складывал космосы воздуха в слово, перерезая покровы природы мечом языка, передающего громы говоров Ангелов, и — вкладывая в меня светы воздетой рукой <…> (ЗЧ. С. 356).

Именно этот опыт (Ср.: «<…> в будущем, в близком со мной произойдет нечто огромное; будет надо мною сошествие Св. Духа, после которого я неимоверно вырасту; и голос Божий зазвучит из меня <…>» — МБ. С. 141), а не только размышления над историей российской словесности Белый «переформатировал» в литературоведческую статью «Жезл Аарона (О слове в поэзии)», опубликованную в 1917 году в первом сборнике альманаха «Скифы»[379].

«Поэзия будущего — новорожденное слово из музыки. <…> Слово нашего представленья о слове в нас смутно рождается; а остатки разбитого ветхого слова, как выкрик и голая схема рассудочной мысли, бессильно метаются на поверхности бурей изорванной речи в заливающем море ходячего, пошлого слова; и под этою бурею — огромная и глубокая тишина: тишина ожидания; под тишиною звук: первый звук благовестия о грядущей, о новой, о чаемой инспирации слова; долетает как музыка он, изобразимый во внутреннем жесте. <…> За всем этим — внутренне рожденное Слово стоит, и беззвучно глядит. Не слова во мне: в Слове — Я. Я — не я: это Слово во мне! Вот что должно понять» (ЖА. С. 55).

Белый констатирует, что «первоначальное Слово, рожденное в Боге, убито, расщеплено» на мысль и звук (ЖА. С. 90). Естественно, оказываются неправы те, кто уделяет внимание только мысли, пренебрегая формой, звуком. И столь же тупиковый путь выбрали те, кто сделал ставку на форму, прежде всего на «слово как таковое», то есть футуристы, которых с их словесными экспериментами Белый считает недостаточно революционными и не вполне подготовленными к миссии воскрешения слова[380]. Белый призывает найти в слове «третий смысл» (ЖА. С. 46, 64, 89 и др.), который — в пока еще «неявленном внутреннем Слове» (с большой буквы) (ЖА. С. 90):

Признавая единство расколотых половинок действительности (слова-термина и предметного корня), я его полагаю не в плоскости данного слова; в данной плоскости принимаю наличным — расщеп: параллель; в данной плоскости слова логический смысл не пересекаем никак с фонетическим; третий смысл отделен несознанием нашим от двух его теней; несознание наше — в душевном покрове, в котором мы ходим; он и есть тот порог, через который не переступим мы, пока себя не взорвем, как «душевных людей», чтобы выявить в себе человека духовного: третий смысл, Слово-Плоть, есть духовное слово: душевное слово себя завершило в понятии, потому что понятия, термины, мертвые шкуры души: катаракт на глазу ее, образующий слепоту душевного зрения; а телесное слово есть каменно-немой звук, воспринимаемый в крике. Сферы «содержание», «форма» — непересеченные сферы; внутри содержания не встречает нас форма; внутри самой формы отсутствует содержание; соединение их в третьей сфере, где они — одно в Духе; соединение — в одновременном разбитии оболочек (понятийной, материальной) на двух половинках разбитого слова; соединение содержания с формою — в духе слов, в смысле слов, еще безгласных, глаголющих тайно <…> (ЖА. С. 59–60).

Белый подчеркивает, что «содержание пересекается с формой не в содержании и не в форме, а в третьем, в неявленном смысле, во внутреннем слове, еще не проросшем, не вскрытом» и задается вопросом: «Как его нам раскрыть?» (ЖА. С. 86). Ответ имеется: «<…> если Дух овладеет душой, то — связь восстановится и духовное слово вольется сквозь душу во внешнее слово; так звуки осмыслятся третьим смыслом» (ЖА. С. 92).

Для достижения этой высокой цели Белый предлагает весьма радикальный рецепт: сделать паузу и до поры вообще отказаться от внешнего слова, в том числе (а может, и прежде всего) от бессмысленного, на его взгляд, «футуристического крика» и «скрежета футуристических мук» (ЖА. С. 49, 50). И — замолчать[381]:

<…> слишком раннее истечение звука Слов из теплицы молчания только — «выкидыш», «недоносок», такой «выкидыш» — футуризм; все убожество футуризма в его появленье на свет до истечения сроков <…> до времен созревания нового, третьего смысла <…> (ЖА. С. 91).

Эту мысль Белый варьирует на все лады: «внутренне рождаемый голос есть Голос Безмолвия» (ЖА. С. 60); «<…> изучая жизнь внутренних образов, изучали б мы тайны безмолвий» (ЖА. С. 93); «<…> духовное око в душе открывается лишь тогда, когда наша душа научится молчать» (ЖА. С. 93).

Для Белого, писателя необыкновенно продуктивного, а в то время еще регулярно выступающего с лекциями, призыв к молчанию выглядит не просто радикальным, но — эпатажным. И тем не менее именно идея отказа от слова в настоящем выдвигается Белым в статье «Жезл Аарона» как решающее, необходимое условие для воскрешения слова в будущем:

Вырастить в себе цветок нового Слова, — значит выйти из круга коры, древесины — из круга трескучего звука, из круга корявых понятий; в тишине утопить звуки слов и содрать с себя ветхие смыслы понятий, чтоб по тонкому слою живой ткани внутренних образов приподняться до кроны.

Нужен подвиг молчания: он — растит древо слов (ЖА. С. 90).

На связь беловского литературоведения с антропософской мистикой указывает, в частности, и то, что, рассуждая о необходимости наполнения слова духовным смыслом, Белый-литературовед обращается к тем же «растительным» метафорам, которые Белый-мистик использовал при описании собственных оккультных переживаний. Образ «словесного дерева» пронизывает статью «Жезл Аарона» от первой до последней страницы, являясь структурообразующим:

Произнесенная Мудрость — в начале рождения Слова: оно — семя Слова; произрастание словесного древа — язык. Но венец роста древа есть цвет жизни древа: и этот цвет — лишь сложение новых покровов под сказанным пологом; есть момент в жизни слов, когда вся эта жизнь напряжена для рождения: расчлененные смыслы суть листья; смысл единый — смысл семени — произрастает в многоветвистости языков: в тысячелистиях слов; но эти листья суть средства к снабжению соком словесного древа; когда приняты соки, они отливают от листьев; и — наливаются семенем <…>; листья сохнут; засохнувши отпадают; а плод — наливается: многообразием будущих языков, тысячелистием слов; <…> в плоде живет семя; под оболочкой из внутренней музыки скрыты жесты и мимики юных смыслов грядущего, мудрого древа; и вот музыку, мимику, жесты нам следует укрепить в плодородной земле тишины; и тогда лишь подымется слово — воистину новое слово поэзии. <…> Ааронов жезл — процветет (ЖА. С. 94).

Давший название всей статье библейский образ процветшего жезла первосвященника, означающий богоизбранность, контаминируется с образом «словесного дерева» и столь же активно обыгрывается. Так, удручающее состояние современной словесности осмысляется как засохший жезл: «Наша речь напоминает сухие, трескучие жерди; отломанные от древа поэзии, превратились они в палочные удары сентенций; наше слово есть жезл, не процветший цветами <…>» (ЖА. С. 42). А грядущее возрождение слова — как жезл процветший: «Прорастание короста слов мудрой змейностью корня суть цветения жерди-жезла: слово-жезл, слово-термин, как жезл Аарона, исходит цветами значений <…>, наливается соками жизни, чтоб стать древом жизни» (ЖА. С. 43).

Образ «словесного дерева» был взят Белым из стихотворения Н. Клюева «Оттого в глазах моих просинь…», посвященного Сергею Есенину:

О, бездушное книжное мелево,

Ворон ты, я же тундровый гусь!

Осеняет Словесное дерево

Избяную, дремучую Русь!

Белый также цитирует в «Жезле Аарона» множество других стихотворных строк Клюева: и для иллюстрации теоретических выкладок, и для наглядной демонстрации того, как и о чем истинный поэт должен писать. То есть Белый «берет» Клюева себе в союзники в полемике с современностью, конкретно — с футуризмом. У футуристов «все звуки — какие-то недоноски, какие-то невнятные „ы-ы-ы“. Полузвуки они!» — утверждает Белый и для убедительности цитирует Клюева:

В предсмертном «ы-ы-ы!..» таится полузвук,

Он каплей и цветком уловится, как стук.

Сорвется капля вниз, и вострепещет цвет,

Но трепет не глагол, и в срыве звука нет (ЖА. С. 72).

Клюева подразумевает Белый и тогда, когда излагает позитивную часть своей программы возрождения слова:

Между мыслью и звуком, в которых расколото прежнее слово — затон тишины: молчание, подвиг жизни поэта <…>. И тогда поэт скажет:

Я видел звука лик, и музыку постиг (ЖА. С. 77).

Принципиально важным кажется то, что все процитированные Белым в поддержку собственной концепции стихи Клюева были опубликованы в составе цикла «Земля и железо» в первом сборнике «Скифы»[382], в котором вышла и статья «Жезл Аарона». Все исполнено по законам журналистики: сначала читатель знакомился с образцами творчества «народного поэта», которому, согласно характеристике Белого, интуитивно ведом «лик слова мысли и лик звука слова» (ЖА. С. 77) и которого поддерживают «Скифы», а потом — с их анализом в контексте истории и перспектив развития литературы.

Образ «жезла Аарона» так же, как и образ «словесного дерева», цитатен. Источник — автобиографический роман самого Андрея Белого «Котик Летаев», над которым он начал работать еще в Дорнахе под непосредственным влиянием медитативной практики и в котором отразил собственный эзотерический опыт. В «Котике Летаеве» Белый не только сам показывает пример нового типа словесного творчества, альтернативного футуристическому, но строит вокруг проблемы слова (внутреннего и внешнего, сказанного и невысказанного) сюжет и инкорпорирует в художественный текст размышления о природе и происхождении слова.

В «Котике Летаеве» слово оказывается неразрывно связано с памятью о том духовном мире, где герой жил до рождения и откуда, воплотившись в тело, спустился на землю: «Впечатления слов — воспоминания мне моей мимики в стране жизни ритмов, где я был до рождения» (КЛ. С. 70). Воскресить эти переживания можно, согласно Белому, только духовной работой (понимай — мистической практикой):

<…> впечатления эти живут и во взрослых; но живут за порогом обычного кругозора сознания; <…> потрясение иногда, отрывая сознание от обычных предметов, погружает его в круг предметов былых впечатлений; и — возвращается детство. Только этот возврат — по-иному (КЛ. С. 112).

Поскольку ребенку внятен духовный мир, постольку он ощущает живую духовную природу звука и слова, однако он обрекает себя на молчание и немоту, потому что ни сам он, ни окружающий мир пока еще не вырастили в себе настоящее духовное слово, не готовы еще ко Второму пришествию Слова. Описывая переживания героем-младенцем звука слова, Белый, как и в «Жезле Аарона», акцентирует внимание на том, что важно именно непроизнесенное, то есть внутреннее, а не внешнее слово:

Самосознание этих мигов, — отчетливо: — самосознание: пульс; мыслю пульсом без слова; слова бьются в пульсы; <…> и понятие прорастает мне многообразием передо мною гонимых значений, как… жезл Аарона; гонит, катит значенья; переменяет значенья… Объяснение — воспоминанье созвучий; пониманье — их танец; образование — умение летать на словах <…> (КЛ. С. 70).

Таким образом, «жезл Аарона», вынесенный в заглавие статьи «о слове в поэзии» и подробно в статье осмысленный, «пришел» в статью из автобиографического романа, где был использован в описании переживаний внутреннего слова героем-младенцем, которому взрослый автор передал собственный эзотерический опыт.

«Перетекают» из романа в статью и другие идеи и образы. Без сомнения, эта перекличка должна была легко считываться, так как оба произведения, и «Котик Летаев», и «Жезл Аарона» (равно как и стихи Клюева), вышли под одной обложкой — в том же первом сборнике альманаха «Скифы»[383].

В ряду этих «совпадений», кажущихся системными, стоит и панегирическая рецензия С. А. Есенина на «Котика Летаева», вышедшая в газете «Знамя труда» в апреле 1918-го[384]. Есенин, находившийся тогда в тесном контакте с Белым и под серьезным его влиянием[385], безошибочно выделил в романе проблему слова как основную:

В «Котике Летаеве» — гениальнейшем произведении нашего времени — он зачерпнул словом то самое, о чем мы мыслили только тенями мыслей, наяву выдернул хвост у приснившегося ему во сне голубя и ясно вырисовал скрытые в нас возможности отделяться душой от тела, как от чешуи[386] —

и превознес словотворчество Белого как альтернативу футуризму:

Футуризм, пропищавший жалобно о «заумном языке», раздавлен под самый корень достижениями в «Котике Летаеве», и извивы форм его еще ясней показали, что идущие ему вслед запрягли лошадь не с головы, а с хвоста… <…> Они тоже имеют потуги, пыжатся снести такое же яйцо, какое несет «Кува — красный ворон», но достижения их ограничиваются только скорлупой. Они <…> только фокус того самого плоского преображения, в котором, как бы душа ни тянулась из чешуи, она все равно прицеплена к ней, как крючком, оттого что горбата[387].

Есенин воспринял роман Белого сквозь призму той теории слова, которая была развита Белым в «Жезле Аарона», и расшифровал ее смысл с помощью стихотворений Клюева — тех самых, которые были процитированы Белым в статье «о слове в поэзии»:

Истинный художник <…> есть тот ловец, о котором так хорошо сказал Клюев: «В затонах тишины созвучьям ставит сеть»[388].

Или:

В мире важен беззначный язык, потому что у прозревших слово есть постижение огня над ним. <…> Слово, прорывающее подпокрышку нашего разума, беззначно. Оно не вписывается в строку, не опускается под тире, оно невидимо присутствует. Уму, не сгибающему себя в дугу, надо учиться понимать это присутствие, ибо ворота в его рай узки, как игольное ухо, только совершенные могут легко пройти в них. Но тот, кому нужен подвиг, сдерет с себя четыре кожи и только тогда попадет под тень «словесного дерева»[389].

Литературным отделом в газете «Знамя труда» заведовал Иванов-Разумник. Он же, как известно, был идейным вдохновителем литературной группы «Скифы», объединившей и Клюева, и Есенина, и Белого[390]. Все они были авторами альманаха «Скифы», а Белый с Ивановым-Разумником — еще и его редакторами. В этой связи прослеженная выше цепь совпадений кажется не случайной. Белый, ощущавший свое возвращение из Дорнаха в Россию как миссию по пропаганде антропософских идей, сознательно ввел эзотерический опыт в литературную практику («Котик Летаев») и теорию художественного творчества («Жезл Аарона»). Публикация в альманахе «Скифы» обоих произведений, а также стихов Клюева, интерпретированных Белым в русле своей концепции, может рассматриваться как претензия Белого на создание литературной (а не только идейной) платформы «скифства»[391]. Появление в газете «Знамя труда» рецензии Есенина служит тому дополнительным подтверждением.

3. О РЕВОЛЮЦИОННОМ И ТЕНДЕНЦИОЗНОМ В АЛЬМАНАХЕ «СКИФЫ»

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ИВАНОВ-РАЗУМНИК

Итак, после возвращения из Дорнаха в Россию осенью 1916‐го Белый примкнул к группе «Скифы», идеологом и организатором которой был его друг — известный критик неонароднического направления Иванов-Разумник. Участие в альманахе с одноименным названием («Скифы»[392]) стало первым и самым крупным издательским проектом писателя эпохи революции. «Скифский» проект просуществовал недолго (1916–1918 годы)[393]. Однако идеи, выработанные Белым в рамках «скифства» и в период «скифства», оказались принципиально важны для понимания его базовых творческих установок второй половины 1910‐х.

Активность Белого-«скифа» можно объяснить целым рядом причин (помимо собственно материальных).

За четыре года своего отсутствия писатель, естественно, выпал из литературной и общественной жизни России. Участие в альманахе «Скифы» давало ему возможность не просто вернуться в литературу, но занять в ней место, подобающее его писательскому авторитету и самомнению, — ведущее место. В первом выпуске альманаха были опубликованы статья «Жезл Аарона (О слове в поэзии)», стихотворный цикл «Из дневника» и четыре главы романа «Котик Летаев». Во втором (и последнем) — стихотворения «Война» и «Родине», статья «Песнь солнценосца» (об одноименной поэме Н. Клюева) и окончание «Котика Летаева».

Публикация «Котика Летаева» была для Белого особенно важна, так как роман был написан еще в Дорнахе и доказывал, что писатель за время отсутствия не только не утратил талант, но развил и усовершенствовал его.

Однако не менее важна была и публикация статьи «Жезл Аарона», написанной в январе — феврале 1917 года. Она претендовала на роль манифеста новой литературной группы и обосновывала новые творческие принципы и самого Белого, и тех писателей, которые на этот момент оказались его единомышленниками-«скифами» (Н. Клюев, С. Есенин и др.).

Антропософскую систему ценностей и антропософский дискурс Белый привносил во все, им сочиненное в это время — вне зависимости от тематики и жанра. Но его антропософские устремления омонимически совпали и с позицией Иванова-Разумника, жаждущего продолжения революции политической и социальной в революции духовной. В вопросе об отражении революции в творчестве современных писателей Белый, можно сказать, на антропософский лад изложил и взгляды Иванова-Разумника, выступавшего против поверхностной актуальности, тенденциозности и политизированности в литературе. Этой теме, в частности, посвящена статья «Поэты и революция», открывающая второй сборник «Скифов».

Истинными выразителями духа времени Иванов-Разумник нарек народных, «скифских» поэтов Н. Клюева, С. Есенина, П. Орешина (их произведения были опубликованы в первом сборнике «Скифов»), а попытки остальных («городских») литераторов откликнуться на недавние события расценил резко негативно:

Подлинность переживаний — вот то малое (и великое), что дало силу голосам народных поэтов в дни революции. И знаменательно, что почти все «городские поэты» так же постыдно провалились на революции, как и на войне. <…> Кто о ней сказал в поэзии подлинное слово, кроме народных поэтов?

И, повторяю — знаменательно, что лишь у них оказалась подлинность поэтических переживаний в дни великой революции. Их устами народ из глубины России откликнулся на «грохот громов». Отчего же были в эту минуту закрыты уста больших наших поэтов, а если и были открыты, то непереносно фальшивили? Не потому ли, что устами этими откликался не великий народ, а мелкодушный мещанин, Обыватель?[394]

Репутацию русской литературы, по мнению Иванова-Разумника, спасли те, кто выдержал паузу в оценке войны: «Два-три русских поэта — подлинных, больших поэта — хранили упорное молчание, тем более красноречивое, чем больше дифирамбов раздавалось вокруг»[395]. Они же, подчеркивал критик, «хранят молчание теперь, во время революции»:

<…> они чувствуют, они знают, что если не могли они воспеть войну за сотни верст от окопов и смерти, то еще труднее, еще непереноснее — быть Тиртеями тыла революции, славить или поносить революцию, будучи лишь безвольными зрителями ея. <…> отрадно знать, что хоть несколько подлинных художников молчат в эти минуты стадного «тылового» поэтического творчества[396].

Мистик-антропософ Белый и сочувствующий левым эсерам Иванов-Разумник рассуждают совершенно в одном ключе: мысли и слова должны созреть, прежде чем вылиться на бумагу. Так, Белый рассуждает в «Жезле Аарона» о воплощении «духовного слова» во «внешнее слово» и о необходимости вырастить «в себе цветок нового Слова». Иванов-Разумник оперирует категорией «подлинности» (переживаний, слов), которой сейчас, по его мнению, обладают прежде всего народные поэты, но которую со временем могут обрести те, кто не спешил угнаться за веяниями времени и за ложно понятой актуальностью:

<…> два-три подлинных больших поэта наших — молчали; их слова — впереди; быть может, еще не скоро, через годы, подлинные переживания их воплотятся в звук и в слово. Так о войне; так и о революции[397].

Или:

И как раз эти художники впоследствии первые будут иметь право говорить и о войне, и о революции. Ибо глубоко переживают и собирают они в своем молчании те чувства, которые тыловые поэты спешно расточают в легковесных словах[398].

Идея молчания, предполагающая неспешное вызревание слова о революционной эпохе, была близка Белому еще и, как кажется, по чисто прагматическим причинам. Привезенный из Дорнаха «Котик Летаев», на первый взгляд, был совершенно вне современной проблематики: затейливое повествование о «дорожденной стране», о горячечных бредах младенца, о первых детских впечатлениях и воспоминаниях почти эпатажно уводило читателя из эпохи революции в 1880‐е годы, в XIX столетие. Однако беловская концепция молчания-вызревания оправдывала появление столь «несовременного» произведения в «скифском» контексте. А использованный Ивановым-Разумником критерий «подлинности» выводил автобиографический роман о событиях тридцатипятилетней давности в ряд больших литературных событий эпохи, придавал ему не мнимую, поверхностную, а подлинную актуальность.

Примечательно в этом плане, что в статье «Испытание в грозе и буре», опубликованной в апреле 1918‐го в первом номере журнала «Наш путь» и посвященной «Скифам» и «Двенадцати» А. А. Блока, Иванов-Разумник включил «Котика Летаева» в короткий перечень тех выдающихся произведений, которые «дал русской литературе год революции»: «<…> он дал нам и стихи Н. Клюева, и поэмы С. Есенина, и еще никем не оцененного изумительного „Котика Летаева“ Андрея Белого, и плач „о погибели земли русской“ А. Ремизова»[399].

В написанном в июне — июле 1917 года эссе «Революция и культура»[400] Белый снова развивает идеи, высказанные им ранее в статье «Жезл Аарона» (проповедь молчания), и снова рассуждает в том же русле, что и Иванов-Разумник. Белый делает экскурс в историю революционных потрясений прошлого и прослеживает аналогии с современностью. В качестве показательного поведения художника-творца берет, например, Р. Вагнера:

<…> он, услышавши пение революционной толпы, взмахом палочки обрывает симфонию и <…> убегает к толпе; говорит; и — спасается бегством из Лейпцига <…>. Но это вовсе не значит, что жизнь революции не отразилась в художнике; нет, глубоко запала она — так глубоко запала в душе, что в момент революции гений Вагнера онемел: то была немота потрясенья; она разразилась позднее огромными взрывами: тетралогией «Нибелунгов», живописаньем сверженья кумиров и торжеством человека над гнетом отживших божеств; отразилась она заклинательным взрывом огней революции, охватившим Вальгаллу. Вагнер — подлинный революционер в своей сфере <…>[401].

Следуя той же логике, Белый обнаруживает, что «печать революции духа сверкает» на Г. Ибсене и что «подлинно революционны» также «и Штирнер, и Ницше, а вовсе не Энгельс, не Маркс»[402].

Не обошел Белый вниманием и опыт первой русской революции:

Я напомню читателю: 1905 год в жизни творчества — что нам подлинно дал? Многообразие бледнейших рассказов о бомбах, расстрелах, жандармах. Но отразился он ярко — поздней; и — отражается ныне <…>[403].

Однако анализ минувших эпох нужен Белому исключительно для того, чтобы перебросить мостик в современность и обосновать будущими достижениями право художника (и прежде всего свое право) не писать о революции, но при этом считаться и современным, и актуальным:

<…> произведенья искусства с сюжетом на тему суть слепки из гипса с живого лица; и таковыми являются вялые славословья поэтов в рифмованных строчках: «свобода», «народа»; но знаю наверное я: в колоссальнейших образах отобразится великая русская революция в ближайшей эпохе с тем большею силой, чем меньше художники слова будут ее профанировать в наши грозные дни[404].

В итоге Белый опять приходит к апологии молчания:

Революцию взять сюжетом почти невозможно в эпоху теченья ее; и невозможно потребовать от поэтов, художников, музыкантов, чтобы они восхваляли ее в дифирамбах и гимнах; этим гимнам, мгновенно написанным и напечатанным завтра на рыхлой газетной бумаге, признаться, не верю; потрясение, радость, восторг погружают нас в немоту; целомудренно я молчу о священных событиях моей внутренней жизни; и потому-то противны мне были недавние вопли поэтов на темы войны; и потому-то все те, кто сейчас изливает поверхность души в очень гладко рифмованных строчках по поводу мирового события, никогда не скажут о нем своего правдивого слова; быть может, о нем скажет слово свое не теперь, а потом главным образом тот, кто молчит. <…> прекрасно молчание творчеств в минуту глаголящей жизни; вмешательство их голосов в ее бурную речь наступает тогда, когда речь будет сказана[405].

Любопытно, что формула «правдивое слово» и эпитет «подлинный», который Белый постоянно использует в эссе «Революция и культура», похоже, прямо соотносятся со статьей «Поэты и революция», где Иванов-Разумник именно «подлинностью» переживаний измеряет и качество литературного произведения, и его революционность.

Со статьей «Жезл Аарона» эссе «Революция и культура» связывает не только тематика и ход рассуждений, но и образность. Мысль об отжившей, умершей культуре Белый развивает через образы камня, коры, каркаса. Мысль о новой — через образы растительного ряда. В «Жезле Аарона» обыгрывается образ «словесного древа», заимствованный у Клюева; в «Революции и культуре» — образы ростка и семени: «<…> революция <…> есть давление силы ростка, разрыванье ростком семенной оболочки»[406].

Пылко отстаивая в 1917‐м право художника не писать о революции, но при этом считаться подлинно революционным, Белый, конечно, не мог предполагать, что за Февральской революцией последует Октябрьская, что будет «левоэсеровский мятеж» и что второй альманах «Скифы» станет последним. Однако придуманная в русле «скифства» поведенческая стратегия художника пригодилась Белому и после Октября при разработке концепции журнала «Записки мечтателей», выпускавшегося С. М. Алянским при издательстве «Алконост».

В статье «Дневник писателя» в первом номере журнала Белый доказывал необходимость обратиться не к социально-политической проблематике современности, а к анализу своих субъективных восприятий, и объявлял, что отныне его главная тема — материал сознания «Я»:

Не занимают меня круги тем обо всем, что не «Я»; и потому-то «Дневник» моих записей, мне рисующих мое положение в мире, отныне мне главная тема; лишь в этом строительстве нового мира остался писателем я <…>. Мировой — «Я»; и да: мировые задания определяют во мне интерес к своей собственной теме; ведь только этою темою восхожу к современности я. <…> Перекрестить в себе две перспективы и в точке пересечения стать — значит стать в Челе Века; подняться до «Я». Это дело есть миссия времени; опыт узнания себя в себе подлинном есть огромное социальное дело эпохи, в которую входим, и потому-то «Дневник», то есть точная запись всего, происходящего в «Я», есть существенный опыт описывания миров неописанных[407].

Ориентация Белого на «запись всего, происходящего в „Я“», безусловно, оправдывала публикацию в журнале «Записок чудака», являвшихся, как и «Котик Летаев», частью эпопеи «Я» («Моя жизнь»). Вместе с тем, заявляя о приоритете субъективных, но подлинных переживаний, Белый, как кажется, продолжал и «скифскую» программу, согласно которой подлинность переживаний важнее поспешного отклика на темы, продиктованные моментом.

В статье «Записки мечтателей», которая открывала журнал и потому по праву могла считаться установочной, Белый, описывая духовную общность писателей, объединившихся вокруг С. М. Алянского, продолжает ту же мысль, что была заявлена им в «скифский» период, обращаясь к древесно-растительной образности, которую использовал в статье «Жезл Аарона» и в эссе «Революция и культура»:

Записки мечтателей — осознание себя рощицей, росшей годами; — разбросанные кучки деревьев и стволы этой рощицы отстоят далеко друг от друга, чтобы выветвить индивидуальные кроны, способные братски обняться и прошуметь песни времени, посылая друг к другу свободно порхающих бабочек: вырастить поросль; мы — рощица; не превращайте в забор нас: заборы не вырастят поросли; местность же, наша страна, ждет от нас тихоструйного облака; не превращайте в заборы нас: если все рощи скрепятся в заборы — изменится климат[408].

Смысл сравнения «коммуны писателей» с рощицей и лесом — исключительно в доказательстве права каждого писать не на заданные темы, а о своих подлинных переживаниях и впечатлениях: «<…> в „Записках мечтателей“ осуществляем лишь принцип: — „Пишите нам то, что хотите; и — как хотите!“»[409]

И наконец, не исключено, что образ мечтателей, появившийся в заглавии журнала на последней стадии его подготовки[410], возник не без влияния «скифа» Иванова-Разумника. Развивая свою любимую идею о мещанине-обывателе, способном погубить духовную революцию, он писал Белому 26 августа 1917 года:

<…> плохо то, что революция гибнет в болоте; и не одна эта революция, внешняя, видимая, а и другая, более глубокая, внутренняя, духовная. Обыватель сожрет мечтателя, — так тому и быть надлежит (Белый — Иванов-Разумник. С. 128).

V. Проект «Алконост»: Андрей Белый — Александр Блок — С. М. Алянский

1. «СКАЖИТЕ, А ПОЧЕМУ „АЛКОНОСТ“…»

СЕМАНТИКА НАЗВАНИЯ

В первые послереволюционные годы Белый особенно активен как писатель. Но если его участие в большинстве печатных органов тех лет было эпизодическим или краткосрочным, то сотрудничество с издательством «Алконост» — постоянным и в этой связи в высшей степени показательным для позиции и стратегии Белого.

Частное издательство С. М. Алянского «Алконост» (1918–1923) стало самым крупным издательским проектом, объединившим в послереволюционной России писателей символистского лагеря. За пять трудных лет своего существования (отсутствие средств, проблемы с бумагой, давление цензуры и др.) оно выпустило 58 книг, в том числе 6 номеров знаменитого альманаха «Записки мечтателей»[411]. На счету «Алконоста» почти весь послереволюционный Блок. «Алконостом» же изданы и знаковые для того времени произведения Белого: цикл философских эссе «На перевале» («Кризис жизни», «Кризис мысли», «Кризис культуры»), поэмы «Христос Воскрес», «Первое свидание», стихотворный сборник «Королевна и рыцари», статьи в «Записках мечтателей», проникнутые публицистическим пафосом «Воспоминания об Александре Александровиче Блоке», «Записки чудака». Шли переговоры о выпуске в «Алконосте» и других произведений Белого: «Глоссолалии», «Путевых заметок» и др.

Деятельность «Алконоста» не раз становилась предметом изучения[412]. Однако целый ряд вопросов (в том числе и связанных с ролью Белого в этом издательском проекте) оставался вне поля зрения исследователей. Это во многом объясняется тем, что главным источником информации о деятельности издательства были и остаются воспоминания основателя и владельца «Алконоста» Самуила Мироновича Алянского (1891–1974). Его «Встречи с Александром Блоком», вышедшие в 1969 году и переизданные в 1972‐м[413], являются, безусловно, замечательным памятником мемуарного жанра, однако при их использовании нельзя не учитывать как специфики времени публикации книги, так и профиля выпустившего ее издательства: оба раза книгу выпускало издательство «Детская литература»[414], ориентированное в основном на советского школьника.

Отсюда и занимательность мемуаров, и их откровенный «блокоцентризм» (ведь в 1960‐е и 1970‐е из авторов «Алконоста» только Блок был у властей на хорошем счету и входил в школьную программу), и очевидные для исследователя минусы: воспоминания, мягко говоря, не перегружены фактами, полны (опять-таки по понятным причинам) умолчаний, туманных намеков и даже, как показано в работе М. М. Глейзера, вопиющих ошибок, объясняемых, похоже, не столько забывчивостью, сколько осторожностью мемуариста[415].

Прежде чем анализировать специфику сотрудничества Белого с «Алконостом», необходимо определить, почему Белый и другие писатели символистского лагеря с готовностью откликнулись на начинание Алянского — то есть рассмотреть, как позиционировал свое издательство Алянский, каким стратегиям следовал.

О возникновении издательства «Алконост» говорится в двух главах мемуаров. Сначала Алянский подробно рассказывает, как вместе с гимназическим товарищем В. В. Васильевым открыл в послереволюционном Петрограде книжную лавку и как успешно пошла торговля книгами писателей-символистов, из которых особым спросом пользовались произведения Блока. В этой связи у молодых предпринимателей возникла идея попросить у самого Блока его старые книги для реализации, если такие остались. Однако уже во время первого визита к поэту Алянский «неожиданно выпалил свое сожаление, что группа символистов распалась», и «безудержно понесся развивать свою идею-импровизацию», над которой, по словам мемуариста, он «до того и не думал»: «Продолжая фантазировать, я заговорил о том, что символистам хорошо бы объединиться вокруг своего журнала, организовать свое издательство»[416]. А через несколько дней Алянский получил от Блока «несколько листочков бумаги, на которых аккуратно были наклеены вырезанные из газеты столбцы набора поэмы „Соловьиный сад“»[417], — для того, чтобы выпустить поэму отдельной «маленькой книжечкой»[418].

«Трудности обступили меня со всех сторон, — вспоминал будущий издатель, настойчиво подчеркивая свою обескураженность и неопытность. — Как назвать издательство? Кому заказать марку? Как оформить первую книгу?» Далее следовал энергичный рассказ о том, как эти и другие трудности были преодолены. О выборе названия говорится очень лаконично: «Название „Алконост“ придумали вместе с Васильевым, художника для марки решили пригласить Юрия Анненкова, нашего товарища по гимназии»[419]. В итоге уже через две недели три тысячи экземпляров поэмы поступили в продажу.

Примечательно, что в устном рассказе Алянского, записанном с его слов И. А. Черновым, об этом же эпизоде говорится несколько иначе: «Встал вопрос о названии издательства, и после долгих <…> размышлений ему дали имя „Алконост“»[420].

То, что это название было придумано «после долгих размышлений», кажется более вероятным, ведь выбор названия для открывающегося предприятия, призванного к тому же объединить весьма искушенных в отношениях с издательствами символистов, — дело крайне ответственное.

К сожалению, Алянский ни слова не написал о том, в каком русле шли «долгие размышления», какие варианты названия предлагались и отметались, почему выбор остановился на «Алконосте» и, наконец, какие мотивы сыграли решающую роль при принятии решения. Напротив, он изо всех сил подчеркивал фактор случайности в цепи событий, приведших к возникновению издательства. Умаляя собственную идеологическую и организационную роль в происходящем, он пытался представить себя наивным простачком и даже невеждой. Это разительно противоречит не только издательской биографии Алянского, но даже тому впечатлению, которое он производил на окружающих, например на Блока. «Алянский <…> человек деятельный, „американец“. Думаю, у нас с ним выйдут дела», — характеризовал его Блок в письме Белому от 5 сентября 1918 года (Белый — Блок. С. 517). Особенно неубедительно образ простачка и невежды выглядит в сцене разговора с Вячеславом Ивановым, касавшегося, в частности, и интересующей нас проблемы названия издательства:

Я объяснил, что я издатель «Соловьиного сада» и что мне хотелось бы получить для издательства стихи или прозу Вячеслава Иванова.

И опять острый взгляд кольнул меня. Он неожиданно спросил:

— Скажите, а почему «Алконост» вы печатаете с мягким знаком?

Что мог я ответить? Шут его знает почему. Я никогда не думал над этим вопросом; вероятно, где-нибудь так было напечатано, пытался я вспомнить. Но я молчал[421].

Вопрос Иванова был обусловлен тем, что на обложке первой книги, выпущенной Алянским («Соловьиный сад» А. А. Блока), название издательства писалось с мягким знаком — «Альконост». Алянский продолжал:

Вячеслав Иванов пришел мне на помощь: он объяснил, что мягкий знак в этом слове употреблять не следует, что слово это имеет такое-то происхождение (а какое — не помню), и рассказал несколько легенд о вещей птице Алконост. С раскрытым ртом я как зачарованный слушал эти интереснейшие легенды[422].

В предваряющем книжную публикацию журнальном варианте воспоминаний[423] Алянский еще более акцентировал свою беспомощность, доводя ситуацию до комизма: «Но я молчал, как школьник, который не выучил урока. А Вячеслав Иванов, как добрый учитель, пришел мне на помощь <…>»[424].

И действительно, если верить мемуаристу, то выходит, что будто он и впрямь не знал ни преломлений образа Алконоста в русской традиции, ни значения слова «Алконост», ни даже написания слова — то есть выбрал название для издательства бессознательно, на основе интуитивно понравившихся ему сладких созвучий.

Все это кажется маловероятным, если даже исходить из самых общих соображений, и уж вовсе неправдоподобным, если учитывать, что с 1908 года Алянский работал в библиотеке знаменитого петербургского коллекционера и библиофила Левкия Ивановича Жевержеева (1881–1942)[425], занимаясь там отнюдь не стиранием пыли с корешков, а научным описанием и составлением картотеки этого собрания[426]. Так что говорить о малокультурности Алянского вряд ли приходится. Что же касается его неграмотности[427] и якобы допущенной им вследствие неграмотности орфографической ошибки в названии издательства, то и здесь не все так просто, как представил в мемуарах Алянский и как вслед за ним нередко повторяют[428].

В действительности допускались и практиковались самые разные варианты написания слова: Алконост, Алконос, Алканост, Алкион, Алькион, Альконост и др. В языке образованного сословия и литературных кругах «Альконост» с «Алконостом» существовали фактически на равных правах. «Альконост», например, фигурирует в путеводителе П. П. Перцова при описании Третьяковской галереи (1925)[429] или в стихотворении Александра Ли (Перфильева) «Воскресение Христово» из сборника «Листопад» (1929):

Ночь окутала мраком околицы,

Но Москва не заснула, а молится, —

Ибо кончился длительный пост:

Птицу Сирина с песней тоскующей

Этой ночью пасхальной ликующей

Белокрылый сменил Альконост[430].

Уже после изъятия мягкого знака из названия издательства[431] многие в кругу Алянского по-прежнему упорно продолжали называть Альконостом и издательство, и издателя. Среди них были и М. И. Цветаева (например, в письме В. В. Рудневу от 5 июля 1934 года[432], а также в «Сводных

тетрадях»[433]), и Б. А. Пильняк (например, в письме М. М. Шкапской от 16 сентября 1921 года[434]), В. Э. Мейерхольд («О, „Альконост!“» — с пафосом обращался он 1 марта 1919 года к Алянскому в юбилейном альбоме[435]).

«Альконостом» называл издательство Алянского и К. И. Чуковский, например, в дневниковой записи за 4 сентября 1919 года: «Третьего дня Блок рассказывал, как он с кем-то в Альконосте запьянствовал, засиделся, и их чуть не заарестовали <…>»[436].

Показательно, что даже Блок, курировавший первые шаги начинающего издателя и бывший в курсе всех его дел, не только не обратил внимания на эту якобы ошибку, допущенную, кстати, при публикации его же книги, но и без смущения воспроизвел ее в дарственной надписи на только что вышедшем «Соловьином саде»: «Самуилу Мироновичу Алянскому с искренним пожеланием успеха издательству „Альконост“. Александр Блок. VII 1918»[437]. В письмах Алянскому придерживался этого написания и Белый[438]. Не отказался он от мягкого знака и в позднем «Ракурсе к дневнику»: «Начало сближения с К<нигоиздательст>вом „Альконост“» (РД. С. 443).

Думается, что речь в данном случае должна идти не об орфографической ошибке Алянского, но о различных способах передачи иноязычных слов, а также — о лингвистических предпочтениях Вячеслава Иванова. Естественно, что в этом вопросе перевесил авторитет Иванова, специалиста по античности и поэта, в сотрудничестве с которым молодой издатель был крайне заинтересован. По совету Иванова мягкий знак из названия издательства убрали, и стало привычное — «Алконост».

Маловероятным кажется и то, что Алянский не предполагал, будто слово «Алконост» «имеет такое-то происхождение», и ничего не слышал про «интереснейшие легенды» об Алконосте. Безусловно, Вячеслав Иванов и в мифологии, и в этимологии был гораздо более сведущ, чем Алянский, а также Блок, Белый или другие авторы «Алконоста». Несомненно, Иванов мог рассказать много такого, что Алянский не знал и что поразило его воображение. Но столь же несомненно, что образ издателя-невежды, нарисованный Алянским в мемуарах, не соответствовал действительности и что название для издательства было выбрано со смыслом, в мемуарах не раскрытым, можно сказать, утаенным. Эту лакуну мы и постараемся заполнить.

* * *

Когда в работах, посвященных «Алконосту», речь заходит о семантике названия, объяснение обычно ограничивается стандартной отсылкой к «Краткой литературной энциклопедии», где в статье об издательстве Алянского сообщается, что Алконост — сказочная птица с человеческим лицом[439], а также (в связи с происхождением образа) указанием на миф об овдовевшей Алкионе, бросившейся с горя в морскую пучину и превращенной сострадательными богами в птицу-зимородка[440].

Очевидно, что допущение, будто начинающие предприниматели назвали новорожденное издательство именем суицидальной вдовы, выглядит абсурдным. Алконост-зимородок тоже мало что проясняет, хотя сюжет, с ним связанный, пользовался на Руси большой популярностью. История про Алкиону, превратившуюся в зимородка[441], была подробно изложена в «Метаморфозах» Овидия[442] и укоренилась в византийской, а потом и в русской культурной традиции благодаря христианской трактовке, данной св. Василием Великим в «Беседах на Шестоднев»:

Есть морская птица — зимородок. Она имеет обычай вить гнездо у самых берегов, кладет яйца на песке и сидит в гнезде среди зимы, когда от частых и сильных ветров море выплескивается на сушу. Но вдруг умолкают ветры, и морская волна не движется, пока в течение семи дней зимородок сидит на яйцах, ибо во столько дней выводит он своих птенцов. Поскольку же им нужна и пища, то великодаровитый Бог дал сему малейшему животному и другие семь дней на возращение птенцов. Это знают все мореплаватели, почему и называют дни сии зимородковыми[443]. Все сие узаконено промышлением Божиим о бессловесных в научение тебе, чтобы ты просил у Него нужного ко спасению. Какие чудеса не совершатся для тебя, созданного по образу Божию, когда Бог для такой малой птицы удерживает великое и страшное море, повелев ему быть тихим среди самой зимы?[444]

Как показано О. В. Беловой, в древнерусской книжности Алкион/Алконост был «одним из популярных персонажей „баснословного зверинца“»:

Сборники содержат два варианта легенды об этой птице, которая выводит птенцов в середине зимы на берегу моря или же вообще сносит яйца свои в глубину вод. Первый вариант легенды восходит к «Шестодневу» Иоанна Экзарха Болгарского (и птица соответственно именуется алкион, как и в «Шестодневе»); второй основан на «Толковой Палее» (и птица зовется алконост)[445].

Алконост изображался птицей, «лишенной каких бы то ни было человеческих черт», «с хохолком на голове, сидящей на поверхности воды», неподалеку от уходящих в глубину ее трех больших желтых яиц[446].

Однако начинающий издатель вряд ли мог даже мечтать о том, что высшие силы ради его «детища» будут «удерживать великое и страшное море» исторической стихии. И вряд ли он, пытаясь объединить маститых писателей-символистов, мог мыслить себя птицей, несущей яйца-книги, а своим еще только потенциальным авторам отводить роль птенцов, которых он будет кормить, холить и лелеять. Забегая вперед, отметим, что уже менее чем через год, когда издательство поставило выпуск книг «на поток» и обрело хорошую репутацию, писатели, печатавшиеся у Алянского, созрели до признания себя птенцами гнезда «алконостова»[447]. Но в период организации издательства подобное позиционирование выглядело бы слишком дерзким и самонадеянным, а, как известно, ни дерзостью, ни самонадеянностью Алянский не отличался.

Конечно, мысленному взору молодых книголюбов С. М. Алянского и В. В. Васильева виделась не вдова, не птица-зимородок с хохолком на голове, а прекрасная птица-дева. И не просто сказочная, как говорится в «Краткой литературной энциклопедии», но та, которая «близь рая пребывает»[448] и чарует людей дивным пением.

2. РАЙСКИЕ ПТИЦЫ

МЕЖДУ НАРОДНОЙ ТРАДИЦИЕЙ, В. М. ВАСНЕЦОВЫМ И АЛЕКСАНДРОМ БЛОКОМ

В русской традиции Алконост — одна из райских птиц, которая — вместе с двумя другими райскими птицами, Сирином и Гамаюном, — стала популярным персонажем в литературе русского модернизма. Дмитрий Мережковский, Константин Бальмонт, Сергей Соловьев, Вячеслав Иванов, Николай Гумилев, Николай Клюев, Сергей Есенин и многие-многие другие обращались к этим образам, символически их осмысляли и переосмысляли.

В использовании образов райских птиц[449] литературой модернизма отчетливо выделяются две тенденции. Одна основывается на древнерусской книжности, народном искусстве и — в наибольшей степени — на лубочной традиции, заложенной на рубеже XVII–XVIII веков старообрядцами[450]. Вторая — на картинах Виктора Васнецова «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали» (1896)[451] и «Гамаюн — птица вещая» (1897)[452].

В народной традиции птицы Сирин и Алконост являются практически двойниками (см. илл. на вкладке). Это видно, в частности, в определениях, которые даются им в словаре В. И. Даля. «Алконост — сказочная райская птица, с человеческим лицом, изображавшаяся на наших лубочных картинах», — поясняется в словарной статье. В статье о Сирине фактически повторяется та же дефиниция и происходит объединение Сирина и Алконоста: «Есть лубочные картины, изображающие райских птиц сирина и алконоста (сирена?), с женскими лицами и грудью»[453]. Надписи на картушах лубочных листов также подчеркивают их сходство: обе птицы райские и певчие. Когда человек слышит пение Алконоста, «ум от него отходит и душа его из тела исходит», а когда пение Сирина — «то себе забывает и, слушая пение, так умирает»[454].

Специалистами отмечаются некоторые различия в иконографии лубочных Сиринов и Алконостов, но они признаются если не несущественными, то сугубо внешними, не влияющими на функцию образа. Так, например, граф А. С. Уваров разъяснял:

Алконост или Алконос — птица, представляется на лубочных картинках полуженщиной, полуптицей, с большими разноцветными перьями и девичьей головой, осененной короной или ореолом, в котором иногда помещена краткая надпись. В руках Алконост держит райские цветы, а на другом экземпляре развернутый сверток с объяснительной надписью. Во всех этих рукописях Алконост называется райской птицей и обыкновенно становится рядом с птицей Сирин, от которой отличается только тем, что у Алконоста постоянно венец на голове, а у Сирина одно только Сияние. Значение их также тождественно, с той лишь разницей, что при описании Алконоста постоянно упоминается, как место его пребывания, река Ефрат[455].

Птице Гамаюн с иконографией повезло значительно меньше, чем Сирину и Алконосту. Она — иранского происхождения, не имеет греческих или славянских корней; ее изображения встречаются крайне редко. Известные же (например, на древнем гербе Смоленска или в «Букваре» Кариона Истомина) разительно не похожи ни на лубочных Сиринов и Алконостов, ни на райских птиц вообще, ни на полуптиц-полудев в особенности. Гамаюн из «Букваря» Кариона Истомина мало общего имеет и с птицей — без крыльев и без ног, но со странным щетинообразным «оперением» (если это можно назвать оперением), он, скорее, подобен летящему ежу или щетке-метле)[456].

Гамаюн в «Букваре» Кариона Истомина (1694)

Гамаюн на старом гербе Смоленска — безногая птица, не летящая, а плотно сидящая, причем не на райском древе, а на грозном пушечном жерле[457]. На гербе из «Титулярника» царя Алексея Михайловича (1672) Гамаюн — явный родственник того существа, которым в «Букваре» Кариона Истомина иллюстрируется буква «Г». В XVIII веке смоленский Гамаюн обрел птичий облик, став просто безногой птицей. И только в XIX веке ноги у него отросли[458].

Герб Смоленска из «Титулярника» царя Алексея Михайловича (1672)

Считается, что птица Гамаюн не изображалась на лубочных картинках. Но вот что странно, о такой народной картинке упоминает П. И. Мельников-Печерский, известный не только как писатель, но и как этнограф и знаток старообрядческого быта. В романе «В лесах» (1871–1874) лубочный Гамаюн (вместе с Сирином и Алконостом) появляется при описании интерьера зажиточного дома «удельного головы Скорнякова»:

Скорняков был не из последних тысячников по Заволжью. <…> Дом у него стоял большой, пятистенный, о двух ярусах, с боковушами и светлицами <…>. В передней горнице стояла русская печь <…>. Возле огромной божницы красного дерева со стеклами, наполненной иконами в золоченых ризах, булавками приколоты были к обоям картины московской работы. Они изображали райских птиц Сирина, Алконаста и Гамаюна, беса, изувешанного тыквами, перед Макарием Египетским, Иоанна Новгородского, едущего на бесе верхом в Иерусалим к заутрене, и бесов, пляшущих с преподобным Исакием[459].

Герб Смоленска (после 1780)

Герб Смоленской губернии (после 1856)

Если доверять писателю-этнографу (и профессиональному «расколоведу»), то хоть и с немалой долей риска, но все же можно предположить, что лубочные картинки «московской работы» с изображением птицы Гамаюн или просто не сохранились, или недостаточно тщательно разыскивались исследователями. Может быть, еще найдутся?

Как бы то ни было, но народные предания и птицу Гамаюн порой признавали райской, живущей вместе с Фениксом на Макарийских островах. Так, в «Поэтических воззрениях славян на природу» А. Н. Афанасьев упоминает о «лубочной карте, известной под заглавием: „Книга, глаголемая Козмография, переведена бысть с римского языка“», которая «представляет круглую равнину земли, омываемую со всех сторон рекою-океаном; на восточной стороне означен „остров Макарийский, первый под самым востоком солнца, близ блаженного рая; потому его тако нарицают, что залетают в сий остров птицы райские Гомаюн и Финикс и благоухание износят чудное… тамо зимы нет“»[460].

Примерно в тех же местах, где пребывает «Божья-то благодать», живет, как «люди сказывают», птица Гамаюн в рассказе И. С. Тургенева «Касьян с Красивой Мечи» (1851) из «Записок охотника». Об этом мечтательно повествует главный герой произведения:

<…> много, что ли, дома-то высидишь? А вот как пойдешь, как пойдешь, — подхватил он, возвысив голос, — и полегчит, право. И солнышко на тебя светит, и богу-то ты видней, и поется-то ладнее. Тут, смотришь, трава какая растет; ну, заметишь — сорвешь. Вода тут бежит, например, ключевая, родник, святая вода; ну, напьешься — заметишь тоже. Птицы поют небесные… А то за Курском пойдут степи, этакие степные места, вот удивленье, вот удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот божия-то благодать! И идут они, люди сказывают, до самых теплых морей, где живет птица Гамаюн сладкогласная, и с дерев лист ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки растут золотые на серебряных ветках, и живет всяк человек в довольстве и справедливости… И вот уж я бы туда пошел…[461]

И непосредственно на Макарийские острова поселяет своего Гамаюна (вместе с Сирином) Константин Бальмонт в стихотворении «Райские птицы» из сборника «Жар-птица» (1907), построенного на славянских аллюзиях:

На Макарийских островах,

Куда не смотрят наши страны,

Куда не входят смерть и страх,

И не доходят великаны, —

На Макарийских островах

Живут без горя человеки,

Там в изумрудных берегах

Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,

Там все в цветеньи вечно-юном,

Там птицы райские живут,

Волшебный Сирин с Гамаюном.

И если слышим мы во сне

Напев, который многолирен,

В тот час в блаженной той стране,

Поет о счастьи светлый Сирин.

И если звоном нежных струн

Ты убаюкан, засыпая,

Так это птица Гамаюн

Поет в безвестном, голубая[462].

Очевидно, что при создании стихотворения Бальмонт опирался на «Поэтические воззрения славян на природу». Пристальное внимание поэта к этому труду зафиксировано его биографами и исследователями. «Эта книга дала мне за <последний> год столько светлых минут, что не знаю, как ее благословлять», — писал он 10 августа 1905 года близкому другу Т. А. Полиевктовой, приславшей ему трехтомник Афанасьева[463]. В письме от 1 февраля 1906 года он возвращается к той же теме и подчеркивает влияние «Поэтических воззрений…» на свое творчество: «Ни Вы не знали, ни я не подозревал, сколько они мне дадут. Они послужат исходной точкой для целой эпохи, новой эпохи в моей жизни. Я ничего не могу читать — только их <…>. У меня возникает в душе целый мир замыслов и литературных планов»[464].

В нарушение народной традиции Бальмонт исключает из своего «обзора» птицу Алконост, традиционно идущую в паре с Сирином, и в нарушение «указания» Афанасьева пренебрегает птицей Феникс; он «поселяет» на Макарийских островах рядом с Сирином птицу Гамаюн… Но важнее, на наш взгляд, то, что различия между Сирином и Гамаюном — вполне в духе народной традиции — оказываются несущественными и с точки зрения функциональности, и с точки зрения психологических характеристик. Да и иконографически они скорее похожи, чем своеобразны: Гамаюн «поет в безвестном», Сирин «поет о счастье», Гамаюн — голубая птица, Сирин — светлая… Обе они — птицы райские и волшебные[465].

Как кажется, из этой традиции опосредованно исходит и «Птица Гамаюн» Любови Столицы (1910). Правда, рай здесь сужается до личного комфортного пространства, в котором можно с упоением предаваться счастью любви, причем откровенно лесбийской. Анатомия у этой «птахи-девушки» вполне васнецовская («А лицом и грудью — дева…»), окрас же — бальмонтовский («Голубое — в перьях — чрево…»). Ну а пение «голубой Гамаюн» настолько обольстительно, причем не только для лирической героини стихотворения, но и для представителей мужского пола («Зазывали всех, кто юн, — Королевичей — В рай наш девичий…»), что невольно напрашивается сравнение с Сиреной, на худой конец — с Сирином:

В рай мой, розовый от света

И от яблонного цвета,

Прилетала раз она

И, пока текла весна,

Пела, милая,

Синекрылая…

Голубое — в перьях — чрево,

А лицом и грудью — дева,

Мягче нет ее хвоста,

Нет улыбчивее рта,

Гуще — волоса,

Слаще — голоса…

От него — играли грозы,

И лазоревые розы

Зацветали по тропам,

И любилось голубям,

И плясала я,

Лада шалая!

А когда брала усталость,

К ней, лукавая, я кралась

И, поймав в тени куста,

Целовала вдруг уста

Еле рдяные,

Пеньем пьяные.

Ах, как мы с тобой смеялись,

Как мы в зелени качались,

Голубая Гамаюн!

Зазывали всех, кто юн, —

Королевичей —

В рай наш девичий…

Птаха-девушка, ты пела,

Улыбая лик свой белый,

Сладкой капая слюной,

Обнимаючись со мной…

Как любила я

Песни милые![466]

Открыто на древнерусскую книжность ориентируется И. Н. Голенищев-Кутузов в эмигрантском стихотворении «Памяти Е. В. Аничкова» (1937), посвященном знатоку фольклора и язычества. Правда, Сирин с Алконостом манят не на Макарийские острова, не в светлую даль будущего; они поют о мире ушедшем и из мира ушедшего, погребенного «под слоем мертвой пыли», оживляя и воскрешая его:

Вот книги старые под слоем мертвой пыли.

Не славит их народная молва.

Сперва не поняли, а после позабыли

Их мудрые и вещие слова.

Через столетия звучит их голос снова,

И прошлого приподнялся покров.

Иносказания тончайшая основа

Цветами заткана земных лугов.

Там пенье Сирина и песни Алконоста,

Там хоровод идей и дум былых,

Там мертвецы вселенского погоста

Являются, как встарь, среди живых.

Из старых книг, из тайников былого

Ты новое откроешь миру слово[467].

* * *

Приведем еще ряд примеров освоения народной традиции в русской поэзии XX века, ограничившись минимальными к ним пояснениями.

На ту же традицию, что и Бальмонт, ориентируется близкий по поэтике и мировосприятию к символистам мистик и визионер Даниил Андреев, для которого Сирин, Алконост, Гамаюн — благие существа духовного мира, населяющие и оберегающие «Небесную Россию» и «Небесный Кремль».

Те же, кто были гениями и вестниками на Земле, продолжают после искуплений, просветлений и трансформ свое творчество здесь, в затомисах. Возрастает блаженство самих гамаюнов и сиринов, когда они видят те эпопеи, которые творят там великие души, прошедшие в последний раз по земле в обликах Державина и Пушкина, Лермонтова и Гоголя, Толстого и Достоевского, Рублева и Сурикова, Глинки и Мусоргского, Казакова и Баженова. Светящиеся волны невообразимых звучаний взмывают местами как бы из сердца небесных гор: они водворяют душу в состояние такой духовной отрады, от какого разорвалось бы земное сердце, и, поднимаясь и меняясь, подобно славословящим облакам, опускаются в любви и тишайшей радости, —

пишет он в «Розе Мира»[468].

В космогонии Даниила Андреева райские птицы являются инвариантами Ангелов, Архангелов и Начал христианской ангелологии:

Сакуала Ангелов Высшего Круга венчается миром Начал, творящих материальность затомисов, и Архангелами — теми самыми, кем становятся после трансформы сирины, алконосты и гамаюны Рая, Эдема, Монсальвата, Жюнфлейи и Святой России — всех затомисов христианских метакультур. Они творят материальность миров «Высокого долженствования»[469].

Некоторая, мягко говоря, нетрадиционность подобного построения ангельской иерархии, первой ступенью которой оказываются райские птицы, заставляет Даниила Андреева сделать оговорку:

Знаю, что излагаемое совершенство не совпадает с традициями христианской ангелологии, несмотря на общность названий. Мне жаль, что это так. Но я пишу не от себя и не могу вносить изменений до тех пор, пока на это не укажет единственный Голос, которому я доверяю полностью[470].

Однако в контексте интересующей нас темы особенно важным кажется то, что духовидец Даниил Андреев указывает не мистические источники своего вдохновения («единственный Голос»), а вполне реальные — народные легенды, позволившие увидеть в райских птицах «будущих ангелов»:

В затомисах, кроме синклитов, обитают еще и другие существа: будущие ангелы. Это чудеснейшие творения Божии, и если мы вспомним сиринов и алконостов наших легенд, мы приблизимся к представлению о тех, чье присутствие украшает жизнь в затомисах Византии и России: к представлению о существах, предопределенных стать потом «солнечными архангелами». В других затомисах обитают иные существа, не менее прекрасные[471].

В русле своей космогонии и под влиянием устных и книжных источников Даниил Андреев вводит образы райских птиц в «поэтический ансамбль» «Русские боги», в главу первую «Святые камни» (раздел II. «У стен Кремля»):

Великих дедов возблагодарим,

Помянем миром души славных зодчих:

Они вложили в свой Последний Рим

Всю чистоту и свет преданий отчих.

Но мы ли свет грядущий предварим?

Он загорится в новых средоточьях,

И станет тусклым в радуге его

Вот это каменное естество.

Всепонимающ, ласков, ясен, мирен,

Блаженный город вознесется тут

Без крепостей, застенков и кумирен,

И новым цветом камни прорастут.

И Алконост, и Гамаюн, и Сирин —

Все духи рая дивно запоют,

И сквозь реченья новой литургии

Услышит каждый хоры их благие.

Кто смеет лгать, что Кремль наш завершен

Зубцами башен, сырью глыб острожных?

Здесь каждый купол — золотой бутон

Цветов немыслимых и невозможных.

Здесь тайный луч от древности зажжен —

Теперь, как меч, он дремлет в тяжких ножнах,

Еще сердец ничьих не озаря:

Он часа ждет — он ждет богатыря.

Сновидец! Кремль! О, нет: не в шумном бое,

Не в шквалах войн и всенародных смут

Последний смысл, загаданный тобою,

И твой далекий, милосердный суд.

Я вижу — там, за дымкой вековою —

Как озаренный изнутри сосуд,

Насквозь просвеченный духовной славой,

Святынь грядущих пояс златоглавый.

Не может разум в плотные слова

Завеществить твой замысел всемирный,

Но кровь поет, кружится голова,

Когда чуть слышный голос твой стихирный

Из недр безмолвия едва-едва

Течет к душе благоговейно-мирной.

Твой крест тяжел, святая мысль горька —

Чем озаришь грядущие века?

Улыбкой камня, скорбною и вещей,

В урочный час ты отвечаешь мне,

Когда от битв весь прах земной трепещет

И дух народа мечется в огне.

Взор Ангела над тихим камнем блещет,

Небесный Кремль ты видишь в чутком сне…

Кого ты обнял на восходе жизни —

Не усомнится в Боге и в отчизне[472].

Если Бальмонт, опираясь на легенды и книжные источники, ориентируется на славянскую древность, описывает славянский рай, то Даниил Андреев встраивает народные верования в специфически им трактуемую христианскую космогонию. При этом любопытно, что Бальмонт «отсылает» «Сирина с Гамаюном» на Макарийские острова, находящиеся далеко-далеко, за гранью земной топографии, там, «куда не смотрят наши страны». Даниил Андреев же привязывает райских птиц и даже «рощи праведного острова», где райские птицы обитают, к России, пусть и небесной, и более того — к Москве. В главе четвертой «Миры просветления» (раздел XII «Святая Россия») Сирины, Алконосты и Гамаюны поют свои праздничные песни в «Кремле Небес»:

<…>

Нет ни трона, ни града там;

Но в верховных селениях

Святорусский блистает Синклит:

По играющим радугам

От свершенья к свершению

Он взошел, он растет, он творит.

О, содружество праведных!

О, сотворчество истинных!

О, сердца, неподвластные Злу!

Сладко ль слушать вам праздничных

Алконостов и сиринов,

Гамаюнов восторг и хвалу?

<…>

Кремль Небес! — Разорвалось бы

Сердце наше кровавое.

Если б внутренний слух уловил

Не моленья, не жалобы —

Хор, бушующий славою

В час явленья им ангельских сил[473].

А в разделе «Василий Блаженный» (третий раздел первой главы) утверждается, что увидеть «крылья Гамаюновы» и услышать «пенье Алконостово» можно и в самом центре Москвы, на Красной площади, при созерцании чуда зодчества, храма Покрова Божией Матери:

И, как отблеск вечно юного,

Золотого утра мира,

Видишь крылья Гамаюновы,

Чуешь трель свирели, — чью?

Слышишь пенье Алконостово

И смеющиеся клиры

В рощах праведного острова,

У Отца светил, в раю[474].

Москва как место присутствия райской птицы Сирин фигурирует и в пространном стихотворении Сергея Соловьева «Москва», входящем в цикл «Шесть городов», посвященный русской истории (1906–1909). Вполне в духе традиций московского младосимволизма Соловьев рассматривает старую столицу как религиозный центр, центр исторический и мифологический. Стихотворение насыщено историческими реалиями и символами, призванными утвердить представление о Москве как о «Третьем Риме» и «Граде обетованном» и вместе с тем показать уютность старомосковского мира, его хрупкость и обреченность:

Не замолкнут о тебе витии,

Лиры о тебе не замолчат,

Озлащенный солнцем Византии,

Третий Рим, обетованный град.

Не в тебе ль начало царской славы,

Благочестьем осиявший мир,

Семихолмный и золотоглавый,

Полный благовеста и стихир.

Нега флорентийского искусства

Праведным велением царей

Здесь цвела. Молитвы Златоуста

Возносились к небу с алтарей.

В греческих законах Иоанны

Изощрясь, творили хитрый суд,

Здесь Феодор, крин благоуханный,

Был молитвы избранный сосуд.

В фимиаме расцветали фрески

По стенам. В кадилах золотых

Ладан голубел. Сияли в блеске

Раки чудотворные святых.

Жены, девы, чистые, как крины,

Веры возвращали семена

И Анастасии, и Ирины

Памятны честные имена[475].

В ряд исторических и религиозных символов ставит Соловьев и Сирина. Его изображение московская царевна старательно вышивает на плате.

Звон к вечерне. Вечер. Поздно.

Розовеют гребни льда,

И горит зарей морозной

Обагренная слюда.

«То-то князю буду рада,

То-то крепко обойму!»

Красная зажглась лампада

В потемневшем терему.

Вечер скучен, вечер долог.

Перстенек надевши злат,

Слушая знакомый пролог,

Алый вышивает плат.

Должен к празднику Успенья

Он поспеть. На плате том

Самоцветные каменья

Блещут в поле золотом.

Труд благочестив и мирен.

Посреди алмазных звезд.

Вышит лучезарный сирин,

Алой земляники гроздь.

И до ночи ежедневно,

Лишь зардеют купола,

Шьет Московская царевна,

Круглолица и бела.

Вскинет очи, и, блистая,

Засинеют небеса.

Блещет золотом крутая

Умащенная коса.

Вырастил отец родимый

Всем на загляденье дочь:

Под жемчужной диадимой

Брови черные, как ночь.

Зреет ягодка-царевна

Для молитв и сладких нег.

Чу! метель завыла гневно,

За окном синеет снег.

Но повеял с Финского залива

Дикий ветр. Царьградова сестра

Выронила скипетр боязливо,

Услыхав железный шаг Петра[476].

Примечательно, что Сергей Соловьев в качестве источника своей образности берет народную вышивку, в которой вышитый красными нитками Сирин встречался весьма часто. Соловьев мог быть, конечно, сам знаком с подобными образцами русской вышивки. Однако на идею создать именно такой образ-символ его могли натолкнуть и публикации коллекционера К. Д. Далматова, собиравшего образцы вышивки разных губерний (Московской, Новгородской, Тверской и др.). Далматов активно пропагандировал искусство старинной русской вышивки, выставлял коллекцию и издавал материалы своего собрания. Его альбом «Великорусские узоры из коллекции К. Далматова», вышедший в 1889 году, мгновенно приобрел популярность, прославил имя коллекционера, вызвал широкий интерес в обществе к этому искусству (см. илл. на вкладке)[477].

Вячеслав Иванов в стихотворении «Химеры» из сборника «Cor Ardens» (1911), казалось бы, отходит от русской народной традиции. Ему как филологу-классику интереснее обыграть происхождение образа птицы Сирин, связав его с древнегреческой Сиреной. Однако Иванов, так же, как и Сергей Соловьев, окрашивает своих Сиринов в алый цвет. Не исключено, что косвенным образом влияние на окраску Сиринов оказало народное творчество: русская вышивка (как и у Соловьева) или росписи на прялках, поставцах и др. предметах быта:

Над сумраком пурпурных див

Медяные вздыбились клочья

Горящих, дымящихся грив.

Калится коралловый риф

В смарагдных водах средоточья

Вечерних отсветных чудес.

Надвинулся пурпурный лес,

Взвихрив огнедымные клочья,

К смарагдным лагунам небес.

И копья живой бирюзы

Дрожат меж волокон отсталых,

В руне меднокосмой грозы.

И крылья сквозят стрекозы

В лазурности просветов талых…

Свой выпили день небеса!

Свой выпили диск небеса!

И скликала Сиринов алых

Смарагдных лагун полоса.

И с рифа смарагдных лагун

Не зов ли Сирены певучей

Сливается с рокотом струн?

И в хаосе пурпурных рун

Не трубы ли меди ревучей?..

О, музыка марев и сна!

Безмолвье вокруг, — и странна

Под заревом жарких созвучий

Холодных полей тишина…[478]

Примеры можно было бы умножать, но и приведенных достаточно для напрашивающихся выводов. Благодаря лубочным картинкам, предметам народного быта, книжным источникам, легендам и преданиям птицы Сирин, Алконост, Гамаюн укрепились в русском культурном сознании и с конца XIX века прочно вошли в литературу. Отличительной особенностью народной (бытовой, духовной, лубочной) традиции изображения райских птиц является их функциональное тождество: все они — райские, дивно поющие, мало чем друг от друга отличающиеся и потому взаимозаменяемые.

* * *

Своей картиной «Гамаюн — птица вещая» (1897) В. М. Васнецов совершил настоящую революцию, не только дав птице Гамаюн облик красавицы полудевы — полуптицы, но и утвердив за ней эпитет «вещая» (см. илл. на вкладке).

Годом раньше, в 1896‐м, Васнецов написал другую знаменитую и не менее семантически-революционную картину — «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали» (см. илл. на вкладке). Вроде бы следуя лубочному канону (Сирин и Алконост часто изображались вместе, на одном листе), он, с одной стороны, пренебрег главным отличием лубочной иконографии: ни у одной из васнецовских птиц-дев нет рук, и вследствие этого ни одна из них не держит ни свитка с текстом, ни букета цветов. Таким образом, художник еще более усилил их сходство — анатомическое. С другой же стороны (и это главное), Васнецов вопреки лубочной практике ввел дифференциацию райских птиц по цвету (одна белая, другая черная), а также (что еще важнее) — по эмоциональному тону и функции (одна веселая, другая мрачная; одна выражает радость, другая — печаль).

Обе картины демонстрировались на персональной выставке В. М. Васнецова, открывшейся 4 февраля 1889 года в Петербурге, в Академии художеств, и были отнесены к числу безусловных шедевров[479].

«С чувством величайшей радости можно отметить, что талант Васнецова ослепительно-яркий блестит в самых последних его картинах — оригинальнейших „Сказочных птицах“. Картины эти всем нравятся <…>», — отмечал А. Ростиславов в журнале «Театр и искусство»[480]. Того же мнения придерживался П. Ге в журнале «Жизнь»:

К числу декораций следует отнести и две большие картины «Сирин и Алконост», птиц радости и печали, и «Гамаюн», вещую птицу. Птицы эти с шеями и головами женщин, с пестрыми и яркими перьями сидят на сказочных деревах, и плачут, и смеются, и готовы прорицать. Написаны они ярко и эффектно[481].

Картины подробно характеризовались и, можно сказать, воспевались:

Дрожит золотой воздух волшебного сада. Странными арками переплетаются ветви невиданных дерев. Песнь радости ярко, призывно гремит из листвы; жалобным горько-протяжным звуком вторит ей песнь печали. И согласно сливаются они в невыразимую, полную чар музыку, и замирает человек, услышав в ней голос своей переменчивой жизни… То поют чудные создания, птицы-женщины. Раскинула крылатые объятия вечно радостная птица Сирин; цветно, нарядно ее платьице-перо; песнь забвения и ликованья несется из открытых уст. Темным пером одета птица Алконост; в безысходной муке прячет она прелестное лицо под крылышко; горючая, тяжелая слеза повисла на длинной реснице («Сирин и Алконост»). <…> Рядом с «Сирином и Алконостом» необходимо поместить птицу вещую, «Гамаюна». <…> вещее спокойствие и строгость лица дивной птицы производит глубокое впечатление. Бесконечная воздушная перспектива открывается кругом и удивительно гармонирует с чувством всезнания, вложенным в сказочный облик «Гамаюна», —

писал в «Живописном обозрении» П. Конради[482]. Ему вторил С. Маковский в «Мире Божием»:

Особенно хороша птица печали по мощи производимого впечатления, по символичности образа. У нее женская темнокудрая голова, покрытая кокошником, на птичьем туловище; вместо рук — черные косматые крылья с зеленоватым отливом, и лапы с когтями. Ее мертвенно-бледное, заплаканное лицо и манит нас, и отталкивает своею болезненною красотою, и каким чудесным дополнением к нему кажутся эти мрачные крылья и когтистые лапы! Да, перед нами «птица печали», неутешная, страстная, жестокая песня! Мифический образ «Птицы радости» менее удачен. Выражение ея лица — не естественное и в сущности далеко не веселое. В ея улыбке тоже что-то напряженное, больное. Не сделал ли так художник намеренно? Ведь и в самых веселых звуках нашей народной песни всегда таится грусть. <…> Что касается «Гамаюна», или птицы вещей, то она составляет очень неожиданное и странное впечатление. Это уже образ чисто индивидуальный с ног до головы, образ, не поддающийся анализу, загадка…[483]

А также А. Ростиславов в уже цитировавшейся статье в журнале «Театр и искусство»:

Какой поразительный трагизм настроения в вещей фигуре «Гамаюна» с проникновенно смотрящими глазами, которым ясна и страшна тайна будущего, с вздымающимися космами волос, в взбудораженными ветром перьями, на фоне зловещего розовато-багрового неба и отражающей его воды!.. Как олицетворено здесь то настроение смутной тревоги, смутного предчувствия и вечного страха будущего, какое иногда навевает природа!.. Сколько ликования, торжества, упоения радостью в светлой красивой фигуре Сирина с распростертыми вперед, как бы готовыми обнять, крыльями, с запрокинутой назад головой с красивым жизнерадостным лицом и сколько безысходного горя и тоски в желтом изможденном лице и мрачных глазах поникшей на крыло черной фигуры Альконоста! А как все это восхитительно красиво и интересно выражено, какие чудные детали! Гармоничность и прелесть общего тона, несмотря на кажущуюся пестроту в «Гамаюне», прекрасный и гармоничный, если можно так выразиться, контраст двух других фигур, так удачно взятое по пропорциям и столь красивое соединение женского торса с телом птицы, восхитительное и нарядное оперение Сирина и Гамаюна, условна и оригинальна ветка, на которой сидит Гамаюн, и райское древо в другой картине на красивом фоне розовато-багрового неба[484].

Любопытно, что на связь васнецовских птиц-дев с лубочной традицией внимания практически не обращалось[485]. Для современников — это сказочные птицы, хотя сказок с такими сюжетами нет: «Вообще, можно сказать, что русская сказка, нашедшая давным-давно своих поэтов, нашла, наконец, в лице Васнецова своего художника»[486].

Главное же достоинство фантастических образов Васнецова, как следует из отзывов, — их жизнеподобие, анатомическое и психологическое, парадоксальным образом заставляющее поверить в то, что Сирин, Алконост и Гамаюн именно таковы, какими их запечатлел художник:

Изумительно яркий, свежий колорит картины, старательная, почти педантичная выписка деталей порождают в зрителе странную уверенность в реальности волшебных птиц: смотришь на них, и хочется вспомнить, где их видел. Только центавры Беклина могут сравниться с ними — в смысле реальности, разумеется, ибо все остальное совершенно на другой лад, на сказочный, —

удивлялся Конради[487].

О том же эффекте «жизненности» и «человечности» подробно писал Ростиславов:

<…> многие ли дают себе отчет, да и легко ли его дать, в чем именно, помимо удивительной оригинальности, заключается очаровательная прелесть этих странных фигур. Что, казалось бы, может быть красивого и интересного в довольно нелепом соединении женской головы с телом птицы, в этих совершенно чуждых нашим интересам забытых, апокрифических фигурах, из которых большинству публики приходилось кое-что слышать и читать разве только о «Сирине»? Чарует и приковывает удивительная жизненность этих фигур в ореоле оригинальной красоты и фантастической поэзии. Задаваясь сюжетами сказочными, фантастическими, мифологическими, Васнецов дает нам не холодные, надуманные аллегории, а силой своего таланта, поразительного проникновения заставляет нас верить в возможность, реальность самого фантастического, он не придумывает, а как бы воспроизводит эти странные существа, заставляет верить, что они не могли бы быть иными и в иной обстановке. Но глубокий интерес не исчерпывается, так сказать, их историчностью: художник придал им что-то удивительно человечное, близкое нам и глубоко для нас интересное, в них наше горе, наша радость, наше смутное предвидение и страх будущего. <…> Какое поразительно удачное и гармоничное соединение фантастической условности с яркой жизненностью, реализмом, какая прелесть, красота, поэзия, и в каждой детали сказывается дивный талант, дивная фантазия художника. Талант этого художника так велик, фантазия его так гибка, так богата его личность и широка его душа, что ему одинаково доступны и фантастичность, и реальная обыденность, и высший трагизм, глубина и нежность чувства и милый наивный, добродушный юмор[488].

В общем, и публика, и критика приняли картины, увидев в них и свое национальное прошлое, и актуальное настоящее. Вышедший в 1900 году альбом с избранными репродукциями работ Васнецова (всего было 15 листов, среди них обе картины с птицами-девами[489]) способствовал их популярности. И конечно, прежде всего росту известности, можно сказать, узнаваемости этих работ Васнецова способствовало то, что они стали широко распространяться на почтовых открытках Общины Святой Евгении, Всемирного почтового союза и т. п.[490] В итоге образы райских птиц в трактовке Васнецова так же глубоко вошли в народное сознание, как и образы лубочные (тоже распространявшиеся на почтовых открытках).

Предложенный художником способ дифференциации райских птиц (радость, печаль, пророческий дар) был не только быстро усвоен культурой, но и повлиял (ретроспективно) на восприятие памятников народного творчества, созданных задолго до появления картин Васнецова или с ними никак не связанных.

Так, например, известный знаток деревянной домовой резьбы М. П. Званцев отмечает как безусловный факт, что «львы, русалки, сирины были самыми популярными магическими персонажами в глухой резьбе». Но как только он подходит к анализу конкретных изображений райских птиц, то начинает учитывать дифференциацию птиц по выражению лица, восходящую к Васнецову, и по ходу рассказа… переименовывает некоторых Сиринов в Алконостов:

<…> в птице Сирин из собрания Государственного Исторического музея (а возможно, и не в птице Сирин, а в птице Алконост) трагический образ создан резчиком совершенно сознательно: нахмуренные брови, напряженные, с ярко выделенными веками глаза, раздувающиеся ноздри, прямой, крепко сжатый рот, аскетический овал худого лица с выдающимися скулами — все это сделано нарочито[491].

При дальнейшем анализе этого орнамента и сопоставлении его с другими изображениями искусствовед, уже не сомневаясь, называет Сирина с грустным лицом Алконостом:

<…> авторству того же резчика следует приписать неоднократно воспроизводившуюся в книгах русалку из деревни Сицкое Балахнинского района. Она совершенно близка к птице Алконост из Государственного Исторического музея, и не только по формальным признакам, но главным образом по совершенно идентичному, трагическому лицу[492].

Не только у М. П. Званцева, но и, как отмечено автором книги о русском рисованном лубке Е. И. Иткиной, у некоторых других «исследователей, а также в обыденном сознании сложилось довольно устойчивое представление, что в народном искусстве Сирин — птица радости, а Алконост — птица печали». Иткина подчеркивает:

Это противопоставление неверно, оно не опирается на реальную символику этих образов. Анализ литературных источников, где фигурируют птицедевы, а также многочисленных памятников народного искусства (росписи по дереву, изразцов, вышивок) свидетельствует, что нигде Алконост не трактуется как птица печали. Вероятно, это противопоставление имеет своим истоком картину В. М. Васнецова «Сирин и Алконост. Песня радости и печали» (1896), на которой художник изобразил двух птиц: одну — черную, другую — светлую, одну — радостную, другую — печальную. Более ранних образцов противопоставления символики Сирина и Алконоста нам не встречалось, и, следовательно, можно считать, что оно пошло не от народного, а от профессионального искусства, которое в своем обращении к русской старине использовало образцы народного искусства, не всегда достаточно верно понимая их содержание[493].

Нельзя не солидаризоваться с этим, однако васнецовская «орнитология» породила, как кажется, целое направление в интерпретации образов райских птиц, наиболее ярким и влиятельным представителем которого стал Александр Блок — автор стихотворений «Гамаюн, птица вещая (Картина В. Васнецова)» и «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали». Оба произведения были написаны в феврале 1899‐го (первое — 23 февраля, второе — 23–25 февраля), непосредственно после знакомства поэта с выставкой художника, проходившей в залах Академии художеств. В заголовках и подзаголовках даются отсылки к работам Васнецова, поразившим Блока и вдохновившим его на создание этих стихотворений.

Однако были и другие последователи васнецовской неомифологии, так же использовавшие предложенную художником дифференциацию райских птиц, хотя иногда не столь полно, не столь явно и не столь талантливо, как Блок. Они-то нас прежде всего сейчас и интересуют. Но начнем все же с Блока, который мгновенно отреагировал на предложенную Васнецовым парадигму, развил и закрепил ее в поэтическом творчестве.

В стихотворении «Гамаюн, птица вещая» Блок детально описал созданный Васнецовым пейзаж (водная гладь, сливающаяся в далекой перспективе с небом и окрашенная, как и небо, лучами уже закатившегося солнца) и позу птицы-девы («Не в силах крыл поднять смятенных…»). Он также разъяснил суть одной из связанных с птицей Гамаюн легенд: если она падает с небес на землю и не может взлететь, значит, быть большой беде. Собственно, в этом вещий дар птицы Гамаюн и заключается.

Анализируя генезис образа птицы Гамаюн и механизм, с помощью которого вещая птица пророчествует, Ю. Л. Воротников, например, указывает, «что пишет об этом „Книга Естествословная“»: «<…> а егдаже падет на землю, тогда падением своим провозвещает смерть царей или королей, или коего князя самодержавна»[494].

Трудно сказать, непосредственно из указанного Воротниковым или из иного источника черпал молодой Блок (а до него — Васнецов) сведения о вещей птице Гамаюн, но очевидно, что поэт вслед за художником именно так понимал суть ее пророческого дара и способ передавать предвидение:

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет,

Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..[495]

Не менее важным, чем точность в описании картины Васнецова, в стихотворении Блока кажется то, что поэт интерпретировал пророчества птицы Гамаюн не в сказочном, а в историческом и социально-политическом ключе.

Стихотворение «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали» построено по тому же принципу, что и стихотворение «Гамаюн, птица вещая». Блок дает детальные словесные портреты изображенных на картине Васнецова птиц-дев (цвет крыльев, выражения лиц), озвучивает их пение, оживляет позы предполагаемым действием:

Густых кудрей откинув волны,

Закинув голову назад,

Бросает Сирин счастья полный,

Блаженств нездешних полный взгляд.

И, затаив в груди дыханье,

Перистый стан лучам открыв,

Вдыхает всё благоуханье,

Весны неведомой прилив…

И нега мощного усилья

Слезой туманит блеск очей…

Вот, вот, сейчас распустит крылья

И улетит в снопах лучей!

Другая — вся печалью мощной

Истощена, изнурена…

Тоской вседневной и всенощной

Вся грудь высокая полна…

Напев звучит глубоким стоном,

В груди рыданье залегло,

И над ее ветвистым троном

Нависло черное крыло…

Вдали — багровые зарницы,

Небес померкла бирюза…

И с окровавленной ресницы

Катится тяжкая слеза…[496]

Оба стихотворения Блока оказали огромное, может быть и не менее важное, чем васнецовские картины, влияние на последующее восприятие образов Сирина, Алконоста, Гамаюна. Однако следует учитывать, что стихотворение Блока «Гамаюн, птица вещая» впервые было напечатано только в 1908 году в газете «Киевские вести» и лишь в 1911‐м вошло в «Собрание стихотворений», выпущенное издательством «Мусагет»[497]. Стихотворение «Сирин и Алконост» увидело свет еще на десять лет позже, в 1919 году, в журнале «Записки мечтателей», выпускавшемся издательством «Алконост». Картины Васнецова были к тому времени общеизвестны. Поэтому вполне естественно, что противоположная лубочной васнецовская традиция интерпретации образов Сирина, Алконоста, Гамаюна сформировалась еще до публикации блоковских стихотворений и/или независимо от них.

В качестве показательного примера приведем стихотворение Александра Перфильева «Воскресение Христово», написанное в 1920‐х:

Ночь простые холсты небеленые,

В ясноглазый апрель засиненные,

Заслонив облаков острова,

Распахнула над старицей древнею,

И, с уделов доныне жива,

Носит древнее имя — Москва.

Шли над ней за столетьем столетия,

Благоденствия и лихолетия —

Крест Господень и вражий топор, —

Но, спокойная и величавая,

Все стерпела Москва златоглавая,

И последний тяжелый позор

Осиянное Имя не стер.

Ночь окутала мраком околицы,

Но Москва не заснула, а молится, —

Ибо кончился длительный пост:

Птицу Сирина с песней тоскующей

Этой ночью пасхальной ликующей

Белокрылый сменил Альконост.

Ночь уже побледнела весенняя,

Но не смолкли в церквах песнопения

В этот радостный Праздник Христов,

И торжественной медью расплавленной,

Как напутствие Крестных Ходов,

Льется звон «сорока сороков».

А вверху над Кремлем белокаменным,

Заревым поглощаемы пламенем,

Растворяясь в туманной дали,

Под тяжелою ношей согбенные,

Крестным ходом идут убиенные,

Что в бесчестие Русской Земли

Честной смертью на плахе легли.

Имена их Ты, Господи, ведаешь,

Но Восток, в огневых облаках,

Провожаемый ясными звонами,

Над полями, лесами и склонами,

С плащаницей Руси на руках?[498]

Стихотворение интересно тем, что в нем отчетливо видна отсылка к картине Васнецова, изображающей птиц радости и печали, но трактуется работа Васнецова противоположно тому, как понимает ее Блок. Птицей печали оказывается Сирин, а птицей радости — Алконост:

Ночь окутала мраком околицы,

Но Москва не заснула, а молится, —

Ибо кончился длительный пост:

Птицу Сирина с песней тоскующей

Этой ночью пасхальной ликующей

Белокрылый сменил Альконост.

Справедливости ради нужно отметить, что картина Васнецова такое альтернативное прочтение допускает. Если соотносить подпись под картиной — «Сирин и Алконост» — с изображением, то Сирином окажется черная тоскующая птица-дева слева, а Алконостом — восторженно распахнувшая белые крылья птица-дева справа. В пользу такой трактовки может говорить и то, что черная, мрачная птица-дева более похожа на Сирену, прародительницу нашего Сирина. Здесь можно в качестве хоть и рискованной, но аналогии указать и на изображения Сирен на античных вазах[499] и других артефактах, но — главное — на картину прерафаэлита Джона Уильяма Уотерхауса «Улисс и Сирены» (1891)[500]. Черная птица-дева Васнецова кажется буквально списанной с Сирен Уотерхауса (цвет оперения, наклон головы, выражение лица, отсутствие рук; см. илл. на вкладке).

Однако если первичным считать текст — заголовок «Сирин и Алконост» и поясняющий его подзаголовок «Песнь радости и печали», — то птицей радости окажется Сирин. Ну а птица радости непременно должна быть белой, а не траурно-черной. Блок следовал логике текста, посчитав, что Сирин — это птица радости, то есть белая птица справа, а Алконост, черная птица печали, — слева; А. М. Перфильев — логике изображения, сочтя, что подпись «Сирин» под изображением черной птицы указывает на то, что черная птица печали и есть Сирин, а подпись под изображением белой птицы — что белая птица радости и есть Алконост[501].

В этом плане самый «безопасный» выход нашел И. Е. Репин. С восторгом отзываясь о выставке Васнецова, он в письме А. С. Суворину от 7 февраля 1899 года, видимо, чтобы не путаться в тонких различиях между Сирином и Алконостом, обеих птиц-дев именовал Сиринами: «На выставке Васнецова Вы получите громадное наслаждение. <…> какие Сирины! Какой Гамаюн!»[502]

Гамаюн. Художественный журнал. СПб., 1906. № 1

* * *

Под влиянием Васнецова, как кажется, сначала был адаптирован культурой и переосмыслен образ птицы Гамаюн, имевший меньше прототипов и конкурентов в лубочном и народном творчестве, чем Сирин и Алконост, а потому более открытый новым трактовкам. Он, в частности, оказался востребован в журналах эпохи Первой русской революции.

Так, в 1906 году в Петербурге вышел первый (и единственный) номер «художественного журнала» «Гамаюн» с изысканной птицей-девой на обложке, выполненной в модернистском, даже в «мирискусническом» ключе.

Художник[503] постарался максимально дистанцироваться от Васнецова и создать самостоятельное произведение, отказавшись, в первую очередь, от стиля «à la russe». Поворот тела и головы, направление взгляда этой птицы Гамаюн — вся композиция обложки зеркально противоположна композиции картины Васнецова. Отличен тип женской красоты, пейзажный фон и пр. Главное же — изменено выражение лица: вместо отчаяния — надежда, птица-дева устремлена вперед, видимо, в светлое будущее. Крылья у нее отнюдь не «смятенные», а будто расправляются, чтобы взлететь и присоединиться к приближающейся из‐за горизонта стае. Однако прообраз птицы Гамаюн с обложки одноименного журнала несомненен: как бы ни меняла птица Гамаюн позу, положение крыльев и выражение лица, она все равно остается «дочерью» той птицы-девы, которая стала знакома широкой общественности благодаря картине Васнецова.

В полном соответствии с привычной структурой подобного рода изданий первая публикация первого номера проясняла смысл названия и общую направленность журнала. «Гамаюн» открывался стихотворением об исторической миссии «Гамаюна-вещуна» в судьбе России:

Не грозовая туча темная

Из синих гор подымается,

Собирается рать хоробрая,

Стая дружная соколиная.

Не для игрища, разгульных потех

Ясны соколы послетелися

Крылья быстрые порасправили

Клювы острые понаточили.

Полетят они по родной земле

Вдоль и поперек тучей-бурею

Будут бить-клевать Птицу черную,

Что мешает жить вольной пташечке.

Не страшит их бой с лютым ворогом,

Не смущают их козни вражия,

Не одни летят, повадырь ведет

ГАМАЮН-вещун, птица мудрая.

Берегись же ты, птица черная,

Не дадут тебе больше властвовать,

Не спасут тебя твои хитрости.

Разобьет тебя стая дружная.

И настанет день, не далек тот час,

Когда вольно жить будут соколы,

Не боясь орлов, злых насильников,

Закружат они по поднебесью[504].

Автором стихотворения, написанного в модном былинном стиле, мог быть Петр Евгеньевич Васильковский (1878–1938), писатель, краевед, опубликовавший множество научно-популярных статей и книг о чудесах животного и растительного мира[505]. Прямых указаний на время и место грядущей схватки добра и зла, света и тьмы в тексте не содержалось, однако, учитывая время публикации (1906) и антиправительственную направленность журнала, понимать эту битву можно лишь в революционном ключе. «Лютый ворог», «Птица черная», «орлы, злые насильники» — это, видимо, самодержавие. А «ясны соколы», поднявшиеся под предводительством Гамаюна на борьбу за право «вольно жить», — это, видимо, народ и прогрессивная общественность.

То, что стихотворный Гамаюн оказывается грозной ловчей птицей, можно назвать вполне традиционным явлением. В контексте описания церемониала соколиной охоты Гамаюн упоминался не только не реже, но, может быть, даже и чаще, чем в народных преданиях. Здесь следует в качестве первоисточника упомянуть «Книгу, глаголемую Урядник, новое уложение и устроение чина Сокольничья Пути», опубликованную в Полном собрании законов Российской империи (Т. 1. СПб., 1830)[506] и ее многочисленные, близкие к оригинальному тексту пересказы, например, в знаменитой «Царской охоте…» Н. И. Кутепова[507].

Из исторических сочинений Гамаюн-кречет (то есть крупный сокол) легко и органично перелетел в литературу. Например, в роман Д. С. Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» (1890) — в увлеченную беседу «слуг посольских, Мартына Ушака да Ивашки Труфанца, знатоков соколиной охоты», которым была поручена доставка русских ловчих птиц в Амбуаз:

Ивашка рассказывал об охоте, устроенной для герцога Урбинского французским вельможею Анн де Монморанси в лесах Шатильона. — Ну, и что же, хорошо, говоришь, летел Гамаюн? — И-и, братец ты мой! — воскликнул Ивашка. — Так безмерно хорошо, что и сказать не можно. А наутро в субботу <…> так погнал Гамаюн, да осадил в одном конце два гнезда шилохвостей да полтретья гнезда чирят; а вдругорядь погнал, так понеслось одно утя-шилохвост, побежало к роще наутек, увалиться хотело от славной кречета Гамаюна добычи, а он-то, сердечный, как ее мякнет по шее, так она десятью разами перекинулась, да ушла пеша в воду опять. Хотели по ней стрелять, чаяли, что худо заразил, а он ее так заразил, что кишки вон, — поплавала немножко, да побежала на берег, а Гамаюн-от и сел на ней!

Выразительными движениями, так что лошадь под ним шарахалась, показывал Ивашка, как он ее «мякнул» и как «заразил».

— Да, — молвил с важностью Ушак, любитель книжного витийства, — зело потеха сия полевая утешает сердца печальные; угодна и хвальна кречатья добыча, красносмотрителен же и радостен высокого сокола лёт![508]

Или, например, в «исторический рассказ из времен царя Алексея Михайловича» Л. Ф. Черского «Царева потеха», в котором дается пространное и красочное описание битвы царского кречета Гамаюна с коршуном:

Как стрела, пущенная из лука, взвился вверх Гамаюн. Описывая плавные круги над коршуном, он поднимался все выше и выше, в безоблачную лазурь неба, пока не стал маленькой, едва заметной точкой. Внизу охотники замерли в нетерпеливом ожидании. В последний раз описал круг кречет и, сжавшись, сразу упал на коршуна. Храбро встретила нападение врага хищная птица. Ловким движением коршун перевернулся в воздухе на спину, распустив свой хвост веером, и приняв удар, в свою очередь сильно ударил кречета. Удар коршуна только еще более озлобил Гамаюна. Он отлетел в сторону и, с новой силой, стал подниматься вверх. И так поднимались они оба, один забираясь все выше и выше, а другой каждую минуту готовый к удару. Вот опять упал Гамаюн, сильнее прежнего ударив противника; но тот выдержал удар и отбил нападение. Все более разгорячались птицы, и борьба между ними закипала на жизнь и на смерть. Несколько раз поднимались вверх хищники и бросались друг на друга, к великому удовольствию охотников, но победа все еще не клонилась ни в ту, ни в другую сторону. <…> Вот в последний раз ударил коршуна Гамаюн. Не вынес тот удара, закружился в воздухе и, как подстреленный, упал на землю[509].

Гамаюном действительно звали любимого кречета страстно увлекавшегося охотой царя Алексея Михайловича, о чем упоминается, например, в его охотничьем дневнике, опубликованном И. Е. Забелиным сначала в «Журнале охоты» (1858. № 1) и в том же году выпущенном отдельной книжкой[510].

Любопытно, что в рассказе Черского Гамаюн фигурирует не только как ловчая птица-кречет, но и как птица райская: вышивка с ее изображением украшает наряд сокольничего:

В воскресенье с утра весь Потешный двор принял праздничный вид. Все сокольники оделись в большой сокольничий наряд. Вся передняя изба была устлана и увешана дорогими персидскими и бухарскими коврами. В красном углу был разостлан золотой ковер и приготовлено место для государя. <…> устроено поляново, то есть настлано сено и покрыто богатою попоною. На этом месте, изображавшем собою как бы отъезжее поле, и должен был происходить весь обряд. Позади полянова был поставлен стол, покрытый ковром, и на нем разложены уборы для птиц и весь наряд сокольничий: шапка горностаевая, рукавица, перевязь с небольшою бархатною сумкою, на которой была золотом вышита райская птица Гамаюн, а внутри хранилось письмо, с обозначением всех обязанностей начального сокольника и его клятвой служить верою и правдою своему государю[511].

Рассказ Черского был опубликован в 1913 году, однако в нем лишь в популярной форме были изложены факты, которые содержались в исторических сочинениях и которые наверняка были в поле зрения автора стихотворения, открывающего журнал «Гамаюн». Ведь П. Е. Васильковский увлекался вопросами естествознания, охраной природы, проблемами охоты и рыболовства.

Однако если в рассказе Черского Гамаюн символизирует службу «верою и правдою своему государю», то в стихотворении Васильковского, напротив, — восстание против «птицы черной», то есть власти, которой ясные соколы и Гамаюн не дадут «больше властвовать». Не исключено, что «орлы, злые насильники» служат указанием на герб Российской империи. А упомянутые «хитрости», к которым «Птица черная» прибегает для сохранения своей власти, являются намеком на недостаточно радикальные реформы и уступки — например, на «Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 года. Указание стихотворца на то, что птицы собираются на бой «не для игрища, разгульных потех», — еще более явный выпад в адрес монархии. Ведь царской потехой называлась и соколиная охота: подробный рассказ о «кречатнях» царя Алексея Михайловича помещен Н. И. Кутеповым в главу «Царские охоты и потехи», называется охота «потехой» и у Мережковского, и у Черского…

В стихотворении, открывающем журнал «Гамаюн», предводитель соколов одновременно выступает и как птица ловчая, и как птица вещая, «Гамаюн-вещун». Аналогичное удвоение функции в рассказе Черского отсылает к народной традиции, тогда как в стихотворении Васильковского, несомненно, к традиции васнецовской, предполагающей наличие у птицы-девы пророческого дара.

Васильковский не указывает прямо, что его Гамаюн — птица-дева. Однако такое понимание навязывается художественным оформлением журнала. Обложка и первая страница, выполненные несомненно одним художником, построены как единое целое: стая птиц, на которую устремлен взор Гамаюна, как будто перелетает с обложки на страницу со стихотворением… Это позволяет рассматривать обложку как иллюстрацию к стихотворению, что, в свою очередь, добавляет нюансы в интерпретацию и рисунка, и текста. Безобидные, на первый взгляд, птицы на обложке оказываются «стаей дружной соколиной», а птица-дева Гамаюн, если следовать стихотворению, — их вожаком, готовым повести «ясных соколов» «на бой с лютым ворогом». Обложка-иллюстрация, в свою очередь, недвусмысленно дает понять, что «Гамаюн-вещун» — не просто птица, а птица-дева.

Другой Гамаюн эпохи Первой русской революции был напечатан в том же 1906 году в «еженедельном литературно-художественном и сатирическом журнале» «Буря» (№ 4). Художник, скрывший свое имя под монограммой М., открыто использовал (фактически срисовал) всем к тому времени известный и узнаваемый арт-объект. Подпись под карикатурой («Гамаюн — вещая птица (по Васнецову)») отсылает к первоисточнику и предлагает переосмыслить его в революционном ключе (см. илл. на вкладке)[512]. Журнальный художник, видимо, предполагал, что при сравнении его карикатуры с васнецовской картиной более наглядно выступят внесенные им изменения и дополнения. К ним, в частности, можно отнести замену цветового решения на противоположное: у Васнецова черное оперение птицы-девы и выполненный в красноватых тонах пейзаж (небо и вода); у журнального рисунка — глухое черное небо (мрак российской жизни), черная с кровавыми прожилками вода и не просто красная, но кроваво-, агрессивно-красная фигура птицы.

В «лике», выражающем «предвечный ужас», заключается наиболее существенное отличие журнального Гамаюна от васнецовского: на место красивой, грустной женской головки карикатурист поставил бледно-мертвенную голову Медузы-горгоны, списанную, как кажется, с известного образца Караваджо (см. илл. на вкладке). Не исключено, что в этой замене содержится угроза: намек на то, что революция, подавленная, обезглавленная, утопленная в крови, все равно способна сокрушить власть (ведь смертоносное действие оказывала отрубленная голова убитой Медузы-горгоны).

Подобно тому, как это делалось на лубочных картинках, художник вложил в лапы птицы Гамаюн картуш с идентификационной надписью, проясняющей смысл изображенного. Гамаюн оказался… «Советом рабочих депутатов». Думается, что имелся в виду прежде всего Петербургский совет рабочих депутатов, игравший ведущую роль в организации Всероссийской октябрьской политической стачки 1905 года. С конца ноября начались аресты членов Совета: 26 ноября был задержан председатель Г. С. Хрусталев-Носарь, 3 декабря во время очередного заседания задержали 190 депутатов, после чего Совет ушел в подполье и в начале января 1906‐го прекратил свое существование. И если учитывать, что четвертый номер журнала «Буря» датирован 28 января 1906 года, то птица-депутат с головой Медузы-горгоны, появившаяся на его страницах, может рассматриваться как отклик на эти события, как говорится, по горячим следам.

В СССР Гамаюну из журнала «Буря» была дана вторая жизнь републикацией в «Альбоме революционной сатиры 1905–1906 гг.» (1926), где карикатуру снабдили дополнительной подписью, раскрывающей смысл изображенного:

Среди орошенных кровью русского народа болот самодержавия вырастает красный цветок революции. Она (революция) создает Совет Рабочих Депутатов, который, как Гамаюн — вещая птица русской сказки, — своими грозными призывами нарушает покой болота и зовет народные силы на борьбу с самодержавием[513].

Альбом революционной сатиры 1905–1906 гг. М., 1926. С. 51

Автор этого выразительного текста не углублялся в исследования по фольклористике и следовал уже устоявшемуся мифу, порожденному картиной Васнецова.

Политическая трактовка вещего дара васнецовской птицы Гамаюн оказалась популярной, но не единственно возможной. Так, например, в стихотворении А. А. Ахматовой речь идет не о грядущей революционной буре, а о губительной страсти:

«Я смертельна для тех, кто нежен и юн.

Я птица печали. Я — Гамаюн.

Но тебя, сероглазый, не трону, иди.

Глаза я закрою, я крылья сложу на груди,

Чтоб, меня не заметив, ты верной дорогой пошел.

Я замру, я умру, чтобы ты свое счастье нашел…»

Так пел Гамаюн среди черных осенних ветвей,

Но путник свернул с осиянной дороги своей[514].

Стихотворение было написано в 1910 году, то есть уже после публикации стихотворения Блока «Гамаюн, птица вещая» в газете «Киевские вести» (1908). Вполне вероятное предположение, что Ахматова могла его читать, дало основание исследователям «назвать стихотворение Блока в качестве вероятнейшего источника образа Гамаюна у Ахматовой»[515]. Нам представляется, что блоковское влияние в данном случае или минимально, или отсутствует. Зато на самого Васнецова как на основной источник ахматовской образности указывает целый ряд деталей. Парадоксальным в этом кажется то, что Ахматова делает своей героиней птицу Гамаюн, но вводит явные, на наш взгляд, отсылки к картине… «Сирин и Алконост» (стихотворение Блока, описывающее эту картину, еще не было напечатано).

Так ахматовская птица Гамаюн оказывается «птицей печали». Кроме того, она, как и изображено на картине «Сирин и Алконост», поет «среди черных осенних ветвей». Косвенно на эту же картину указывает и образ путника, идущего, несомненно, по лесной дороге. Да и желание героини остаться незамеченной теоретически осуществимо только в лесном пейзаже картины «Сирин и Алконост»: птица Гамаюн Васнецова сидит «на гладях бесконечных вод», а потому вблизи нее не могут пролегать тропы, она не может спрятаться в ветвях дерева.

Основания для совершенного Ахматовой перемещения птицы Гамаюн в пейзаж картины «Сирин и Алконост», несомненно, были: действительно, васнецовская «птица печали» и васнецовская птица Гамаюн весьма похожи и по цвету крыльев, и по позе, и по выражению лица. Такие контаминации, замены и переосмысления дефиниций весьма распространены среди последователей васнецовской традиции и, видимо, заложены в самой сути его неомифологии. Ахматова здесь не исключение.

Однако самой любопытной особенностью ахматовской птицы Гамаюн кажется ее способность очаровывать, соблазнять и губить молодых и красивых путников: она «смертельна для тех, кто нежен и юн». Думается, что Ахматова наделяет свою героиню свойствами древнегреческой Сирены, встреча с которой ведет к неминуемой гибели. Одиссей спасается благодаря тому, что велит привязать себя к мачте корабля, а своим спутникам залепляет уши, чтобы они не слышали чарующего пения и не свернули с «верной дороги своей». Героиня Ахматовой, в отличие от классической Сирены, сама пытается минимизировать последствия своего воздействия на путника (старается остаться незамеченной), что, впрочем, ей не удается.

Несомненно, Ахматова могла обыграть и надписи на лубочных картинках, предупреждающие о том, что услышавший пение Сирина и Алконоста обо всем на свете забывает и что душа от него отлетает. Однако отсылка к Сирене в стихотворении о любви кажется более вероятной. Ведь райские птицы чаруют людей, того не желая и вне зависимости от их пола и возраста, в их обаянии не содержится эротический подтекст. За Сиренами же, напротив, закрепилась репутация опасных обольстительниц, они соблазняют и губят мореплавателей-мужчин…

Итак, в ахматовском стихотворении о птице Гамаюн содержатся отсылки к картине Васнецова «Сирин и Алконост», а сама птица Гамаюн губит путников, подобно Сирене. Это, кажется, дает основание предположить, что Ахматова отождествила васнецовскую птицу печали с птицей Сирин, а не с птицей Алконост, то есть противоположно тому, как это сделал Блок и некоторые другие поэты и художники. Ведь именно соблазнительница Сирена является прообразом райской птицы Сирин.

Примечательно, что в стихотворении («Ты поверь, не змеиное острое жало…»), написанном два года спустя, точка зрения Ахматовой поменялась. Птица Сирин изображается в нем совершенно иначе, как птица радости, но опять-таки в духе неомифологии Васнецова:

Иль уже светлоокая, нежная Сирин

Над царевичем песню поет?[516]

Трансформации васнецовских дефиниций в культуре русского модернизма (кто птица радости, а кто птица печали; кто птица райская, а кто вещая?) — тема отдельного увлекательного исследования. Здесь же укажем лишь на несколько примеров, трактующих васнецовские образы в том же ключе, что и Блок, но — до появления в печати знаменитых стихотворений Блока.

Так, например, васнецовское влияние проникло в оперу Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» (премьера — 1907), ставшую одним из главных символов русского модернизма в музыкальной и, шире, духовной культуре. Оригинальное либретто, сочиненное В. И. Бельским, было признано выдающимся литературным произведением[517] и «в поклонении „Китежу“ сыграло не меньшую роль, чем музыка Корсакова»[518]. В «Замечаниях к тексту» В. И. Бельский указывает, что «Сказание» написано «в стиле того полукнижного-полународного языка, которым выражаются в гораздо позднейшее время духовные стихи перехожих слепцов, старинные христианские легенды и предания, послужившие источником настоящего произведения», называет конкретные памятники древнерусской письменности, использованные им в работе над текстом. Отмечает либреттист и то, что для воссоздания «неизвестной в целом картины» ему «были необходимы многочисленные и далеко идущие дополнения», которые он «рассматривал лишь как попытку по отдельным обрывкам и намекам угадать целое, сокрытое в глубине народного духа»[519].

Алконост [Сборник памяти В. Ф. Коммиссаржевской]. СПб., 1911. Кн. 1

О влиянии васнецовских образов Бельский, естественно, не говорит ни слова. Однако при изображении Сирина и Алконоста он сознательно или уже привычно их противопоставляет, причем именно по тому же принципу, который был предложен автором картины «Сирин и Алконост».

«Голос Сирина» объявляет, что он есть «птица радости»:

Птица Сирин я,

Птица радости;

А кому пою,

Будет вечно жить.

А «Голос Алконоста» сообщает о себе прямо противоположную информацию:

Есмь я птица милости;

Алконост зовомая;

А кому пою,

Тому смерть пришла[520].

Примечательно, что васнецовская дефиниция в опере развивается и доводится, можно сказать, до логического конца. Если художник остановился на противопоставлении Сирина и Алконоста как птиц радости и печали, то авторы оперы пошли дальше, превратив птицу радости в вестника вечной жизни, а птицу печали — в вестника скорой смерти.

Полностью воспроизводится васнецовская парадигма (радость, печаль, вещий дар) в предисловии (от издателей) к сборнику памяти В. Ф. Коммиссаржевской, выпущенному в Санкт-Петербурге в 1911 году Передвижным театром П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. Естественно, как и в большинстве других случаев, отсылка в предисловии дается не к картинам Васнецова, а к несуществующей «русской древности».

Три райские птицы Искусства известны были русской древности, три мудрые райские птицы: Гамаюн — птица вещая, Сирин — птица радости, и птица печали — райская птица Алконост[521].

Птицу печали Алконост авторы предисловия посчитали наиболее выразительным символом светлой скорби, вызванной кончиной великой актрисы:

Под сенью этого имени, древнего имени очарования печали, собираем мы повествования об Искусстве, и эту первую собранную нами книгу благоговейно посвящаем <…> восходившей на высоту, слышавшей там райские песни Алконоста, и великим их очарованием преображавшей зло, — Вере Федоровне Коммиссаржевской[522].

В соответствии с выраженным в предисловии пониманием природы райских птиц сборник памяти Коммиссаржевской был назван по имени птицы печали — «Алконост». И столь же естественно, что на обложке Алконост был изображен — в виде птицы-девы с горделивым, широким размахом крыльев и с печально склоненной головой…

Все три птицы-девы фигурируют и в замечательном сонете Веры Меркурьевой «Аспект мифический», посвященном размышлению о сущности Божественного и природе веры. Он датирован 18 ноября 1917 года и написан, возможно, под впечатлением от революции, воспринятой как неизбежность и испытание, в котором необходимо сохранить себя и выстоять:

Кто нам солгал, что кроток он и мирен,

Что благосклонен к розам на земле? —

Горящий угль в кадильницах кумирен,

Слепящий огнь на жертвенном столе,

Он у себя, в прозрачности — эфирен,

У нас он — лавы слиток, ток в золе.

Его вела не сладостная Сирин,

В затона отраженная стекле,

Не Алконост, рыдающая с нами,

Не Гамаюн, вещающая мне —

Но песнь его смолою мирры крепла,

Но путь его над бездной шел веками,

Но Феникс, умирающий в огне,

Его учил — как воскресать из пепла[523].

Несомненно, Меркурьева использовала именно васнецовские дефиниции птиц-дев, но и она, как кажется, один раз запуталась в васнецовской орнитологии, «поместив» «сладостную Сирин» в пейзаж с картины «Гамаюн — птица вещая». Ведь именно птица Гамаюн посажена Васнецовым на торчащую из воды ветку, и только она, а не разместившаяся на лесном дереве птица Сирин, может отразиться в зеркале водной поверхности. Блок назвал ее возвышенно-романтически: «гладями бесконечных вод». Автор подписи в «Альбоме революционной сатиры 1905–1906 гг.» скептически-иронически — болотом (и действительно, вода на картине Васнецова не проточная, а стоячая). Меркурьева подобрала наиболее близкое к изображенному на картине пейзажу слово — затон, подразумевающее и то, что вода стоячая, и то, что она прозрачная, и то, что гладкая водная поверхность простирается до горизонта.

В заключение нельзя не упомянуть о сказочной орнитологии Николая Клюева, демонстративно и даже эпатажно ориентирующегося на славянскую мифологию, ее воспроизводящего и во многом сочиняющего. Влияние старообрядческих настенных листов на образы Сирина и Алконоста в поэзии Клюева тщательно прослежено в работе О. В. Пашко[524]. Из нее со всей очевидностью следует, что Клюев остался совершенно чужд произведенной Васнецовым и Блоком модернизации этих образов. Какого-либо противопоставления райской птицы Сирин и райской птицы Алконост у Клюева просто нет. Но вот образ птицы Гамаюн, как кажется, некоторого васнецовско-блоковского влияния не избежал. Гамаюн у Клюева — тоже райская птица (например, в цикле «Спас»[525]), но песнь ее отнюдь не радостная, не райская, а горестная. Плачем и рыданием Гамаюн откликается на разрушение старорусского идеального мира, превращаясь в птицу печали:

Не размыкать сейсмографу русских кручин,

Гамаюнов — рыдающих птиц красоты[526].

Или:

Оттого стихи мои как тучи

С отдаленным громом теплых струн.

Так во сне рыдает Гамаюн,

Что забытый туром бард могучий[527].

Или:

Но цветы, как время, облетели.

Пляшет сталь и рыкает чугун.

И на дымно закоптелой ели

Оглушенный плачет Гамаюн[528].

«Песней Гамаюна» Клюев планировал открыть цикл «Разруха», обнаруженный В. А. Шенталинским в следственном деле поэта 1934 года[529]. В нем Гамаюн становится еще и птицей вещей, оплакивающей и предрекающей гибель «родной земли»:

Песня Гамаюна

К нам вести горькие пришли,

Что зыбь Арала в мертвой тине,

Что редки аисты на Украине,

Моздокские не звонки ковыли,

И в светлой Саровской пустыне

Скрипят подземные рули!

К нам тучи вести занесли,

Что Волга синяя мелеет,

И жгут по Керженцу злодеи

Зеленохвойные кремли,

Что нивы суздальские, тлея,

Родят лишайник да комли!

Нас окликают журавли

Прилетной тягою в последки.

И сгибли зябликов наседки

От колтуна и жадной тли,

Лишь сыроежкам многолетки

Хрипят косматые шмели!

К нам вести горькие пришли

Что больше нет родной земли,

Что зыбь Арала в мертвой тине,

Замолк Грицько на Украине,

И Север — лебедь ледяной —

И стен бездомною волной,

Оповещая корабли,

Что больше нет родной земли![530]

По силе и масштабности апокалиптического пророчества клюевский Гамаюн вполне сопоставим с Гамаюном Блока, вещающего и «казней ряд кровавых, / И трус, и голод, и пожар, / Злодеев силу, гибель правых…».

3. ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «СИРИН» К ИЗДАТЕЛЬСТВУ «АЛКОНОСТ»

Райская птица Алконост во всех смыслах прекрасно подходила для названия нового издательства. Во-первых, благодаря легенде о ее сладкоголосом пении: «<…> кто во близости ея будет, той все в мире сем забудет, тогда ум от него отходит, и душа его из тела исходит…»[531] Сладкоголосое пение воспринималось как метафора поэтического творчества, что прекрасно рифмовалось с желанием Алянского издавать книги известных поэтов. Во-вторых, Алконост часто изображался держащим в руке свиток с начертанным на нем изречением. Получалось, что Алконост имеет непосредственное отношение еще и к слову написанному, напечатанному[532]. Следует также учитывать, что «издательский портфель» Алянского на момент выбора состоял лишь из одной книги: поэмы Блока «Соловьиный сад». А блоковский образ «соловьиного сада» и являлся аналогом того Рая, вблизи которого, как следует из лубочных надписей, птица Алконост пребывает. Таким образом, с точки зрения ориентации на Блока лубочный Алконост также был более чем уместен.

И все же наличие многочисленных лубочных изображений Алконоста не дает ответа на основной вопрос: почему Алянский стал искать название для своего предприятия именно в мире народных картинок и почему в итоге он остановил выбор именно на райской птице Алконост.

Думается, что основной причиной появления райской птицы Алконост в названии издательства стала отнюдь не любовь Алянского к орнитологии или народной культуре, а сложившаяся к 1918 году сложная ситуация на литературно-издательском рынке. И важнейшим фактором, побудившим Алянского обратиться к образу, навеянному лубком, оказалось закрытие в 1915 году петербургского издательства «Сирин», традиции которого, как мы попытаемся показать, «Алконост» собирался продолжить.

Ведь Сирин — тоже райская птица-дева, чарующая людей райским пением. Она еще чаще, чем Алконост, изображалась на лубочных картинках и почтовых открытках. Причем четко закрепленных иконографических различий между обеими лубочными райскими птицами-девами не было, так что при отсутствии подписи на картинке определить, какая из райских птиц на ней изображена, весьма затруднительно.

Можно сказать, что Сирин и Алконост традиционно выступают как близнецы-братья, или, точнее, как близнецы-сестры. На этом неразличении, видимо, и сыграл Алянский, сигнализируя названием нового издательства о продолжении им дела издательства «Сирин». Это, во-первых, отражало реальные намерения Алянского, а, во-вторых, было умно и дальновидно с точки зрения привлечения авторов, в недавнем прошлом печатавшихся в «Сирине» или «Сирину» симпатизировавших.

В этом плане показательна реакция А. М. Ремизова, тесно сотрудничавшего и с «Сирином», и с «Алконостом». По случаю организации издательства М. И. Терещенко он завел в 1912 году специальную тетрадь (так называемую «сириновскую» тетрадь), в которой рассказал, как придумывалось название, как заключались договоры на собрания сочинений и пр. В качестве преамбулы к собственно дневниковым записям Ремизов в свойственной ему декоративной манере сделал выписки о Сирине из известных источников, в том числе из так называемого «Русского хронографа» 1512 года и из «Русских народных картинок» Д. А. Ровинского:

Птица райская Сирин, глас ея в пении зело силен; на востоце в раю пребывает, непрестанно пение красно воспевает; праведным будущую радость возвещает, — которую Бог святым своим обещает.

Временем вылетает и на землю к нам, сладкопесниво поет, якоже и там всяк человек во плоти живя, не может слышати песни ея; аще и услышит — то себе забывает и, слушая пение, так умирает[533].

В 1919 году в рукописном альбоме, заведенном Алянским в связи с юбилеем «Алконоста», Ремизов выступил в аналогичном жанре — сделал записи, всесторонне поясняющие и обыгрывающие смысл названия издательства. И примечательно, что в одной из них[534] он обратился к тем же источникам, что и в «сириновской тетради»:

<…> Птица райская алконост близь рая пребывает, некогда и на Эфрате реце бывает. Егда же в пении глас испущает, тогда и сама себя не ощущает. А кто во близости ея будет, тот все в мире сем забудет. Тогда ум от него отходит и душа его из тела исходит. Таковыми песнями святых утешает и будущую им радость возвещает <…>[535].

Получилось почти одно и то же: и Сирин — райская птица, и Алконост — райская птица…

Можно, обыгрывая известные строки Маяковского, сформулировать изначальную мысль Алянского следующим образом: говорю «Алконост» — подразумеваю «Сирин».

* * *

Основанное в 1912 году крупным промышленником и чиновником особых поручений при директоре императорских театров Михаилом Терещенко и двумя его сестрами (Пелагеей и Елизаветой), издательство «Сирин» также сделало ставку на символистов и выступило с показательной «объединительной» акцией, собрав в альманахах «Сирин» (1913–1914) произведения крупнейших представителей этого литературного направления: Андрея Белого (роман «Петербург»), Александра Блока (драма «Роза и Крест»), а также А. М. Ремизова, Федора Сологуба, Вячеслава Иванова, Валерия Брюсова, Зинаиды Гиппиус. Кроме того, «Сирин» заявил о себе на издательском рынке программой выпуска многотомных «репрезентативных» собраний сочинений, дающих авторам как материальное благополучие (гонорары были щедры), так и статус классиков. Планировались 20-томное собрание сочинений Федора Сологуба, 25-томное — Валерия Брюсова, обсуждался вопрос о тридцатитомнике Андрея Белого, а также о собрании его стихотворений[536]. «Терещенко собирался, разумеется, издать и собрание сочинений Блока, но тут вышла неудача: издательство „Сирин“ прекратило свою деятельность по случаю войны, и сочинения Блока остались под спудом»[537].

К огромному огорчению сгруппировавшихся вокруг «Сирина» литераторов, в 1915 году Терещенко вынужден был издательство закрыть, предпочтя вложить деньги в военную промышленность, организацию сети госпиталей и прочие мероприятия, более актуальные во время мировой войны, нежели пропаганда русского символизма. Собрания сочинений Брюсова и Сологуба оказались незавершенными, «Собрание стихотворений» Блока было «начато набором и приостановлено (сохранились корректурные листы), „Собрание стихотворений“ Андрея Белого осталось в виде издательского макета»[538].

Следует отметить, что Блок и Терещенко испытывали друг к другу чувства взаимной симпатии и уважения. В основе их дружбы лежала вера поэта в успех издательского предприятия, начатого Терещенко. И — не просто вера: Блок стоял у самых истоков деятельности «Сирина» (главным редактором издательства был Иванов-Разумник) и принимал в его работе активнейшее участие (например, всемерно содействовал публикации романа «Петербург» и установлению личных отношений Терещенко с Андреем Белым).

Издательство помещалось на Пушкинской. Каждую субботу в редакции собирались ближайшие сотрудники альманахов, выходивших по мере накопления материала. Ал. Ал. не пропускал почти ни одного собрания. <…>. Отношения с Терещенко становились все задушевнее. Ал. Ал. познакомился с матерью и сестрами Мих. Ив. еще прошлую зиму и теперь продолжал бывать в его доме на Английской набережной. <…>. При выборе того, что печаталось как в альманахе, так и в отдельных изданиях, он руководствовался советами Ал. Ал., —

вспоминала М. А. Бекетова[539].

Нетрудно заметить, что издательская программа «Алконоста», состоявшая, прежде всего, в стремлении объединить писателей символистского лагеря, впрямую наследовала программе «Сирина». В значительной степени пересекался и круг авторов обоих издательств. Похожей была роль Блока при Терещенко и при Алянском: роль авторитетного советчика, духовного наставника и старшего товарища. Даже организационная деятельность Блока в «Сирине» и в «Алконосте» строилась по сходной схеме: первым делом Блок сводил издателей с плодовитым и легко втягивающимся в издательские проекты Андреем Белым.

Впрочем, очевидны и серьезные отличия. Например, то, что Терещенко был богат, а Алянский беден, но для голодающих писателей благом были и те гонорары, на которые они могли рассчитывать у Алянского[540]. Или — то, что Алянский, в отличие от Терещенко, не объявлял громогласно о планах по изданию масштабных собраний сочинений символистов. Последнее, конечно, очень существенно, но, на наш взгляд, объясняется условиями революционной России: нестабильность, дефицит бумаги, цензура и пр. Однако не объявлял — не значит, что не задумывал, что не планировал. Ведь на деле он выпустил шесть книг Андрея Белого (задумывалось больше), более двадцати книг Блока… Фактически это и были собрания их сочинений, правда, без серийного оформления и без сквозной нумерации.

Конечно, ориентацию Алянского на Блока и на Белого можно списать на его вкусовые пристрастия. Но дело, как кажется, только этим не исчерпывается. Не может не обратить на себя внимания тот факт, что «Алконост» начал массированно издавать именно тех двух авторов, собрания сочинений (или стихотворений) которых собирался, но не успел выпустить закрывшийся «Сирин» — то есть Белого и Блока.

Вряд ли это могло быть чистой случайностью. О том, что Алянский изначально мыслил многотомными собраниями сочинений, косвенно свидетельствует описанный им в воспоминаниях первый разговор с Белым. Издатель (как и в случае с блоковским «Соловьиным садом») попросил дать для выпуска отдельной книгой уже опубликованный ранее материал: «<…> хотелось бы напечатать опубликованную в газете вашу поэму. Она не большая, и я думаю, что мы сумеем ее скоро напечатать»[541]. В изданной в «Детской литературе» в 1969 году книге Алянский не указал, что название этой поэмы — «Христос воскрес»[542]. Однако этим минимумом будущий издатель не ограничился. Выслушав рассказ писателя о жизни в Дорнахе, Алянский сразу же предложил ему долгосрочный проект: «<…> когда вы напишете об этом книгу, ее нужно издать в „Алконосте“, и обо всех кризисах нужно написать книгу или ряд книг для „Алконоста“»[543].

Как отмечено Дж. Малмстадом, пересказанный в мемуарах разговор имел место не после выпуска «Соловьиного сада» Блока, как утверждал Алянский, а гораздо раньше[544].

Из записных книжек Блока следует, что его знакомство с Алянским состоялось 19 июня 1918 года («Приходил Алянский — книгопродавец, — много говорил о моих книгах (библиотеке)»[545]). Во время последующих двух встреч — 2 июля («Алянский. „Соловьиный сад“») и 7 июля («Алянский (по поводу „Соловьиного сада“»[546]) — были, видимо, приняты решения об организации издательства и о выпуске «Соловьиного сада»; тогда же состоялась передача Алянскому газетных вырезок с текстом поэмы. Корректура поступила к Блоку 11 июля[547], а 19 июля он получил готовую книгу («Алянский (принес 50 экземпляров „Соловьиного сада“»[548]). Письмо же Алянского Белому, в котором он ссылается на уже достигнутые ранее в ходе «личных переговоров» результаты, датировано 6 июля 1918 года[549]. В нем будущий издатель ссылается на уже достигнутые ранее в ходе «личных переговоров» результаты и даже напоминает, что обращается к Белому «вторично». В записи за июль 1918 года Белый отметил: «В этом месяце встреча с Алянским. Начало сближения с К<нигоиздательст>вом „Альконост“» (РД. С. 443). Если Белый не ошибся, то его знакомство с Алянским могло произойти только между 2 и 6 июля. Но в данном случае неточность, как кажется, не исключена, и их первая встреча могла состояться несколько ранее — между 19 июня и 2 июля 1918 года.

Примечательно, что уже в первом же письме Белому (от 6 июля 1918 года) Алянский вернулся к главной теме «личных переговоров» и продолжил настаивать на массированном издании его произведений:

<…> вторично обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой указать, по возможности, больше названий материала, который Вы могли бы предоставить для нашего издательства, которое, кстати, именуется «Алконост»[550]. Очень желательно было бы, если бы Вы могли бы предоставить нам кроме статей небольшой сборник Ваших стихотворений, помещенных в разных периодических изданиях и связанных общей мыслью. <…>. Извиняюсь, что так назойливо беспокою Вас, но сильное желание работы в этой области толкает меня на это[551].

К этому времени речь шла уже о передаче Алянскому рукописи «статьи из книги „Кризис сознания“» (будущий «Кризис жизни») и о получении от Алянского «аванса в размере 200–300 рублей»[552].

Дальнейшая переписка Алянского с Белым, а также издательские каталоги и объявления показывают, что обсуждалось издание в «Алконосте» «Путевых заметок», «Глоссолалии», продолжения публицистических эссе из цикла «На перевале» («Кризис сознания», «Лев Толстой и иога» и др.).

С Вяч. Ивановым Алянский тоже сразу договорился об издании двух книг: «Песен смутного времени» и поэмы «Младенчество», а потом выпустил еще и трагедию «Прометей»[553].

Что же касается издания собрания сочинений Блока, то этой мечты Алянский даже не скрывал и стремился к ее осуществлению с риском если не для жизни, то по крайней мере для самолюбия.

Первая «битва» произошла в 1918 году (то есть почти сразу после возникновения «Алконоста») и была связана с историей перехода третьей книги «Стихотворений» Блока из издательства «Земля» в издательство «Алконост» и препятствиями, чинимыми в этом истовым коммунистом Ильей Ионовичем Ионовым, занимавшим в то время пост председателя правления издательства Петросовета.

Канва этой драматической и долгой истории, длившейся с 1918 по 1921 год, изложена — на большом документальном материале — в обстоятельной статье И. А. Чернова:

Издание сочинений Ал. Блока в четырех томах было предпринято Алексеем Ивановичем Имнайшвили, владельцем книгоиздательства «Земля», в 1918 г. Об этом свидетельствует договор от 14 (1) июня 1918 г., подписанный Ал. Блоком и А. И. Имнайшвили. Однако позднее меньшевик Имнайшвили был арестован и издание приостановилось. <…> Блок обратился к Имнайшвили с просьбой уступить издание третьего тома «Алконосту». Письмом от 18.IX.1919 г. Имнайшвили сообщил о своем согласии выполнить эту просьбу. К тому же времени относится и письмо А. Блока к А. В. Луначарскому. <…> дело началось снова, когда руководитель Петроградского Отделения Государственного издательства И. И. Ионов случайно нашел готовый к печати набор III тома. Он отдал распоряжение печатать его под маркой Госиздата. Блок воспротивился <…>[554].

Как записала со слов С. М. Алянского З. Г. Минц, поэт, «связанный в эти годы обязательствами и дружбой с издательством „Алконост“, просил передать III том „Алконосту“. Ионов в разговоре с С. М. Алянским вначале категорически отказал»[555].

Об упомянутом выше разговоре с Ионовым и о позиции Блока в этом вопросе С. М. Алянский, судя по черновым записям, сохранившимся в собрании его дочери Н. С. Алянской, пытался написать несколько раз, но в конце концов отбросил эту затею. Скорее всего, этот сюжет плохо гармонировал с общей «сглаживающей» тенденцией мемуаров. Не включенный в книгу фрагмент воспоминаний ярко рисует картину скандала, произошедшего, по-видимому, в начале 1921 года:

<…> Ал. Ал-чу сообщили от имени И. Ионова, что при переходе Государственной Типографии в ведение Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов, там обнаружен набор третьего тома, готовый к печати и что изд-во Петросовета готово выпустить эту книгу в свет, если автор не возражает.

На это автор ответил, что у него имеется договор с издательством «Земля» и нарушать его он не намерен и будет ждать, какое решение примет «Земля».

Блоку возразили, что типография не может держать набор неопределенное время и если сейчас же печатать книгу нельзя, то надо будет набор рассыпать.

Блок предложил «Алконосту» выпустить III том… Меня не пришлось долго уговаривать, так как предложение А. А. было мне по душе.

Опасаясь, что «Алконосту» финансово не осилить этого издания и не желая входить в конфликт с всемогущим[556] [зачеркнуто: главой издательства Петросовета] И. Ионовым, старым большевиком, но сумасшедшим человеком, я высказал А. А. откровенно свои соображения.

На это А. А. заявил мне, что он не позволит Ионову печатать своих стихов… потому, что он на всех изданиях, не только политических, но даже художественных, помещает на титульном листе, а то и на обложке лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

Тут же А. А. написал довольно сухое официальное письмо Ионову, в котором отказывается от его предложения и просит передать набор «Алконосту» для издания.

Это письмо я должен был лично вручить И. Ионову.

И. Ионов был старый большевик, просидевший долгие годы в тюрьмах. Освобожденный после революции из тюрьмы, Ионов вскоре был поставлен во главе Издательства [зачеркнуто: Петросовета], должно быть потому, что сам имел склонность к литературе (известен его сборник стихотворений «Колосья»[557]).

Это был человек небольшого роста, голова его казалась огромной из‐за того, что длинные волосы на ней стояли торчком, как на еже; большие голубые глаза были посажены на лице так, что на них всегда было выражение удивления.

Я очень хорошо помню этот мой визит к Ионову, который чуть не кончился для меня трагически.

Прочтя письмо Блока, Ионов сначала спокойно, а потом распаляясь все больше и больше, начал уже кричать на меня, что я восстанавливаю Блока против Госиздательства и его, что он сейчас арестует меня и, наконец, выхватив пистолет, закричал, что застрелит меня сейчас же, на месте.

От неожиданности, должно быть, я не успел испугаться Ионова, а очень рассердился, схватил огромную, хрустальную чернильницу с его стола и с силой бросил ее на большое стекло, лежавшее на его столе.

Грохот и осколки стекла с брызгами чернил и мой неистовый крик [зачеркнуто: о том, что он сошел с ума,] сразу отрезвили Ионова. Он выронил пистолет и как мешок с картофелем рухнул на свое кресло и, с изумлением вытаращив на меня глаза, спросил: «Что вы разволновались?»

Не ответив, я выскочил из кабинета, с силой шваркнув дверью, выбежал на Невский. Напротив дома Зингера, в сквере Казанского Собора, я долго сидел, обдумывая случившееся.

Блоку я рассказал о <нрзб.> только гораздо позже[558].

Конфликт был притушен благодаря вмешательству А. В. Луначарского, к которому Блок обратился с просьбой о заступничестве[559]. С его помощью Блок выбил себе право выпустить третий том стихотворений в «Алконосте», причем по старой, дореволюционной орфографии. В 1921 году многострадальная книга все же увидела свет, правда, после смерти автора[560].

Естественно, Блок не стал объяснять в письмах наркому просвещения, что решительный отказ печататься в издательстве Петросовета объяснялся не только симпатией поэта к «Алконосту», но прежде всего тем, что глава издательства Ионов «на всех изданиях, не только политических, но даже художественных помещает на титульном листе, а то и на обложке лозунг „Пролетарии всех стран, соединяйтесь“».

Уже после кончины Блока Алянский напечатал семь томов его собрания сочинений[561]. Это были последние книги «Алконоста», что представляется весьма символичным.

Можно добавить, что так же, как в «Сирине», в качестве места издания на книгах «Алконоста» значился не Петроград, а канувший в Лету Петербург. К тому же, пока это было возможно (практически весь 1918 год), «Алконост» печатал книги в привычной старой орфографии (что для его первых авторов, например для Вяч. Иванова и А. Блока, было крайне важно). Впрочем, эти две особенности показывают, что Алянский ориентировался не только на издательство «Сирин», но и на традицию дореволюционных символистских издательств вообще, пытаясь таким образом противостоять советским тенденциям в книгопечатании.

Конечно, Алянский в мемуарах ни разу не упоминает ни имени Терещенко, ни названия его издательства. Причины такого умолчания понятны: ведь в 1917 году Терещенко стал министром Временного правительства, был арестован, а после «чудесного» освобождения эмигрировал.

4. ИЗДАТЕЛЬСКАЯ МАРКА

ЮРИЙ АННЕНКОВ И ВЕЩАЯ ПТИЦА ГАМАЮН

Вновь вернемся к названию издательства, с помощью которого С. М. Алянский, как мы ранее старались показать, манифестировал свое намерение продолжить дело издательства «Сирин». Однако только указанием на предшественника смысл названия не исчерпывался. Забегая вперед, отметим, что имя райской птицы-девы, выбранное Алянским для своего издательского проекта, оказалось крайне удачным и продуктивным.

Алконостом (или Альконостом) вскоре стали за глаза и в лицо именовать самого Алянского (как, кстати, ранее называли Терещенко — «Сирин»). И практически сразу же в кругах, близких к Алянскому, началось углубление, расширение и, в конечном счете, обогащение семантики названия. Как кажется, первым, кто запустил этот процесс переосмысления, стал художник Юрий Анненков, создатель знаменитой издательской марки «Алконоста».

Как следует из мемуаров Алянского, издательская марка была заказана Юрию Анненкову потому, что Алянский вместе с ним учился в гимназии, а с другими художниками просто не был знаком. Из истории создания марки известно — опять-таки из мемуаров Алянского — только то, что ее сделали и утвердили очень быстро. Времени на дискуссии не оставалось, но, без сомнения, художник знал (хотя бы в общих чертах) и издательские планы Алянского, и то, что издательство дебютирует поэмой Блока «Соловьиный сад».

Алянский-мемуарист не отметил, что марка Анненкова претерпела эволюцию. Ее первый вариант украшал «Соловьиный сад» Блока, «Кризис жизни» Белого, «Младенчество» Вяч. Иванова (см. илл. на вкладке). Новый вариант был сделан Анненковым для поэмы «Двенадцать» (с его же иллюстрациями) и с тех пор фигурировал на всех последующих изданиях «Алконоста», став его знаменитым фирменным знаком (см. илл. на вкладке)[562].

На отличия двух вариантов издательской марки, конечно, обращалось внимание[563], но прежде всего фиксировалось исчезновение надписи «Издательство „Алконост“» под рисунком. Снятие надписи объяснялось исследователями тем, что издательство приобрело известность и надпись стала неактуальна[564]. Другие изменения списывались на требования художественного единства книжного знака и иллюстраций к «Двенадцати». Однако при самом беглом взгляде на двух Алконостов, созданных Анненковым, очевидно, что их различия более существенны и носят характер идеологический, концептуальный.

Крылатое существо, столь экспрессивно изображенное художником, и в первом варианте отнюдь не походило на райскую птицу, а во втором — вовсе помрачнело. Если в первом варианте были прорисованы кроны и листва деревьев (они с некоторой натяжкой могут служить намеком на то, что птица Алконост «близь рая пребывает»), то во втором они исчезают (глухой черный фон вызывает не райские, а скорее инфернальные ассоциации). На лице обоих Алконостов застыло выражение ужаса, во втором варианте усиливающееся. Трудно представить, что из уст этого анненковского Алконоста исходят сладостные, чарующие, умиротворяющие звуки райского пения. Широко открытый рот придает лицу птицы-девы даже некоторое сходство с маской античной трагедии.

Примечательно, что лубочная традиция в издательской марке «Алконоста» не просматривается вовсе (нет даже привычного нимба над головой), но зато, как кажется, проступают другие источники анненковского вдохновения: картины В. М. Васнецова «Сирин и Алконост» и «Гамаюн — птица вещая». Наклон головы у анненковского Алконоста такой же, как у васнецовского Гамаюна, открытый рот — как у васнецовского Алконоста, положение крыльев отсылает одновременно к обеим картинам.

Анненков отмечает в «Дневнике моих встреч», что сенсационная выставка картин Васнецова 1899 года была первой выставкой, на которую его отвел отец, и первой выставкой, им вообще увиденной, а потому особенно запомнившейся[565]. О ее посещении рассказывает он и в автобиографической «Повести о пустяках»:

Вместе с отцом Коленька едет на выставку картин, первую выставку, какую он видит в жизни. Держась за руки, они блуждают по залам Академии Художеств, останавливаясь пред огромными полотнами: «Три богатыря», «Витязь на распутье», «Битва», «Гамаюн», «Сирин», «Алконост». Иван Павлович объясняет содержание картин, говорит о былинах, о древних богатырях, о вещих птицах, о сказителе Рябинине[566].

Примечательно, что васнецовские «Сирин», «Алконост», «Гамаюн» названы Анненковым в числе навсегда потрясших его[567].

Соблазнительно было бы предположить, что Анненков, делая издательскую марку, ориентировался не просто на картину Васнецова «Сирин и Алконост», но и на ее интерпретацию в стихотворении Блока[568]. Однако это кажется невозможным: стихотворение «Сирин и Алконост» было опубликовано только в 1919 году в первом выпуске «Записок мечтателей». Зато другое стихотворение Блока, навеянное живописью Васнецова, — «Гамаюн, птица вещая (Картина В. Васнецова)» — было хорошо известно хотя бы потому, что дважды (в 1911‐м и в 1916‐м) включалось в «мусагетовские» трехтомники Блока[569].

А так как васнецовская «птица печали» весьма похожа на васнецовскую же «птицу Гамаюн», то допустимо следующее парадоксальное предположение: сделанная Анненковым издательская марка содержит явные аллюзии не только на картины Васнецова, но и на знаковое стихотворение Блока «Гамаюн, птица вещая»: художник не просто «иллюстрировал» его, но и актуализировал, превратив юношеское стихотворение любимого поэта в пророчество о сегодняшней революционной России.

В пользу гипотезы об аллюзивной природе издательской марки и ее связи со стихотворением Блока говорит, на наш взгляд, то, что именно у Анненкова, а не у Васнецова лицо птицы «предвечным ужасом объято», что именно у Анненкова в гораздо большей степени, чем у Васнецова, птица оказывается «не в силах крыл поднять смятенных». Если птица Гамаюн падает с небес на землю, если не может взлететь — быть большой беде. Птица Гамаюн всегда должна быть в полете. На ее непригодность к земному существованию указывает древний иконографический признак вещей птицы — у нее нет ног. Васнецов, кстати, этим демонстративно пренебрегает и ноги рисует, а вот Анненков сначала, в первом варианте марки, ногу прорисовывает, а во втором — нет, оставляя лишь крылья, которые силятся, но не могут поднять птицу в небо. Не просто вещая, а откровенно зловещая природа образа, ставшего издательской маркой «Алконоста», особенно отчетливо видна на уникальном, «целиком раскрашенном от руки самим художником» экземпляре «Двенадцати» Блока, приобретенном для своего собрания французским коллекционером и филологом Рене Герра (см. илл. на вкладке)[570].

В общем, если признать возможность подобного сращивания смыслов, то получится следующее: если Алянский, говоря «Алконост», подразумевал птицу Сирин, то Анненков — птицу Гамаюн.

* * *

Существенный вклад в развитие «алконостовской» мифологии внес Блок. В первом же номере журнала «Записки мечтателей», выпущенном в мае 1919 года, он напечатал то самое стихотворение «Сирин и Алконост», которое пролежало в его личном архиве без малого двадцать лет. Кстати, год создания стихотворения в алконостовском альманахе не обозначен. Безусловно, эта публикация была шагом преднамеренным, «мифотворческим» и имевшем «мифологические» последствия. Так, в 1922 году в рецензии на четвертый выпуск «Записок мечтателей» (в нем были помещены некрологи Блоку), опубликованной в журнале «Книга и революция», название издательства обыгрывается уже исключительно в блоковском ключе: «<…> журнал родился и жил под благодатным знаком Блока. И когда умер Блок, птица-Печаль, Алконост, пропела скорбную песнь о кончине его»[571].

Но вернемся в 1918 год, к периоду создания издательства, когда блоковское стихотворение еще не было известно ни автору издательской марки Анненкову, ни Алянскому. Судя по мемуарам последнего, он не обсуждал с Блоком обступившие его «трудности», а сразу принес на утверждение «выбранные типографские украшения, шрифт для набора поэмы, марку издательства». «Все это, — вспоминает он, — получило одобрение Александра Александровича»[572].

Однако изначальная поддержка Блоком названия издательства отнюдь не означала изначального полного согласия Блока с пониманием образа Алконоста Алянским, который, как мы старались показать, соблазнился прежде всего сходством двух райских птиц Сирина и Алконоста. На это несогласие указывает запись, сделанная Блоком 1 марта 1919 года в юбилейном альбоме Алянского:

Дорогой Самуил Миронович! Сегодня весь день я думал об «Алконосте». Вы сами не знали, какое имя дали издательству. Будет «Алконост», и будет он в истории, потому что все, что начато в 1918 году, в истории будет. И очень важно то, что начат он в июне (а не раньше), потому что каждый месяц, если не каждый день этого года — равен году или десятку лет. — Да будет Алконост[573].

Если из этого текста убрать поздравительную риторику, то останется намек на необходимость иной, более широкой и, возможно, более актуальной трактовки образа, ставшего названием последнего символистского издательства. Безусловно, стихотворение «Сирин и Алконост» такую дополнительную трактовку давало, но не исчерпывало.

В этом плане несомненный интерес представляет яростная публицистическая заметка, написанная Блоком в феврале 1921 года и направленная против попыток государства закрыть частные издательства. Доказывая право писателей-символистов печататься в «Алконосте» (а не в Госиздате), Блок объяснял:

Издательство «Алконост» не стесняет себя рамками литературных направлений. Тот факт, что вокруг него соединились писатели, примыкающие к символизму, объясняется лишь тем, что именно эти писатели по преимуществу оказались носителями духа времени. Группа символистов видит размеры развертывающихся мировых событий, наступление которых они предчувствовали и предсказывали. Поэтому, они обращены лицом не к прошедшему, тем менее — к настоящему. Они с тревогой всматриваются в будущее. Этим определяется лицо издательства и объясняется имя сумрачной и вещей русской птицы, которое оно носит[574].

Поразительным в этом документе является то, что «сумрачная и вещая русская птица», предчувствующая и предсказывающая будущее, — отнюдь не Алконост, к которому эпитет «вещий» обычно не прилагался, а конечно же — Гамаюн. И Блок знал это лучше, чем кто бы то ни было, так как сам же вслед за Васнецовым прославил ее вещий дар в стихотворении «Гамаюн, птица вещая». Очевидно, Блок совершенно сознательно подменил один образ другим (или, по меньшей мере, контаминировал образы), переосмыслив в духе времени символику придуманного Алянским названия издательства. Он фактически сформулировал то же, что сделал в издательской марке «Алконоста» Анненков (говорим «Алконост» — подразумеваем «Гамаюн»). Только, как и положено, художник использовал для этого визуальные средства, а поэт — словесные.

Случайно или нет такое совпадение — непонятно. Не исключено, что Алянский и здесь о чем-то умолчал, как, к сожалению, умолчал и о многом другом. Как бы то ни было, метаморфозы Алконоста (превращение райского Сирина в вещего Гамаюна) отвечали «духу времени», к которому соединившиеся вокруг Алянского писатели и деятели искусства были особенно чутки.

* * *

Другие писатели, литераторы, художники, деятели искусства, печатавшиеся в «Алконосте» или к Алянскому расположенные, так же дружно взялись интерпретировать, осмыслять и переосмыслять название издательства. В уже упоминавшихся альбомах Алянского зафиксированы многообразные опыты интерпретации образа Алконоста[575].

Художник Н. Н. Купреянов нарисовал в альбоме Алянского Алконоста неотличимым двойником Сирина (см. илл. на вкладке)[576].

Иванов-Разумник привел цитаты из оперы Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Начал с цитат (не вполне точных) из арии Алконоста:

Укрепись надёждою,

Верой несомненною…

Есть я птица милости,

Алконост зовомая…

И закончил — что показательно — словами из совместной песни Сирина и Алконоста:

Царство светлое нарождается,

Град невидимый созидается[577].

Естественно, была использована и легенда о символизирующей Божий промысел птице Алконост, откладывающей яйца в морскую пучину (или плавающей в гнезде по морю) и утишающей — пока не вылупятся птенцы — бурное море:

Построила гнездо край-моря, села на яйца, греет; тут взволновалось море, хлещут волны о берег, заливают гнездо… Трудно Алконосту: как высидеть птенцов? А в одном яйце — двойни: Иванов и Гершензон. Господи! дай вылупиться! Ведь жалко же — двое…

А. М. Ремизов. Рисунок из альбома С. М. Алянского. 1919. Поздравительные надписи А. М. Ремизова, М. О. Гершензона, С. Г. Каплуна. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока

Так заклинал М. О. Гершензон, прозрачно намекая на готовящийся выпуск «Переписки из двух углов»[578]. Его шутливо одернул С. Г. Каплун (чья «петушиная» фамилия делала шутку еще забавнее): «Яйца курицу не учат»[579].

А. М. Ремизов обыграл название издательства несколько раз. Он дал и пафосную, возвышенную интерпретацию (см. выше), и сниженную, комическую: изобразил Алконоста в виде жареной курицы или утицы (см. илл. на вкладке)[580]. Не исключено, что в этой веселой шутке содержался и намек на возможное невеселое будущее издательского предприятия.

* * *

В отличие от Ремизова, Гершензона и многих других авторов «Алконоста», Андрей Белый (как, впрочем, и Блок) подошел к осмыслению названия издательского проекта со всей серьезностью и ответственностью. На страницах юбилейного альбома Алянского 1919 года он оставил несколько записей и зарисовок, в которых совсем отказался от шутливой «птичьей» образности.

Алконост как эмблема издательства изображен Белым в виде антропософского духовного существа, более ассоциирующегося с ангелом, нежели с птицей (см. илл. на вкладке)[581]. Аналогичные «алконосты» украшают и сделанный им в 1921 году и хранящийся сейчас в РГАЛИ эскиз обложки поэмы «Первое свидание», также выпущенной Алянским[582], и ряд других его рисунков к лекциям и книгам[583].

Другие рисунки Белого в альбоме Алянского также развивают тему Алконоста в откровенно антропософском ключе — связывая ее с темой посвящения, раскрытия черепной коробки небесным сферам, с темой рождения в человеке «младенца» — духовного «Я», с принятием импульса Христа — то есть с темами, доминировавшими в его публицистике предреволюционных и первых послереволюционных лет.

Миссию издательства Белый сформулировал в пространном поздравительном послании:

Линия эволюции «→» слагается из ряда прерывов; в точке прерыва — катастрофа; внутри катастрофы — падение нового импульса <…>. После гибели Трои Эней отправляется в странствие, чтобы потомки его основали Рим будущей эры.

В настоящее время должны понести мы все лучшее погибающей Трои в иные эпохи; и — передать дары наши грядущим: соединенье даров прошлой эры, плодов ее, с зацветающим садом грядущего есть подлинно действие посвящения. Мы, Энеи, выходим из Трои: путь — долог… На чем же нам плыть? На «Алконосте» лежит строгий долг: совершить это плаванье. Самуил Миронович, много бурь впереди: можно сбиться с дороги; оставайтесь же у компаса!

Присоединяюсь к приветствующим «Алконост» с одним лишь условием; эти приветствия — не приветствия юбиляру, совершившему плаванье; эти приветствия — в «добрый путь!»… И — вперед! Впереди лежат годы.

Андрей Белый. Москва. 8 марта 1919 года[584]

Альбомную запись Белый завершил поясняющим рисунком, на котором «Алконост» изображен как парусный кораблик, плывущий по бурному морю. Он покинул берег «Старой Эры», где остались лишь руины, весьма схематично показанные («Падение старого»), и направляется к берегу «Новой Эры», которая символично представлена маяком, излучающим «новый свет». Корабль «Алконост» ведом к «Новой Эре» «новым импульсом», исходящим непосредственно из «Царства Духа» (см. илл. на вкладке).

Может не без основания показаться, что Белый встроил концепцию «Алконоста» в свой юношеский аргонавтический миф. Но символистские идеи и образы он соединил с идеями и образами антропософии. Это и «новый импульс», коррелирующий с «Импульсом Христа», и идея прерывистой эволюции, и идея устремленности в будущее (в антропософской транскрипции — к новому культурному периоду), и даже понимание культурно-просветительской деятельности издателя и его авторов как ответственной миссии, ведущей человечество к новым берегам, к новой эре.

Рисунки и записи Белого в юбилейном альбоме Алянского недвусмысленно свидетельствуют о том, что издательство «Алконост» Белый рассматривал как трибуну для пропаганды антропософских идей — и среди авторов «Алконоста», и среди читателей его книжной продукции. Основания для такого восприятия издательства «Алконост» у Белого, без сомнения, были.

Даже по воспоминаниям Алянского о первой встрече с Белым видно, насколько силен был его пропагандистский пыл, насколько страстно он хотел поделиться с читателем опытом, полученным в период жизни «при Штейнере», и впечатлениями от возвращения в Россию из Дорнаха по странам воюющей Европы:

К планам «Алконоста» Белый отнесся с большим вниманием.

Он рассказал, что совсем недавно вернулся из‐за границы: был в Швейцарии. При возвращении на родину ему пришлось преодолеть бесконечные препятствия, прежде чем он смог попасть домой. Белый подробно описал свои скитания и приключения. Больше всего ему, оказывается, досталось в Англии, где его заподозрили в шпионаже, задержали и посадили в тюрьму. Только после бесконечных мытарств ему удалось наконец оттуда вырваться.

Образный рассказ Белого, насыщенный бесчисленными приключениями, я слушал с громадным интересом.

Вслед за этим Белый заговорил о происходящих в мире катастрофах, о кризисах: жизни, культуры, мысли — и о многих других отвлеченных вещах.

Я почти ничего не понимал, но темперамент и страсть, которые Белый вкладывал в свою двухчасовую речь, музыкальный ритм этой речи держали меня в необыкновенном напряжении. Это был какой-то бешеный шквал, который обрушился на меня. Напрягая все свои душевные и умственные силы, я пытался следить за мыслью Белого.

Возбужденный, с воспаленными, сверкающими глазами, Белый стремительно бегал из угла в угол, стараясь в чем-то меня убедить. Длинные волосы на его голове развевались как пламя. Казалось, что вот-вот он весь вспыхнет — и все кризисы и мировые катастрофы разразятся немедленно и обломки их похоронят нас обоих навеки[585].

Примечательно, что весь этот «бешеный шквал» обрушился на Алянского в ответ на его сообщение о планах издательства и был приведен в мемуарах в подтверждение тезиса о том, что «к планам „Алконоста“ Белый отнесся с большим вниманием». В своей агитационной речи Белый фактически изложил Алянскому новое творческое кредо и программу своих публикаций в «Алконосте»: в эмоциональном пересказе мемуариста легко узнаются и «Записки чудака», и столь важный для Белого-публициста цикл «На перевале», из которого было подготовлено и опубликовано три эссе «Кризис жизни», «Кризис мысли», «Кризис культуры».

Из реакции Алянского на предложение Белого следовало, что тот получил карт-бланш на использование «Алконоста» как трибуны для пропаганды своих идей — прежде всего, естественно, идей антропософских: «<…> мне было очень интересно вас слушать, особенно ваш рассказ о возвращении из Швейцарии домой, и когда вы напишете об этом книгу, ее нужно издать в „Алконосте“, и обо всех кризисах нужно написать книгу или ряд книг для „Алконоста“»[586]. Выпущенная издательством продукция показывает, что Белый предоставленной ему возможностью в полной мере воспользовался.

5. «КСТАТИ, ПРЕДЛОЖИТЕ НАЗВАНИЕ ДЛЯ ЭТОГО ДНЕВНИКА-ЖУРНАЛЬЧИКА…»

ОТ «ДНЕВНИКОВ ПИСАТЕЛЕЙ» К «ЗАПИСКАМ МЕЧТАТЕЛЕЙ»

Журнал «Записки мечтателей», выходивший при издательстве «Алконост» в 1919–1922 годах, был еще более важен для реализации публицистических планов Белого, чем само издательство.

Первый номер «Записок мечтателей» увидел свет в мае 1919 года. Однако идея выпускать журнал, похоже, возникла одновременно или почти одновременно с идеей организовать издательство. Это следует из сделанной И. А. Черновым записи устного рассказа С. М. Алянского о его первых встречах с Блоком, произошедших, видимо, в июне 1918-го, то есть еще до учреждения издательства и даже до того, как будущее издательство получило название:

Во время переговоров с Блоком у С. М. Алянского родилась идея организовать издательство, начать выпускать журнал. Блок сначала сомневался в реальности этих планов, но, желая помочь молодому начинанию, предложил для начала издать свою поэму «Соловьиный сад»[587].

Тираж «Соловьиного сада» появился 19 июля 1918 года[588]. Но уже через месяц с небольшим, 24 августа, Алянский сообщал В. И. Иванову, что идея журнала «близка к осуществлению», и просил материал для первого номера[589].

Получается, что готовить выпуск журнала Алянский начал сразу же после выхода первой книжки «Алконоста» (если еще и не раньше).

Намерение выпускать альманах и/или журнал так же, как и название издательства, круг привлеченных авторов, издательская программа, свидетельствовали об ориентации Алянского на продолжение дореволюционных символистских традиций. К примеру, в издательстве «Скорпион» печатались и журнал «Весы», и альманах «Северные цветы»; издательства «Гриф» и «Сирин» выпускали одноименные альманахи, издательство «Мусагет» — журнал «Труды и дни», ежегодник по философии культуры «Логос». Именно журнал или альманах во всех этих случаях служил объединению писателей, манифестировал это объединение и давал читателю наглядное представление о лице издательства и позиции его авторов. Так что, затевая выпуск журнала, Алянский, сознательно ориентировавшийся на дореволюционные традиции символистского книгоиздания, и здесь шел совершенно накатанным, традиционным путем.

О рождении «Записок мечтателей», так же как и об истории «Алконоста», известно прежде всего из мемуаров С. М. Алянского. Сомневаться в их достоверности, на первый взгляд, дело неблагодарное. Тем не менее сомнения возникают: история «Записок мечтателей» изложена Алянским намеренно «блокоцентрично». Однако переписка издателя с авторами «Алконоста» показывает, что в мемуарах издателя роль Блока в создании «Записок мечтателей» была преувеличена, тогда как роль Белого и, возможно, других авторов преуменьшена.

О разработке концепции журнала и его названии говорится в мемуарах Алянского лаконично и не очень внятно:

Название альманаха издательства «Алконост» долго обсуждалось писателями Петербурга и Москвы. Было предложено много названий, и в конце концов все согласились принять название, предложенное Блоком, — «Записки мечтателей». Предлагая такое имя альманаху, Александр Александрович говорил, что оно отвечает творчеству писателей «Алконоста», обращенному к будущему[590].

Тех писателей, кто принимал участие в обсуждении, Алянский перечислил в черновых материалах к мемуарам, но, очевидно, по цензурным соображениям не включил их имена в книгу:

Название альманаха «Алконоста» — «Записки мечтателей» — далось не сразу. Оно обсуждалось Блоком, Ремизовым, Ивановым-Разумником в Петербурге, Андреем Белым и Вяч. Ивановым в Москве[591].

Мемуарист, к сожалению, не сообщил о том, какие названия и кем предлагались, какие, когда и почему были отвергнуты. Не упомянул Алянский и о том, что первоначальное название альманаха было иным: «Дневники писателей» (косвенный намек на это содержится в указании, что название журнала «далось не сразу»).

Название «Дневники писателей» отсылало к задуманному В. И. Ивановым, Белым и А. А. Блоком еще в 1911 году проекту выпуска журнала-дневника при издательстве «Мусагет»[592].

<…> давайте издавать Дневник трех поэтов, в котором мы <…> заявим, что пишем вместе, под одним заголовком, потому что просто так хотим, но не стремимся ни к единогласию, ни даже к гармонии трех безусловно не зависящих один от другого отделов, — не боимся даже и тройных повторений одной мысли, если таковые случатся, одним словом — не читаем друг друга, и все это потому, что знаем, что жили и живем об одном. Трое, конечно, — Вы, Андрей Белый и я. Может <…> издание возьмет на себя «Мусагет», —

писал Иванов Блоку 20 января 1911 года[593].

В следующем письме (от 21 января) Иванов идею журнала-дневника конкретизировал, полагая, что участвовать в журнале могут не только три поэта, но и другие близкие литераторы: «Соединяться нужно с тем, кто душевно нужен; союз с тем, кто внешне нужен или только пригоден и полезен, — ложь»[594].

Среди вариантов названий журнала тогда рассматривалось не только название «Дневник трех поэтов», прозвучавшее в письме Иванова Блоку, но и «Дневник трех писателей», «Дневник „Мусагета“» и др.[595] В конце концов «Мусагет» начал в 1912 году издавать журнал «Труды и дни» — «под редакцией Андрея Белого и Эмилия Метнера, при ближайшем участии Александра Блока и Вячеслава Иванова». Однако он, по воле Метнера, приобрел иную направленность, чем поэты ожидали вначале. Так что идея издания журнала-дневника трех поэтов или трех писателей не была вполне реализована. Однако и забыта она не была, продолжая витать в воздухе — вплоть до появления издательства «Алконост».

О том, что авторы «Алконоста» ощущали лежащую в основе их издательского проекта старую «мусагетскую» идею, косвенно свидетельствует письмо Белого Блоку от 12 марта 1919 года, в котором он фактически повторяет те же мысли, которые в 1911 году развивал В. И. Иванов, и даже упоминает знаковое для «Мусагета» имя Э. К. Метнера:

Я смотрю на них <«Записки мечтателей»>, как на самое близкое дело свое не потому, что я хочу там много писать, а потому, что там мы можем встречаться (Ты, Вячеслав, Я) без посредников, «Метнеров», «критиков», «руководителей» нашими внутренними голосами: говорить от сердца с собой и друг с другом (Белый — Блок. С. 520).

О том, что эта нереализованная «мусагетская» идея сознательно проводилась в жизнь не только авторами, но и Алянским, свидетельствует содержание тех номеров журнала, которые вышли до смерти Блока: в № 1 и № 2/3 было опубликовано сразу по несколько материалов Иванова, Блока, Белого, что однозначно указывало на их лидирующую роль в проекте.

Как следует из письма Алянского Белому от 15 декабря 1918 года, идея реанимировать в «Алконосте» «мусагетский» замысел принадлежала именно Белому. «<…> хотел бы, — писал ему Алянский, — напомнить Вам о Вашей же мысли: создание небольшого журнальчика, который явился бы как бы дневником писателей. При одном из наших свиданий Вы довольно подробно развили Вашу мысль, и теперь настал момент, когда хотелось бы видеть ее воплощенною в действительность»[596].

Однако за три с половиной месяца до этого, в упоминавшемся выше письме В. И. Иванову от 24 августа 1918 года, Алянский уже ведет переговоры о журнале, уже называет журнал «дневником» и, более того, ссылается на переговоры с Ивановым и Блоком, состоявшиеся ранее, еще до 24 августа:

<…> мысль о дневнике, о котором говорил Вам, близка к осуществлению. А посему очень просил бы Вас приготовить для первого номера «дневника» небольшую статью, или стихи, или что найдете нужным и интересным. Редактировать журнал берет на себя Александр Александрович Блок[597].

Сообщение о готовности Блока взяться за редактуру свидетельствует о том, что к августу 1918‐го Блок был в курсе журнальных планов «Алконоста» и поддерживал их. Так, по крайней мере, казалось Алянскому.

Примечательно в этом письме то, что, с одной стороны, журнал-дневник уже собирался, а с другой, что вопрос о его окончательном названии еще не был решен. «Кстати, предложите название для этого дневника-журнальчика», — просил Алянский Иванова в этом письме[598].

Как кажется, за сентябрь, октябрь, ноябрь и первую половину декабря картина принципиально не изменилась. Сбор материалов для журнала не был завершен, не был решен и вопрос о названии. В письме Белому от 15 декабря 1918 года Алянский фактически повторил те же просьбы, с которыми обращался в августе к Иванову, то есть просил прислать материал и придумать название:

Хотелось бы материал для журнальчика получить в самый короткий срок, дабы я мог его сдать в набор до моего отъезда в Москву. <…> Предложите название для журнальчика[599].

От Белого, как и от Иванова, Алянский ожидал стихов, но получил автобиографическую эпопею «Я», открывающуюся повестью «Записки чудака». Это объемное произведение сразу же изменило тип издания: вместо «небольшого журнальчика» получился весьма толстый журнал-альманах.

Что касается статьи, то Белому, в отличие от Иванова, была заказана не просто статья, а программная статья. Алянский настаивал на том, чтобы именно Белый разработал и сформулировал программу журнала, взял на себя роль его идеолога:

Так как материал имеется, остается дохнуть живым духом, и мысль обратится в живое существо. Полагаю, что дохнуть на это лучше всего Вам, а дальнейшее явится само собою. <…> С Вашей же стороны, кроме того материала, который Вам хотелось бы дать в такой журнальчик, «Алконосту» с своей стороны хотелось бы иметь Вашу вступительную статью руководящего, программного содержания; поставить журнальчик на рельсы, вдохнуть и указать ему путь. Со своей же стороны, смею уверить, что «Алконост» отнесется к этому делу со всею любовью и бережностью, которыми он располагает[600].

Алянский просил Белого «ответить <…> на это письмо по возможности скорей», но ответного письма Белого не сохранилось. Однако, судя по всему, в нем Белый с готовностью согласился написать «вступительную статью руководящего, программного содержания». Был ли затронут вопрос о названии — остается лишь гадать. Но не исключено, что именно в не дошедшей до нас декабрьской переписке Алянского с Белым слово «дневники» из обозначения жанрового своеобразия готовящегося издания перешло в название журнала. По крайней мере, Блок в записи за 25 декабря уже не характеризует, а именует журнал «Дневниками писателей»[601].

Попросив 15 декабря 1918 года Белого написать вступительную статью, Алянский уже в начале января 1919 года ожидал ее получения. В письме, датированном 9 января, друг и помощник Алянского Г. Ф. Кнорре выражал готовность как можно скорее забрать материал для журнала:

Многоуважаемый Борис Николаевич,

Вчера по телефону из Петрограда Самуил Миронович Алянский просил меня узнать, написаны ли Вами вступительная статья и стих<отворе>ния, которые Вы обещали дать в первый номер журнала. Он ждет их с большим нетерпением, т. к. думает выпустить журнал в самое ближайшее время. Не имея возможности сейчас лично зайти к Вам, я очень прошу Вас передать рукописи (если они готовы) жене моей Елене Андреевне, кот<орая> зайдет к Вам с этой запиской. Если бы она Вас не застала, я очень просил бы Вас найти случай оповестить меня или мою жену о положении дела по телефону 5–88–17[602].

Белый ожидания издателя оправдал и просьбу Кнорре, по-видимому, уважил, передав обещанную для первого номера журнала статью прямо в тот же день, когда получил записку, или несколькими днями позже: статья Белого датирована тем же днем, что и записка Кнорре, — 9 января 1919 года.

Программную статью для журнала «Алконоста» Белый озаглавил «Дневник писателя»[603]. Ее тема и, что особенно важно, название очевидно коррелировали с уже обговоренным названием журнала — «Дневники писателей». Более того, название журнала нарочито обыгрывалось в первых же строках вступительного эссе Белого:

Я испытал чувство радости, получив приглашенье участвовать — здесь, на страницах издания, посвященного «дневникам» тех писателей, с мыслями, чувствами и пожеланиями которых считаться привык.

Чувствовать себя среди тех, кого любишь и в той обстановке, какая слагается на страницах издания этого — счастие; и впервые, быть может, возможность общения; многие формы общения изжиты: к ним не вернуться искусственно; но общение с теми, кого уважаешь, — осталось; и форма общения моего есть «дневник» <…>[604].

Как следует из этих строк, сама идея осуществить в «Алконосте» издание журнальчика-дневника принадлежала не Белому — иначе зачем бы он стал благодарить за «приглашенье участвовать»? Учитывая цитированное выше августовское письмо Алянского Иванову, можно предположить, что у истоков предприятия стоял Иванов. Однако и Иванов в преамбуле к представленному в первый номер журнала материалу пишет об «уставе» журнала как о чем-то ему если не навязанном, то предложенном[605]. Думается, что основная инициатива здесь исходила от самого Алянского, считавшего журнал своим важнейшим делом. «Лично для меня это единственная цель, и я забросил все и гоню по мере сил журнал», — признавался он в письме Белому от 19 февраля[606].

В любом случае Белый идею издавать журнал с радостью подхватил и творчески развил. Как кажется, именно Белый, написав вступительную статью к первому номеру журнала, легитимировал и его название — «Дневники писателей». Статья «Дневник писателя» свидетельствовала об общем согласии всех участников проекта с идеей выпускать журнал в жанре дневников писателей и с названием «Дневники писателей». На фоне этого «общего согласия» Белый внес наиболее существенный вклад в разработку концепции журнала-дневника и его структуры.

В статье «Дневник писателя» Белый исходил из того, что в послереволюционное время радикально изменились представления об объективном и субъективном, о личности и коллективе, писателе и читателе:

Все сошли с места, все — сдвинуты; писатель, рабочий, крестьянин, француз, русский, немец; перегородки сломались; индивидуальны все взгляды, все вкусы; «индивидуальность» «есть общее» место последнего времени; «учить» больше некого; фикция «поучений» отпала <…>. «Писатель» в недавнем, искусственно-созданном смысле исчез, как исчез и «читатель». Но что-то осталось (даже растет спрос на книгу); читается всё без разбору; читается — всеми[607].

Новая эпоха (по определению Белого — мистериальная) ставит перед писателем новые задачи, диктует новые темы и характер их подачи — намеренно субъективный:

Начинаю «Дневник»! Буду в нем я описывать все, что мелькнет в сознавании: события индивидуальные и события общие одинаково переживаются мною: в индивидуальном конкретнее выражают себя духи времени <…>. Почему я веду свой «Дневник»? Мне писать почти не о чем: определенная тема претит. Если я говорю, что писать почти не о чем, это вовсе не значит, что темы мои истощились; наоборот, мои темы размножились <…> все — предмет темы[608].

Из этих предпосылок Белый делает практический вывод:

Буду описывать все, что ни есть: постараюся отрешиться от всех предрассудков «задания», «темы» <…>. Буду-ка я говорить о случайном событии дня, о погоде, о книге, о братстве народов, о том, что я видел во сне и о том, чего вовсе не видел; все это хочу я поставить перед собою самим; я хочу здесь описывать, что случилось во мне, в моем мире сознания, когда то-то и то-то предстало «событием» в нем. Событие — «со-бытие»: бытие моих внутренних актов соединилось с событием чего-то лежащего вне меня; соединение двух «бытий» есть со-бытие; как произошло соединение это и Кто Соединитель? Не «Я» ли?[609]

Безусловно, не все, что предлагал Белый в «Дневнике писателя», могло быть взято на вооружение другими авторами «Алконоста» и его издателем: статья Белого проникнута откровенно антропософским публицистическим пафосом. Однако ее важнейшие выводы были приняты в качестве программы журнала.

Об этом, как кажется, свидетельствует кокетливое извинение в «Кручах» Вячеслава Иванова, предваряющее «Раздумье первое: о кризисе гуманизма». В нем Иванов апеллирует к «уставу» журнала «Записки мечтателей», но фактически излагает ту концепцию, которую Белый сформулировал применительно к «Дневникам писателей»:

Прошу извинить этот авто-эпиграф в рифмах <…>, но, согласно уставу «Записок мечтателей», требующему мгновенных снимков с текущей «мечтательской» психологии, прошу занести, тем не менее, и рецидив бреда в протокол, не взирая на явное отступление бредовой грезы от порядка дня, — разумею: исторического дня. После чего, в порядке очередном, отваживаюсь изложить свое «Раздумье первое <…>»[610].

В этом плане показательны очевидные переклички между статьей Белого и письмом Алянского Блоку от 19 февраля 1919 года. В этом письме Алянский пытался напомнить Блоку о тех задачах, которые в настоящее время стоят перед художниками вообще и перед авторами журнала издательства «Алконост» в частности:

Наши дни не укладываются ни в какие рамки; они совмещают в себе бесчисленное количество противоречий. Бесчисленные дороги открыты. Идите, куда хотите, только идите. Думается мне, только, что не следует заранее определять дорогу, т. к. это будет также гадательно и также неверно, как неверно все в наши дни. Мне кажется, что физиономия журнала должна складываться самой жизнью. В зависимости от того, как будут «мечтатели» воспринимать то или иное явление жизни, будет определяться и путь журнала.

История и будущее поколение будут искать по разным документам, что и как переживали в эти дни люди с острейшим восприятием, люди одаренные талантом передачи этих восприятий? <…> Мне хочется только сказать, что «Записки мечтателей» потому и называются «дневниками писателей», что писатель на этих страницах записывает то, что привлекает его внимание. Почему впечатление от театра или от книги менее ценно, чем впечатление от боя и бури? Почему впечатление уличной встречи менее ценно впечатлений растительной природы?

<…> «Записки мечтателей» допускают на своих страницах все, что от «мечтателей» — вот физиономия (полагается, что «мечтатель» художник). Только тогда существование «Записок мечт<ателей>» и будет оправдано, когда художники займутся своим делом[611].

В этом фрагменте письма обращает на себя внимание то же, что и в «извинениях» Иванова: с одной стороны, журнал Алянский называет уже «Записками мечтателей», с другой же — в качестве концепции журнала он фактически пересказывает мысли Белого, обосновывающие концепцию «Дневников писателей». Более того, Алянский настойчиво подчеркивает смысловую тождественность старого и нового названий журнала: «Мне хочется только сказать, что „Записки мечтателей“ потому и называются „дневниками писателей“…»; «полагается, что „мечтатель“ художник».

Итак, к середине февраля новое название журнала было уже придумано, но старой концепции журнала оно не противоречило. Более того, несмотря на изменение названия журнала, еще в конце февраля журнал по-прежнему планировалось открыть статьей Белого «Дневник писателя». «<…> посылаю корректуру Вашей статьи „Дневник писателя“, которую очень прошу выверить по возможности быстрей, т. к. с нее начнется журнал; необходимо отпечатать его в первую очередь, иначе не хватит шрифта», — писал Алянский Белому 24 февраля 1919 года[612].

Представляется значимым то, что тему писательского дневника планировалось продолжить в следующих выпусках. 28 февраля Белый сообщил Алянскому, что высылает ему «статью для 2<-го> № „Журнала“»[613]. На связь этой статьи со вступительной статьей к первому выпуску недвусмысленно указывало ее название «Дневник писателя» и подзаголовок «Почему я не могу культурно работать»[614].

Достаточно долгое время старое название «Дневники писателей» и новое название «Записки мечтателей» существовали практически на равных правах. И если не делал принципиального различия между «Дневниками» и «Записками» сам Алянский, то что уж говорить о других.

«О, „Альконост“! — писал в юбилейном альбоме Алянского В. Э. Мейерхольд 1 марта 1919 года. — Один из мечтателей бережет свои силы, чтобы как можно скорее дать хоть две странички своих записок самому энергичному из издателей — Самуилу Мироновичу Алянскому для задуманных Дневников»[615].

В этом приветствии Мейерхольда, как и у Алянского, нет принципиального различия между записками и дневниками; эти понятия выступают если не тождественными, то очень близкими, взаимозаменяющими и проясняющими друг друга.

Уже после выхода в свет первого номера журнала Иванов-Разумник, внимательно его прочитавший и готовящийся отдать статью во второй номер, именовал издание — в письме Белому от 23 августа 1919 года — «Дневником Мечтателей», соединив первое слово из старого названия со вторым словом из нового: «Если выйдет № 2 „Дневника Мечтателей“ <…>, то прочтете в нем мою старую (1918 года!) статью „Эллин и Скиф“, на темы, родственные и кризису культуры, и кризису гуманизма» (Белый — Иванов-Разумник. С. 175).

Поразительно, но «путался» в названии журнала и Белый, активнее всех работавший для него. Так, в письме Алянскому от 23 или 24 февраля 1919 года он сообщает о том, какую «порцию» материалов подготовил «для 2<го> № „Записок мечтателей“»[616]; в письме, отправленном в начале марта, обещает написать «3 статьи для „Дневника“»[617]; в письме, отправленном в середине марта, сообщает, что «всецело начинает работать для „Записок мечтателей“»; в письме от 7 мая перечисляет то, что готов прислать «для „Дневника“ № 3-го»[618]. Вероятность того, что Белый мог в последнем письме забыть название журнала, минимальна, так как именно в письме от 7 мая 1919 года он сообщает о получении первого, только что вышедшего номера «Записок мечтателей» и высоко о нем отзывается: «Дорогой и милый Самуил Миронович, <…> первый номер „Журнала“ — преинтересен; он приглашает к работе; не сомневаюсь, что он будет все интереснее и интереснее»[619].

Как кажется, на первых порах новое название («Записки мечтателей») использовалось для внешнего мира, как экзотерическое, изначальное же название («Дневники писателей»), отсылающее к «дневнику трех поэтов» 1911 года и к договоренностям развивать «интимные темы» «интимным кругом лиц» — для внутреннего пользования, как эзотерическое. Думается, что только так и можно интерпретировать странное, на первый взгляд, заявление в письме Алянского Блоку: «<…> „Записки мечтателей“ потому и называются „дневниками писателей“ <…>».

В данном контексте любопытно проследить, как вместе с изменением названия альманаха менялось и название представленного на его страницах основного произведения Белого — автобиографической повести, занявшей большую часть первого и второго-третьего номеров[620]. Повесть планировалось назвать «Дневником чудака»[621] (под таким заголовком ее фрагмент был опубликован в 1918 году в журнале «Наш путь»[622]). И лишь на последней стадии, когда вместо «Дневников писателей» было все же решено издавать «Записки мечтателей», произведение приобрело окончательное, коррелирующее с заглавием журнала заглавие — «Записки чудака»[623]. При этом в самом тексте произведения материал, представленный на суд читателю, по-прежнему называется дневником: «<…> косноязычие отпечатлеется на страницах этого дневника; нас займут не предметы сюжета, а — выражение авторского лица, ищущего сказаться», — предупреждает Белый в подглавке «Писатель и человек»[624]. «Назначение этого дневника — сорвать маску с себя, как с писателя; и — рассказать о себе, человеке, однажды навек потрясенном <…>», — продолжает он в следующей подглавке, которая так и названа — «Назначение этого дневника»[625].

Не мог разобраться в этом калейдоскопе заглавий даже Алянский, руководящий пересылкой из Петербурга в Москву и обратно корректурных листов и рукописи «Чудака». Так, в письме Белому от 24 февраля 1919 года он умудрился одну и ту же повесть назвать по-разному:

Глубокоуважаемый и дорогой Борис Николаевич!

Посылаю Вам при сем конец той части «Записок чудака», которую получил от Кожебаткина <…>. Не помню, писал ли я Вам, что следующие части «Дневника Чудака» должны быть короче <…>[626].

Примечательно, что и такой вдумчивый критик, как Иванов-Разумник, в письме Белому от 23 августа 1919 года по инерции называл уже вышедшую в «Записках мечтателей» первую часть повести «Дневником чудака» (Белый — Иванов-Разумник. С. 175), а в письме от 15 октября 1919 года признавался: «Читал и перечитал <…> „Записки Чудака“ (или „Дневник“? Все забываю)» (Белый — Иванов-Разумник. С. 185).

Подведем предварительный итог сказанному.

Алянский и привлеченные им в издательство «Алконост» писатели-символисты (Блок, Иванов, Белый) задумали выпускать «дневник-журнальчик». В августе Алянский обратился к Иванову с просьбой предложить для него название, но, видимо, не получил удовлетворительного ответа. Поэтому в середине декабря 1918 года он попросил придумать название Белого и ему же заказал программную вступительную статью. Статья была написана 9 января и отослана Алянскому. Ее заглавие — «Дневник писателя» — свидетельствовало о том, что на этот момент было принято решение выпускать журнал под названием «Дневники писателей». Под это название была выстроена структура первого номера: название журнала «Дневник писателей» на обложке, открывающая журнал статья «Дневники писателей», следующий за ней «Дневник чудака»…

Похожая структура должна была повториться в следующем номере: там планировались продолжение «Дневника чудака» и написанное Белым уже к концу февраля продолжение «Дневника писателя» («Почему я не могу культурно работать»).

Однако уже в середине февраля Алянский начал называть готовящийся журнал «Записками мечтателей», подчеркивая, правда, что существенной разницы между «Записками» и «Дневниками» нет, и стараясь сохранить структуру уже собранного первого номера. В письме Белому от 24 февраля 1919 года он сообщает, что «Записки мечтателей» все равно будут открываться статьей Белого «Дневник писателя»[627].

Думается, что для Белого именно такая последовательность материала в номере была принципиально важна. В статье «Дневник писателя» он доказывал необходимость обратиться к анализу своих субъективных восприятий и объявлял, что отныне его главная тема — материал сознания «Я»:

То, что ныне во мне происходит — мистерия; «я» стало «Я» мировым <…> работа над описаньем конкретного «я» есть объект, перекрещивающий меня и читателя[628];

Не занимают меня круги тем обо всем, что не «Я»; и потому-то «Дневник» моих записей, мне рисующих мое положение в мире, отныне мне главная тема; лишь в этом строительстве нового мира остался писателем я <…>. Мировой — «Я»; и да: мировые задания определяют во мне интерес к своей собственной теме; ведь только этою темою восхожу к современности я. <…>. Перекрестить в себе две перспективы и в точке пересечения стать — значит стать в Челе Века; подняться до «Я». Это дело есть миссия времени; опыт узнания себя в себе подлинном есть огромное социальное дело эпохи, в которую входим, и потому-то «Дневник», то есть точная запись всего, происходящего в «Я», есть существенный опыт описывания миров неописанных[629].

Идущая вслед за статьей повесть-дневник демонстрировала на практике то новое направление творчества, которое было теоретически провозглашено в статье «Дневник писателя». Логическая связь со вступительной статьей должна была не просто просматриваться, но бросаться в глаза. Помимо нарочитой переклички «Дневников» (писателя и «чудака») важен был и еще один аспект. «Чудак» позиционировался Белым не как самостоятельное произведение, а как начало многотомной автобиографической эпопеи «Я». Как часть эпопеи «Я» он и фигурирует в оглавлении первого номера журнала: «„Я“. Т. I. „Записки чудака“». В тексте журнала это графически еще более подчеркнуто: крупным жирным шрифтом «„Я“. ЭПОПЕЯ» — и гораздо более мелко, как подзаголовок: «Том первый „ЗАПИСКИ ЧУДАКА“. Часть первая „ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ“»[630].

Статья «Дневник писателя» фактически выполняла одновременно и функцию вступительной статьи к первому номеру журнала, и функцию предисловия к задуманной в 1915 году в Дорнахе многотомной эпопее «Моя жизнь» (или «Я»)[631]. В этом плане показательно, что именно после того, как все же было принято решение передвинуть «Дневник писателя» из начала номера ближе к концу, Белому потребовалось срочно написать «Вместо предисловия» к эпопее «Я». В письме Алянскому от 28 февраля 1919 года он, извиняясь, все же настаивал на том, чтобы «Вместо предисловия» поместили перед повестью: «Если по условиям печати возможно предпослать это краткое предисловие к „Я“, то очень прошу его напечатать»[632].

Просьба Белого была удовлетворена, и датированное февралем 1919 года «Вместо предисловия» появилось в журнале[633].

Думается, что именно в последних числах февраля было принято окончательное решение и о переименовании журнала, и об изменении его структуры. Вместо отнесенного ближе к концу журнала «Дневника писателя» понадобилась новая передовица, которая тоже была заказана Белому. Как и предыдущая, она должна была коррелировать с названием журнала. Белый назвал ее «Записки мечтателей»[634].

Журнал так и вышел с двумя вступительными статьями Андрея Белого. Видимо, по техническим причинам уже нельзя было внести правку в набранную статью «Дневник писателя», и она сохранила очевидные признаки передовицы, что выглядело несколько нелепо. Так, например, Белый в «Дневнике писателя» извинялся за «дидактический тон этих первых вступительных слов»: «<…> он — то „здравствуйте, как поживаете“, без которого не обойдешься»[635].

Естественно, возникает вопрос — кому и зачем потребовалось так резко и губительно для структуры номера менять название журнала? Есть ли связь между изменением названия и концепцией журнала? И наконец, кто был инициатором и автором названия «Записки мечтателей»?

Большая часть этих вопросов обречена остаться без ответа, но все же некоторые гипотетические соображения по этому поводу можно привести.

Напомним, что Алянский писал в мемуарах, что «было предложено много названий, и в конце концов все согласились принять название, предложенное Блоком, — „Записки мечтателей“. Предлагая такое имя альманаху, Александр Александрович говорил, что оно отвечает творчеству писателей „Алконоста“, обращенному к будущему»[636]. И вновь отметим странность, даже маловероятность этого утверждения. В сохранившихся текстах Блока никакой рефлексии по поводу названия журнала не зафиксировано. В его записных книжках за 1918–1919 годы название журнала Алянского упоминается очень редко, лишь в связи с необходимостью приготовить материал для журнала или получить корректуры. В декабре 1918 года, когда Белому уже была заказана статья «Дневник писателя», Блок называет журнал «Дневниками писателей» (запись за 25 декабря[637]). В марте 1919 года, когда название журнала уже было изменено, он называет журнал «Записками мечтателей» (запись за 17 марта[638]). Создается впечатление, что Блок, занятый своими делами, просто соглашался с поступавшими предложениями.

Не стоит забывать, что к процессу придумывания названия был подключен и Вячеслав Иванов. Напомним, что еще в августе 1918 года Алянский просил его предложить «название для этого дневника-журнальчика». Очевидно, что тогда Алянский не получил ответа — иначе зачем бы он стал просить в декабре Белого о том же? Но не исключено, что долгожданное предложение назвать журнал «Записками мечтателей» пришло позже, когда Белый уже написал вступительную статью…

В пользу Иванова свидетельствует письмо Иванова-Разумника Белому от 23 августа 1919 года. В нем Иванов-Разумник пишет, что у журнала издательства «Алконост» «название, достойное элегантности Вяч. Иванова» (Белый — Иванов-Разумник. С. 175). Примечательно, что Белый в ответном письме не опроверг его. К сожалению, Иванов-Разумник в письме Белому ошибочно назвал журнал «Дневниками мечтателей» и потому не прояснил ситуацию до конца: может быть, Иванов только заменил «писателей» на «мечтателей», но, может, и предложил все название целиком, а Иванов-Разумник в сменяющихся названиях запутался.

Белый, как кажется, внес максимальный вклад в разработку и утверждение первого названия журнала — «Дневники писателей», а с новым названием, на первый взгляд, кротко смирился, хотя оно и разрушало выстроенную им же структуру номера. Впрочем, есть некоторые соображения, допускающие причастность Белого и к новому названию.

Во-первых, все-таки именно Белый написал передовицу, разъясняющую смысл нового названия журнала. Значит, оно было ему близко.

Во-вторых, образ мечтателя — из арсенала Белого-«аргонавта». «Мечтателем» в «Симфонии (2‐й, драматической)» именует Белый романтического героя, вечно влюбленного в Сказку. Более того, «вдохновенным мечтателем» называет Белый главного героя рассказа «Аргонавты»: «Мечтатель, стоя над морем, говорил: „Броня моего Арго будет соткана из этих молний. Мой Арго — золотая стрела, пущенная с земли к Солнцу. Довольно солнечности разгуливать по гостям. Теперь принимай ты, Солнце, само дорогих гостей… Мой Арго вонзится в мировое пространство и, вонзясь, погаснет, как искра, для взора земных существ“»[639].

И наконец, идея устремленности к будущему, которой, как следует из мемуаров Алянского, был мотивирован выбор нового названия для журнала, в наибольшей степени соответствовала именно настроениям Белого. Напомним, что в марте 1919 года в юбилейном альбоме Алянского он оставил уже цитировавшуюся ранее экзальтированную запись про устремленность в будущее:

<…> В настоящее время должны понести мы все лучшее погибающей Трои в иные эпохи; и — передать дар наш грядущим: соединенье даров прошлой эры, плодов ее, с зацветающим садом грядущего есть подлинно действие посвящения. <…> эти приветствия — не приветствия юбиляру, совершившему плаванье; эти приветствия — в «добрый путь!»… И — вперед! Впереди лежат годы.

Устремленностью в будущее проникнута и статья Белого «Записки писателя». Она заканчивается утверждением: «<…> там, за дверью — Храм Жизни; распахнута дверь <…>»[640].

Рассуждениям о пророческом смысле «фантазии» и утверждению права фантазировать посвящена статья Белого «Утопия», написанная в апреле 1919 года (РД. С. 450) и напечатанная в номере 2/3 «Записок»[641]. В финальных строках статьи Белый даже делает довольно неуклюжую попытку приспособить свою совершенно антропософскую трактовку «фантазии» и основанную на ней антропософскую космогонию к образу мечтателя:

Осуществится «фантазия». Я, утверждая ее, порождаю Коперника будущей эры, которого миссия — доказать, что так близко к нам Солнце, что, собственно говоря, мы на Солнце, что, собственно говоря, непонятно, как мы не сгорели досель; тут мы вспыхнем; и в миги сгорания вскрикнет мечтатель: вот Солнечный град Кампанеллы спустился, вот мы — в граде Солнца!

По слову мечтателя вступим мы в Солнечный Град[642].

О том, что «устремление к будущему» представляет наибольший интерес для сегодняшнего дня в утопии Кампанеллы «Город Солнца», Белый говорил на открытом заседании Вольной философской ассоциации 2 мая 1920 года (оно называлось «Солнечный град (Беседа об интернационале)»[643].

Стоит также напомнить, что возвышенный и одновременно трагический образ мечтателя, приветствующего революцию духа, появился в письме Иванова-Разумника Белому от 26 августа 1917 года:

Дела плохи. <…> плохо то, что революция гибнет в болоте; и не одна эта революция, внешняя, видимая, а и другая, более глубокая, внутренняя, духовная. Обыватель сожрет мечтателя, — так тому и быть надлежит (Белый — Иванов-Разумник. С. 128).

Под мечтателями Иванов-Разумник, конечно, подразумевал себя, Белого и других «скифов», под обывателями, как ни парадоксально, Ф. Ф. Кокошкина, Н. А. Бердяева и других представителей «кадетской общественности»[644]. И хотя к моменту организации издательства «Алконост» угроза революции со стороны «кадетской общественности» была уже давно ликвидирована, но оппозиция «обыватель — мечтатель» могла запомниться и дать толчок к раздумьям о новом названии журнала.

Впрочем, в те годы утопические настроения были свойственны не только Белому, и не только Белый мог оперировать словом «мечтатель». Тем не менее можно утверждать, что название «Записки мечтателей» вполне отвечало взглядам Белого на журнал и было им с готовностью интерпретировано как в новой вступительной статье к журналу, так и в эскизах обложки (о них речь пойдет далее).

Думается, что в гаданиях об авторстве названия журнала не следует сбрасывать со счетов и еще одно действующее лицо — самого Алянского. Безусловно, он тоже был способен придумать новое название взамен старого. Ведь название издательства «Алконост» Алянский придумал без помощи Блока и других маститых авторов. Именно Алянский, и только Алянский как издатель журнала в замене названия мог быть больше всех заинтересован. Косвенный намек на это можно обнаружить в его письме Блоку от 19 февраля 1919 года.

Первоначальная мысль: интимный круг лиц, интимные темы останутся, вероятно, мыслью, т. к. такой журнал не будет жизненным, не будет иметь материала, а если и будет иметь, то журнал придется переименовать в «Записки мечтателя А. Белого» или «Дневник писателя А. Белого», так как ни Вы, ни кто другой в такой журнал ничего по разным причинам не даст[645], —

высказывал он свои сомнения. Не исключено, что его могла в какой-то степени напугать активность Белого, особенно заметная на фоне пассивности Блока и других авторов. Также не исключено, что его опасения вызвала статья Белого «Дневник писателя», в которой «интимные темы» были сужены до материала сознания «Я». Но все же вероятнее всего, что Алянский испугался выпускать журнал, антисоциальность которого была заявлена уже в самом названии. И действительно, трудно придумать название менее созвучное духу революционного времени, чем «Дневники писателей», да еще к тому же «дневники» писателей старой школы, писателей-символистов, «революционность» которых и актуальность которых для нового пролетарского читателя еще требовалось доказать. Думается, что Алянский не собирался делать журнал, отвечающий требованиям советской идеологии, но не исключено, что он хотел соответствие этим требованиям хотя бы имитировать. Напомню, что Алянский настойчиво подчеркивал, что «Записки мечтателей» и есть по сути своей «Дневники писателей». Примечательно, что этой же концепции Алянский придерживался и в 1921 году, когда вышел не только первый, но и второй-третий выпуски журнала, когда уже набирался следующий, четвертый номер. О том, что «Записки мечтателей» подразумевают прежде всего «дневники писателей», свидетельствуют формулировки в письме Алянского М. О. Гершензону от 18 июня 1921 года, с помощью которых издатель агитировал автора написать в журнал:

Не можете ли Вы выслать мне, по возможности в ближайшие дни — до двух недель, статью размером приблизительно до половины листа для № 4 «Записок мечтателей». <…> Ваши мысли, связанные с нашими днями, особенно хотелось бы видеть в «Записках». Если бы Вы могли завести несколько своих страничек дневникового или какого другого характера в «Записках», вы, надеюсь, не раскаивались бы впоследствии. Вы увидите, что от нашей революции в историю войдут и «Записки Мечтателей»[646].

Как кажется, смысл замены названия журнала состоял в том, чтобы обеспечить нарождающемуся предприятию идеологическое прикрытие, обезопасив и журнал, и издательство. Безусловно, с точки зрения идеологической безопасности название «Записки мечтателей» выглядело не слишком хорошо, но все же лучше, чем «Дневники писателей».

К выводу о названии-прикрытии подталкивает сравнение двух вступительных статей Белого к первому номеру журнала. Первая статья, «Дневник писателя», написана в форме интимной исповеди и затрагивает прежде всего вопросы духовного самоопределения; она открыто ориентирована на вдумчивого и понимающего читателя. Статью «Записки мечтателей» нельзя назвать иначе как попыткой неумелого заигрывания с советской властью, попыткой искусственно примирить свое, символистское и антропософское, с тем, что казалось идеологически востребованным. Ориентация на социальный заказ, правда, весьма странно понятый, ощущается с первых строк передовицы. Более того, вся статья производит впечатление спешно выполненного этюда на заданную тему. Она начинается с серии вопросов, которые кажутся не просто риторическим приемом, а загадкой для самого автора:

Почему возникают «Записки мечтателей»? — Как возникают? Пришла ли пора им возникнуть? Как слово мечтатель могло быть склоняемо, употребляемо в множественном числе?

Прямые ответы на эти вопросы Белый не дает, но зато акцентирует отличие «мечтателей» из «Алконоста» от оторванного от жизни «мечтателя» из буржуазной культуры прошлого: «Уединенный мечтатель с высот Эльборуса (теперь уже — кратера) может писать свой дневник». Несомненно, в 1919 году уединенные мечтания были не в чести и писателям «Алконоста» надо было дать не напрашивающуюся, не очевидную трактовку образа писателя-мечтателя, а какую-то иную, более революционную (как кажется, не могла не бросаться в глаза связь нового названия журнала с «Белыми ночами» Достоевского, точнее — с подзаголовком произведения: «Сентиментальный роман. Из воспоминаний мечтателя»). Поразительным в этой вступительной заметке является то, что «дневник» назван характерным атрибутом «уединенного мечтателя», к которому мечтатели нового времени вроде бы не должны иметь никакого отношения. Думается, что это декларативное отстранение от ведущего дневник «уединенного мечтателя» может рассматриваться как свидетельство заказного характера вступительного эссе и как не слишком удачную попытку завуалировать истинное назначение журнала: ведь именно под «Дневники писателей» составлен номер, предисловием к которому служит этот этюд.

От невнятного обвинения в адрес «уединенного мечтателя», пишущего свой дневник «на высотах Эльборуса», Белый переходит к заявлению о том, что «мечтатели» «Алконоста» образуют «коммуну». Посвятив пару строк рассуждениям о специфике нового журнала, он приходит к выводу о том, что журнал — это «Коммуна Мечтателей»:

Но «Коммуна» Мечтателей есть парадокс; а журнал — или кафедра, или — коммуна. Естественно, что не кафедра мы. Как? Не кафедра? Значит «Коммуна»? «Коммуна» Мечтателей?

Так воскликнет читатель.

И мне, или — «нам» (если братья «Мечтатели» будут со мною согласны) придется ответить.

Возможна Коммуна Мечтателей[647].

Как кажется, самому Белому с трудом удается поверить в разумность собственных логических построений: журнал — это или кафедра, или коммуна, если не кафедра, то коммуна… Он даже выражает сомнение в том, что с этими утверждениями легко согласятся читатели и, более того, соавторы…

Белому удается выбраться из запутанного лабиринта понятий с помощью постановки нового вопроса: «Что есть „Коммуна“?»

Отвечая на него, писатель обретает почву под ногами и легко переводит разговор на любимые темы — о том, что такое личность и индивидуум, коллектив и общество, тело, душа и дух… Размышлениям о «коммуне» посвящены остальные две с половиной страницы статьи — то есть ее большая часть. Примечательно, однако, что для доказательства своих не самых очевидных мыслей Белый использует весьма маркированные термины — термины нарочито революционного дискурса:

Что есть «Коммуна»?

Она не есть равенство, братство она; идеал достижения на физическом плане есть братство; Свобода уже достижима в душе; достижимо лишь в духе свободное равенство; равенство, братство, свобода слагают отчетливый треугольник; но треугольник построен лишь в трех измерениях; соединить достижения равенства с братством в свободе — проблема, к которой едва мы подходим; предполагает она: соединенье души, тела, духа и согласную целостность; вычерчивая треугольник на плоскости материальной действительности, получаем мы равенство прав при неравенстве устремлений к свободе и братству, получаем свободу при хаосе всех отношений. Соединить душу, тело и дух в неделимую целостность — кто это может теперь, на земле?

После долгих и витиеватых рассуждений о стволах и кронах, деревьях и рощах, лесах и заборах Белый в финале статьи приходит к оптимистическому выводу о том, что это «сочетанье возможно лишь в Новой Коммуне»: «<…> вырастает отсюда возможность понять, как углами поставить загаданный треугольник из слов по отношению к четырем сторонам горизонта».

Безусловно, беловская трактовка понятий «свобода», «равенство» и «братство», равно как и понятий «товарищ» и «брат» (тоже активно используемых в статье), была весьма далека от принятых в революционной России. Но важнее здесь, как кажется, не совпадение в трактовках, а декларативное использование революционной терминологии, призванной хотя бы обозначить сочувствие журнала тенденциям времени. Смысл новой вступительной статьи Белого сводится к простому тезису: «Коммуна Мечтателей» будет способствовать осуществлению на земле идеалов свободы, равенства и братства, так как всецело эти идеалы разделяет.

Остается лишь один вопрос — а при чем здесь, собственно говоря, «Коммуна»? Почему не «мечтателям» и не их «запискам», а именно «Коммуне» посвящена вступительная статья? Быть может, в истории журнала и Алянским, и исследователями пропущена еще одна важная страница? Быть может, среди возможных замен названия «Дневники писателей» рассматривался вариант — «Коммуна Мечтателей»? Если допустить такую возможность, то странностей в статье Белого станет меньше. Будет, по крайней мере, понятно, почему он так страстно доказывает, что журнал «или — кафедра; или — коммуна», и утверждает, что «возможна Коммуна Мечтателей». Не возникнет тогда и недоумения, почему вся статья посвящена разъяснению того, что следует понимать под «Коммуной Мечтателей»… Как бы ни пытался Алянский в мемуарах связать название «Записки мечтателей» с идеей обращенности «к будущему», отвечающей «творчеству писателей „Алконоста“», но ностальгическое звучание у этого названия, несомненно, осталось. Название «Коммуна Мечтателей» в значительно большей степени, нежели другие варианты, соответствовало духу революционного времени. Однако — если, конечно, допустить, что такой вариант мог рассматриваться, — в 1919 году на столь серьезный компромисс с новой идеологией ни Алянский, мечтавший собрать вокруг себя писателей-символистов, ни сами писатели-символисты оказались, видимо, еще не готовы. Но даже если этот вариант отвергнуть по причине недостаточности доказательств, то все равно слово «Коммуна» останется ключевым словом для понимания смысла названия журнала «Записки мечтателей». На вопрос, заданный в начале статьи («Как слово мечтатель могло быть склоняемо, употребляемо в множественном числе?»), дается ответ: только если «одинокие мечтатели» образуют братство, создают «Коммуну» — «Коммуну мечтателей»:

<…> мечта о подобной коммуне — нас даже не песня, а — веянья песни, струимой из лепета испарением еще не видного облака; чтобы некогда облако это взошло над страной, надо нам, одиноким «мечтателям» осознать, что коммуна «мечтателей» создаваема при условии отделенности личностей, выветляющих индивидуально растущую крону и посылающих друг ко другу своих птиц и пчел[648].

С идеей «Коммуны» попытался Белый связать и идею «свободного творчества», и специфику публикуемого в журнале материала:

Обыкновенное приглашенье в журнал («Напишите статью на такую-то тему», «Нам нужны стихи строк на столько-то») — превращение каждого вольно шумящего дерева в ствол: обыкновенный журнал есть забор; то, что нами написано, осуществило себя вопреки всем журналам; в «Записках мечтателей» осуществляем лишь принцип: — «Пишите нам то, что хотите; и — как хотите!». Редакторы и издатели иначе думают; нападают они на читателей; и обрубают зеленые ветви: писатель, обрубленный заданной темою, — только бревно, не льющее ливней: и птицы, и пчелы свободного творчества покидают его.

Обыкновенно редакторы нападают на деревцо, не взращенное ими; растить не умеют они; и так скольких из нас погубили! Строительство жизни, взывающее к соединению равенства, братства, свободы <…> возможно лишь в Новой Коммуне (Коммуне, естественно, прорастающей снизу, не осаждаемой сверху) <…>[649].

Нетрудно заметить в идее «свободного» творчества коммунаров-мечтателей, провозглашенной в статье Белого уникальной особенностью журнала Алянского, изначальную идею «дневников писателей». Сходство особенно заметно при сопоставлении «установочного» тезиса статьи «Записки мечтателей» («Пишите нам то, что хотите; и — как хотите!») с теми просьбами о присылке материалов «для первого номера „дневника“», с которыми Алянский обращался в письмах к писателям: Иванову («что найдете нужным и интересным» — 24 августа 1918 года), Белому («кроме того материала, который Вам хотелось бы дать», приготовить еще и вступительную статью — 15 декабря 1918 года), Блоку («Ваш, какой угодно, ответ, который послужил бы материалом для „Записок мечтателей“» — 19 февраля 1919 года[650]).

В том же письме Блоку (подробный анализ его будет дан ниже) Алянский сформулировал пожелания к авторам журнала почти в тех же словах, что и Белый в статье «Записки мечтателей»:

Идите, куда хотите, только идите. Думается мне, только, что не следует заранее определять дорогу, т. к. это будет также гадательно и также неверно, как неверно все в наши дни. Мне кажется, что физиономия журнала должна складываться самой жизнью. В зависимости от того, как будут «мечтатели» воспринимать то или иное явление жизни, будет определяться и путь журнала.

6. «ФИЗИОНОМИЯ ЖУРНАЛА»

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И АЛЕКСАНДР БЛОК

Сбор материала для журнала шел параллельно с разработкой концепции и придумыванием названия. Несмотря на провозглашенную свободу писать о чем хочется (или, наоборот, в развитие этого принципа), Алянский все же некоторые требования к авторам журнала предъявлял. Судя по его письмам Иванову, Белому, Блоку, а также по записным книжкам последнего, издатель хотел получить от каждого из трех поэтов стихи и статью о том, «как будут „мечтатели“ воспринимать то или иное явление жизни». Под статьей подразумевался не текст на заданную, обговоренную заранее тему, а публицистический материал, осмысляющий в жанре дневника текущую действительность.

Как отмечалось ранее, с просьбой прислать стихи и статью он обратился к В. И. Иванову в письме от 24 августа 1918 года. Как следует из письма Г. Ф. Кнорре Белому от 9 января 1919 года, от него тоже ждали стихов и статьи: «Вчера по телефону <…> Алянский просил меня узнать, написаны ли Вами вступительная статья и стих<отворения>, которые Вы обещали дать в первый номер журнала»[651]. Видимо, подобный материал хотел получить Алянский и от Блока. 25 декабря 1918 года поэт отметил в записной книжке: «Вечером Алянский — корректура „Катилины“. Ему матерьял для „Дневников писателей“»[652].

Однако процесс сбора материала оказался более трудным и долгим, чем Алянский предполагал вначале. Заявив в августе 1918 года, что идея журнала «близка к осуществлению» (письмо В. И. Иванову), он к декабрю, видимо, еще не имел того, чем журнал можно было бы заполнить. Однако с художественными произведениями проблем оказалось гораздо меньше, чем со статьями.

Белый заменил стихи на эпопею «Я», занявшую большую часть выпуска. Иванов дал подборку новых стихов 1917–1918 годов, впоследствии включенных им в сборники «Свет вечерний» и «Человек»: «Человек — един» («Как Мать Сыра-Земля томится…»), «Порог сознания» («Пытливый ум, подобно маяку…»), «Quia Deus» («Зачем, за что страдает род людской…»), «Sacrum Sepulcrum» («Мир духов есть…»), «Поэт и муза» («Муза, ты почто, скажи…»), «Vita Triplex» («Белый тополь Солнцу свят»). Несколько стихотворных фрагментов, объединенных заглавием «Человек — един» (например, «Как Мать Сыра-Земля томится…», «Отголодавшая старуха»), датированы им сентябрем 1918 года[653], что зафиксировано в описях «Римского архива» поэта. Это означает, что Алянский уже осенью 1918 года мог получить от Иванова стихотворный материал для журнала.

Блок, в отличие от Белого и Иванова, не стал даже пытаться написать что-то новое, а, видимо, предложил издателю отобрать подходящее из тех ранних произведений, которые он собирался включить в очередное издание «Собрания стихотворений». 28 декабря он отметил в записной книжке: «Для журнала „Алконоста“: I. „Муза в уборе…“, II. Ante Lucem (28 стихотворений), III. Стихи о Прекрасной Даме (13 стихотворений). Все отмечено в тетрадях (первые две). Всего — 42 стихотворения. Рукописи взяты из 5‐го издания I тома, — восстановить»[654].

Со статьями дело обстояло гораздо хуже. Призыв «Пишите нам то, что хотите; и — как хотите!» не был воспринят с большим воодушевлением. В условиях «военного коммунизма» писатели были вынуждены, нередко ради элементарного выживания, устраиваться на работу в советские культурные учреждения. Служба отнимала время, физические и душевные силы, которые при других условиях могли быть потрачены на то, чтобы писать «дневники» для «Записок мечтателей». Красочно и лаконично сложившуюся ситуацию охарактеризовал в дневниковой записи за 20 декабря 1918 года Г. Ф. Кнорре:

Мулин журнальчик волнует меня, мучит сознание, что помочь не могу: господа литераторы переживают все кризисы, и Аполлон к священной жертве их покуда тщетно призывает. Да будет «Алконост» успешен, как сейчас — и впредь, и да найдет он жрецов новых и достойных его уже славного имени[655].

От выматывающей работы страдали все. Блок, например, в записных книжках периодически прерывал бесконечные перечисления текущих дел и обязанностей жалостливыми возгласами: «Отчаянье, головная боль; я не чиновник, а писатель» (запись за 2 октября 1918 года[656]); «Полное отчаянье, не знаю, как выпутаться из грязи председательствования» (запись за 17 ноября 1918 года[657]); «Ужас! Неужели я не имею простого права писательского?» (запись за 21 ноября 1918 года[658]) и т. д.

Белый вел себя более эксцентрично.

Андрей Белый витает в теориях, планах, увлекается строительством нового искусства в общегосударственном масштабе и, вместе, горько сетует на необходимость служить и отвлекаться от основной работы жизни своей «Записок чудака», перед которыми, по словам его, — «Петербург» — лишь эскиз. «Записки чудака» — это «Петербург», но в мировом масштабе. Витает, говорит, воспламеняется и вдруг — восплачет о бедственном своем положении, о жене, сидящей без денег в Швейцарии. <…>. Белый настолько удручен невозможностью спокойно творить, что собирается даже подавать докладную записку куда следует о том, что признаются ли писатели — художники самоценными или они для получения прав гражданства должны идти в дворники, грузчики, подметальщики. «В государстве Платона — поэты изгонялись. Как же думает нынешнее государство?»,

описывал его состояние Г. Ф. Кнорре (запись в дневнике за 9 ноября 1918 года[659]). На то, как служба отвлекает его от прямого писательского долга, Белый жаловался и Иванову-Разумнику, и другим корреспондентам. Более того, сложившуюся ненормальную ситуацию он сделал важной темой своего публицистического творчества, посвятив ей эссе «Дневник писателя (Почему я не могу культурно работать)», написанное в феврале 1919 года для второго-третьего номера журнала. Не обошел он эту проблему и в краткой заметке «Вместо предисловия» к эпопее «Я»:

Автор, стесненный в объеме, стесненный во всех возмещениях отдаться своей единственной теме, будет бороться с условиями существования писателя для того, чтобы все-таки попробовать работать. <…> автор подчас падает под бременем работы, ему чуждой; он месяцами не имеет возможности сосредоточиться <…>. Если ему не удастся по внешним обстоятельствам углубиться в подлинное дело своей жизни, то он положит перо и откровенно заявит читателю о невозможности русскому писателю в настоящее время работать над крупным произведением: в таком случае автор согласится скорей чистить улицы, чем подменить основную миссию своей жизни суррогатами миссии: «животрепещущей», культурной работою, лекциями, статейками и тому подобными миниатюрами, от которых не остается следа и к которым автор чувствует всерастущую неприязнь. <…>. Автор не станет заниматься этими второстепенными для него делами и — предпочтет чистить улицы[660].

И тем не менее именно Белый, несмотря на обстоятельства, мешающие «культурно работать», с самого начала обещал Алянскому и моральную поддержку, и активное участие в журнале в качестве автора. Более того, он обещания сдержал: «Как журнал? — писал он Алянскому 17 февраля 1919 года. — Продолжаю им „увлекаться“, вижу все больше и больше, что он нужен; все другое — „марево“ <…>»[661].

На эти важные и лестные слова Алянский ответил 19 февраля благодарственным письмом:

Глубокоуважаемый и дорогой Борис Николаевич! Сегодня получил Ваше письмо. Вы очень обрадовали меня тем, что не остыли к журналу. Лично для меня это единственная цель, и я забросил все и гоню по мере сил журнал[662].

Белый продолжил «радовать» издателя, заполнив «Записки мечтателей» более чем наполовину прозой и публицистикой, определив своими текстами лицо журнала. В письме от 19 февраля 1919 года — то есть еще до выхода первого номера — Алянский уже перешел к обсуждению с Белым содержания второго и третьего выпусков журнала, согласовывал технические вопросы и общую структуру издания:

Для дальнейших №№ журнала хотелось, чтобы «Записки чудака» можно было делить на порции в 3 листа. Это значительно облегчит и ускорит выход каждого последующего №. Я полагаю, что для этой цели журнал придется выпускать листов по шесть (6) в номере, причем не меньше половины всего журнала должна занимать следующая часть «Записок чудака». Статьи же Ваши обязательно нужны[663].

То, что именно на Белого и, видимо, только на Белого можно опереться, Алянский понял еще в середине декабре 1918 года, когда заказывал ему вступительную статью к первому номеру. А к середине февраля 1919 года лидирующая роль Белого стала несомненна. 19 февраля 1919 года Алянский писал ему:

<…>. Это вполне естественно, что Вы будете доминировать в журнале, ибо другие сотрудники еще не заразились Вашим желанием писать. <…> Вам же я, Борис Николаевич, бесконечно благодарен. Вы открываете новую страницу в литературе, и я всеми силами буду помогать Вам эту страницу разворачивать[664].

Примечательно, что в этом письме Алянский с горечью констатировал, что «другие сотрудники еще не заразились <…> желанием писать», и выражал надежду на то, «что после 1, 2<-го> номеров и другие раскачаются». Ситуация была, видимо, критическая. Напомним, что еще 9 января 1919 года Кнорре писал о том, что Алянский «думает выпустить журнал в самое ближайшее время». Однако к февралю еще не было ни статьи Иванова, ни статьи Блока. В этой связи, видимо, начал иссякать даже безграничный оптимизм Алянского. В его оценке деятельности писателей «Алконоста» стало чувствоваться раздражение: «<…> впрочем, если и не раскачаются, пусть на себя пеняют».

Справедливости ради отметим, что Иванов «раскачался» достаточно скоро. В дневнике Блока 1 апреля 1919 года отмечено получение корректуры ивановской статьи «Кручи: Раздумье первое: О кризисе гуманизма. К морфологии современной культуры и психологии современности»[665]. А вот с получением материала от Блока и ряда других приглашенных Алянским потенциальных авторов «дневников», «записок» и «раздумий», как кажется, возникли проблемы. Забегая вперед, отметим, что некоторые из них так и не удалось разрешить. Так, например, быстро приготовить небольшой материал для журнала пообещал Мейерхольд, о чем 1 марта 1919 года оставил запись в юбилейном альбоме Алянского (ранее нами уже цитировавшуюся): «Один из мечтателей бережет свои силы, чтобы как можно скорее дать хоть две странички своих записок самому энергичному из издателей <…> для задуманных Дневников»[666]. В первом номере журнала было объявлено, что в следующем выпуске появится его статья «Природа и театр». Однако Мейерхольд не сдержал обещания ни в 1919 году, ни после. В конце 1920 года Алянский вновь просил и торопил: «„Записки мечтателей“ выходят скоро № 2–3. Жаль, что Вашей статьи в нем нет. Быть может, Вы вышлете для „Записок“ какую-нибудь статью. Очень обрадовали бы нас всех»[667]. В 1921 году (13 июля) Алянский уже не просто просил, но взывал: «Дорогой и глубокоуважаемый Всеволод Эмильевич! <…> Еще раз умоляю Вас написать и прислать для „Записок мечтателей“ статью»[668].

Белый постарался помочь Алянскому и в этом вопросе, приложив усилия к тому, чтобы «другие сотрудники» тоже «заразились <…> желанием писать». На протяжении всего подготовительного периода Белый последовательно выступал как энтузиаст и пропагандист «Записок мечтателей», уговаривая писателей поддержать готовящийся журнал. «Дорогой Разумник Васильевич, — обращался он к Иванову-Разумнику 12 марта 1919 года, — пишите для „Записок Мечтателей“. Пока „В<ольная> Ф<илософская> А<кадемия>“ будет налаживаться своим путем, надо ее начать маленькой, инициативной группой (Вы, Блок, я) на страницах „Записок Мечтателей“» (Белый — Иванов-Разумник. С. 174)[669].

Среди тех, кого он буквально зазывал в журнал, был и Блок:

Дорогой Саша,

<…>. Если бы Ты, Разумник Вас<ильевич>, я и Вячеслав писали бы о самом главном сейчас и перекликались бы, то — «Записки Мечтателей», если бы вышло лишь 6–7 №№, были бы эпохой.

Звезды благоприятствуют им, звезды благоприятствуют (во внутреннем смысле) тому, что из этого объединения вокруг «Записок Мечтателей» может создаться настоящее дело. Но внешние трудности будут расти (Ариман приложит все усилия, чтобы извне препятствовать: для этого найдутся какие угодно отвлечения… дела, «Театр<альный> Отд<ел>», бумага и т. д.). У меня есть чувство: мы должны начать «Вольно-Философскую Академию» маленькой кучкой писателей именно на страницах «Записок Мечтателей». Я смотрю на них, как на самое близкое дело свое не потому, что я хочу там много писать, а потому, что там мы можем встречаться (Ты, Вячеслав, Я) <…> нашими внутренними голосами: говорить от сердца с собой и друг с другом. Милый, милый, — пиши: положи на сердце себе «Записки Мечтателей». Пусть они будут нашим общим «детищем»; знаю, как никогда, это — нужно: нужно, чтобы они были (Белый — Блок. С. 519–520)[670].

Блок, в отличие от Белого, не испытывал энтузиазма и творческого подъема. Письмо Алянского к нему от 19 февраля 1919 года позволяет реконструировать позицию поэта и понять претензии к нему издателя.

Отрывок из этого письма был впервые процитирован в монографии С. В. Белова «Мастер книги. Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского»[671]. Без ссылки на эту цитату, известную как изложение «программы нового журнала», не обходится практически ни одна современная работа об «Алконосте» и последних годах жизни Блока (выше мы также приводили цитаты из этого письма). Однако именно все письмо целиком (автограф хранится в РГАЛИ) и особенно пропущенные Беловым фрагменты представляются крайне важными для понимания истории журнала «Записки мечтателей», а также роли Блока и Белого в его создании. Учитывая это, воспроизводим полный текст письма[672], выделив строки, введенные в научный оборот С. В. Беловым, курсивом:

Дорогой Александр Александрович

Невозможность лично договориться заставляет меня писать Вам. Я совсем не уверен, что мне удастся что-либо выяснить, несмотря на все мои намерения. К сожалению, несмотря на все старания мои установить физиономию «Записок мечтателей», какой я ее вижу, не удалось мне.

Первоначальная мысль: интимный круг лиц, интимные темы останется, вероятно, мыслью, т. к. такой журнал не будет жизненным, не будет иметь материала, а если и будет иметь, то журнал придется переименовать в «Записки мечтателя А. Белого» или «Дневник писателя А. Белого», так как ни Вы, ни кто другой в такой журнал ничего по разным причинам не даст.

Наши дни не укладываются ни в какие рамки; они совмещают в себе бесчисленное количество противоречий. Бесчисленные дороги открыты. Идите, куда хотите, только идите. Думается мне, только, что не следует заранее определять дорогу, т. к. это будет также гадательно и также неверно, как неверно все в наши дни. Мне кажется, что физиономия журнала должна складываться самой жизнью. В зависимости от того, как будут «мечтатели» воспринимать то или иное явление жизни, будет определяться и путь журнала.

История и будущее поколение будут искать по разным документам, что и как переживали в эти дни люди с острейшим восприятием, люди одаренные талантом передачи этих восприятий? «Двенадцатью» Вы уже сказали, но Вы могли бы сказать в тысяче различных «Двенадцать» и каждое из них было бы бесконечно дорого, т. к. газетные фактики, статеечки и фельетончики жизнь сотрет, а художеств<енные> произведения — никогда. Преступление, когда Вы, художники, призванные украшать жизнь, молчите. От того, что Вы не будете заседать в той или иной коллегии или комиссии, вряд ли что изменится. Можно сказать больше. Ваше присутствие в таких заседаниях вредно, так как Вы путаники в жизни и все Ваши слова-украшения в повседневщине лишни и даже мешают.

Все то, что Вы сделали бы в 5 минут один несоизмеримо ценнее того, что вы сделаете в 5 часов в коллегии, состоящей из таких же гениальных и талантливых людей, как Вы. Для меня это ясно, как ясно и то, что никакими убеждениями Вас не склонишь писать тогда, когда у Вас самого этой потребности нет. И не в этом вовсе моя цель. Мне хочется только сказать, что «Записки мечтателей» потому и называются «дневниками писателей», что писатель на этих страницах записывает то, что привлекает его внимание. Почему впечатление от театра или от книги менее ценно, чем впечатление от боя и бури? Почему впечатление уличной встречи менее ценно впечатлений растительной природы? Наконец, почему художники слова, красок и звуков должны заниматься тем, как бы лучше организовать то или иное «Учреждение»; рассуждать о том, какой театр нужен народу, какой текст и какие примечания должны быть обнародованы[673]. Все эти занятия и рассуждения никому не нужны, а если и нужны, то пусть ими занимаются крепкозадые академики и профессора, которые для того и существуют. Творцам же положено творить, а не рассуждать.

Революция все перепутала. Голод прибирает всех к рукам и очень трудно с ним бороться, но ведь бороться придется все равно, будь то в «коллегии», на улице или в кабинете. «Записки мечтателей» допускают на своих страницах все, что от «мечтателей» — вот физиономия (полагается, что «мечтатель» художник). Только тогда существование «Записок мечт<ателей>» и будет оправдано, когда художники займутся своим делом.

Прочел это письмо и убедился, что оно, пожалуй, ничего не разъясняет и вовсе не определяет того, что хотелось сказать. А будь я художник, употребил бы, наверное, меньше слов и больше сказал бы.

Мне хотелось бы, чтобы результатом этого письма был Ваш, какой угодно, ответ, который послужил бы материалом для «Записок мечтателей».

Искренне преданный и любящий Вас С. Алянский.

Общий смысл письма несколько иной, нежели изъятый из контекста смысл приведенного в книге С. В. Белова отрывка. В феврале 1919 года излагать программу журнала было поздно: эту подготовительную стадию, как было показано ранее, Алянский и Белый давно миновали, перейдя уже к обсуждению структуры и содержания следующих выпусков «Записок мечтателей». Однако отношение Алянского к тому, что Белый будет «доминировать в журнале», оказалось двойственным. С одной стороны, Алянский испытывал к Белому чувство искренней признательности, обостренное пассивностью Блока и других писателей, но, с другой стороны, столь же искренне опасался его экспансии и не хотел превращения журнала в «Записки мечтателя А. Белого» или «Дневник писателя А. Белого». Блок, по замыслу издателя, должен был присутствие Белого в журнале несколько уравновесить. Однако не только этим, как кажется, объясняется предпринятая Алянским отчаянная попытка достучаться до Блока, заставить его услышать то, о чем, как видно из первой фразы письма («Невозможность лично договориться заставляет меня писать Вам…»), поэт ранее не желал говорить с издателем.

Возможно, о предпринятых Алянским попытках вразумить Блока могут свидетельствовать записные книжки поэта. Например, запись за 29 января 1919 года: «К ночи — телефоны от Соловьева и Алянского с призывами к деятельности»[674]. Или — за 30 января: «Звонил Алянский о том же. Ничего, кажется, не выйдет. Все дела сходят на нет»[675]. Или — за 13 февраля: «К ночи — бесконечный и мучительный для меня телефон с Алянским»[676].

Видимо, телефонные разговоры не привели к желаемому результату, и потому Алянский изложил свою позицию на бумаге. Он нарисовал перед Блоком дилемму: или быть «творцом», занимающимся «своим делом», или же, предав свой талант, тратить время на бесконечные и бесполезные заседания в «учреждениях», «коллегиях» и «комиссиях». Естественно, Алянский пытался склонить Блока выбрать «творчество», хотя и понимал, сколь важны были в это время для писателей «учреждения», «коллегии» и «комиссии» как с точки зрения материальной (гонорары, которые платил «Алконост», не могли решить всех насущных проблем), так и с точки зрения политической (демонстрация лояльности к советской власти).

Та же проблема, которая мешала писать Блоку, стояла, как отмечалось ранее, в это время перед всеми и особенно остро переживалась Белым. И хотя от службы в «учреждениях» Белый, как известно, не смог отказаться (прежде всего из‐за нужды в деньгах[677]), но внутренний выбор сделал однозначно в пользу «творчества». В февральских письмах к Алянскому рассуждения на эту тему занимают едва ли не центральное место:

<…> не такие теперь времена, чтобы последние силы отдавать на обществ<енную> деятельность. Надо сосредоточиться; и — работать внутренно[678];

Все культурные строительства — «суета сует» на фоне нынешнего времени; литература — наиболее реальное, нужное дело; 1 книга стоит 100 заседаний. Все более укрепляюсь в этой мысли[679];

<…> «каждая книга» сейчас есть большее дело, чем даже учреждение «Университета»; все эти «Университеты» — пустыни, унылые пустыни; книга же бьет в года… Книга и есть «Университет» современности[680].

Примечательно, что со всей определенностью эта проблема, особенно актуальная для издателя, ищущего авторов, готовых писать в журнал, была поднята Белым в письме Алянскому от 17 февраля 1919 года: «<…> нужна литература художественная; именно теперь, сейчас. А „культурные“ строительства — фикции: сон, никому не нужный»[681].

Письмо Белого дошло быстро, и уже 19 февраля Белому был отправлен ответ. Алянский написал Блоку тоже 19 февраля, скорее всего после того, как прочитал слова Белого о том, что «„культурные“ строительства — фикции». Но не исключено, что именно благодаря Белому он отважился столь резко высказать Блоку не слишком приятную правду о его жизни. Ведь Алянский убеждал Блока именно в том, в чем только что так вдохновенно исповедовался ему Белый: в необходимости пренебречь «фикциями» (в терминологии Алянского — «учреждениями», «коллегиями» и «комиссиями») ради настоящего дела, то есть ради участия в журнале. Фактически Алянский повторил в письме Блоку ту же аргументацию, что прочитал в полученном только что письме Белого. Возможно, слова Алянского в предпоследнем абзаце («будь я художник, употребил бы, наверное, меньше слов и больше сказал бы») указывают на Белого как на вдохновителя его письма Блоку.

Цель своего послания Алянский сформулировал в последних строках, подчеркнув, что рассчитывает на «какой угодно ответ, который послужил бы материалом для „Записок мечтателей“». Напомним, что к этому времени Блок уже предоставил Алянскому возможность выбрать для журнала свои ранние стихи. Но издатель, очевидно, хотел получить от Блока не только стихи, но и (как, впрочем, от Иванова и Белого) статью, очерк или эссе с размышлениями на актуальную тему — что отвечало бы идее журнала-дневника.

Неизвестно, как отнесся Блок к письму Алянского и что ему ответил. Но, возможно, не без влияния Алянского Блок предпринял 28 февраля 1919 года попытку уйти с поста председателя репертуарной секции[682]. 1 марта 1919 года он радостно записал: «Блины у Алянского. Хороший вечер <…>. — Моя отставка принята! Председатель Репертуарной секции — Соловьев!»[683]

Белый мог узнать об этом непосредственно от Алянского, приезжавшего в начале марта в Москву. Об их контактах свидетельствуют подпись Белого под поздравлением «Алконосту» (см. ранее) в юбилейном альбоме Алянского: «Андрей Белый. Москва. 8 марта 1919 года», а также запись в «Ракурсе к дневнику» («Появление Алянского») (РД. С. 450).

Отставку Блока Белый горячо приветствовал в письме от 12 марта 1919 года: «Радуюсь за Тебя, что Ты оставил председательствование в Театр<альном> Отд<еле>. Как бы мне хотелось отвлечь от него совершенно „оказенившегося“ там Вячеслава, на которого грустно смотреть» (Белый — Блок. С. 520).

Белый был с Алянским полностью солидарен в стремлении вернуть Блока к творчеству вообще и к работе для «Записок мечтателей» в частности. Не исключено, что этот вопрос мог обсуждаться при встрече Белого с Алянским 8 марта 1919 года. И не исключено, что под впечатлением этой встречи Белый мог 12 марта обратиться к Блоку с призывом писать для журнала. Поводом для письма стал вышедший в феврале в «Алконосте» отдельной брошюрой очерк «Катилина»[684]:

<…> я прочел в этой статье не только то, что Ты сказал, но и то, что Ты не сказал <…> прочел, что сейчас Ты мог бы сказать многое. <…> «Катилина» вполне соответствует Тебе (автору «Двенадцати», «Куликова Поля» и т. д.). Это не статья, а — «драматическая поэма»; и — главное: это — первый акт драматической поэмы; ряд актов — в Твоем (не знаю, в сознании ли, в подсознании ли?) (Белый — Блок. С. 519).

Однако от «Катилины» Белый перешел к прямой агитации в пользу журнала Алянского:

И потому — пиши, пиши, пиши <…> а писать сейчас, это — больше, чем учреждать 10 университетов. Каждая книга — осуществленная Академия; и 9/10 из проектов — «неосуществимый проект». Если бы Ты писал в «Записках Мечтателей» — как это было бы важно (Белый — Блок. С. 520).

Весь этот проанализированный комплекс материалов показывает, что в вопросе о «службе» и «творчестве» Белый и Алянский были полными единомышленниками. Совпадали их позиции и в отношении пассивности Блока. Не исключено, что их почти одновременно предпринятые попытки подвигнуть Блока активно творить для «Записок мечтателей» были действиями согласованными.

Тем не менее совместные усилия Алянского и Белого заставить Блока писать для «Записок мечтателей» серьезных результатов не принесли. В первый номер журнала помимо ранних стихов удалось включить только очерк «Русские денди»[685], уже ранее в чуть сокращенном варианте публиковавшийся в газете «Жизнь» (1918. 21 июня). Блок охарактеризовал его как «маленький фельетон»[686].

Белый Блоку больше не писал. А вот Алянский уже после выхода первого номера журнала возобновил попытки вразумить потерявшего интерес к писательской деятельности поэта. «Телефон от Алянского. Он продолжает убеждать вернуться к „творчеству“», — записал Блок 25 мая 1919 года[687].

Соблазнительно предположить, что надежды Алянского на то, что Блок «заразится» желанием писать после появления первого номера журнала хоть частично, но оправдались. В выпуске 2/3 (вышедшем в 1921 году) присутствие Блока более ощутимо и выразительно. В нем был напечатан совсем «свежий» материал: статья «Владимир Соловьев и наши дни» — по прочитанному 15 августа 1920 года докладу в Вольной философской ассоциации[688]. А также фрагменты поэмы «Возмездие» («Предисловие» и третья глава[689]) и очерк «Призрак Рима и Monte Luca»[690] — оба материала представляли собой доработки прежних, незавершенных проектов[691].

До выхода четвертого номера Блок не дожил, однако в нем Алянский опубликовал блоковское эссе «Ни сны, ни явь»[692], рисующее с юности преследовавшие поэта страшные предчувствия той гибели, которую несет народная стихия миру дворянской идиллии. В эссе обыграны воспоминания о жизни в Шахматове («Мы сидели на закате всем семейством под липами и пили чай»), переосмыслены уже далекие идеалы символистской молодости («Она протягивала к нему руки и говорила: — Я давно тянусь к тебе из чистых и тихих стран неба»), переданы в форме притчи кошмарные видения, кажущиеся особенно актуальными в эпоху революции:

— Там копается в земле какой-то человек, стоя на коленях, спиной ко мне. Покопавшись, он складывает руки рупором и говорит глухим голосом в открытую яму: «Эй, вы, торопитесь». <…>

— Дальше я уж не смотрю и не слушаю: так невыносимо страшно, что я бегу без оглядки, зажимая уши.

— Да ведь это — садовник.

— Раз ему даже ответили; многие голоса сказали из ямы: «Всегда поспеем». Тогда он встал, не торопясь, и, не оборачиваясь ко мне, уполз за угол.

— Что же тут необыкновенного? Садовник говорил с рабочими. Тебе все мерещится.

— Эх, не знаете вы, не знаете[693].

Считается, что эссе «Ни сны, ни явь» тоже представляет собой переработку набросков 1900‐х[694]. На это указывает поставленная Блоком в конце произведения развернутая датировка: «19 марта 1921 г. (1907, 1909 и новое)». Однако его мемуарные корни еще глубже. Так, в самом конце жизни, при приведении в порядок своего архива, Блок сделал приписку к лаконичной и совершенно непонятной записи за 23 июля 1902 года: «Пели мужики». В приписке сообщалось: «Вот это я и описал в 1921 году в „Ни снах, ни яви“: „С тех пор все прахом пошло“»[695]. Имелся в виду следующий фрагмент очерка:

Соседние мужики вышли косить купеческий луг. Не орут, не ругаются, как всегда. Косы зашаркали по траве, слышно — штук двадцать.

Вдруг один из них завел песню. Без усилия полился и сразу наполнил и овраг, и рощу, и сад сильный серебряный тенор. <…>. Мужики подхватили песню. А мы все страшно смутились. <…>.

После этого все и пошло прахом. Мужики, которые пели, принесли из Москвы сифилис и разнесли по всем деревням. Купец, чей луг косили, вовсе спился и, с пьяных глаз, сам поджег сенные сараи в своей усадьбе. Дьякон нарожал незаконных детей. У Федота в избе потолок совсем провалился, а Федот его не чинит. У нас старые стали умирать, а молодые стариться. Дядюшка мой стал говорить глупости, каких никогда еще не говорил. Я тоже — на следующее утро пошел рубить старую сирень[696].

Не вполне ясно, когда какую строчку в этом очень небольшом по размеру, но потрясающем по экспрессивности визионерском эссе Блок впервые придумал, запомнил, записал. Но приписка 1921 года указывает, когда ранние воспоминания и наброски превратились в законченное произведение, пригодное для публикации в «Записках мечтателей».

Начало же работы над эссе «Ни сны, ни явь» следует отнести к январю 1919 года. Первое упоминание о нем появляется в записных книжках поэта 5 января 1919 года: «Занятие отрывками (для печати). „Сны и явь“»[697]. Видимо, это и был тот материал, который (помимо стихов, отданных в декабре 1918 года) Блок планировал подготовить по просьбе Алянского для первого номера журнала. Эссе «Ни сны, ни явь» соответствовало тем «свободным» установкам, которые издатель внушал авторам: пишите, о чем хотите, о чем думаете, что переживаете в настоящее время.

Один абзац очерка (явно «новый») был вычеркнут Блоком на подготовительной стадии и не попал в публикацию. Но он сохранился в рукописи:

Говорят, писатель должен все понять и сейчас же все ясно объяснить. А я и в 40 лет понимаю меньше, чем в 20, каждый день думаю разное, и жить хочу, и уснуть, и голова болит от этой всемирной заварушки[698].

Как кажется, это лирическое отступление было написано во внутренней полемике с Алянским как своеобразный ответ на его пафосные рассуждения о высоком предназначении художника-творца, о том, что «история и будущее поколение будет искать по разным документам, что и как переживали в эти дни люди с острейшим восприятием, люди, одаренные талантом передачи этих восприятий».

«Занятие отрывками (для печати)» растянулось на два с лишним года. До печати «отрывки» дошли уже после смерти Блока. По-видимому, эссе «Ни сны, ни явь» оказалось вообще единственным произведением, написанным Блоком специально для «Записок мечтателей» и в полной мере отвечающим тому жанру «дневников» и «раздумий», который, по замыслу Алянского, должен был определить «физиономию журнала» и сделать «оправданным» существование «Записок мечтателей».

Рассматривая роль Блока в формировании журнала «Записки мечтателей», нельзя, безусловно, не учитывать и его редакторскую деятельность, и его усилия по привлечению в журнал других авторов. Но очевидно, что помощь Белого Алянскому была гораздо существенной, чем помощь Блока и других авторов. Это было особенно заметно на стадии становления журнала. Такая же ситуация сохранилась и в конце того недолгого срока, который был отпущен историей «Запискам мечтателей». Об этом красноречиво говорит письмо Алянского М. О. Гершензону от 18 июня 1921 года:

Регулярный выход «Записок Мечтателей» есть самая заветная моя мечта… Это, быть может, одна из самых нужных и самых интересных затей «Алконоста». Никак не могу только добиться этого признания от писателей. За исключением А. Белого, всех остальных приходится тащить в «Записки» на аркане. Никто не верит, все тянут, поэтому так медленно идут «Записки». Я готов остановить все издания и выпускать только «Записки» и, вероятнее всего, к этому скоро прийду[699].

7. ОБЛОЖКА «ЗАПИСОК МЕЧТАТЕЛЕЙ»

А. Я. ГОЛОВИН И АНДРЕЙ БЕЛЫЙ — ХУДОЖНИК

Итак, Белый был глубоко вовлечен как в процесс разработки концепции альманаха «Записки мечтателей», так и в поиск конкретных форм манифестации его основной идеи. Обложка альманаха была одной из важнейших форм такой манифестации. Однако в мемуарах Алянского ни слова не говорится об участии Белого в разработке концепции обложки и не упоминается о сохранившихся в РГАЛИ и Государственном музее истории российской литературы имени В. И. Даля[700] (далее — ГЛМ) рисунках Белого, являющихся эскизами обложки «Записок мечтателей». И это при том, что процесс создания обложки описан Алянским, на первый взгляд, очень детально.

Началось у Алянского все, как всегда, с Блока:

Предстояло заказать обложку, выбрать художника.

Советуясь с Блоком, я назвал художника Головина. Мне казалось, что на обложке хорошо было бы изобразить театральный занавес, который мог бы служить парадным входом в альманах. А кто лучше Головина сделает занавес? Вспомнились последние театральные занавесы Головина к спектаклям, поставленным Мейерхольдом: «Дон-Жуан» и «Маскарад» в Александрийском театре, «Борис Годунов» в Мариинском театре, и мы решили просить Всеволода Эмильевича познакомить нас с Головиным.

Мейерхольд обрадовался поводу повидаться с Головиным и предложил:

— Поедем к нему все втроем! Александр Яковлевич будет рад. Кстати, посмотрим, над чем сейчас старик работает.

Мы условились поехать в ближайшее воскресенье. Головин жил за городом, в Царском Селе под Петербургом (теперь город Пушкин).

Блок поехать не смог, и мы отправились вдвоем с Мейерхольдом[701].

Итак, первая идея обложки предполагала театральный занавес, «который мог бы служить парадным входом в альманах». Логика в этой идее, в целом отнюдь не оригинальной, безусловно, присутствовала. Ведь приглашенный делать обложку А. Я. Головин был прежде всего художником театральным, и его знаменитые занавесы все знали и любили.

Для оформления книжной обложки театральный занавес также нередко использовали — например, в издании «Лирических драм» А. А. Блока[702] или «Cor Ardens» В. И. Иванова[703]. Автором обоих шедевров символистского книгоиздания был К. А. Сомов. Сам А. Я. Головин тоже с блеском применил этот прием, причем при оформлении периодического издания — «журнала доктора Дапертутто» «Любовь к трем апельсинам»: Головин делал обложки к его выпускам за 1915 и 1916 годы[704]. Редактором-издателем журнала был В. Э. Мейерхольд, а редактором отдела поэзии — А. А. Блок. Черновые, подготовительные материалы к мемуарам Алянского, обнаруженные в собрании его дочери, подтверждают, что именно «журнал доктора Дапертутто» был для издателя главным ориентиром и мыслился как образец для подражания:

<…> из всех виденных мною за последние годы обложек мне очень нравились обложки А. Я. Головина к журналу д-ра Дапертутто (Вс. Эм. Мейерхольд) «Любовь к трем апельсинам». Там был изображен театральный занавес с двумя персонажами из пьесы Карло Гоцци. В это время я находился под обаянием театральных занавесей Головина к «Маскараду» Лермонтова[705].

А. Блок. Лирические драмы… СПб.: Шиповник, 1908. Обложка К. А. Сомова

Вяч. Иванов. Cor Ardens. Часть 1. М.: Скорпион, 1911. Обложка К. А. Сомова

Любовь к трем апельсинам. Журнал Доктора Дапертутто. Пг., 1915. Обложка А. Я. Головина

Потому кажется весьма странным, что Блок — если его, конечно, хоть сколько-нибудь интересовали «Записки мечтателей» — мог поддержать идею «театрального занавеса», не только не оригинальную, но и граничащую с откровенным плагиатом. Быть может, Блок просто согласился со словами Алянского, не вдумываясь и не напрягая фантазии. Не случайно он и обсуждать эту идею к Головину не поехал: по словам Алянского, «Блок поехать не смог»[706].

Зато негативная реакция Мейерхольда на «затею с занавесом» представляется вполне оправданной. Вряд ли ему вообще была по душе идея фактического повторения (понимай — кражи!) обложки его же собственного журнала, да еще и в исполнении того же А. Я. Головина. Однако для Алянского он нашел более деликатные и мудрые аргументы:

В поезде Всеволод Эмильевич расспрашивал о «Записках мечтателей», о том, кто и что там будет печатать и о какой обложке мы думали. А когда узнал о нашем намерении просить Головина сделать для обложки занавес, воскликнул:

— Почему занавес? Ведь не только пьесы собираетесь вы печатать в альманахе? — И добавил: — Нет уж, занавес оставьте театру, а вам надо придумать сюжет, связанный с названием альманаха — «Записки мечтателей»[707].

Как следует из мемуаров Алянского, Мейерхольд не просто раскритиковал «затею с занавесом», но постарался побыстрее найти ей замену:

– <…> Надо подумать, какие они, сегодняшние мечтатели. Думаю, что пока они еще крепко связаны с прошлым, они только мечтают о будущем… <…>.

Так вслух размышлял Мейерхольд о мечтателях сначала в поезде, а потом — когда шли по аллеям Царского Села. Когда же подходили к дому, где жил Головин, он сказал:

— Кажется, придумал! Обсудим вместе с Головиным.

Попытки Мейерхольда сочинить что-то более достойное и оригинальное, нежели занавес, продолжились и в доме художника:

Александра Яковлевича Головина мы застали за мольбертом — он писал натюрморт «Цветы в вазе».

Головин обрадовался Мейерхольду, они расцеловались и долго обменивались дружескими объятиями.

Представив меня, Мейерхольд рассказал о просьбе Блока и «Алконоста». Раскритиковав нашу затею с занавесом, он начал порывисто ходить по комнате, фантазируя вслух сюжет обложки:

— Помните ли вы литографию Домье «Любитель эстампов»? Так вот, этот «Любитель эстампов» очень похож, по-моему, на сегодняшнего мечтателя[708].

Трудно сказать, насколько в итоге «Любитель эстампов» (1856–1860) французского художника Оноре Домье (1808–1879) повлиял на конечный результат работы Головина. Возможно, для обложки к «Запискам мечтателей» у Домье были заимствованы головной убор и отчасти тип одеяния. Ракурс изображения «мечтателя» существенно иной, хотя — при достаточно сильном напряжении воображения — некоторые переклички обнаружить все же удастся (см. илл. на вкладке). Но вот пространства, в которые помещены герои Домье и Головина, отличаются разительно: вместо тесной и темной комнаты «любителя эстампов» — раскинувшаяся перед взором «мечтателя» широкая панорама города и неба[709].

Если верить Алянскому, «содержание картины» также было «с ходу» придумано Мейерхольдом:

Мне кажется, нужно нарисовать такую картину: мечтатель стоит, должно быть, на очень высокой скале, спиной к зрителю. Перед ним (под его ногами) расстилается большой промышленный город. Крыши, крыши, крыши… и кое-где — фабричные трубы. Над крышами стелется дым, который на горизонте переходит в облака, а там, дальше, сквозь дым и облака, неясно мерещится светлый город будущего.

Он же — для наглядности изложения якобы своей идеи — экспромтом сыграл роль «Мечтателя», выступив в качестве натурщика, с которого Головин и срисовал персонаж для обложки:

Рассказав содержание картины, Мейерхольд обращается к Головину, просит взять бумагу и карандаш и зарисовать его, а он будет позировать в том положении, в каком видит мечтателя на обложке.

Мейерхольд подошел к двери, встал к ней лицом, спиной к художнику, засунул руки в карманы пиджака, как-то сжался, собрался в струнку и так неподвижно стоял несколько минут, пока Головин делал набросок.

Я оказался невольным свидетелем таинственного творческого процесса двух замечательных художников.

Блок, как опять-таки следует из рассказа Алянского, с новой концепцией обложки с готовностью согласился:

Вечером я рассказывал Блоку со всеми подробностями все, что видел и слышал. Александр Александрович улыбался, а когда я кончил, сказал:

— Очень жаль, что не поехал с вами и не видел всего своими глазами. Что касается сюжета, придуманного Мейерхольдом, я думаю, что он интересен и по мысли глубже нашего занавеса. Одно несомненно: обложка будет очень талантлива. Поздравляю[710].

Очевидным достоинством этого рассказа Алянского является его занимательность, динамичность, складность. Однако складность при ближайшем рассмотрении оказывается кажущейся. Слишком многое здесь кажется маловероятным, слишком многое не стыкуется — то ли потому, что подвела память, то ли слишком многим мемуарист пожертвовал в угоду идеологии и художественности.

Остается неясным происхождение странных образов, которыми вдруг по дороге от поезда до дома Головина стал буквально фонтанировать Мейерхольд, хоть и сочувствовавший начинанию Алянского, но в «Записках мечтателей» ни разу не печатавшийся (представление о том, каким виделся Мейерхольду образ «Мечтателя», дает его рисунок, сопровождающий запись от 1 марта 1919 года в юбилейном альбоме С. М. Алянского).

Еще менее понятно, как к этому цельному и динамичному рассказу Алянского «приложить» изготовленные Белым эскизы обложки журнала. Очевидно, что делал их Белый не для собственного удовольствия или интимного созерцания. Эскизы сопровождены пояснением, в конце каждого — подпись автора идеи («А. Б.»). Подобный характер оформления листов с рисунками недвусмысленно указывает на то, что они предназначались для обсуждения, причем, может быть, даже и для обсуждения в отсутствие самого Белого. Без сомнения, главным адресатом пояснительных приписок был Алянский. Но Алянский, как уже говорилось, не упоминает об эскизах Белого вовсе, как, впрочем, и об участии Белого или кого-нибудь еще в обсуждении сюжета обложки.

Любопытно, что в журнальной версии мемуаров Алянского есть фраза, почему-то не попавшая в книгу: «Возник вопрос об обложке. Казалось неуместным давать к этому изданию конструктивистскую или кубистскую обложку (что было тогда модным)»[711].

Думается, что за этой вычеркнутой из окончательной версии мемуаров фразой скрывается целый пласт не сообщенного и не проясненного. Слова Алянского про неуместность конструктивистской или кубистической обложки — явное свидетельство того, что еще до его визита к Головину в кругу «Алконоста» обсуждалась не только избитая идея «театрального занавеса», но и другие варианты оформления «Записок мечтателей» — теснее связанные как с заглавием альманаха, так и с более актуальными, нежели головинский модернизм, тенденциями живописи.

В. Э. Мейерхольд. Поздравительная запись в альбоме С. М. Алянского. 1 марта 1919 г. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока

Кому же из окружения Алянского мог прийти в голову вариант кубистической или конструктивистской обложки? Как кажется, автором этой идеи мог быть только Мейерхольд, признанный «отец театрального конструктивизма», заменивший в своих постановках модерниста А. Я. Головина на Л. С. Попову — художницу, оставившую заметный след именно в истории русского кубизма и конструктивизма. Это заставляет еще более задуматься о правдивости так красочно описанной Алянским истории «таинственного творческого процесса двух замечательных художников», «невольным свидетелем» которого он оказался в Царском Селе.

Что же касается Белого, то он, как известно, на словах и к кубизму, и к конструктивизму относился скорее враждебно. Вряд ли его непрофессиональные художественные опусы вообще стоит рассматривать и классифицировать в контексте существовавших течений живописи. Однако очевидно, что к кубизму и конструктивизму эскизы Белого гораздо ближе, нежели к тому модерну, в русле которого работал Головин…

Как бы то ни было, но проговорка Алянского в журнальном варианте мемуаров указывает на то, что вопрос об обложке альманаха дискутировался. Не исключено, что эскизы Белого как раз и были предложены к обсуждению как вариант обложки альманаха или как альтернатива «театральному занавесу», о которой Алянский по забывчивости или — что более вероятно — сознательно умолчал.

В этой связи имеет смысл непосредственно обратиться к оставшимся за рамками мемуаров издателя эскизам обложки «Записок мечтателей», изготовленным Белым. Мы рассмотрим три недатированных рисунка, сохранившихся в его фонде в РГАЛИ[712], и еще один рисунок из фондов ГЛМ[713], который, как кажется, к серии эскизов примыкает (см. илл. на вкладке).

Даже при самом поверхностном взгляде на сохранившиеся эскизы становится несомненна их антропософская доминанта. Это неудивительно, учитывая стремление Белого использовать «Записки мечтателей» как трибуну для пропаганды идей Штейнера. Попытки выражения антропософских интенций в форме рисунка, а не привычного текста предпринимались Белым и ранее. Эта практика восходит к периоду обучения в эзотерической школе. Напомним, что в 1913 году Белого приняли в эзотерическую школу, члены которой под руководством учителя осваивали премудрости оккультной практики и двигались по пути посвящения. В кратчайший срок Белый добился больших успехов: освоил практику «выхождения» из физического тела, обрел способность видеть «ландшафты духовного мира», созерцать «жизнь ангельских иерархий» (МБ. С. 143) и т. п. По его собственному свидетельству, в этот начальный период активной эзотерической практики он находился под таким гигантским впечатлением от нового опыта, что был просто не в состоянии передать его в слове и искал слову альтернативу[714]. Здесь на помощь писателю пришел художник: Белый стал много рисовать, воплощая пережитое не в слове, а с помощью карандашей и красок. Этот период оказался, пожалуй, самым продуктивным в биографии Белого-художника[715]. «Целыми днями я раскрашиваю образы, мной зарисованные (символы моих духовных узнаний) <…> не рисунки, а копии с духовно узренного…» (МБ. С. 143) — вспоминал он. Характерными примерами «копий с духовно узренного» служат рисунки, оставленные Белым в Дорнахе (см. илл. на вкладке) и хранящиеся ныне в архиве «Наследие Р. Штейнера» («Rudolf Steiner Nachlaßverwaltung»). Образы, на них запечатленные, можно, без сомнения, назвать визионерскими[716].

Однако неспособность Белого «обложить внятным словом» визионерский опыт, приобретенный в процессе эзотерического ученичества, оказалась временной. С середины 1910‐х Белый с завидным постоянством предпринимает более или менее удачные попытки изложить антропософские откровения в докладах, лекциях, статьях, философских эссе и трактатах, а также инкорпорировать их в художественные произведения, как прозаические, так и стихотворные.

Некоторые его тексты или отдельные пассажи фактически являются непосредственными словесными комментариями к зарисовкам «духовных узнаний», выполненным им ранее.

Так, например, в качестве пояснения к визионерским рисункам Белого (на черном фоне) из архива «Наследие Р. Штейнера» может рассматриваться написанное в 1914 году в Арлесгейме стихотворение «Дух»:

Я засыпал… (Стремительные мысли

Какими-то спиралями неслись;

Приоткрывалась в сознающем смысле

Сознанию неявленная высь) —

И видел духа… Искрой он возник…

Как молния, неуловимый лик

И два крыла — сверлящие спирали —

Кровавым блеском разрывали дали.

<…>[717].

Два других требующих пояснения рисунка из того же архива Белый расположил на одном листе (будем называть его впредь двойным листом). Слева — вознесенный в звездную высь новорожденный младенец в окружении трех духовных существ; справа — человек, сквозь отверстое темя которого проходят восходящие и нисходящие потоки. Это — образ посвященного, который, подобно Белому, следуя указаниям Штейнера, достигает познания высших миров. Как частичный комментарий к обоим рисункам могут рассматриваться строфы из программного стихотворения «Антропософии» (1918):

<…> Блистает луч из звездной рукояти,

Как резвый меч;

Мой бедным ум к ногам смущенных братий

Слетает с плеч.

Я — обезглавлен в набежавшем свете

Лучистых глаз.

Меж нами — Он, Неузнанный и Третий:

Не бойтесь нас.

Мы — вспыхнули, но для земли — погасли.

Мы — тихий стих.

Мы — образуем солнечные ясли.

Младенец — в них. <…>[718]

Важно повторить уже отмеченное нами: мировую войну и революцию писатель-антропософ воспринял как глобальный кризис и одновременно как коллективную посвятительную мистерию. В этих условиях свою священную миссию Белый видел во внедрении в общественное сознание идей Штейнера, дающих, по его мнению, пути выхода из кризиса и шанс на спасение России, человечества и мира в целом.

Примечательно, что опыт штейнеровской эзотерической школы Белый использовал не только для написания «словесных» произведений, предложенных Алянскому для публикации («Записки чудака», «Кризис жизни», статьи и эссе для «Записок мечтателей» и др.), но в рисунках, прямо или косвенно с издательством Алянского связанных[719].

Так, например, нарисованное в юбилейном альбоме Алянского 8 марта 1919 года существо под названием «Алконост» (см. илл. на вкладке) выполнено в той же стилистике, в какой в 1913 году были изображены «духовные существа» на рисунках из Дорнаха. Сходны с ними красочные виньетки, сделанные Белым для хранящегося в ОР РГБ рукописного сборника «Стихотворения…» (см. илл. на вкладке) — автографического издания Книжной лавки писателей[720], и рисунки к тезисам лекции «Свет из грядущего» (3 февраля 1918 года)[721], и уже упоминавшиеся ранее «персонажи», буквально заполонившие сделанный Белым в 1921 году тоже для Алянского эскиз обложки поэмы «Первое свидание» (см. илл. на вкладке)[722].

«Алконосты» из альбома Алянского и с обложки к «Первому свиданию» приобрели некоторую антропоморфность (или ангелоподобность), однако их происхождение кажется очевидным: это производные формы от тех «символов духовных узнаний», которые Белый запечатлел в период антропософского ученичества в эзотерической школе Штейнера. Можно, как кажется, говорить просто о стадиях «очеловечивания» символов: от рисунков — к виньеткам из рукописной книги, хранящейся в ОР РГБ, — к «Алконостам», инспирированным Алянским.

Аналогичная и даже более тесная связь с образами из антропософских текстов и визионерских рисунков Белого прослеживается и в эскизах к обложке «Записок мечтателей».

На первом из эскизов, как следует из пояснительной надписи в правом верхнем углу листа, «изображен мечтатель; его женственную душу (у мужчин душа — женственна, у женщин — мужественна) восхищает духовное существо». Белый попытался зарисовать процесс выхождения из физического тела в духовный мир и встречу с духовными субстанциями и духовными существами — то, чему непосредственно учился в эзотерической школе Штейнера и что описал в рассказе «Иог». Напомним, что специальные упражнения, которыми герой рассказа Иван Иванович Коробкин занимается на протяжении многих лет, приводят к следующему эффекту:

Вытянувшись на спине и закрывши голову, он лежал без движения; мысленный винт в голове, развивая спираль, острием упирался в <…> кости черепа, отчего череп лопался и содержимое головы <…> в ощущении вытягивалось в неизмеримость; сначала казалось ему, что его голова есть голова, на которую надета тиара; потом, что тиара срасталася с головой и вытягивалась в невероятно огромную башню <…>[723].

Как кажется, именно духовную «тиару», вытягивающуюся из темени «мечтателя», и попытался изобразить Белый. Подробнейшее описание процесса «выхождения» души из тела в рассказе «Иог» завершается именно так, как нарисовано на рассматриваемом эскизе обложки:

<…> из земной, отуманенной сферы вдруг вырвалася душа <…> Ивана Иваныча (вырвалась из темени собственной головы) и — произошло соединение человека и духа…[724]

Нечто подобное мы видим и в уже упоминавшихся визионерских рисунках Белого, например, в образе посвященного с отверстым теменем, изображенного с правой стороны двойного листа (см. илл. на вкладке).

Второй и третий эскизы обложки можно рассматривать как инварианты, составленные из одних и тех же структурообразующих элементов: 1. башня, 2. три существа, 3. спускающееся солнце. Сходство этих эскизов с визионерским рисунком, расположенным с левой стороны двойного листа, несомненно. И там, и там — радостная «троица» (звездочетов-волхвов-ангелов) стоит на башне, вознесшейся высоко над землей. Различие в том, что в эскизах к «Запискам мечтателей» внимание «троицы» сконцентрировано на спускающемся к ним солнце, а в визионерском рисунке — на младенце, лежащем, словно Иисус Христос в сценах «Рождества» и «Поклонения волхвов». Как кажется, и «младенец», и «солнце» имеют духовную природу и символически обозначают одно и то же явление — так называемый Христов импульс. С принятием человечеством «Христова импульса» последователи Штейнера связывали начало новой эры, рождение нового человека и пробуждение в каждом человеке «большого», духовного «Я»…

Как ни странно, но из надписей на листах с эскизами следует, что Белый прежде всего старался «выразительно» изобразить не столько «мечтателей», сколько… башню, на которой они возносятся над миром. Видимо, раскрашенная черной тушью башня на втором эскизе показалась ему недостаточно хороша и высока, поэтому в правом верхнем углу листа он нарисовал ее еще раз карандашом, сопроводив дублетный рисунок пояснением: «Никуда не годно, даю лишь для формы башни. А. Б.». Надпись на третьем эскизе показывает, что Белый продолжил работу по совершенствованию столь важного для него объекта: «Башня, на которой стоят мечтатели, пожалуй, лучше лишь контуром и иной формы…»

Естественно возникает вопрос, откуда вообще взялась эта странная «башня», в изображении которой Белый так упорствовал, и для чего с такой настойчивостью стремился поместить ее на обложку журнала «Записки мечтателей».

Ответ на этот вопрос, как кажется, содержится опять-таки в описании оккультных видений и переживаний, которые испытывает в процессе выхода из тела Иван Иванович Коробкин, герой рассказа «Иог»:

Тут усилием воли сжимался в себе и ощущался теперь силовой, яркой точкою, все рвущей; испытывал сотрясение; тело, лежавшее средь простынь, точно щелкало, как стрючок, и Иван Иваныч Коробкин получал возможность передвигаться по огромнейшей башне (от сердца — чрез горло — к отверстию темени); он себя ощущал перебегающим внутри башни — по лестнице: от ступеньки к ступеньке (от органа к органу); и выбегал на террасу великолепнейшей башни (вне тела физического и вне тела стихий). Тут оказывался он окруженный небесным пространством, блистающим звездами <…>[725].

Примечательно, что именно на эту «башню» выходит из тела на последнем этапе посвятительного пути герой-мистик:

Между тем: подлинный Иван Иваныч Коробкин, поднявшийся на террасу огромнейшей башни, стоял, опершись на перила, и созерцал миры звезд, переменяющих места свои в небе; к нему мчалась звезда его, чтоб… отнести навсегда к ожидающему… Учителю[726].

Не менее значимо, что образ «тиары» из первого эскиза и образ «башни», центральный для двух других эскизов, тесно между собой связаны: «тиара срасталася с головой и вытягивалась в невероятно огромную башню…»[727] Оба образа носят визионерский характер и отражают идущие друг за другом стадии одного и того же посвятительного процесса: сначала восприятие головы как тиары, вытягивающейся из открытого черепа, а потом — после выхода из физического тела — ощущение себя стоящим «на террасе огромнейшей башни», вознесенной над земным миром. В этом плане примечательно, что, даже переключившись на разработку образа «башни», Белый отнюдь не отказался и от образа «тиары». Это становится очевидным при внимательном рассмотрении второго и третьего эскизов: на головы мечтателей, стоящих на башне, Белый водрузил тиары…

Связь головы (с раскрывшимся теменем) и башни, на вершине которой происходит важное мистическое действо, отчетливо просматривается и еще на одном визионерском рисунке Белого, хранящемся в собрании ГМП, в фонде Мемориальной квартиры Андрея Белого (см. илл. на вкладке)[728]. На нем видно, что голова — это и есть башня.

Рисунок из Мемориальной квартиры Андрея Белого не датирован. Он поступил сюда вместе с небольшим архивом Татьяны Тургеневой, супруги Сергея Соловьева и сестры Аси, первой жены Белого. Не исключено, что рисунок мог быть прислан из Дорнаха в письме к С. Н. Кампиони (матери сестер Тургеневых): Белый подробно рассказывал ей в письмах о своей жизни «при Штейнере». Но также не исключено, что рисунок мог быть выполнен после возвращения Белого из Швейцарии в Россию и передан, например, Сергею Соловьеву, с которым Белый в конце 1910‐х часто встречался. Как бы то ни было, но рисунок, проясняющий связь образа башни с образом головы человека, открытого для контактов с духовным миром, следует датировать серединой — концом 1910‐х.

Все эти образы (голова — тиара — башня) отражают стадии посвятительного процесса. Сами же духовные существа — по определению Белого в рассказе «Иог», «звездо-птицы» — спускаются из небесных сфер. Встреча с ними героя, идущего по пути посвящения, происходит так:

Тут оказывался он окруженный небесным пространством, блистающим звездами, но особенность этих звезд состояла в том, что они быстро реяли, точно птицы; при приближеньи к террасе, где их созерцал, освобожденный от тела, Коробкин, они становились многоперистыми существами; и они изливали из центра, как перья, фонтаны огней; и одно существо — звездо-птица (звезда Ивана Ивановича) опускалась к нему, обнимала клокотавшим пожаром лучей (или крылий); и — уносила; чувствовался кипяток, обжигавший всю сущность Ивана Иваныча; ощущения рук переходили в ощущения крыльев звезды, обнимавшей его и зажигавшей пожары; и Иван Иваныч Коробкин сквозь все пролетал в искрометы, парчи, пелены из тончайших светящих субстанций — искрометами, пеленами, парчами пространства светящих субстанций — в Ничто, посередине которого возникал Тот же Старый, Забытый Знакомец, исконно встречающий нас — говорит:

— Се гряду![729]

В полном соответствии с этим описанием на рисунке периода занятий Белого в эзотерической школе башня возвышается посреди небесной сферы, а крылатая «троица», стоящая на ее террасе, может созерцать, подобно Ивану Иванычу Коробкину, «миры звезд, переменяющих места свои в небе» («двойной» лист, рисунок слева). Присутствует звезда и в изображении «посвященного» с открытым «духовному миру» черепом («двойной» лист, рисунок справа).

В виде небесного светила представил Белый и «духовное существо» на эскизах обложки альманаха. Во всех трех эскизах это не просто звезда, а — лучащееся солнце. На первом эскизе, чтобы акцентировать «духовную» и мистическую природу солнца, Белый наделяет его еще и крыльями. А на третьем — вкладывает в руки «мечтателей» по звезде и по месяцу, и чтобы исключить сомнения в том, что действие происходит в небесном пространстве, для наглядности пускает по нижнему краю третьего эскиза вереницу облаков, так что башня, на которой одетые в тиары «мечтатели» встречают солнце, оказывается высоко над облаками.

Как эскиз обложки «Записок мечтателей» может рассматриваться еще один рисунок, попавший в фонды ГЛМ (см. илл. на вкладке). Из музейной «Книги поступлений» видно, что этот недатированный рисунок был передан в музей не кем-нибудь, а издателем «Алконоста» С. М. Алянским. Этот факт уже сам по себе позволяет поставить рисунок Белого из ГЛМ в один ряд с другими эскизами обложек к альманаху. И действительно, если при анализе рисунка из ГЛМ учитывать источник поступления, то окажется, что идущие с радостно поднятыми руками люди — не революционный народ (в описях ГЛМ рисунок называется «Революционная аллегория»), а те самые «мечтатели», которые, как пояснял Белый в альбоме Алянского, дружно движутся из прошлого к будущему, к Царству Духа. Судя по позе «мечтателей», они радостно приветствуют Солнце «Новой Эры», нарисованное в той же стилистике, что и на эскизах из РГАЛИ.

Как и на первом эскизе, на рисунке из ГЛМ солнце не только лучисто, но и крылато, что указывает на его не астрономическую, а духовную, божественную природу. В отличие от эскизов из РГАЛИ, на рисунке из ГЛМ «мечтатели» помещены не в заоблачную высь, не на «террасу огромнейшей башни», а наоборот, зажаты в глубоком ущелье между двух высоких скал. Из земной глубины влекутся они к лучистому и крылатому солнцу, обращают к нему свои лица и поднимают радостно распростертые руки. Тем не менее они все же еще на земле. Думается, что глубокое ущелье (или расселина?) — метафора того кризисного, непросветленного антропософией состояния, в котором оказалось современное человечество и из которого человечеству, по убеждению Белого, необходимо вырваться.

Белый поместил одного из «мечтателей» выше, чем других, он видит дальше и как будто указывает остальным путь, зовет их за собой к солнцу и свету (понимай — в Царство Духа). Как этот «передовой мечтатель» выбирается из ущелья? Куда ему надо подняться, чтобы быть ближе к крылатому солнцу? Пока он еще преодолел только половину отвесной скалы (или стены), но в конце подъема достигнет высокого плато, которое изображено Белым до крайности похожим на ту «террасу огромнейшей башни», которую мы анализировали ранее.

Получается, что рисунок из ГЛМ состоит из тех же структурообразующих элементов, что и эскизы из РГАЛИ: мечтатель или группа мечтателей; символ грядущего Царства Духа в виде лучистого и/или крылатого солнца; наконец, символ подъема/вознесения к миру Духа в форме «тиары», «башни» или плато высокой скалы. Все они восходят к визионерским рисункам периода учебы Белого в эзотерической школе Штейнера и варьируют образы, связанные с «путем посвящения».

То, что Белый предложил для обложки «Записок мечтателей» такого рода рисунки, свидетельствует о его намерении объединить литераторов под знаменами антропософии. Однако не исключено, что именно слишком явно выраженная антропософская идеология и привела в итоге к тому, что Алянский не только отверг эти эскизы, но и умолчал о них в мемуарах.

Сопоставляя имеющиеся в нашем распоряжении эскизы с рисунком из ГЛМ, примыкающим к серии эскизов, можно выдвинуть предположение о последовательности, в которой они создавались, и проследить логику их переработки.

Как кажется, сначала был откровенно антропософский эскиз с изображением мечтателя, из открытого темени которого вытягивается «душа-тиара». Оставляя в стороне художественные достоинства (точнее — шокирующие недостатки) этого эскиза, можно предположить, что в нем Алянского не устроили слишком эзотерические образы.

Затем, видимо, появился эскиз с низкой башней, контуры которой не понравились самому Белому: в верхнем углу он попробовал нарисовать карандашом башню правильной формы. Думается, что именно этот карандашный набросок лег в основу следующего, третьего эскиза. В эскизах с «башнями» антропософская мысль, как мы пытались показать, в полной мере присутствует, но образы, в которых она выражена, проще, понятнее и могут быть восприняты не только в специфически антропософском, но и в общекультурном ключе (например, в контексте аргонавтического мифа Белого-символиста[730]). Такая символика могла быть значительно понятнее и ближе Алянскому и его авторам.

В последнем по времени создания эскизе (рисунке из ГЛМ) антропософская идеология и образность еще менее бросаются в глаза. Варианты его интерпретации могут быть весьма разнообразны: от «аргонавтизма» до «революционной аллегории», фигурирующей в учетных книгах музея. Напрашивается мысль о том, что в процессе переработки эскизов для обложки «Записок мечтателей» Белый старался сделать антропософскую идеологию менее демонстративной, пытаясь перевести визионерскую образность в общекультурные и общедоступные символы.

Сам ли Белый пришел к мысли о необходимости визуально редуцировать антропософский пласт или к этому подтолкнул его Алянский? Более вероятно второе. Ведь кому, как не Алянскому в первую очередь, адресовал Белый пояснительные надписи на своих эскизах? И как иначе последний эскиз мог бы отложиться в архиве издателя?

Итак, налицо неопровержимый факт — эскизы Белого к обложке альманаха «Записки мечтателей». Мы выявили их генетическую связь с эзотерическим, визионерским опытом Белого-антропософа, отразившимся в его рисунках и произведениях 1910‐х, и постарались доказать, что Алянский был в курсе художественных и идейных разработок Белого.

Однако существует и другой, еще более неопровержимый факт, противоречащий первому: обложку альманаха рисовал А. Я. Головин. По характеристике М. А. Чегодаевой, художник сделал работу «очень „мирискусническую“, суховато-графичную, декоративную»:

со стилизованными в духе «модерна» буквами шрифта надписи, с извивающимися листьями и тонкой черно-желтой рамочкой и с красивой сложной композицией во всю обложку: на голой, треснувшей скале, заросшей колючками, стоит спиной к нам Поэт со свитком бумаг в кармане, задумчиво глядя вниз на черный мрачный многоэтажный город, окутанный серыми волнами дыма из фабричных труб, а над ними — в золотистых, озаренных солнцем облаках — видения античных храмов, танцующих муз[731].

Так что же, эскизы Белого были решительно отвергнуты или просто оказались невостребованными? А предложенную Белым идею заменили на идею Мейерхольда — Головина, которую так красочно описал в мемуарах Алянский? Подобное нередко встречается и в издательской, и в писательской практике, однако такой явно напрашивающийся вывод кажется слишком поспешным и — более того — неверным.

Для того чтобы эти два неопровержимых факта перестали друг другу противоречить, надо прежде всего постараться отрешиться от диаметрально противоположных стилистических манер (Белого и Головина) и без предвзятости сопоставить черновые эскизы Белого с обложкой альманаха.

Вновь приведем цитату из мемуаров Алянского, раскрывающую идею, будто бы предложенную Мейерхольдом Головину:

<…> нужно нарисовать такую картину: мечтатель стоит, должно быть, на очень высокой скале, спиной к зрителю. Перед ним (под его ногами) расстилается большой промышленный город. Крыши, крыши, крыши… и кое-где — фабричные трубы. Над крышами стелется дым, который на горизонте переходит в облака, а там, дальше, сквозь дым и облака, неясно мерещится светлый город будущего.

Именно эта идея и была Головиным воплощена: на обложке изображен «мечтатель», поставленный художником на террасу скалы, с высоты которой он смотрит на темное, пыльное настоящее и провидит в небесных далях светлое будущее (см. илл. на вкладке)…

Однако уже сама идея поместить «мечтателя» на террасу высокой скалы (равно как и ее реализация в рисунке Головина) вызывает немалое недоумение. Ведь столь высокой наблюдательной площадки нет ни Петербурге, ни в Москве… Откуда вообще взялась эта возвышающаяся над городом скала?

Как представляется, эта загадочная скала, вместе с «мечтателем» на высокой террасе, «пришла» к Головину непосредственно из эскизов Белого и является перекодированным в модернистском ключе вариантом беловской «башни». Здесь особенно показательны третий эскиз, в котором башня возносится над тщательно прорисованной грядой облаков, и, конечно, рисунок из ГЛМ, в котором уже фактически произошел переход от образа «башни» к образу «скалы».

Другие составляющие элементы обложки взяты, по-видимому, из того же источника — из эскизов Белого. Так, например, в правом верхнем углу обложки лучится восходящее солнце — то самое, которое фигурирует на всех эскизах Белого. Только у «аргонавта» и антропософа Белого солнце служит композиционным центром эскизов, а у чуждого этим идеям Головина оно сдвинуто на периферию.

К тому же при внимательном всматривании в правый верхний угол обложки можно обнаружить некое архитектурное сооружение: святилище, античный храм? Или же тот «Храм», в преддверии которого, по мнению Белого-антропософа, стоит человечество и к вступлению в который Белый так активно призывал? А на фоне храма в лучах восходящего солнца купаются и фактически растворяются в них три фантастических существа. Можно, конечно, постараться найти им мифологические имена… Но, как кажется, значительно продуктивнее обратиться за ответом к Белому. Не исключено, что в правом верхнем углу обложки Головин на свой лад изобразил тех трех мечтателей, которые присутствуют на втором и третьем эскизах Белого. Видимо, архитектурное сооружение и «духовные существа» в лучах восходящего солнца символизируют на обложке Головина «светлый город будущего», или — как сказал бы Белый — Солнечный град.

Записки мечтателей. Пг., 1919–1922. Обложка А. Я. Головина. Фрагмент

Примечательно, что именно Белый провозгласил Солнечный град центральным образом «фантазии» мечтателя, его конечной целью, основным объектом вожделения и устремления. Он посвятил этому эссе «Утопия» (1919), написанное специально для «Записок мечтателей»:

Осуществится «фантазия». <…> вскрикнет мечтатель: Вот Солнечный град Кампанеллы спустился, вот мы — в граде Солнца!

По слову мечтателя вступим мы в Солнечный Град.

Его царствию да не будет конца![732]

На первый взгляд, эскизы Белого не содержат лишь одного образного элемента обложки: темных пелен дыма, покрывших город под скалой, и светлых, солнечных пелен в небесной перспективе, в которой мечтатель провидит грядущее. В мемуарах Алянского этот элемент выделен как структурообразующий: «Над крышами стелется дым, который на горизонте переходит в облака, а там, дальше, сквозь дым и облака, неясно мерещится светлый город будущего».

На эскизах Белого этого стелющегося дыма нет, но темный, грязный дым клубится у подножия высокой башни на двойном рисунке времен эзотерической практики Белого, том самом, который, как мы постарались показать, в свою очередь был визионерским прообразом «башенных» эскизов. Как и на головинской обложке, на этом рисунке темный дым «низа» противопоставлен светлому воздуху «верха». На обложке «Записок мечтателей» темные пелены, клубящиеся над крышами домов, перерастают в светлые солнечные пелены, а на визионерском рисунке в качестве антитезы темному дыму у подножия башни дана покрытая бирюзовыми облаками небесная сфера с реющими звездами…

Если держать в памяти этот визионерский рисунок, то по-иному будет смотреться и один из эскизов. На нем тоже у подножия башни клубятся облака, только еще не раскрашенные. По контексту можно предположить, что и они замышлялись как темные и тяжелые.

Более того, развернутое объяснение этих «облачных» образов, а также их взаимных метаморфоз Белый представил в рассказе «Иог»:

Но по мере того как, кипя, расплавлялась Россия, <…> по мере того как в Москве залетали столбы буро-желтой, глаза выедающей пыли и закрутились бумажки, <…> обращался к его окружающим сослуживцам он с фразою, странно звучащей:

— Да, да, да — воздух чист и лучист.

Но говорил, разумеется, он не о воздухе музейного помещения, явно пронизанном пылью, и не о воздухе уличном; ни даже он разумел воздух поля; что касается воздуха, о котором некстати так возглашал Иван Иваныч Коробкин, то этот воздух был страны ежедневных его путешествий в страну мысле-чувств; та страна — мысле-чувствия — была воздухо-светом; и <…> он отчетливо видел, как до революции эта страна замутнела, поблекла; как облака душных дымов врывалися в здесь играющий свет; лишь со времени революции замечал он отчетливость атмосферы (все клубы удушливых дымов спустилися; осадились на внешности нашей жизни, производя в ней развал: так прибитая дождиком пыль осаждается на поверхность предметов, оставляя на ней свои пятна; а воздух, очищенный, лучезарнее светится).

К этому состоянию атмосферы и относились слова:

— Воздух чист и лучист![733]

Можно, учитывая вышесказанное, допустить, что именно идеи и эскизы Белого были в полной мере использованы Головиным для создания общеизвестной обложки «Записок мечтателей». Только чуждые Головину антропософские идеи и стилистически неприемлемые эскизы художник переформатировал, перевел на язык модернизма и символизма.

Свидетельств личного общения Андрея Белого с Головиным нами не обнаружено, что, однако, не опровергает высказанных предположений. До художника наброски или хотя бы идеи Белого могли дойти через Алянского, приезжавшего в первой декаде марта 1919 года в Москву. В «Ракурсе к дневнику» за март 1919 года Белый записал: «Появление Алянского, ряд бесед организац<ионных> о журнале „Записки мечтателей“» (РД. С. 450). К этому времени уже был решен вопрос о том, что журнал «Алконоста» будет называться «Записками мечтателей», а потому темой «организационных бесед» могла стать и концепция обложки.

* * *

На протяжении всего недолгого срока существования «Записок мечтателей» (1919–1922) Белый был наиболее активным и плодовитым автором журнала. Издательский проект «Алконост» (1918–1923) стал самой значительной вехой в биографии Белого в послереволюционный период. И само издательство, и журнал Белый в полной мере использовал как трибуну для пропаганды антропософии. Эта пропаганда в первые годы советской власти могла вестись открыто: с 1913 по 1923 год антропософское общество в России существовало на легальных основаниях. Специфика публицистической стратегии Белого в «Алконосте» во многом определялась ориентацией С. М. Алянского на литераторов-символистов и участием в проекте А. А. Блока и В. И. Иванова. Учитывая эти обстоятельства, Белый в «Алконосте» акцентировал близость идей Штейнера идеям своей символистской юности — аргонавтизму. В этот период в полной мере проявилась тенденция к соединению антропософской идеологии с революционным пафосом и революционной риторикой. Эта тенденция сохранится и в последующем творчестве Белого.

VI. «Я был своим собственным кризисом…»: Дорнах — Берлин

1. БЕЛЫЙ-ТАНЦОР И БЕЛЫЙ-ЭВРИТМИСТ

Андрей Белый запомнился современникам… танцующим. Редкий мемуарист не упомянул о безудержных плясках Белого в берлинских кафе в период эмиграции. Однако его странную пластику отмечали и те, кто встречался с ним до эмиграции или после возвращения в Россию. Танцующий Белый (не только в прямом, но и в переносном смысле) остался запечатленным в многочисленных воспоминаниях, а также в портретах и шаржах[734].

Танец нередко становился объектом изображения у Белого: в романе «Серебряный голубь» важнейшую роль играет пляска сектантов (СГ. С. 189–190), в «Петербурге» — бал у Цукатовых[735].

Танцевальная пластика — способ характеристики героев его художественной и мемуарной прозы. Так, в «Начале века» Рачинский носился «танцующим шагом» (НВ. С. 107), Эллис дергал плечом, «точно в танце» (НВ. С. 44), в «Москве под ударом» Мандро двигался «с нарочною приплясью» (Москва. С. 283), в «Петербурге» всадники «поплясывали на седлах; и косматые лошаденки — те тоже поплясывали»[736], в «Симфонии (2‐й, драматической)» «аккомпаниатор плясал на конце табурета»[737] и т. д. Танцуют у Белого не только люди, но и части тел: пляшут пальцы[738], «пляшет со свечой» рука (СГ. С. 226), пляшут губы (СГ. С. 184) и взбитый «кок волос» у тапера[739], «тронуты пляской» дамские прически[740]; плясала «по-волчьи отпавшая челюсть» Мандро в «Москве под ударом» (Москва. С. 297), «плясала в воздухе» «козлиная бороденка семинариста» в «Серебряном голубе» (СГ. С. 56) и т. п. Пляшут детали одежды: в «Петербурге» герой появляется «с пренелепо плясавшим по ветру шинельным крылом»[741] или «с пляшущим хлястиком»[742], в «Москве под ударом» — девушка «в пляшущей ветром юбчонке» (Москва. С. 231), в «Серебряном голубе» на генеральском портрете «зеленый плюмаж треуголки плясал под ветром» (СГ. С. 67).

Танец у Белого порой превращается в стиль жизни. Например, в «Петербурге» «Николай Петрович Цукатов пустился отплясывать службу», «протанцевал он имение, протанцевавши имение с легкомысленной простотой, он пустился в балы», потом у него «вытанцовывались дети; танцевалось, далее, детское воспитание, — танцевалось все это легко, незатейливо, радостно»[743], в «Московском чудаке» «Кувердяев забросил свою диссертацию о гипогеновых ископаемых; и вытанцовывал должность инспектора» (Москва. С. 35).

Не стоит на месте и предметный мир: пляшут гуголевский дом вместе с колоннами и шпицем (СГ. С. 95), едущие «навстречу подводы с ящиками вина, покрытыми брезентом» (СГ. С. 48), «тряские дрожки», громыхающие «по колдобинам»[744], пляшет багаж на вокзале («перекидные картонки уплясывают по направленью к вагонам») (ЗЧ. С. 331); пляшут свечи и канделябры, устраивают пляски «ножи на тарелках» (КЛ. С. 107) и т. п.

Движется в танце и мир природный: дождь, ветер, листья, ветви, куст (в одноименном рассказе: «Видел Иванушка куст, танцевавший в ветре»[745]), танцует пространство в целом: «<…> все пространство от Лихова до Целебеева, казалось, плясало в слезливом ветре; кустики всхлипывали, плясали; докучные стебли плясали тоже; плясала рожь; <…> плясал дождик, на лужах лопались пузыри <…>» (СГ. С. 43). Героя «Записок чудака» поражают «пляски взъерошенных волн» (ЗЧ. С. 404) и танцующие «безгласые молнии» (ЗЧ. С. 333), в «Петербурге» «первый снег», «танцуя, посверкивал в световом кругу фонаря»[746], в «Серебряном голубе» «веселая зелень танцует в лучах» (СГ. С. 81), в «Котике Летаеве» «желтокрылое пламя <…> ясными лапами пляшет» (КЛ. С. 96).

Танцуют тени («Тени их, вырастая, пляшут на желто-красным огнем освещенном дупле» — СГ. С. 177), кровь («расплясалась в нем кровь»[747]), мысли, слова и смыслы («объяснение — радуга; в танце смыслов — она: в танце слов <…>» — КЛ. С. 26), странным образом танцуют математические знаки в рукописях профессора Летаева («многое множество растанцевавшихся иксиков» — КЛ. С. 68) и даже… скука (в «Симфонии (2‐й, драматической)»: «И скука, как знакомый, милый образ, танцевала на семи холмах»[748]).

В общем, способностью танцевать Белый наделяет практически все, что составляет мир его героев и мир его произведений. Охватить все аспекты проблематики танца у Белого весьма трудно. Мы хотели бы обратить внимание на то, какое место танцу (причем не метафорическому, а реальному) отводит Белый в автобиографических текстах и как танец оценивает. Иными словами, нас будет интересовать, как танец входит в конструкцию, именуемую Белым «миф моей жизни»[749].

* * *

Исследуя рождение автобиографического мифа, Белый в «Материале к биографии» тщательно фиксирует первые вспышки сознания и следующие за ними первые впечатления, воспоминания, откровения:

1881 год. Произнес первое слово: «Огонь». <…> 1883 год. Лето. Первый проблеск сознательности. <…> Декабрь. Отчетливо уже сознание. <…> Первая пережитая драма (прогнали нянюшку). 1884 год. Январь. <…> первое сближение с папой; <…> Февраль. Приезд мамы из Петербурга. Первые ужасы переживаний ссор папы и мамы. <…> Март. Первое восприятие весны. <…> Осень и зима. (Октябрь, ноябрь, декабрь). Первые откровения музыки (Шопен, Бетховен). Первые откровения поэзии <…> Первая встреча елки; первые ожидания Рупрехта (МБ. С. 31).

Танец оказывается в этом же ряду, в числе самых первых, а потому особенно важных событий «внутренней биографии», начало которой Белый ведет с трехлетнего возраста, с конца 1883‐го («Декабрь. Отчетливо уже сознание. С этого периода начинается внутренняя биография» — МБ. С. 30–31). К январю следующего, 1884 года относится первое переживание танца, связанное с приходом бонны Каролины Карловны: «<…> первые упражнения в немецком языке <…>. Выступает жизнь квартиры, мир родственников, мир прислуги. Танцую польку с Каролиной Карловной» (МБ. С. 31). Рассказывая об этом периоде в мемуарах, Белый упоминает не только об одном ярком эпизоде (танец с бонной), но об уроках танцев, включенных, как можно понять, в распорядок детской жизни:

Вскоре помню: появление немки, Каролины Карловны, с которой мы свободно ходим по всей квартире <…> все очень трезво, очень эмпирично; меня учат танцам, водят гулять <…> (НРДС. С. 185).

Мир танца вошел во «внутреннюю биографию» Андрея Белого через красавицу-мать, которая «часто бывала: в театрах, концертах, на вечерах с танцами» (НРДС. С. 190); и ее «подругу по балам» Е. И. Гамалей (НРДС. С. 102). Увлечение бальными танцами является важнейшей характеристикой матери и в автобиографических повестях «Котик Летаев» и «Крещеный китаец», и в «Материале к биографии», и в мемуарах «На рубеже двух столетий». Во всех этих произведениях пристрастие А. Д. Бугаевой к светской жизни, в том числе к танцам, представлено как причина ее конфликтов с отцом:

<…> дом подруги и увозы ею матери на балы, в театры и т. д. вызывали изредка кроткие реплики отца:

— Они, Шурик мой, — лоботрясы.

Они — бальные танцоры и частью знакомые Е. И. Гамалей <…> Но «лоботрясы», кавалеры матери, потрясали детское воображение: вдруг появится в нашей квартире лейб-гусар; и сразит: ментиком, саблей, султаном <…>. «Котик», по представлению матери, должен был стать, как эти «очаровательные» молодые люди, а в нем уже наметился «второй математик»; и — поднимались бури.

— Уеду и увезу Кота! — восклицала мать.

— Никогда-с! — восклицал отец (НРДС. С. 102–103).

Семейные ссоры травмировали Белого-ребенка, однако, несмотря на это, рассказы о балах очаровывали и «потрясали детское воображение» (НРДС. С. 102).

В «Материале к биографии» отмечено «первое посещение детского бала в Благородном Собрании» в конце 1888 года на Рождество (МБ. С. 34). Судя по тому, что публичное выступление лишь упомянуто, но никак эмоционально не окрашено и не детализировано, дебют юного танцора прошел спокойно и успешно. Восьмилетний мальчик, видимо, уже вполне владел навыками, требовавшимися для участия в этом ответственном мероприятии.

Сознательное увлечение танцами Белый относит уже к гимназическому возрасту, к лету 1892-го:

Летом живем в Перловке (по Ярославской дороге). Мне шьют всякие кокетливые костюмы; впервые себя ощущаю интересным; очень увлекаюсь двумя девочками <…>. Ходим на детские танцы (МБ. С. 37).

К следующему лету, которое Белый провел на подмосковной даче в Царицыне, интерес к танцам еще усилился, превратился в страсть:

Из Царицына я привез страсть к танцам; и увлечение ими длилось весь третий класс, когда я учился танцам у двух учителей сразу: у Тарновских (по воскресеньям) и у Вышеславцевых (по субботам) <…>, —

вспоминал он (НРДС. С. 323).

То, что в этот «период времени началось увлечение танцами», отмечено также в исследованиях личности Андрея Белого, проводимых в 1930‐е в Московском институте мозга. Специалисты-психологи интерпретировали это увлечение следующим образом:

Связано оно с тем, что примерно к этому времени относятся первые полусознательные переживания пола. Во время пребывания на даче было несколько легких увлечений девушками, значительно более старшими по сравнению с ним. Среди этих увлечений необходимо выделить одно более сильное — к Жене Дейбель, которое он считает своей первой влюбленностью. Эта влюбленность была кратковременна и не оставила после себя каких-либо значительных следов[750].

В «Материале к биографии» Белый c гордостью подводит впечатляющие итоги «сезона», который «весь <…> проходит под знаком танцевальной горячки»:

К концу полугодия я уже танцую до 20 разных танцев (между прочим: лансье, разные фигурные вальсы и русскую; особенно хорошо мне удается мазурка и так называемая фигура «ползунка» в русской). Между тем гимназические успехи мои ослабевают; я начинаю лениться <…> (МБ. С. 38).

Впоследствии свои навыки Белый передаст герою романа «Петербург»: «Аполлон Аполлонович, впрочем, сам плясал в юности: польку-мазурку — наверное и, быть может, лансье»[751].

Впрочем, как вспоминал Белый, «увлечения танцами были летучи: вспыхнувши, отгорели, сменясь увлечением фокусами <…>; за фокусами вынырнула страсть к акробатике <…>; за акробатикой последовала страсть к костюмам <…>» (НРДС. С. 323). Однако умение танцевать не исчезло. То, что Белый в «молодости, особенно в первые годы студенчества, много и хорошо танцевал», отмечается в «Характерологическом очерке», составленном в Институте мозга[752]. Танцевал он не только в гостях, но также на литературных вечеринках, проходивших по воскресеньям в 1903–1906 годах в его арбатской квартире: «<…> споры, музыка, шаржи, подчас инциденты, просто танцы <…>», — так характеризовал Белый атмосферу своих «воскресений» в мемуарах (НВ. С. 293). Такое времяпрепровождение (с музыкой и танцами) было вполне типично для молодежи начала XX века, а умение танцевать, думается, не особенно выделяло Белого из среды его сверстников, также обучавшихся в детстве танцам.

Танцевал Белый и в зрелом возрасте. В мемуарах «Между двух революций» писатель с некоторым смущением рассказывал, как однажды («вскоре после Октябрьского переворота») на вечере, который «окончился буйным весельем», в «доме, где было много людей, сочувствовавших революции», он «на старости лет пустился в пляс» (МДР. С. 270). А К. Н. Бугаева[753] вспоминала, что «даже в 1932 году, как-то развеселившись, он „тряхнул стариной“ и пустился вприсядку»[754].

Думается, что имеющихся свидетельств достаточно для оценки полученной Белым в тринадцатилетнем возрасте квалификации танцора как весьма высокой и сохраненной на всю жизнь.

* * *

Через двадцать лет после гимназической «танцевальной горячки» Белый вступает на путь антропософии. Эвритмия — созданное Р. Штейнером «искусство изображения звука слова движением» (ЗЧ. С. 285) — рождается фактически у него на глазах. 28 августа 1913 года в Мюнхене они с Асей Тургеневой становятся свидетелями первого эвритмического представления, приуроченного ко дню рождения Гете, и слушают лекцию Штейнера, объясняющую смысл и цель происходящего[755].

Доктор рассмотрел и не только одобрил, но и рекомендовал вниманию теософов «новое искусство», находящееся еще в зачаточном состоянии, но уже могущее развиваться и как искусство, и как педагогика: «Ätherleib» просится потанцевать; и вот просит танцев и наше тело, но существующие танцы не выражают танца «Ätherleib». <…> В Мюнхене (в Tonhalle) было целое утро, посвященное танцам (с вступительным словом Доктора); юноши и девушки в гречески-негреческих (храмовых каких-то) костюмах двигались, ходили, сдвигались, раздвигались (а то и стояли) в каких-то невероятных сочетаниях: пахнуло чем‐то бывшим-небывшим, забытым, но в жизни этой непережитым → Храмовым: Храмовые танцы — вот чем веет в воздухе <…>, —

передавал Белый в письме Наташе Тургеневой, сестре Аси, свои первые впечатления от эвритмии[756]. Ася также написала об этом событии в книге «Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гетеанума»:

Важным событием стало первое эвритмическое представление, организованное Лори Смит. Были показаны различные групповые упражнения. Несколько молодых людей в белом продемонстрировали упражнения с палкой. Большое впечатление произвело переведенное Лори Смит на язык эвритмии стихотворение Гете «Харон». На ней было желтое шелковое одеяние, в руке — золотой молоток, которым она размахивала и в определенных местах стихотворения ударяла о пол[757].

С первой эвритмисткой Лори Смитс[758], применившей на практике штейнеровскую идею «зримого слова» и таким образом отразившей в движениях физического тела движения тела эфирного, Белый познакомился тогда же. Их встрече способствовала М. В. Сабашникова[759], обучавшаяся у Лори Смитс и восхищавшаяся ею[760]. В мемуарах она вспоминала:

Поэт Андрей Белый приехал тогда со своей юной женой в Мюнхен. У меня в мастерской он познакомился с Лори Смит и эвритмией. И для него это тоже было новым узнаванием того, что он уже давно смутно чувствовал. В Москве существовало нечто вроде академии поэтов, где он в кругу молодежи занимался изучением ритмических и фонетических законов поэзии. Лори Смит показала ему движения рук, выражающие звуки, и фигуры, описываемые ногами, выражающие мыслительное, эмоциональное и волевое содержание стиха. Так внутренне существо стиха становилось зримым и в этом открывалась его духовная ценность. Она показывала эвритмически также отдельные слова на разных языках, и перед нами зримо вставало своеобразие каждой народной души[761].

Общение с юной Лори Смит, касавшееся, в частности, и планов развития русской эвритмии («Доктор задал ей к Берлину (зимой) протанцевать русское стихотворение. По тому поводу у меня был с ней длинный разговор»[762]), видимо, произвело на Белого неизгладимое впечатление, и именно этим обусловлены восторженные слова о ней, ее открытиях и ее высокой миссии в письме Наташе Тургеневой от 29 сентября 1913 года:

А теперь с искусством Смитс найдено выражение; то что слепо и не по такому хотела Дёнкан, что калеча тела привилось у Далькроза, то едва-едва, но все-таки по правильному намечается у Смитс. В виду зла, наносимого школой Далькроза, Доктор рекомендовал танцы Смитс, как противовес Далькрозовской болезни. <…> Смитс нашла жесты к гласным и согласным. <…> Действительно: тут в основе коллоссальное <так!>, междупланетное, язык без слов, понятный жителю Марса столь же, сколь и нам <…>. Сама она чистый неиспорченный ребенок (19 лет); оттого пока еще все у нее Божьей Милостью; <…> пока же всякая ее интерпретация согласных и гласных — прямо-таки открытие, но все → неизвестно почему, точно прямо упавшее из иного мира; Доктор мог дать лишь общие указания, а развитие, конкретизация, детализация принадлежит ей; и вот то, что принадлежит ей, пока что совершенно чудесно и совершенно подлинно[763].

С августа 1913-го, с Мюнхена, Белый — страстный поклонник эвритмии. «Мы усиленно посещаем все антропософские лекции и представления эвритмические», — отмечает он в «Материале к биографии» (МБ. С. 138).

В период жизни в Дорнахе (1914–1916) Белый присутствует на множестве эвритмических спектаклей («<…> в ту пору каждое воскресенье исполнялась новая эвритмическая программа <…>» — МБ. С. 226), в том числе на больших рождественских (1914) и пасхальных (1915) представлениях (МБ. С. 190, 208), на постановке сцены «спасения Фауста» (из последней сцены второй части трагедии), состоявшейся 15 августа 1915 года (МБ. С. 249) и очень для Белого значимой. Более того, он получает «право на посещение репетиций „Фауста“ под руководством доктора» (МБ. С. 249). Белый этим правом активно пользуется и присутствует на репетициях вплоть до самого отъезда в Россию, жадно впитывая те указания, которые Штейнер-режиссер давал занятым в спектакле эвритмистам[764].

<…> Д<окто>р постоянно ставит отрывки из Фауста в сопровождении эуритмии; эуритмия — это искусство, изобретенное Д<окто>ром; передача звука слов в жестах и телодвижениях; получается нечто в роде танца; как Дёнкан танцует симфонии, так у нас целая школа пластики и танца стихотворений[765], —

объяснял он матери специфику своего нового увлечения. О его серьезности и чрезвычайной значимости Белый пишет в «Материале к биографии»:

Я стал чаще думать о фаустовской натуре своей, посещая репетиции сцены спасения Фауста от Чёрта: я стал перелагать и на себя текст жестикуляции ангелов, принесших душу Фауста <…>; только забывая себя в созерцании эвритмии Фауста или в работе на общее дело, я не ощущал нападательных ожесточенных ударов на себя (МБ. С. 252).

Или:

Так разгляд репетиций еще до постановки меня убедил в полном соответствии образов Фауста с ритмами переживаний мистерии моей жизни (МБ. С. 261).

Погруженность Белого в мир эвритмии, думается, была во многом обусловлена тем, что и его первая жена Ася Тургенева, и ее сестра Наташа Поццо оказались в числе первых русских эвритмисток и часто выступали в дорнахских постановках. Белый откровенно радуется их успехам и с гордостью сообщает в Москву об их достижениях:

Недавно ставили сцены из «Фауста». У Аси очень много способностей к эуритмии. Д<окто>р ее заставляет принимать участие в публичном выступлении: теперь они репетируют стихотворения Гете <…>[766].

Или:

<…> у обоих, по-моему, эуритмический талант; недавно Ася выступала соло в стихотворении Гете со сцены и произвела большое впечатление; она танцевала стихотворение Röslein; а Наташа Veilchen <…> кроме работы еще постоянно репетиции, изучение ролей, Д<окто>р для Bau заранее готовит и соответственных исполнительниц соответствующих танцев; Ася и Наташа попали в будущий, так сказать, Bau-ский балет, если можно так выразиться[767].

Однако Белый — не только благодарный зритель и знаток эвритмии, но и практик. Хотя сценической эвритмией Белый никогда не занимался, но техникой эвритмии «для себя» он, видимо, овладел так же неплохо, как некогда, в юности, овладел техникой бального танца. Уже в сентябре 1913‐го он сообщает Наташе Тургеневой, что Лори Смитс «открыла курс танцев», рассказывает об очевидной для него пользе эвритмии и о своем желании присоединиться к ее ученикам:

Танцевали многие, Григоров например, толстая Шолль… Есть танцы для укрепления Ich, против злости, для развития альтруизма: танцуют сбегаясь в круг и приговаривая хором: Du und Ich → sind → Wir. И потом forte… Wi — W-ir-Wir-Wir. И т. д. <…> Пожалуй, на старости лет, придется и нам с Асей заплясать зимою в Берлине (пройти курс), чтобы разучить и усвоить ее методу, которая чревата переворотом во всех сферах искусства <…>[768].

В «Записках чудака» Белый рассказывает, что к эвритмии его сначала потянуло стихийно, из‐за духовных откровений, вызванных интенсивными медитациями:

Когда восходил я к границе духовного мира, то перевертывалось отношение меж восприятием и пережитием; пережитие, излетавшее из глубин существа, становилося восприятием света во мне; и меня обливало из воздуха светожарами, прыщущими, как орнаменты цветокрыльных огней; <…>. Подобные восприятия учащалися с Бергена, — в пору, когда пережил из грядущей эпохи себя: развивались стокрылые мощи в моем существе; <…>; ритмокрылыми брызгами вскидывал руки <…> (ЗЧ. С. 338).

Белый также подчеркивает, что именно Ася (выведенная в «Записках чудака» под именем Нелли) подтолкнула его к тому, чтобы обучиться эвритмии:

<…> раз Нэлли меня уличила: производящим движенья руками; застала меня в комнате; не засмеялась: сказала серьезно:

— Послушай, тебе не мешало б заняться теперь эвритмией; гармонизирует тело она… Показалося диким: лысому господину, отдаться вдруг — танцам (ЗЧ. С. 338).

Белый совету последовал и весной 1914‐го вместе с Асей начал «заниматься по вечерам эвритмией» под руководством Т. В. Киселевой, ученицы Лори Смитс, уже тогда целиком «посвятившей себя изучению эвритмии» (МБ. С. 157), ставшей также впоследствии знаменитой эвритмисткой и создавшей свою эвритмическую школу[769]. Он восторженно пишет матери:

По вечерам 2 раза в неделю берем уроки еуритмии; все мужчины почти делают еуритмию в греческих белых туниках, белых чулках и белых туфлях, а дамы — в белых платьях; воображаю себе, как будет странно, когда в Johannesbau под звуки органа будут танцевать храмовые танцы уже прошедшие школу еуритмии в этих белых греческих костюмах. Вообще: около Johannesbau будет совершенно новая культура[770].

Обучение у Киселевой длились недолго. В «Ракурсе к дневнику» за июнь 1914‐го отмечено: «Прекращаю уроки эвритмии (нет времени)» (РД. С. 412). Однако и взятых уроков, похоже, хватило для того, чтобы Белый ощутил себя специалистом не только в теоретическом, но и в практическом смысле.

Полученные знания и навыки в полной мере пригодились Белому после возвращения из Дорнаха. Свою деятельность в России он осознавал как миссию по распространению учения Штейнера, с энтузиазмом вел пропаганду антропософии и в статьях, и во время чтения публичных лекций, и на занятиях в антропософском обществе. «Эвритмия, музыка, стихи — все это процветает <…>», — пишет он в «Ракурсе к дневнику» о работе антропософского общества в январе 1918-го. Тогда же, как вспоминает Белый, происходит «начало личного сближения с К. Н. Васильевой»: «<…> и встречи в Библиотеке, где она отсиживает часы, и на эвритмии — превращаются в сердечные беседы» (РД. С. 439). В библиотеке Антропософского общества Клавдия Николаевна Васильева в это время работала и потому регулярно дежурила, а эвритмией, видимо, тогда же начала серьезно заниматься. В «Ракурсе к дневнику», в записях за 1918 год Белый отмечает: «„Эвритмия“ — урок, занятие, переходящий в длительную беседу (в помещении А. О.)» (январь); «„Эвритмия“ — занятия, беседы в помещении Общества» (февраль); «Не менее 10 длительных собраний „Эвритмии“; <…> уроки, репетиции постановки сцен из „Фауста“» (март); «Тот же темп работ. <…> „Эвритмия“» (апрель); «Эвритмия» (август) (РД. С. 439–442, 444). По этим записям не вполне понятно, в качестве кого Белый участвовал в занятиях по эвритмии, вел ли Белый этот кружок как учитель или выступал как добровольный помощник учителя, давал ли он теоретические пояснения или практические советы тоже. В любом случае, очевидно, что его дорнахский опыт эвритмиста оказался в России востребован. Отсутствие аналогичных записей за другие месяцы и годы свидетельствует, как кажется, только о том, что Белый не участвовал в деятельности кружков, но не значит, что он не занимался эвритмией «для себя».

* * *

Итак, Белый, в детстве учившийся бальным танцам, был неплохим танцором. Во взрослом возрасте он стал квалифицированным эвритмистом, освоившим и теорию, и практику. И танец, и эвритмия относятся к разряду пластических искусств, связанных с техникой движения. Во всем остальном они противоположны. Естественно, возникает вопрос: как Белый-танцор уживался с Белым-эвритмистом и какое место танец и эвритмия занимали в иерархии ценностей писателя?

В философском эссе «Кризис жизни», работу над которым Белый начал еще в Дорнахе (ср. запись за январь 1916-го: «Царапаю наброски к „Кризису Жизни“» — РД. С. 424), но опубликовал уже после возвращения в Россию, в 1918‐м, он делает танец экспрессивным символом гибнущей от бездуховности Европы. Во всеобщем пристрастии к танцам Белый видит один из симптомов того глобального кризиса сознания, который привел человечество к мировой войне и который — благодаря войне — в полной мере выявился:

Здесь, по каменным тротуарам, под пеклом, утирая усиленно пот, волочились с цветками в петлицах ленивые снобы всех стран в белоснежных суконных штанах и в кургузых визитках; здесь они флиртовали, отплясывая «танго» всех стран: изо дня в день и из месяца в месяц; все так же, все те же — дамы в газовых платьях, полуоголенные, напоминающие стрекоз, здесь стреляли глазами в расслабленных «белоштанников»…

Теперь — все не то. Пусты — рестораны, курзалы, отели: смешной «белоштанник» — ненужный, надутый — протащится, дергаясь, из хохочущей пасти подъезда — куда-то; он не знает — куда: остановился; и — смотрит он, <…> как пройдет полногрудая дама с огромнейшим током на шляпе — в кричаще зеленом во всем; из‐под сквозной короткой юбчонки дрожат ее икры; и до ужаса страшен ее смехотворный наряд, заставляющий ждать, что она вдруг припустится в танец; но глаза ее — грустны и строги; и — как бы говорят: — «ну за что меня нарядили во все это»… Ее жалко… до боли… Может быть: ее муж залегает в траншеях; может быть, — в эту минуту бросается он в рой гранат; глаза — плачут; и — там они; а посадка фигуры, походка и «все прочее» моды заставляет несчастную модницу продолжать «danse macabre»[771] в каменных тротуарах умершего города[772].

Современный танец в «Кризисе жизни» — проявление «дикарства XX века», признак впадения человека в животное состояние. Главным (не вполне политкорректным) аргументом, доказывающим дегенеративную природу современного танца, оказывается его происхождение — негритянское:

<…> и танцевали мы — кек-уок, негрский танец[773]; и «кек-уоком» пошли мы по жизни; <…> печать «Кек-Уока» и «Танго» — отпечатлелися на всем проявлении — в нашей жизни; и она — печать дикаря, которого якобы цивилизацией рассосала Европа; не рассосала — всосала: его огромное тело в свое миниатюрное тельце. И Полинезия, Африка, Азия протекли в ее кровь: в ней вскипели; в ней бродят и бредят: уродливо-дикой фантазией, беспутницей плясовой изукрашенной жизни: бытом, стилем и модами; и даже — манерой держаться.

Европа — мулатка[774].

Белый предупреждает, что без развития самосознания (то есть — без антропософии) человечеству грозит страшная опасность вырождения:

Если мы не осознаем ближайшей задачи своей, то мулатский облик Европы из шоколадно-лимонного станет… бронзово-черным; и из легкой личины «утонченной» кек-уоковской жизни вдруг оскалится морда негра: томагавок взмахнется.

Негр уже среди нас[775]: будем твердо… арийцами[776].

Белый призывает остановиться (то есть прекратить метафизический «кек-уок») и, вооружившись учением Штейнера, «создать город жизни — „Град Новый“: Град Солнца»[777], в котором «методология логики» станет «диалектикой», а «диалектика методов — эвритмией, эстетикой»[778].

Тема эвритмии развивается в написанной в 1917‐м (примерно в то же время, что и «Кризис жизни») «Глоссолалии», «поэме о звуке»:

Такое искусство возникло; оно обосновано Штейнером; <…> из страны, где сверкает она, на руках, как младенца, принес ее Штейнер; и положил перед душами смелыми, чистыми[779].

Белый излагает философско-мистическую интерпретацию нового искусства:

Видал эвритмию (такое искусство возникло); в нем знание шифров природы; природа осела землею из звука: на эвритмистке червонится звук; и природа сознания — в нем; и эвритмия — искусство познаний; здесь мысль льется в сердце; а сердце крылами-руками без слов говорит; и двулучие рук — говорит[780].

И одновременно очень ненавязчиво дает понять читателю, что сам владеет не только теорией, но и практикой эвритмии. Некоторые движения изображены так наглядно, как будто автор производит их прямо на глазах у публики:

Эвритмия нас учит ходить — просто, ямбом, хореем, анапестом, дактилем; учит походкою выщербить лики и ритмы провозглашаемых текстов; линии шага тут вьются узором грамматики; <…> в пожарах бессмертия — сгибы руки. <…> Делаю жесты ладонью к себе, образуя рукою и кистью отчетливый угол; то — значит: беру, нападаю, тревожу (жест красный); обратное есть «я даю» (голубое); между синим и красным ложатся оттенки: то — зелено, желто, оранжево[781].

Если дикарские, «негрские» танцы (описанные в «Кризисе жизни») пробуждают в человеке низшие силы, животное начало, то эвритмия (как показано в «Глоссолалии») позволяет установить связь с высшим началом, с миром духовным, космическим:

Видел я эвритмистку; танцовщицу звука; она выражает спирали сложенья миров; все они мироздания; выражает, как нас произнес Божий Звук: как в звучаниях мы полетели по Космосу; солнца, луны и земли горят в ее жестах; аллитерации и ассонансы поэта впервые горят.

Будут дни: то стремительно вытянув руки, то их опуская, под звезды развеет нам рой эвритмисток священные жесты; на линии жестов опустятся звуки; и — светлые смыслы сойдут. <…> Эвритмиею опускали нас духи на землю; мы в них, точно ангелы[782].

Если современный танец рассматривается Белым как симптом гибельного пути Европы и мира, то эвритмия — как путь преодоления ужасов мировой войны и, в конечном счете, как путь спасения человечества:

На эвритмии печать вольной ясности, смелости, трезвости, новой науки и танца <…> Может быть, в то время гремели огни ураганного залпа; и падали трупы; но эти чистые руки и бирюзеющий купол, — взлетали молитвой — к престолу Того, Кто с печалью взирает на ужасы, бойню, потопы клевет, миллионы истерзанных трупов, замученных жизней; и — братство народов я понял: в мимическом танце. <…> Да будет же братство народов: язык языков разорвет языки; и — свершится второе пришествие Слова[783].

Белый также указывал, что его первую автобиографическую повесть «Котик Летаев» (над которой он работал в 1915‐м, в Швейцарии, при усиленных занятиях медитацией) следует воспринимать как «словесную эвритмию»:

<…> лежит недописанный «Котик Летаев»; архитектоника фразы его отлагалась в градацию кругового движения; архитектоника здесь такова, что картинки, слагаясь гирляндами фраз, пишут круг под невидимым куполом, вырастающим из зигзагов; но форма пришла мне под куполом Здания; пересечение граней, иссеченных форм воплотилось в словесную эвритмию; под куполом Иоаннова Здания надышался небесными ветрами я; здесь меня овлажнили дождями словесности: «Котиком» <…> (ЗЧ. С. 283–284).

В этой связи имеет смысл обратить внимание на то, как в «Котике Летаеве» изображен танец. Под видом первых, якобы автобиографических переживаний танца Белый дает дорнахское «космическое» переживание эвритмии, а вовсе не тех реальных танцев, которые он разучивал с бонной, исполнял на детских балах и которые описывал в мемуарах и «Материале к биографии»:

Воспоминания детских лет — мои танцы; эти танцы — пролеты в небывшее никогда, и тем не менее сущее; существа иных жизней теперь вмешались в события моей жизни; и подобия бывшего мне пустые сосуды; ими черпаю я гармонию бесподобного космоса (КЛ. С. 105).

Белый подчеркивает, что и сами танцы, и даже рассказы о них воспринимались героем-ребенком в качестве отражения духовного мира, символов «не нашей, за нами стоящей вселенной»:

Мамины впечатления бала во мне вызывают: трепетания тающих танцев; и мне во сне ведомых; это — та страна, где на веющих вальсах носился я в белом блеске колонн; и память о блещущем бале — одолевает меня: светлая сфера не нашей, за нами стоящей вселенной <…>; впечатление блещущих эполет было мне впечатлением: трепещущих танцев; <…> воспоминание это мне — музыка сферы, страны — где я жил до рождения! (КЛ. С. 74).

В ту же дорожденную «страну жизни ритма», в которой «тело истаяло б в веянье крыл, омывающих нас»[784], уводит, как показывает Белый в «Глоссолалии», и эвритмия: «В древней-древней Аэрии, в Аэре, жили когда-то и мы — звуко-люди <…>»[785].

Итак, в период «жизни при Штейнере» в сознании Белого закрепилась устойчивая оппозиция «танец — эвритмия», в которой танец оценивался негативно («Кризис жизни»), а эвритмия — позитивно («Глоссолалия», «Котик Летаев»).

* * *

Те же самые идеи, которые были намечены в «Кризисе жизни» (скажем прямо — не самые оригинальные), Белый существенно развил и весьма пространно изложил в эссе «Одна из обителей царства теней», написанном после возвращения (осенью 1923-го) из Германии в Россию. Если в «Кризисе жизни» альтернативой бездуховному миру является антропософский Дорнах («<…> здесь по почину <…> Рудольфа Штейнера, возникала попытка: заложить первый камень к осуществлению в будущем новой духовной культуры искусств <…>»[786]), то в «Одной из обителей царства теней» пресыщенной и деградирующей Европе противопоставлена бедная, но развивающаяся Советская Россия. При этом символом упадка современной Европы оказывается, как и в «Кризисе жизни», модный танец:

<…> ритмы фокстротов, экзотика, дадаизм, трынтравизм и все прочие эстетико-философские явления отживающей культуры Европы лишь зори пожара обвала Европы, лишь шелест того, что в ближайших шагах выявит себя ревом животного[787].

Неприятие Белым современного танца опять-таки обусловлено (как и в «Кризисе жизни») его «негритянским» (то есть неевропейским) происхождением, которое осмысляется в «Одной из обителей царства теней» в историософском, политическом и даже мистическом ключе:

<…> в негритянском ритме фокстротов проступает восток и юг: тут увидите вы и Нигерию, и Маниллу, и Яву, и Цейлон, и древний Китай. Хочется воскликнуть: Европа? Какая же это Европа? Это — негр в Европе, а не Европа[788].

Или:

Острова Пасхи и «негр» европейский суть выродки из переутонченной капиталистической Европы: выродки — куда? В ритм фокстрота, в мир морфия, кокаина, во все беспардонности организованного хулиганства, которому имя сегодня — «фашизм», завтра, может быть, имя — Канкан. <…> некогда повальною модою на «канкан», в известных кругах охвачены были те именно, в ком естественно откликалось на «канкан» их дикарское чрево[789].

Дикарская природа танца, согласно концепции Белого, превращает его в универсальный символ «„негризации“ нашей культуры»[790], стремительно теряющей то великое, что было ранее создано германским духом:

<…> неужели же прямые наследники великой немецкой культуры — ее музыки, поэзии, мысли, науки — теперь <…> одушевляемы не зовами Фихте, Гегеля, Гете, Бетховена, а призывом фокстрота. И неужели зовет человечество вовсе не свет из грядущего, а далекое дикое прошлое в образе и подобии негритянского барабана <…>[791].

Или:

<…> в великолепнейших ресторанах господствуют негритянские барабаны; под звуки фокстрота мордастые дикари-спекулянты всех стран пожирают мороженое из ананасов; мелькают японские, негритянские лица средь них; представители же недавно высшей культуры, наследники Гете, Новалиса, Ницше и Штирнера — где?[792]

Танец вызывает у Белого и отвращение, и ужас, так как он подменяет собой не только высшие достижения философии и литературы, музыки, но и… религию. Любители фокстрота представлены как приверженцы мрачного языческого культа, члены страшной оккультной секты («черного интернационала»):

<…> господин в котелке препочтенного вида бежит не домой, а в плясульню со службы, чтоб, бросив лакею портфель, отдаваться под дикие негрские звуки томительному бостону и замирать исступленно в бостон разрывающих паузах с видом таким, будто он совершает богослужение; он бежит — священнодействовать <…>[793].

Или:

Фокстротопоклонники интересовали в Берлине меня; я разглядывал их, шествующих по Motzstrasse и по Tauentzinstrasse; то — бледные, худые юноши с гладко прилизанными проборами, в светлых смокингах и с особенным выражением сумасшедших, перед собой выпученных глаз; что-то строгое, болезненно строгое в их походке; точно они не идут, а несут перед собою реликвию какого-то священного культа; обращает внимание их танцующая походка с незаметным отскакиванием через два шага вбок; мне впоследствии лишь открылося: они — «фокстротируют», т. е. мысленно исполняют фокстрот; так советуют им поступать их учителя танцев, ставшие воистину учителями жизни для известного круга берлинской молодежи, составляющей черный интернационал современной Европы; представителями этого интернационала, с «негроидами» в крови, со склонностями к дадаизму и с ритмом фокстрота в душе переполнен Берлин <…>[794].

Танец разлагает мораль и погружает человечество в бездны разврата:

<…> изящно одетая дама, с опущенным скромно лицом отправляется в… дом свиданья: отдаться безумию извращеннейших мерзостей; томно взирающий юноша, остановивший внимание, «фокстротирует» (идет фокстротной походкой) в… кафэ гомосексуалистов; в Берлине открыто вполне функционируют несколько сот гомосексуальных и лесбианских кафэ <…>[795].

Или:

<…> тут и немцы, и венцы, и чехо-словаки, и шведы, и выходцы Польши, Китая, Царской России, Японии, Англии — бледные молодые люди и спутницы их: бледные, худощавые барышни с подведенными глазами, с короткими волосами перекисеводородного цвета, дадаизированные, кокаинизированные, поклонницы модного в свое время мотива бостона, изображающего «грезы опия». Те и другие переполняют кафэ в часы пятичасового чая и маленькие «дилэ» <…>[796].

Более того, танец оказывается еще и проводником политической реакции. Белый ни много ни мало связывает его напрямую с фашизмом:

<…> некий символический негр вылезает на поверхность жизни буржуазной Европы в дадаизме столько же, сколько в фашизме; и в фашизме не более, чем в фокстроте, чем в звуках «джазбанда»[797].

Корреляция современного танца с мировой войной, отмеченная уже в «Кризисе жизни», в «Одной из обителей царства теней» еще более усилена. Танец и война — явления одного порядка, одной природы:

<…> сперва «забумкали» звуки орудий; потом «забумкал» джазбанд с каждой улицы и из каждой кофейни[798].

Или:

<…> симфония пропеллеров и звуки разрывов «чемоданов», перекликающаяся с начинающейся симфонией гудков, — все это вызвало новые ритмы в Европе; и эти ритмы себя осознали «фокстротами», «джимми» и «явами», сопровождаемыми дикими ударами негрского барабана «джазбанда»; Европа оказалась охваченной «восточными» танцами, «восточными» ритмами, «восточными» настроениями <…>[799].

Рисуя панораму танцующего Берлина, Белый создает поистине апокалиптический образ:

<…> у стен — столики; за столиками — парочки кокаинно-дадаизированных, утонченных мулаток, мулатов; в одном углу громыхает «джазбанд»; «джазбандист» же выкрикивает под «бум-бум» «дадаизированные» скабрезности; тогда молодые люди встают; и со строгими; исступленными лицами, сцепившись с девицами, начинают — о нет, не вертеться — а угловато, ритмически поворачиваться и ходить, не произнося ни одного слова; музыка — оборвалась; и все с той же серьезностью занимают места; в промежутках между «фокстротами», «джимми» и «танго»; на маленьком пространстве между столиков появляется оголенная танцовщнца-босоножка; так продолжается много часов подряд; так пляшут в энном количестве мест, в полусумеречных, тропических, маленьких «дилэ»; так пляшут одновременно в энном количестве кафэ; градация бесконечно разнообразных плясулен — маленьких, огромных, средних, приличных, полуприличных, вполне неприличных — развертывается перед изумленным взором современного обозревателя ночной жизни Берлина: вплоть до огромных, битком набитых народных плясулен, все пляшут в Берлине: от миллиардеров до рабочих, от семидесятилетних стариков и старух до семилетних младенцев, от миллиардеров до нищих бродяг, от принцесс крови до проституток; вернее, не пляшут: священнейше ходят, через душу свою пропуская дичайшие негритянские ритмы <…>. В моменты закрытия ресторанов по улицам мрачного, буро-серого города валят толпы фокстротопоклонников, фокстротопоклонниц; и медленно растворяются в полуосвещенных улицах Берлина; и делается на сердце уныло и жутко; тогда из складок теней начинает мелькать по Берлину таинственный теневой человечек, с котелком, точно приросшим к голове, если вы последуете за песьеголовым человеком, — перед вами откроется градация ночного Берлина: полуприличных и неприличных плясулен, игорных притонов, вплоть до курилен опиума <…>[800].

«О петля и яма тебе, буржуазный Содом!»[801] — библейски выражает Белый свое отношение к Европе.

* * *

Яростные нападки Белого на танцевальную эпидемию, охватившую Европу, на первый взгляд кажутся весьма логичными, имеющими ясные «духовные» причины и корни.

Обличительные филиппики Белого в «Кризисе жизни» и «Одной из обителей царства теней» почти дословно совпали с критикой современного танца со стороны Марии Сиверс, содержащейся — что важно! — в ее предисловии 1927 года к лекциям Штейнера об эвритмии:

Молодые девушки выступают сейчас на сцене или в обществе, даже в Париже, с вихляющими движениями в бедрах и плечах, какие им привили буги-вуги и тому подобные негритянские танцы, сделавшись в них второй натурой. Этого вечного вихляния членов они совершенно не замечают. Оно происходит, как завод в заводной игрушке, как какой-нибудь гипноз или эпидемия. В лесу, на берегу моря — повсюду вас душат граммофоны; везде слоняются, толкают друг друга пары. Общественные танцы, — которые, казалось, были погребены после того, как декоративные элегантные французские танцы перестали привлекать наших спортсменов, после того, как вальс и полька перестали быть интересными, — теперь возродились снова, в этой грубой и примитивной форме сымитированных негритянских танцев. «Нам нравится в них ритм», — говорили молодые девушки, когда я спрашивала, что именно их привлекает в этих танцах. Но ведь этот ритм, собственно, не ритм. Он аритм, он противоритм, земная сила, поднятая вихрем, точно молотком отколоченный или, наоборот, крадущийся, толкающий такт, повышенная пульсация крови при притупленном сознании. Посмотрите только на эти фигуры во время танцев, на эти расплывающиеся, тускнеющие лица, особенно у мужчин, вдруг страстно, на всех возрастных ступенях полюбивших танцы. Этими танцами оказывалось воздействие на низшие инстинкты, и завоевывалась впадавшая в запустение душа пресыщенного человечества. Однако то, что у негров являлось живостью, то у нас становится механикой. Демоны машин врываются при помощи всего этого и овладевают человеком в его движениях, в его жизненности. <…> Человека при этом нет. Есть только интеллектуальный автомат с чувственными отправлениями[802].

Естественно, что Сиверс спасение Европы от деградации и танцевальной эпидемии как ее проявления видела в учении Штейнера и в эвритмии, открывающей человеку духовный мир и защищающей от впадения «в животное состояние, от сна и механизации». В «Кризисе жизни» и в «Глоссолалии» эвритмическая альтернатива танцу открыто заявлена. В Советской России Белый прямо об эвритмии и Штейнере писать уже не мог, так как здесь антропософское общество в 1923 году было закрыто. Но, кажется, в том числе и об эвритмии говорил он, двусмысленно используя стиховедческие термины в киевской лекции 28 февраля 1924 года «Ритм жизни и современность»:

Ритм — динамизирование хаоса, превращение его в хоровод <…>. Нужно взяться за руки, образовать цепь, круг. Хаос противоречий нужно превратить в танец. Понять современность — образовать хоровод, круг, цепь. Это и есть быть в ритме, не нарушать движений соседа, не наступая никому на ногу. <…> Ритм мы воспринимаем тогда, когда видим, как каждая стопа играет ей свойственную роль. Ритм — рассмотрение каждой отдельной стопы в целом, определение того места, которое каждая часть занимает в коммуне стоп[803].

Совпадения в оценках танца Сиверс и Белого столь значительны, что случайными быть не могут. Очевидно, что разительное сходство позиций обусловлено не знанием текстов друг друга, а общностью мировоззренческой. Это — дорнахский взгляд.

Транслируя дорнахскую позицию, Белый в «Одной из обителей царства теней» выступил одновременно и вполне в русле отечественной публицистики. Обличение бездуховности буржуазной Европы в целом и Берлина в частности было общим местом многочисленных отзывов и очерков о загранице. Модные публичные танцы, действительно ставшие в начале 1920‐х визитной карточкой германской столицы, откровенно шокировали непривычных русских и потому оказывались наиболее удобными объектами критики[804].

О танцующем Берлине писал И. Г. Эренбург: «В Берлине столько же „диле“, сколько в Париже кафе, в Брюсселе банков, а в Москве советских учреждений. Танцуют все, всюду и везде, танцуют длительно и похотливо»[805]. На берлинский «восьмичасовой танцевальный день», который обязывает к тому, «чтобы все от 4 до 7 и от 9 до 2 ночи бежали толпами в „диле“»[806], сетовал В. В. Маяковский. И уж вовсе в унисон с Белым бичевал берлинские нравы С. А. Есенин:

Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет, здесь жрут и пьют, и опять фокстрот…. Матушка, пожалей своего бедного сына!..[807]

В общем, в негативной оценке берлинской танцевальной горячки Белый не был ни одинок, ни оригинален.

* * *

Однако обличительный пафос Белого-публициста, рассказывающего о том упадочном впечатлении, которое на него произвела Европа, вопиющим образом противоречит фактам биографии Белого-эмигранта. Открыто заявленное в «Кризисе жизни» неприятие современного танца не помешало Белому потом — в период эмиграции (1921–1923) — страстно увлечься именно теми плясками, которые он сам так жестко осуждал. А увлечение танцами не помешало после возвращения из эмиграции продолжить их критиковать.

Танцующий Андрей Белый производил впечатление шокирующее. Он воспринимался современниками как курьезная «достопримечательность» Берлина и, в свою очередь, подвергался критике и насмешкам:

За Андреем Белым, провозгласившим культ фокстрота и джимми, бродила по дансингам толпа друзей. «Всё танцует?» — «Танцует! И как!» — Рассказывались анекдоты, высказывали предположения, что «Борис Николаевич окончательно рехнулся», и все это с тем оживлением, с которым в среде богемной говорят о самоубийствах, —

вспоминал М. А. Осоргин, подчеркивая, что «танцевал он плохо, немного смешно» и что «русские над ним подсмеивались»[808].

А. В. Бахрах вообще отказывал Белому в умении танцевать. Он гневно вопрошал: «<…> можно ли, строго говоря, называть танцами его плясовые упражнения?»[809] И давал очевидный, на его взгляд, ответ:

Он словно бравировал своими «хлыстовскими» радениями, из вечера в вечер посещая второсортные танцульки, размножившиеся тогда по Берлину, как поганки после дождя, и какие-то сомнительные кабачки, привлекавшие его тем, что они были «под рукой». <…> Белый приглашал дам, молоденьких девиц, пожилых матрон — собственно, ему было вполне безразлично, кто с ним пляшет, кто его партнерша — и так как было тогда не принято от приглашения отказываться, он обрекал на некий «танцевальный эксгибиционизм» кого попало. А ведь его танец неизменно принимал какой-то демонический <…> характер, доводивший нередко его партнерш до слез и настолько публику озадачивающий, что его танцы часто превращались в сольные выступления. Остальные пары покорно отходили в сторону, чтобы поглазеть на невиданное зрелище[810].

Сходную картину рисует Ирина Одоевцева:

Зрелище довольно жуткое, особенно когда эти пляски происходят в каком-нибудь берлинском «диле»-кафе, где танцуют. Там Андрей Белый, пройдя со своей партнершей в фокстроте несколько шагов, вдруг оставляет ее одну и начинает «шире, все шире, кругами, кругами» ритмически скакать вокруг нее, извиваясь вакхически и гримасничая. Бедная его партнерша, явно готовая провалиться сквозь пол от стыда, беспомощно смотрит на него, не решаясь тронуться с места[811].

Вадим Андреев, казалось бы, в оценке техники танца Белого солидарен с Бахрахом: «То, что он выделывал на танцевальной площадке, не было ни фокстротом, ни шимми, ни вообще танцем <…>». Однако у Андреева танец Белого вызывал не отвращение, а скорее изумление: «<…> его белый летний костюм превратился в язык огня, вокруг которого обвивалось платье плясавшей с ним женщины»[812].

И Вера Лурье отмечала «нестандартный», можно сказать — творческий подход Белого к танцу. Ее свидетельство имеет большое значение, так как она сама не только прекрасно умела танцевать, но и, что важно, была постоянной партнершей Белого:

Часто по вечерам он ходил со мной в большое кафе неподалеку от пансиона на танцы. <…> Под ритмы уан-степа и шимми он танцевал со мной нечто им самим созданное, не имевшее никакого отношения к тогдашним модным танцам[813].

Однако важно отметить, что танец Белого отнюдь не был, как могло показаться со стороны, спонтанным порывом вдохновения. К этому увлечению он подошел с той же обстоятельностью, с которой подходил ранее к освоению бальных танцев и эвритмии: в Германии писатель брал уроки модных танцев.

Усиленно занимаюсь физ-культурой: прогулки, 2 раза в день купанье, гребля; начинаю ради физ-культуры учиться фокстроту, джимми, бостону, уан-степпу; ничего путного; с бешенством много часов в день зажариваю фокстр<от>, —

отмечал Белый (РД. С. 475), рассказывая об отдыхе на балтийском курорте Свинемюнде, где он прожил с июля по сентябрь 1922‐го и где, видимо, начался этот виток увлечения танцами.

Из мемуаров Одоевцевой следует, что Белый и в Берлине продолжал обучаться танцам, упорно тренируясь в освоении новой техники движения:

Модные танцы мы все в Берлине усердно изучаем. Ими увлекается и седоволосый Андрей Белый <…>. Он в одной из «танцевальных академий» часами проделывает с вдохновенным видом особую «кнохен гимнастик» и пляшет как фавн, окруженный нимфами[814].

Или:

Мы все очень часто танцуем во всяких «дилях» и дансингах. Оцуп даже возил меня в «Академию современного танца», где седовласый Андрей Белый, сосредоточенно нахмурив лоб и скосив глаза, старательно изучал шимми и тустеп, находя в этом, казалось бы, легкомысленном времяпрепровождении ему одному открывающиеся поля метафизики[815].

Как ни странно, но даже по мемуарам Осоргина, считавшего, что Белый «танцевал плохо», видно, что Белый, «выделывающий па», действительно танцам учился:

Он выделывал «па» прилежно, заботливо ведя и кружа своих толстоногих дам, занимая их разговором, танцуя со всеми по очереди, чтобы ни одной не обидеть. Ни фокусов, ни экстравагантностей, ни болезненного ломанья, — усердная работа кавалера, души общества, сияющее приветливостью лицо, пот градом[816].

Фиксировал наличие танцевальной школы у Белого и В. Г. Лидин, хотя оценивал результаты учебы не слишком высоко: «<…> я увидел его танцующим в дансинге на Нюренбергплац. <…> он танцевал изысканно, хотя и несколько выспренно: его партнерши по Nürenbergdiele прошли более практический курс»[817].

Из освоенных танцев фокстрот оказался Белому наиболее близок. В «Характерологическом очерке», составленном в Московском институте мозга, объясняется (со слов Белого, переданных кем-то из его близкого окружения) это его пристрастие:

<…> когда был за границей, с увлечением изучал фокстрот, который ему очень нравился как танец тем, что в нем ритмичность движений доведена до высшей точки. Подчеркивал при этом, что необходимо чувствовать внутренний ритм фокстрота[818].

Однако танцевал он не только фокстрот, но и другие танцы, о чем, в частности, вспоминал Роман Гуль:

Белый вскоре стал — танцевать. Он вбегал в редакцию ненадолго. Широкими жестами, танцующей походкой, пухом волос под широкой шляпой, всем создавая в комнате ветер. Говорил, улыбаясь, ребенком:

— Простите, я очень занят…

— Да, Борис Николаевич?..

— Да, да, да, я танцую… фокстрот, джимми, яву, просто шибер — это прекрасно — вы не танцуете?.. прощайте… пора.

И Белый убегал танцевать[819].

Так что можно по-разному оценивать мастерство Белого. Можно согласиться с суждениями мемуаристов-критиков, но можно и усомниться в их справедливости. Ведь модные в Германии танцы были действительно сложны и непривычны для русских. Мало кто из среды русской литературной эмиграции вообще владел техникой современного танца. А Белый не просто танцевал, но… «вытанцовывал».

В этом плане показательны два, на первый взгляд, противоположных свидетельства. А. В. Бахрах, сопровождавший танцующего Белого в походах по «злачным местам», все время опасался, «не вспыхнет ли какой-нибудь пренеприятный скандальчик и не упадет ли Белый в глубоком обмороке на то куцее танцевальное пространство, на котором все „действо“ и происходило». Однако и он был вынужден, в конце концов, честно признать, что почему-то «такие скандалы как будто никогда не вспыхивали» и что «„выкрутасы“ русского „профессора“»[820] воспринимались немцами благосклонно[821]. Вера Лурье, принимавшая, напротив того, непосредственное участие в том самом «действе» на «куцем танцевальном пространстве», оценивала их выступления как триумфальные: «Посетители кафе были в восторге от этого зрелища, и мне не раз дарили цветы»[822]. Иными словами, оба мемуариста — и стыдившийся танцевальных безумств Белого А. В. Бахрах, и партнерша Белого по этим безумствам Вера Лурье — отмечали, что танец Белого имел у публики успех, чего, как правило, без достаточно высокой квалификации танцора не бывает… Подтверждается это и Ириной Одоевцевой: «<…> благодушные немцы, попивая пиво, качают головами, посмеиваясь над verrücktem Herr Professor’ом и даже иногда поощрительно аплодируют ему»[823]. Из мемуаров Н. А. Оцупа также следует, что посетительницы кафе не только не стыдились танца Белого, но стремились стать его партнершами:

Не успевает он пристроиться к буфетной стойке, как рядом с ним появляются две Марихен. Они хватают его с двух сторон за руки и кричат:

— Herr Professor, Herr Professor, aber kommen sie doch tanzen…[824]

Несомненно также, что танцевал Белый в Германии если не с удовольствием, то точно с увлечением. В письме к матери из Свинемюнде Белый рассказывает о всеобщем танцевальном поветрии практически с тем же энтузиазмом, с каким ранее рассказывал об эвритмии:

Милая, милая мама: жизнь в Свинемюнде веселая; с 5 часов до глубокой ночи весь пляж танцует; здесь в Европе обычай новый: 5-часовой чай с танцами. В ряде кафэ очищена посередине площадка; кругом — столики, за которыми сидит публика, а на площадке танцуют — то публика (от детей до стариков), то танцовщицы. И вот — до 5-ти все купаются и бродят на пляже, а с 5 до глубокой ночи веселятся[825].

* * *

Подведем предварительный итог. В системе ценностей Белого-антропософа, сложившейся в Дорнахе, танец и эвритмия были друг другу противопоставлены — соответственно, со знаком минус и знаком плюс. Но оказавшись в эмиграции, Белый неожиданно для всех сам отчаянно затанцевал.

В автобиографическом очерке 1928 года «Почему я стал символистом…», в эпизоде, рассказывающем об эмиграции, дорнахская система ценностей переворачивается Белым ровно на 180 градусов. Модный фокстрот подается со знаком плюс, как путь к спасению, тогда как эвритмия, наоборот, — со знаком минус:

Вскоре я стал плясать фокстрот: невропатолог мне прописал максимум движений, а учительниц… эвритмии… при мне не было: где они были со своей «хейль-эвритми»[826]? Спасибо и аритмии: движения рук и ног помогли. Невропатолог был прав[827].

Подробно перечисляя обрушившиеся на него в Германии беды (тотальное непонимание, расхождение с западными антропософами, уход жены Аси Тургеневой) он заявлял: «<…> я не жаловался, а — плясал фокстрот»[828]. И подчеркивал, что «вино и фокстрот <…> были реакцией не на личные „трагедии“»[829], а на черствость окружающих:

Ни одного ласкового антропософского слова за это время; ни одного просто человеческого порыва со стороны «членов общества»; два года жизни в пустыне, переполненной эмигрантами и вообще довольными лицами антропософских врагов, видящих мое страдание и потирающих руки от радости, что западные антропософы в отношении к «Андрею Белому» поступили… свински[830].

В утверждении Белого, будто «фокстрот» был «реакцией не на личные „трагедии“», есть основания усомниться. Ведь именно ради воссоединения с Асей Тургеневой Белый и эмигрировал в 1921 году («<…> я ехал главным образом для того, чтобы встретиться с Асей, ехал в Дорнах <…>» — Белый — Иванов-Разумник. С. 254)[831], и ее уход стал главной причиной отчаяния и нервного срыва писателя («<…> страшно страдала душа: я с Асей все покончил; мы совершенно разошлись; и это было очень, очень больно <…>»[832].

Именно как следствие навалившихся на Белого несчастий, из которых самое страшное — уход Аси, понимал его танцевальную горячку В. Ф. Ходасевич:

Его очень задергали в Берлине. Жена пишет ему злобно-обличительные послания. Мать умерла. Добронравные антропософы пишут ему письма «образуммевающие» <так!>, по антропософской указке, которая стоит марксистской. Вместо людей вокруг него собутыльники или ребятишки. Он сейчас так несчастен, как никогда не был, и очень трудно переносит одиночество. Хуже всего то, что он слишком откровенен, и иногда люди устраивают себе из этого забаву, а то и примазываются к нему ради карьеры. Ходят в кабаки «послушать, как Белый грозит покончить с собой», «поглядеть, как Белый танцует пьяный»[833].

Он же «диагностировал» в танце Белого эротический подтекст и, можно сказать, эротический протест:

He в том дело, что танцевал он плохо, а в том, что он танцевал страшно. В толчею фокстротов вносил он свои «вариации». Танец превращался в чудовищную мимодраму, порой даже и непристойную. <…> То был не просто танец пьяного человека: то был, конечно, жест: символическое попрание лучшего в себе, кощунство над самим собой, дьявольская гримаса себе самому — чтобы через себя показать ее всему Дорнаху. <…> Он словно старался падать все ниже. Как знать, может быть и надеялся: услышат, окликнут… Но Дорнах не снисходил со своих высот, а Белый ходил по горячим угольям. <…> Возвращаясь домой, раздевался он догола и плясал, выплясывая свое несчастие[834].

Мучительные выяснения отношений с Асей, лежавшие и в основе конфликта Белого с Антропософским обществом, и подтолкнули его к пересмотру взглядов на эвритмию. Ася в то время полностью отдалась эвритмии и гастролировала с эвритмической труппой Гетеанума по всей Европе. Она приезжала в Берлин не к Белому, а исключительно по работе, в соответствии с графиком заранее намеченных представлений («<…> мы с ней виделись мимолетом, при ее проездах через Берлин» — Белый — Иванов-Разумник. С. 254)[835]. Между выступлениями произошла и их первая после многолетней разлуки встреча, вызвавшая не столько радость, сколько разочарование:

Видел д-ра Штейнера и Асю. Представь: первый человек, которого я встретил в Берлине, была Ася; она с доктором проехала из Швейцарии через Берлин в Христианию; и — обратно: давать эвритмические представления; мы провели с ней 4 дня; и на возвратном пути она осталась 4 дня в Берлине.

В общем — не скажу, чтобы Ася порадовала меня; она превратилась в какую-то монашенку, не желающую ничего знать, кроме своих духовных исканий[836].

Нарастающее раздражение занятостью жены отчетливо прослеживается в письмах Белого того времени:

Штаб эвритмии — Дорнах; «эвритмистки» (группа моей жены) делают набеги на Европу; как они работают — удивляешься; все время в Дорнахе посвящено учебе, прерываемой рядом поездок. Так: моя жена уже в 4-ый раз <в> Берлине с конца ноября. Когда я приехал, они были в Берлине (в турне: Дорнах — Штуттгарт — Лейпциг — Берлин — Христиания; и обратно: Берлин, Гамбург, Ганновер, Штуттгарт, Дорнах). В январе они были в турне: Дорнах — Галле — Берлин — Бреславль — Прага — Мюнхен — Карлсруэ — Штуттгарт — Дорнах. Теперь опять по ряду городов докатились на курсы до Берлина; всюду — пробы, представления среди потока лекций. И т. д. И т. д. Можно — одуреть; и моя жена в состоянии антропософского одурения от непрерывной работы <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 241)[837].

Или:

Все трудное, что пришлось пережить, — душевного порядка. И не то, чтобы Ася меня бросила (мы же в прекрасных отношениях), а то, что антропософия ее совершенно фанатизировала. Ей некогда думать о себе и обо мне, как ей некогда думать ни о чем, кроме своей службы делу Доктора, — говорю службы, потому что охота пуще неволи… Что ее толкает так калечить свою душу и жизнь (свою и мою) — не знаю, или вернее знаю, но… не одобряю. Конечно, мне грустно ехать к жене и очутиться без жены, одному в Берлине. До сих пор она была 3 раза наездом из Швейцарии (ведь она разъезжает с эвритмией по городам, танцует то здесь, то там: то в Норвегии, то в Праге, то в Лейпциге, то в Штутгарте). Так же с турнэ заезжает она и в Берлин[838].

Порой Белый пытался сохранять некоторую объективность и, преодолевая раздражение и возмущение, отмечать достижения жены-эвритмистки:

Мне непереносно, что антропософия отняла у меня Асю (где ей до меня, когда она себя давно забыла и — в огне дела); но глядя со стороны, — не могу не сказать: «Молодцы» (Белый — Иванов-Разумник. С. 241)[839].

Однако ревность явно превалировала над объективностью. То, что под антропософией-разлучницей Белый прежде всего подразумевал эвритмию, наиболее отчетливо выражено в письме Белого Елене Фехнер: «<…> евритмическое искусство отняло у меня жену (это — факт)»[840]. Раскрытию этой болезненной темы посвящена значительная часть исповедального письма от 24–26 декабря 1921 года к немецкому антропософу Михаилу Бауэру:

И вот — я вернулся <…> в Германию; и увидел Асю (она был в Берлине с эвритмическими дамами); мы друг друга мало видели — она была так занята

— репетиции, выступления, «rendez-vous» со знакомыми! — Мы были «en deux» лишь два раза; и она сказала: Наша совместная жизнь прекращена — я был подготовлен! — Она была добра ко мне, благородна, как … «первая ученица» пансиона — с «книксенами»; я был таким же <…>.

Или:

«Сейчас я покинут Асей. Она потеряла ко мне интерес…»

— «У нее другие интересы — эвритмические, антропософские интересы; и они пожирают прежний путь между нами…»[841]

В очерке «Почему я стал символистом…» свое якобы «лечебное» фокстротирование Белый противопоставлял «хейль-эвритми» (heileurythmie), лечебной эвритмии. Предпочтение фокстрота эвритмии писатель объяснял тем, что «учительниц эвритмии при нем не было». Но очевидно, что ему необходима была не «учительница эвритмии», а только — Ася, да и та не как эвритмистка, а как его, Белого, возлюбленная и жена:

<…> с оглядкою вылезаю из «логова» моего погибающего «Я» — в райские луговины антропософии, на которой пляшут эвритмические спасительницы, забывшие для плясок мужей, детей, родину, т. е. все то, что… мы называем правдою жизни, а не «истиною» в кавычках; боюсь, что Ася везет мне «истины»; если б она без «истин» привезла бы лишь прежнюю самою себя, я бы выздоровел, —

жаловался он оставшейся Петрограде своей подруге С. Г. Спасской[842]. В этом же письме С. Г. Спасской именно отсутствием Асиной любви и заботы объясняет Белый свое «убегание <…> от „раев антроп<ософской> общественности“ в <…> Varieté, где пляшут не эвритмистки, а просто люди, хотя и … „полунагие“; и это откровеннее эвритмических выгибов <…> я убегаю от „мистических“ телодвижений жены к весьма откровенно реальным телодвижениям девиц Varieté»[843].

Неясно, насколько плотно приблизился тогда Белый к девицам из варьете, но очевидно, что за противопоставлением эротического фокстрота и возвышающей дух эвритмии стоит противопоставление пылающей страсти Белого и холодности его жены-эвритмистки.

Стоит отметить, что вопреки впечатлению, которое может сложиться от чтения мемуаров о плясках Белого, танцам писатель предавался отнюдь не все время, проведенное в эмиграции. Это увлечение началось только после окончательного расставания с женой.

Итак, 18 ноября 1921 года он приехал в Берлин, и вскоре произошла первая встреча с Асей. В декабре случилась первая открытая ссора, повергшая Белого в тоску и депрессию. Он начал выпивать, но о танцах речь еще не шла:

<…> ощущение бессмыслия; <…> почва зашаталась под ногами; нет воли что-либо с собой сделать: переоценка ценностей 10 лет (и людей, и идей, и себя); начинаю угрюмо убегать от всех (и русских, и антропософов) и угрюмо отсиживать в пивных: так приучаюсь к вину <…> (РД. С. 470).

Тогда же Белый посещает эвритмические спектакли, в которых, конечно же, была занята его Ася, и… не получает от них того наслаждения, что прежде: «Никакого удовлетворения от всего этого; к 1‐му январю 1922 года — ужас отчаяния» (РД. С. 472). В дальнейшем, как кажется, посещение эвритмических представлений также совпадало с приездами Аси. В марте он надеялся на то, что им удастся пожить вместе подольше и что их отношения гармонизируются. «Сегодня или завтра она приезжает в 4-ый раз уже. И обещала на этот раз остаться, пожить со мной недели две-три», — писал он матери 6 марта 1922 года[844]. Однако надежды не оправдались, и в апреле произошел окончательный и бесповоротный разрыв, за которым последовал «отъезд Аси в Дорнах» (РД. С. 474). Вскоре после этого Белый переселяется из Берлина в мрачный пригород Цоссен, где, страдая от неразделенной любви и обиды, пишет (в мае — июне) прощальную книгу стихов «После разлуки»[845]. В письме Иванову-Разумнику от 17 декабря 1923 года он отмечает, что весной 1922‐го «<…> вступил в самую тяжелую полосу берлинской жизни» и «с мая до июля, можно сказать, дышал на ладан» (Белый — Иванов-Разумник. С. 271). А в июле Белый по совету врача едет на курорт в Свинемюнде («<…> доктор направил меня к морю, в Свинемюнде (застарелый бронхит и желудок)»[846]); где как раз и начинает брать уроки танцев и с увлечением танцевать. То, что до отъезда из Цоссена в Свинемюнде Белый не был вовлечен в танцевальную лихорадку, подтверждается воспоминаниями М. И. Цветаевой: «Думаю, его просто увезли — друзья <…> на неуютное немецкое море <…>. А дальше уже начинается — танцующий Белый, каким я его не видела ни разу <…>»[847]. А также — свидетельством самого Белого, рассказывавшего в очерке «Почему я стал символистом…» сначала о том, как «себя переживал в Цоссене 1922 года, когда писал книгу стихов», а далее о том, что «вскоре <…> стал плясать фокстрот»[848].

В уже цитированном письме Иванову-Разумнику Белый дает четкие хронологические границы своего танцевального безумия, начавшегося в июле, то есть в Свинемюнде: «<…> с июля до ноября я проплясывал все вечера» (Белый — Иванов-Разумник. С. 271). Не вполне понятно, что могло прервать танцевальную горячку Белого в ноябре, разве что поездки к Горькому в Сааров[849]. Но с января 1923‐го и, возможно, до самого отъезда в Россию танцевать (по крайней мере, танцевать регулярно и с упоением) Белому уже было некогда: «К середине месяца — радость: приезд в Берлин К. Н. Васильевой. Засаживаюсь дома. Нигде не бываю. Провожу вечера с К. Н.» (РД. С. 477). С приезда Клавдии Николаевны Васильевой (с 1931 г. Бугаевой) началось заживление сердечной раны, нанесенной Асей[850], и танцы как форма безумия (по мнению большинства мемуаристов) или как симптом болезни и одновременно как метод терапии (по утверждению самого Белого: «непроизвольный хлыст моей болезни — вино и фокстрот»; «невропатолог мне прописал максимум движений»[851]) прекратились. Если учитывать, что Белый провел в Свинемюнде июль — август и вернулся в Берлин в начале сентября, то получится, что берлинские пляски Белого, свидетелями которых стали «все», длились не так уж долго — всего три или четыре месяца. «С осени он переехал в город — и весь русский Берлин стал свидетелем его истерики. Ее видели слишком многие. <…> Выражалась она главным образом в пьяных танцах, которым он предавался в разных берлинских Dielen», — вспоминал В. Ф. Ходасевич[852].

Так что же? Берлинское фокстротирование оказалось лишь кратким эпизодом личной жизни писателя? Всего лишь демонстративным посланием уязвленного мужа к бросившей его ради эвритмии жене? И да, и нет… Берлинский танец, порожденный любовной трагедией, может, как кажется, пролить свет на природу танца Белого вообще, на ту роль, которую вообще танец играет в его произведениях (в том числе и доантропософских). А точнее — на связь танца с эротикой (например, в «Серебряном голубе»), с неудовлетворенными желаниями, с фрустрацией (например, в «Петербурге»). Не случайно именно этот — эротический — аспект взросления Бореньки Бугаева отметили исследователи Института мозга, указавшие, что ко времени первого серьезного увлечения Белого танцами относятся и его «первые полусознательные переживания пола»[853].

* * *

В письме от 17 декабря 1923 года Белый рассказал Иванову-Разумнику о масштабе танцевальной эпидемии в Берлине, имевшей значительно больший размах, чем в Свинемюнде:

<…> в совр<еменной> Германии такой образ жизни в 1922 году вели все — вплоть до профессоров и писателей: в 8 часов запираются двери домов; в пансионах и в комнатах по вечерам нестерпимо: все разговоры и встречи происходят в кафе: идешь в кафе, где скрипки просверливают уши и где ритмы подбрасывают в ритмическое хождение, каковым является фокстрот; верите ли: с июля до ноября я проплясывал все вечера <…>. Под новый год в Prager-Diele (такое кафе есть) русские плясали всю ночь напролет; среди них плясал даже (не умея плясать) наш общий знакомый, Сергей Порфирьевич… Думаю, пустился бы в пляс и его патрон, если б оный был; на одном русском балу спрашиваю знакомую даму из Парижа: «Чем занимается З. Н. Гиппиус?» Ответ: «Пляшет фокстрот»… Пишу так подробно о танцах, потому что в России, я знаю, с удивлением и неодобрением говорили: «Ужас что, — Белый пляшет фокстрот». И действительно: в России это непонятно; в Берлине же без танцев долго не проживешь; это естественная привычка, подобная курению папирос: плясали старики, старухи, люди средних лет, молодежь, подростки, дети, профессора и снобы, рабочие и аристократы, проститутки, дамы общества, горничные; и русские, пожившие несколько месяцев в Берлине, кончали — танцами (Белый — Иванов-Разумник. С. 271–272)[854].

Панорама танцующего Берлина, нарисованная в письме, очень похожа на ту, что изображена в «Одной из обителей царства теней», и может рассматриваться если не как черновой набросок, то уж точно как эмбрион соответствующих сцен в эссе[855]: послание Иванову-Разумнику было отправлено 17 декабря 1923 года, то есть почти сразу после возвращения Белого из эмиграции (26 октября), а написание «Одной из обителей царства теней» датируется в «Ракурсе к дневнику» мартом 1924‐го (РД. С. 483). Однако бросается в глаза не только сходство между письмом и эссе, но и отличие.

В «Одной из обителей царства теней» танец описывается повествователем, как будто бы непричастным к царящему в Берлине разврату и лишь со стороны опасливо наблюдающим за танцевальной заразой. В письме же, напротив, подчеркивается полная, безо всякого раскаяния и сожаления вовлеченность в танцевальное безумие. Белый откровенно хвастается своими достижениями и даже с некоторой тоской вспоминает о плясавших вместе с ним дамах:

<…> верите ли: с июля до ноября я проплясывал все вечера: утрами писал «Восп<оминания> о Блоке» или перерабатывал эти воспоминания в «Начало Века», а с 10 до часу регулярно плясал в кафе «Victoria-Luise», иногда с венгерской писательницей, проживавшей в нашем пансионе, иногда с В. О. Лурье (таковая есть поэтесса, из Петербурга), одно время плясал (и ах как хорошо она пляшет!) с почтеннейшей меньшевичкой, находящейся в близких отношениях с Каутским; оная меньшевичка приходила в кафе с египетским словарем под мышкой (она — хорошая египтологичка); и тем не менее: как она плясала фокстрот!! (Белый — Иванов-Разумник. С. 271)

Более того, свой рассказ Белый сопровождает «страноведческими» пояснениями, призванными разрушить стену непонимания между Россией и Германией, дать ключ к объективному, а не враждебному, традиционно свойственному россиянам восприятию берлинских нравов и модных танцев:

<…> существует какая-то метафизическая граница между теперешней Россией и Западом; как только туда попадешь, чувствуешь, что восприятия тамошней жизни абсолютно непередаваемы; входя в душу, они окрашивают душу совсем не так, как в России. Про человека, который играет в мяч, пляшет «фокстрот» и «джимми» и ежедневно ходит в 5 часов на «Tanztee», — что можно сказать? Пустой весельчак, не более; а между тем: в совр<еменной> Германии такой образ жизни в 1922 году вели все <…>. Пишу так подробно о танцах, потому что в России, я знаю, с удивлением и неодобрением говорили: «Ужас что, — Белый пляшет фокстрот». И действительно: в России это непонятно; в Берлине же без танцев долго не проживешь <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 271).

В общем, хотя в письме Иванову-Разумнику и в эссе «Одна из обителей царства теней» отражена одна и та же реальность — Берлин начала 1920‐х, в эпистолярном варианте нет того яростного обличительного накала (и нравственного, и политического), которым пронизано эссе.

В чем же причина того, что за несколько месяцев жизни в СССР (с декабря 1923‐го до марта 1924-го) тональность рассказа столь резко изменилась? Возможно, причина кроется в провале первой «после двухлетнего пребывания в Берлине» публичной лекции Белого «о своих впечатлениях за два года жизни» в эмиграции. Эта лекция, состоявшаяся 14 января 1924 года в театре Мейерхольда, по мнению друга и биографа писателя П. Н. Зайцева, «была пробным камнем и своеобразным экзаменом Андрея Белого перед новой аудиторией»[856]:

Театр Мейерхольда в этот вечер был переполнен. В партере сидели друзья, доброжелатели и почитатели А. Белого, частью — из старых, еще дореволюционных его слушателей, частью — новая публика. На хорах (балкон и галерка) собралась преимущественно молодежь. Именно перед этими молодыми слушателями на хорах <…> надо было Андрею Белому держать экзамен на идеологическую зрелость[857].

Однако Зайцев дал подробный портрет и слушателей, настроенных к Белому крайне враждебно:

<…> на галерке советского театра, присутствовала оппозиция «слева», не в искусстве — «слева», а слева по-настоящему, без кавычек, слева — в политике, в идеологии. Здесь собралась молодая комсомольская и партийная публика, у которой уже не было пиетета и благоговейного преклонения перед именем Андрея Белого. <…> там были молодые посетители Вольфилы, стиховедческих студий Пролеткульта, «Дворца искусств» и ЛИТО Наркомпроса, где Андрей Белый занимался со студийцами в 1918–1921 годах. Но это была относительно небольшая горсточка молодежи по сравнению с членами и учениками МАППа, РАППа и ВАППа. Были здесь и молодые люди из остро полемического журнала «На литературном посту» (вначале он именовался «На посту»)[858].

Специфика аудитории определила то, что «это выступление имело особый, чрезвычайный смысл и характер» и что оно «приобретало характер подчеркнуто политический»[859].

По свидетельству Зайцева, в зале царила скандальная атмосфера и молодежь пыталась сорвать выступление:

Когда Андрей Белый вышел на сцену, чтобы начать лекцию, партер встретил его приветственными рукоплесканиями. А хоры <…> появление лектора встретили шумом, чуть не свистом, топотом ног, и все это вылилось в бурную обструкцию, которая длилась десять-пятнадцать, а может быть, и все двадцать минут. <…> неслась буря, рушился обвал за обвалом, грохоты, топоты, немолчные вопли и крики… Горящими глазами Белый вперялся в ярко освещенный зал, только делая порой жест рукой, чтобы остановить неистовый шум с хоров, сверху. Верха шумели, стучали, вопили, что-то выкрикивали и чуть не свистели…[860]

Белый «выстоял, не дрогнул» и в конце концов «совершенно овладел всей аудиторией», закончив лекцию «при полной тишине»[861]. Однако триумфом Белого даже сочувствующий ему мемуарист назвать это выступление не решился:

Публика партера была довольна. А слушатели хоров, кажется, остались при особом мнении. Они ждали заостренного политического материала, а Белый дал свои впечатления от Берлина, от немцев, от русской эмиграции… Хорам этого было маловато[862].

«Выдержал ли Андрей Белый этот свой экзамен, прошел ли он эту своеобразную „чистку“?» — размышлял Зайцев. И с горечью констатировал: «Боюсь сказать положительно… Кажется, нет. А это была „чистка эпохи тех лет“»[863].

Можно предположить, что провал послужил Белому хорошим уроком политической грамотности. «Свои впечатления от Берлина, от немцев, от русской эмиграции», изложенные в декабрьском письме Иванову-Разумнику и, скорее всего, в той же тональности повторенные в январской лекции, он — отвечая требованиям эпохи — переформатировал в острый политический антибуржуазный памфлет «Одна из обителей царства теней».

Примечательно, что уже после того, как брошюра, обличающая танцующий Берлин, была написана и отдана в печать, Белый танцевать продолжил, причем — именно те танцы, которыми увлекся в Свинемюнде и Берлине. «<…> чесание языком, море, купанье, прогулки, камушки, фокстрот, мяч, джазбанд, кинематограф», — этим, согласно записям за сентябрь в «Ракурсе к дневнику», запомнилось Белому коктебельское лето 1924‐го (РД. С. 484). Подробнее коктебельский танцевальный угар описан в мемуарах Н. А. Северцевой-Габричевской:

Часто по вечерам мы <…> шли в танцевальную комнату и танцевали до упаду. Андрей Белый очень любил танцы. Он великолепно танцевал все фокстроты, уанстепы и т. д. Танцевал он до самозабвения. <Однажды> он танцевал с Марией Чуковской, и когда они вдоволь насладились танцем, то ее живот и грудь были синие. Его рубашки, красная и синяя, обе красились. То же было и со мной. Но все равно, хоть я и знала, чем кончится танец безумных, мы продолжали от всей души выдумывать разные па[864].

Очевидно, что в Коктебеле Белому пригодился эмигрантский опыт, которым он, скорее всего, и бравировал, и щедро делился с молодежью.

Обличая танец в «Одной из обителей царства теней», Белый стремился понравиться новой Москве, откреститься от буржуазной идеологии и доказать, что он «свой», насквозь советский[865]. То, что востребованный в СССР социалистический взгляд на капиталистический Запад Белый смог органично встроить в историософские конструкции, очерченные в «Кризисе жизни» и других «досоветских» произведениях[866], и совместить с дорнахской системой ценностей, фактически не изменив себе прежнему[867], это уже вопрос писательского мастерства, которым Белый, символист и методолог, владел в совершенстве[868].

* * *

Можно ли сказать, что, излечившись от берлинского танцевального наваждения (коктебельский фокстрот был все же веселым эпизодом, а не образом жизни), Белый вернулся к прежней системе ценностей, предполагавшей, что танец — это плохо, а эвритмия хорошо? Опять-таки: и да, и нет. С одной стороны, он хоть отчасти и в угоду политической конъюнктуре, но все же «разоблачил» дикарскую природу танца в «Одной из обителей царства теней». И не просто разоблачил, а развил те мысли, которые ранее сам проповедовал после приезда из Дорнаха. С другой стороны, от своего права фокстротировать Белый, как следует из очерка «Почему я стал символистом…», тоже не отрекся.

Что же касается эвритмии, то и с ней не все так просто. В отношении к эвритмии у Белого, болезненно переживавшего трагедию разрыва с Асей, также произошли серьезные изменения.

По мнению Белого, сложившемуся в Берлине, технически безупречная, хорошо срежиссированная и отрепетированная эвритмия утратила ту связь с духовным миром, ради которой эвритмия и создавалась. Она не воскресила, а, напротив, иссушила души адептов и, прежде всего, конечно, душу Аси. «<…> я же бросал духовные блики в ее еще детскую душу; — Почему же ее душа после долголетнего медитирования — есть арабеска?» — сокрушался Белый. «<…> я уважаю… эвритмическое искусство, — иронизировал он по поводу отрыва техники эвритмии от ее сокровенного смысла, — но <…> Слава Богу: они все уехали в Дорнах; и у меня есть время медитировать — „О значении эвритмического искусства для человечества и для моей личной жизни!..“»[869]

Претензии к Асе и окружающим ее «эвритмическим дамам» метонимически перенеслись на саму эвритмию в ее сценическом, высокопрофессиональном, дорнахском изводе. Белый не отрекся от эвритмии как таковой, но противопоставил бездушную эвритмию Запада эвритмии русской, стихийной, интуитивной, вызревший в страданиях и испытаниях, а потому истинно духовной. В письме Михаилу Бауэру от 24–26 декабря 1921 года Белый не только рассказывает, как дорнахская эвритмия отняла у него жену[870], но фактически складывает гимн во славу альтернативной эвритмии и одновременно — во славу русской духовности:

Люби нас и когда мы совсем грязны, с паразитами и без возможности медитировать и «эвритмизировать», — люби нас в нашем забвении, когда мы передали другим наш свет; да, люби нас в нашем ничтожестве так же, как и в полноте!..

Так мы думали в России — когда были покинуты и у нас не было ни жен, ни мужей, ни учителей, ни одежды, ни книг. Христос был с нами, дикими скифами: мы и сейчас — скифы. <…> Не слышно любимой души из дали; слышно только — под снежинками:

— «А А. умер».

— «Б. — умирает…»

— «В. болеет тифом».

— «И Г. расстрелян».

— «И Д. арестован».

Так это было…

Здесь, в забвении, сильно поднимается незабвенный звук: и человек поднимается к Человеку; и мы видели в грязи окрыленных, крылоруких, крылоногих ангелов — не людей — в людях: —

— окрыленных людей мы видели (как собственно ангелов) — не «ангелески», эвритмические арабески, с обязанностью — к репетициям!! — и без обязанности к душе, с которой человек все же связан!!![871]

Если воплощением дорнахской эвритмии была для Белого Ася, пренебрегшая его чувствами, то воплощением альтернативной русской эвритмии стала новая возлюбленная — Клавдия Николаевна Васильева (Бугаева): «<…> в ней явлен мне — „ритмический жест“ судьбы; не — форма; и — не содержанье душевное, а Ритм-Смысл: эвритмия жизни <…>» (Белый — Иванов-Разумник. С. 546). Спустя годы, в письме Иванову-Разумнику от 23 октября 1927 года, Белый продолжил тот же спор, который начал вести еще в Берлине, с жаром доказывая преимущества русской, непрофессиональной эвритмии перед эвритмией дорнахской — и превосходство Клавдии Николаевны перед Асей, которая хоть и не названа в письме по имени, но очевидно подразумевается:

К. Н. — эвритмистка по существу (может быть, не спецка, ибо спецки упражняются по 5 часов в день и в огромных пространствах, а она — урывает 10–15 минут, не каждый день, и на пространстве «кучинской» комнатушки, пользуясь роялем лишь 1–2 раза в неделю); что-то в ее эвритмическом «примитиве» дороже мне всех «ренессансов» технически квалифицированных западных «эвритмисток»; у нее к эвритмии — внутренний дар; и оттого-то в ее преподавании эвритмии (азов) соединяется нечто от внутренних основ самого пути с культурой жеста, с постановкой руки, ноги и т. д. Обеганная стенами нашей жизни, она невозможность разбега в тональной эвритмии, где, например, септима требует саженей, заменяет разбег внутренним жестом; и оттого-то ее внешний жест, ставший, по необходимости, намеком, — мне так выразителен (Белый — Иванов-Разумник. С. 546).

2. «ГРАЖДАНИН ДВУХ МИРОВ»

МИХАИЛ БАУЭР И РУССКИЕ АНТРОПОСОФЫ

Михаил Бауэр (Michael Bauer; 29 октября 1871 — 18 июня 1929), авторитетный антропософ и мистик, был чрезвычайно почитаем и любим русскими штейнерианцами:

Михаил Бауэр, сын, кажется, крестьянина из-под Нюренберга, сам нюренбержец, много лет занимавшийся педагогической деятельностью до встречи с доктором; и одновременно: до этой встречи глубоко изучивший мистиков (Беме, Экхарта, Ангела Силезского и др.) во всех смыслах: в смысле внешнего знания и в смысле внутреннего владения темами их; любитель естествознания, ботаник и «цветовод», философ, обладающий крепкой логической головою и самостоятельным подходом к философским темам, человек, глубоко чувствующий поэзию, «стиль», и всю жизнь волнующийся темами и классической, и новой художественной литературы, этот человек, будь он и «не ученик» доктора, был бы редчайшим прекраснейшим явлением культуры в ее высшем многострунном смысле, —

писал о нем Андрей Белый (ВШ. С. 382).

Он происходил из крестьянской семьи; отсюда, вероятно, его привязанность к земле, объективность и любовь к чувственно воспринимаемому, что в соединении с глубиной духовных переживаний составляло своеобразие этой натуры[872], —

вторила Белому Маргарита Волошина (Сабашникова).

Михаил Бауэр родился в Баварии, в селе Гёссерсдорф (Gössersdorf). После окончания школы три года учился в Бамберге, чтобы получить профессию учителя. В 1893‐м поступил в Мюнхенский университет, где изучал философию и естествознание. Однако курс не закончил по причинам материального и личного свойства: после смерти двоюродного брата в 1896 году Бауэр женился на его медиумически одаренной вдове Матильде и должен был содержать семью (в 1914‐м они развелись). В 1900 году он поселился в Нюрнберге, где учительствовал и где всерьез увлекся теософией. После знакомства с Р. Штейнером (1903, Веймар) Бауэр стал его ближайшим соратником и духовным учеником. В 1904 году он основал Нюрнбергскую теософскую ложу имени Альбрехта Дюрера (Albrecht-Dürer-Loge), а в 1913‐м вместе со Штейнером из Теософского общества вышел, чтобы организовать Антропософское общество. Вплоть до 1921‐го он (вместе с М. Я. Сиверс, секретарем и женой Р. Штейнера, и К. Унгером) входил в Совет Антропософского общества, высший управляющий орган.

Важным моментом в его биографии стало знакомство с поэтом и антропософом, другом Р. Штейнера Христианом Моргенштерном (1871–1914): они сблизились в 1913 году, в Портофино (Италия), где оба лечились от болезни легких. После смерти Христиана Моргенштерна Бауэр жил вместе с его вдовой Маргаретой Моргенштерн (урожд. Гозебрух фон Лихтенштерн; 1879–1968), сначала в Швейцарии, в Дорнахе — Арлесгейме (1915–1917), потом — в Германии, с 1919-го — в маленьком баварском городке Брейтбрунне-на-Аммерзее (Breitbrunn am Ammersee). Вместе они разбирали архив Моргенштерна, Маргарета готовила к печати произведения покойного мужа, а Бауэр работал над монографией о нем. «Благодаря своей книге о Христиане Моргенштерне[873], воспоминаниям Фридриха Риттельмейера о нем самом[874] и биографии „Михаил Бауэр, гражданин двух миров“, написанной Маргарет Моргенштерн[875], он получил широкую известность»[876].

* * *

М. В. Волошина познакомилась с Бауэром летом 1908‐го в Нюрнберге[877], Андрей Белый — в конце 1913‐го в Мюнхене[878]. Примерно в то же время, что и Белый, — Т. Г. Трапезников, А. С. Петровский[879], и уже позже, во второй половине 1920‐х, — М. А. Чехов, вспоминавший, как «не один раз приезжал <…> из Берлина» в его «радушный дом и живал в нем неделями»:

Когда я впервые пришел в этот дом, Бауэр встретил меня как близкого, родного человека. <…> Бауэр никогда не отказывал мне в беседах и охотно отвечал на мои многочисленные вопросы[880].

Тесное сближение Бауэра с русскими антропософами произошло в Дорнахе — Арлесгейме, куда он вместе с Маргаретой Моргенштерн приехал в начале 1915-го.

<…> появляется к этому времени в Дорнахе и Михаил Бауэр, ближайший ученик доктора, очень замечательный антропософ, один из 3‐х глав нашего Общества; он болен туберкулезом; за ним ухаживает Frau Morgenstern, вдова покойного поэта; она поселяется с Бауэром в одной квартире; Бауэр сперва снимает верхний этаж дома, в котором живет Трапезников; с этой поры устанавливается частое посещение Бауэра Трапезниковым; у Трапезникова поселяется A. C. Петровский; он тоже видится с Бауэром; с Бауэром близка и М. В. Волошина; <…> с Бауэром устанавливаются у меня с января месяца очень хорошие отношения <…> (МБ. С. 198), —

вспоминал Белый в «Материале к биографии», в записи за январь 1915-го.

Многим, особенно молодым людям, он помог на их пути советом, а еще больше — своим примером. Для русских, подходивших к антропософии, он был другом и помощником благодаря своей способности с любовью вникать в своеобразие каждого человека, своему недогматическому свободному мышлению и многосторонности своих интересов, —

отмечала Волошина[881]. Белый также подчеркивал: «<…> Бауэр в Дорнахе очень скоро становится естественным патроном русских» (МБ. С. 198).

Для русских в Бауэре воплотились прежде всего их представления о том, каким должен быть настоящий мистик, эзотерик и гностик. «В 1912 году, — писал Белый, — про Бауэра уже говорили, что он один из первых по времени учеников доктора, ставший на самостоятельный путь, т. е. производящий самостоятельные духовные исследования» (ВШ. С. 382). Белый многократно повторял, что «в Бауэре явно бросалось в глаза „тайное“ его (эсотерика)» (ВШ. С. 384), что он «в иные минуты выглядел „преображенно“ ходящим по жизни» (ВШ. С. 385), что «Бауэр — „мистик“, пришедший в антропософию и внесший в нее свое „светское“ изучение философии» (ВШ. С. 389), что под «верой» «он разумел верное знание, опытное знание, или — собственный духовный гнозис» (ВШ. С. 384).

Бауэр и выглядел как мистик.

М. В. Сабашникова. Фотография с несохранившегося портрета М. Бауэра. 1926. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

<…> высокий человек с глубоко запавшими глазами, большими и сияющими <…>. Редко встречала я человека более благородного облика: широкий лоб, тонкий, с маленькой горбинкой нос, борода, окаймляющая красивой формы рот. Сгорбленная фигура <…>. Да, этот человек походил на духовного ученика, каким он рисовался моему воображению. Это был Михаил Бауэр, с которым я позднее очень подружилась <…> Удивительное душевное здоровье, несмотря на усиливающуюся с годами болезнь, являлось примером того, как дух может стать независимым от тела[882].

Таким Волошина изобразила Бауэра не только в мемуарах, но и на портрете 1926 года, снимки с которого хранились в архивах многих русских антропософов, в том числе и у Андрея Белого[883].

Сходным образом запечатлел облик Бауэра и Белый в «Воспоминаниях о Штейнере»:

<…> когда я думаю о таинственном «голубом цветке», — передо мной встает Бауэр: высокий, худой, несколько сутуловатый, с острой каштановой бородкой, резко вычерченным носом и строгими прекрасными синими глазами — той синевы-глубины, которой углубляется небо, когда долго смотришь на него; «голубой цветок» глядит из глаз Бауэра; сочетание нежности и доброты с прекрасным, сурово-строгим иконописным ликом этого человека и с грубоватым басом рокочущим голосом — особенно поражает в нем (ВШ. С. 382).

А также — в «Записках чудака»:

<…> передо мною его облик; и если бы вы захотели увидеть учителя, мейстера Экхарта, — в сюртуке, в черной шляпе с полями, читающего Моргенштерна в полях и ведущего беседы о Достоевском и Ницше, то — поезжайте в Швейцарию, в Дорнах: вы там его встретите: педагога из-под Нюренберга; пред мудростью, пред подвигом жизни его, принадлежащего к нации «бошей», склоняю колени; в минуты уныния он поддержал меня здесь; я, бывало, просиживал с ним; басовая, густая, слегка грубоватая речь мне звучала пронизанной глубиною; казалось, слова его — небо; извне голубые, они просквозили мне бездной; и наливалися силой огромные очи его, когда он, объясняя мне Фридриха Ницше, перебирал текст Евангелия от Иоанна <…> (ЗЧ. С. 285).

Именно эти черты Бауэра-эзотерика — голубые глаза, за которыми бездна-небо («Синие, огромные разрывы / В синие, огромные просторы») и мистическое дарование Экхарта вкупе с образованностью и современным взглядом на философию и науку («Мейстер Экхарт нашего столетья»), — Белый обыграл в посвященном ему стихотворении 1918 года:

Речь твоя — пророческие взрывы,

А глаза — таимые прозоры:

Синие, огромные разрывы

В синие, огромные просторы.

Мейстер Экхарт нашего столетья, —

Помню ты из Арлесгейма в Дорнах

Мимо нас в годину лихолетья

Проходил, склонясь в цветах и в тернах.

Помню: перламутровые травы,

Купол ясноглавый, величавый,

Розовые воздухи Эльзаса,

Пушечные взрывы… из Эльзаса,

Легкие, лепечущие ивы,

Темные, гребенчатые горы,

Синие, огромные разрывы

В синие, огромные просторы[884].

Примечательно, что «редчайшим человеком — большого света» показался Бауэр и А. М. Ремизову, встретившемуся с ним в 1922 году[885]. Если для Белого Бауэр — «Мейстер Экхарт нашего столетья»[886], то для Ремизова — старец «„Амвросий Оптинский“ на немецкий лад»[887].

А таким запомнился умирающий Бауэр М. А. Чехову:

Глаза его горели. Казалось, <…> в них одних сконцентрировал он всю свою внутреннюю силу. Вследствие долгой болезни и благодаря многолетней систематической духовной работе тело его стало до такой степени нематериальным, скажу: исчезло до такой степени, что, глядя на него, можно было видеть малейшие движения его души. Каждый раз, когда, уходя из его комнаты, я оборачивался у двери, чтобы еще раз взглянуть на него, я видел, как он на прощание слегка приподнимал свои руки, как затем на мгновение задерживал дружеский жест, продолжая его в своем взгляде: в эту минуту взгляд его становился жестом[888].

Христиан Моргенштерн посвятил Бауэру эпиграмму:

AN M. B.

Du bist der Zarteste der Zarten,

da sich in deiner Wesenheit

die Bürger zweier Welten paarten[889].

В переводе М. Н. Жемчужниковой она звучит так:

Ты — чуткий из чутких,

Потому что в твоем существе

Соединились обитатели обоих миров[890].

Эту же дефиницию («гражданин обоих миров») Маргарета Моргенштерн вынесла в заголовок своей книги о Михаиле Бауэре («Ein Bürger beider Welten»[891]).

Данная характеристика восходит к Р. Штейнеру, в ней практически дословно повторяется штейнеровское определение человека как существа, в равной степени принадлежащего и физическому, и духовному мирам[892].

* * *

Репутация Бауэра-мистика держалась отнюдь не только на его речах и внешнем облике. Бауэр, можно сказать, давал увидеть свои мистические способности в действии.

Например, М. А. Чехов, приехавший к Бауэру непосредственно перед его кончиной, так описывал его общение с Маргаретой Моргенштерн:

<…> я часто сидел с книгой неподалеку от фрау Моргенштерн. Вдруг она оставляла работу и, как бы на зов, легкими, неслышными шагами быстро поднималась наверх.

— Разве вас звал Бауэр? — спрашивал я ее. — Я не слышал.

— Нет, он не звал, но… я слышала, — отвечала она весело и, как бы извиняясь, слегка пожимала плечами[893].

Более того, Бауэр, тяжело болевший с 1912-го, не только точно знал день своей кончины (18 июня 1929 года), но и час, о чем заранее предупредил ухаживавшую за ним Маргарету Моргенштерн, а она — в свою очередь — Чехова:

С тяжелым чувством я ждал рокового часа. <…> День наступил. Я не мог подавить своего волнения. Приближался и назначенный час. Чтобы скрыть беспокойство, я на несколько минут вышел в сад, но, вернувшись, уже не застал Бауэра в живых[894].

М. В. Волошина утверждала, что зимой 1919–1920 годов Бауэр «явился» ей в Москве, в тифозной больнице, когда всем казалось, что она умирает, и, видимо, таким образом ее поддержал и спас:

<…> в течение всей болезни я не теряла сознания, оно даже было острее и яснее обычного. <…> Однажды я подумала о Михаиле Бауэре, и он так быстро и так реально мне явился, что я испугалась — не умер ли он, не встречает ли меня его душа? <…> Михаил Бауэр впоследствии рассказал мне, что приблизительно в то время он однажды увидел меня лежащей в рваных простынях и подумал, что я, верно, тяжело больна[895].

«Явление» Бауэра отмечала в дневниках и К. Н. Бугаева, когда они с Белым узнали о его кончине (известие пришло более чем месяц спустя — 22 июля 1929 года, во время их отдыха в Грузии, в Коджори) и его поминали (23 июля)[896], а также — почти десять дней спустя. «<…> Сегодня опять настойчивое чувство присутствия… до „зова“: „Проснись!“, — когда прилегла перед обедом. <…> Был образ Б<ауэра>», — отметила она в дневнике 2 августа[897]. Тем же днем помечена загадочная, но эмоционально весьма выразительная запись: «2-ое. Каджоры[898]. Бауэр! Грозовая атмосфера» (РД. С. 531).

Духовную силу Бауэра Белый ощутил уже в самом начале их знакомства. Он вспоминал, каким «Бауэр был изумительным лектором»:

<…> иные лекции его стоят мне в памяти как лучшие, сильнейшие лекции Штейнера; но говорил он иначе: темы антропософские прорастали в нем без антропософской номенклатуры: он говорил языком философии Логоса, взятой в экхартовском «интуитивизме», но заостренной режущей силою афористической стрелы: так до Ницше, Штирнера, Моргенштерна и Штейнера не говорили (ВШ. С. 383).

Однако этот хвалебный пассаж завершается весьма загадочным признанием: «Его лекция на тему „О любви“, произнесенная им в 1914 году на генеральном собрании, живет во мне, как интимнейшее событие жизни <…>» (ВШ. С. 383). В «Материале к биографии», предназначенном для обнародования лишь после смерти автора, содержание «интимнейшего события жизни», таящего в себе, несомненно, элементы посвятительной мистерии, проясняется:

<…> лекция Бауэра касалась Христовой Любви; во время лекции со мной произошло нечто, подобное происшествию во время лекции об Аполлоновом Свете[899]; будто исчез потолок, раскрылся мой череп; сердце — стало чашей; и луч Христова Сошествия пронизал меня (МБ. С. 151).

Вообще, в запутанных сюжетах дорнахской инициации Белого (реальной или привидевшейся писателю в болезненных кошмарах) Бауэр всегда играл важнейшую роль.

Так, летом 1915‐го Белый, как ему кажется, получает через Т. Г. Трапезникова сигнал от «тайной кучки друзей, выдвигающих» его «кандидатуру в каком-то великом оккультном деле»:

<…> эта тайная кучка — Доктор, Мария Яковлевна <Сиверс>, Рихтер, Бауэр, все более протягивающийся ко мне, София Штинде; <…>; я себя ощущаю человеком, из любви к доктору давшим согласие на страшно рискованный и опасный акт, подобный бросанию бомбы во что-то, смысл чего мне не ясен; <…>; и вследствие этого я — изолирован, как изолирован бомбист от Ц. К. революционной партии; Доктор, Бауэр, Штинде и другие, тайно любя меня, вынуждены из конспирации не протягивать мне явно руки и делать вид, что они не знают, кто я, собственно, потому что где-то я уже узнан: враги за мною следят; и порученный мне акт сорвется с гибельными последствиями для меня, «Bau», дела доктора <…> (МБ. С. 228).

В борьбе белых и черных сил (стремящихся погубить дело Доктора и самого Белого), разворачивающейся — как показано в «Материале к биографии» — не только на астральном плане, но и в физическом мире, Бауэр (как и Штейнер) неизменно выступает как помощник и защитник.

Далее: <…> победа в этой минуте на стороне защищающей меня партии, но… доктор, не дойдя до меня, повернулся и уходит; я обертываюсь и вижу, что за мной гонится новая черная пара, глазя в спину меня; вдруг из боковой дорожки за мною выходит гуляющий по Дорнаху Бауэр, отрезая меня от тех, кто за мной; я иду защищенный спереди доктором, а сзади Бауэром. Опять, как и в шахматах: чтобы защитить фигуру от двух на нее нападающих фигур, двигается ей на помощь новая фигура: в виде… Бауэра (МБ. С. 263).

* * *

Важно отметить, что для Белого в то время помощь оккультная была неразрывно связана с помощью психологической, которую он от Бауэра прежде всего и получал. Напомним, что Бауэр приехал в Дорнах в момент, когда Белый переживал тяжелейший кризис в отношениях с женой Асей — А. А. Тургеневой. Причиной кризиса не в последнюю очередь стало нежелание Аси Тургеневой жить с Белым как с мужем и — как следствие этого — его непреодолимое и, видимо, безответное влечение к сестре жены Наталье Тургеневой[900]. Темная страсть в сочетании с осознанием ее греховности, а также чувство вины перед любимой Асей привели к тяжелому нервному расстройству. А оно, в свою очередь, стало серьезным препятствием для занятий оккультной практикой и движения по пути посвящения (медитации приводили к сердечному приступу).

М. В. Сабашникова. Фотография с несохранившегося портрета А. А. Тургеневой и Андрея Белого. 1915. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

В довершение к этим бедам в конфликт Белого с Асей и его «историю» с Наташей оказалась втянута М. Я. Сиверс, жена Р. Штейнера и самый авторитетный после него человек в антропософском движении. Белый боготворил Сиверс с момента первой встречи в мае 1912-го. Однако она не стала вдаваться в тонкости его переживаний и выступила на стороне сестер Тургеневых, ей, по-видимому, просто на Белого нажаловавшихся. Белый позицией Сиверс был уязвлен и оскорблен, а оглаской этой истории — просто испуган[901]. В результате сугубо личные проблемы писателя переросли в его «бунт» против Сиверс и в конфликт с Антропософским обществом в целом.

Мария Яковлевна, встретив меня перед домом и прогуливаясь со мною по дорожке, со странной усмешкой сказала: «Да, — разлагается личная жизнь».

Мне отдалось: «Ваша личная жизнь».

И душа рванулась в протесте: «Она точно издевается надо мною».

<…> я на всех парах уходил от нее; былого восторженного отношения не было и помину; и все более и более меня тянуло к Бауэру (МБ. С. 235), —

обиженно вспоминал он.

В этой сложной расстановке фигур и запутанной палитре чувств Михаил Бауэр стал для Белого спасительной альтернативой М. Я. Сиверс и ее сторонников:

Так <…> намечалась партия друзей лично меня, но не Аси, Наташи, Поццо (Бауэр, мадам Моргенштерн, Бергенгрюн[902]); и была партия Тургеневых «par excellence»; я чувствовал в ней Марию Яковлевну, которая, точно в ответ на мое некоторое разочарование в ней, ответила подчеркнутым покровительством (покровительством «в пику мне»), которое она оказывала Асе <…>. Я <…> все более отрезывался и от Марии Яковлевны и через Трапезникова все более прорезывался к атмосфере Бауэра, которая веяла мне в лицо и, так сказать, охраняла меня от страшных мистических гонений со стороны (МБ. С. 230).

В сложившейся ситуации писателя особенно согревало доброжелательное, уважительное отношение к себе. «Явную поддержку в тот вечер я испытал со стороны Бауэра и Моргенштерн; и он, и она были со мной очень нежны», — рассказывал Белый об одном из собраний, на котором, как подозревал писатель, его хотели уличить в аморальности и опозорить; и эта «поддержка» стала «причиной того», что он смог вынести «явно враждебные взгляды большинства наших членов <…>» (МБ. С. 215).

Однако и здесь без некоторой доли мистики не обошлось. Белому казалось, что в самые тяжелые моменты в его жизнь «просовывается лик Михаила Бауэра, который где-то <…> ждет к себе и издали тайно помогает» (МБ. С. 229). Вообще, слово «просовывается» наиболее точно обозначает представление Белого об участии Бауэра в его судьбе — не явном и на отдалении. Так, например, регулярно и откровенно обсуждая свои проблемы с Трапезниковым, Белый постоянно ощущал, что «за ним — Бауэр» (МБ. С. 255).

Именно в период личной катастрофы и краха мистических чаяний, с июля 1915-го, начинается действительно интенсивное общение и собеседование Белого с Бауэром. Это отчетливо видно по записям в «Ракурсе к дневнику» за 1915 год: «Месяц, неописуемый по напряжению, о котором здесь молчу. Сближение с Бауэром и frau Моргенштерн» (июль); «Имею основания думать: встреча с „кармой“ и „порогом“. Слежка. Начало периодических посещений Бауэра и Моргенштерн» (август); «Трудности с Наташей. Посещения Бауэра, Моргенштерн, Бергенгрюн» (декабрь) (РД. С. 423).

А также — по записям за 1916 год, вплоть до отъезда из Дорнаха в Россию: «<…> дважды посещение Бауэра» (январь), «<…> посещения Бауэра; дружба с Трапезниковым и с Бергенгрюн» (февраль), «То же: посещение Бауэра, Трапезник<ова> и т. д.» (март), «прогулки, беседы с Бауэром» (апрель), «Общение с Трапезниковым, Бауэром, <…> Бергенгрюн, Моргенштерн» (май), «Прощание с Бауэром, с Штейнером (долгое), со всеми друзьями и отъезд» (август) (РД. С. 426).

По этим записям нельзя понять, что обсуждал Белый при встречах с Бауэром: философские ли вопросы или личные… Думается, что открыто Белый Бауэру о своих проблемах с женой и ее сестрой не рассказывал. Однако был глубоко посвящен в детали семейной жизни Бугаевых-Тургеневых Т. Г. Трапезников, который с Бауэром и М. Моргенштерн дружил и даже квартировал в том же доме, что и они. Так что Бауэр через Трапезникова вполне мог быть в курсе любовной драмы Белого (если, конечно, его как эзотерика, мистика и гностика эти проблемы в их земной конкретике вообще волновали).

Скорее всего, прямых указаний относительно того, как и с кем вести себя, Бауэр Белому — в отличие, например, от Трапезникова — тоже не давал. Но Белый ставил ему в заслугу то, что он укреплял веру в Штейнера и антропософию, смягчая, видимо, таким образом «протест» против М. Я. Сиверс и ее «партии»[903]. Белый также подчеркивал, что Бауэр в «15‐м году» потрясал его «мудростью и глубиною» (ВШ. С. 383). Эти «мудрость и глубина» могли быть продемонстрированы Бауэром именно при обсуждении животрепещущих и судьбоносных для Белого вопросов.

Как бы то ни было, уехал Белый из Дорнаха с чувством глубокой благодарности к Бауэру, которую сохранил до конца жизни. «Если бы не внимание ко мне Штейнера, Бауэра, жены Моргенштерна <…>, то мне нечем было бы помянуть четыре года сидения в недрах западного Общества в смысле идейно-морального общения»[904], — вспоминал он впоследствии.

Очевидно, что и Бауэр относился к Белому с уважением. В подготовленной им биографии Христиана Моргенштерна был дан перевод отрывка из стихотворения Белого, Моргенштерну посвященного[905], а сам он назван «гениальным молодым русским поэтом»[906]. Да и встреча «гениального молодого русского поэта» с умирающим Моргенштерном, состоявшаяся в конце 1913‐го — начале 1914 года, была представлена в книге Бауэра самым лестным для Белого образом:

В Лейпциге состоялась его короткая трогательная встреча с гениальным молодым русским поэтом Андреем Белым (Борисом Бугаевым): они молча обменялись крепким рукопожатием. В глазах обоих светилось внутреннее душевное тепло человеческого братства; и все же они не обменялись ни словом. У одного не было силы сделать слышимым свой голос; другому, младшему, восприимчивая душа которого насилу преодолевала охватившее ее глубокое умиление, от волнения не хватало немецких слов. И тем не менее это была одна из выразительнейших встреч двух людей[907].

К сожалению, Белый вряд ли знал об этом, так как вряд ли ему в руки успело попасть первое издание 1933 года.

Из высказываний Бауэра, обращенных непосредственно к Белому, до нас дошло лишь одно, да и то — в позднем пересказе К. Н. Бугаевой: «А ведь Бауэр когда-то сказал Б. Н. в самую трудную для него минуту: „Молитесь Божией матери…“»[908]

Так как «самых трудных минут» у Белого в Дорнахе было много, то трудно и датировать слова Бауэра. Этот вполне общий и беспроигрышный совет мог быть дан, например, в августе 1915-го, когда кризис в отношениях с Асей и Наташей вошел в самую острую фазу, или год спустя, в августе 1916-го, при их последней встрече, прощальной, как напутствие перед отъездом в Россию… Впрочем, если предположить, что «сказано» могло быть не только устно, но и письменно, то совет мог быть дан и в 1921 году, о чем — ниже.

* * *

Второй эпизод в истории отношений Белого и Бауэра относится к концу 1921-го. Белый в то время жил в Берлине (в Германию он приехал 18 ноября 1921 года; уехал из Берлина в Россию 23 октября 1923 года). Бауэр же, напомним, с 1919‐го жил вместе с ухаживавшей за ним Маргаретой Моргенштерн в ее доме в баварском городке Брейтбрунне-на-Аммерзее.

В декабре 1921-го, как и ранее, летом 1915-го, «лик Михаила Бауэра», выражаясь языком Белого, вновь «просунулся» в его жизнь, причем именно тогда, когда писатель опять больше всего нуждался в поддержке. В Берлин, как известно, Белый рвался для того, чтобы воссоединиться с любимой Асей. Однако вместо радостного воссоединения его ждали ссоры, завершившиеся весной 1922‐го окончательным разрывом отношений. Белый страдал и, чтобы отвлечься от душевных мук, пьянствовал и танцевал дни и ночи напролет в берлинских кафе. Как и в Дорнахе, личная драма сопровождалась у Белого претензиями к западным антропософам и к антропософии, служение которой Ася предпочла супружеской жизни. У западных антропософов (в том числе у М. Я. Сиверс) также были претензии к Белому, питавшиеся слухами о том, что он пишет антиштейнеровский роман «Доктор Доннер».

Ситуация 1921–1922 годов со всей очевидностью повторяла ситуацию 1915–1916 годов (Андрей Белый → конфликт с Асей Тургеневой → конфликт с антропософами), но в еще более драматичном варианте.

Именно в это время Бауэр, узнавший, видимо, что Белый недавно появился в Берлине, а возможно, и о том, что у Белого — большие проблемы в личной жизни и в отношениях с Антропософским обществом, написал ему письмо.

В тяжелейшие минуты жизни (21–22 годы), когда, казалось, я утратил себя, путь, друзей «справа» и «слева», когда меня ругали антропософы (в Берлине, в Штутгарте), ругали эмигранты, ругали «советские», ругали в Дорнахе и в Москве («ага, — пал-таки!»), когда слетал крик и против доктора и не было ни одной души рядом, — лишь из Аммерзее неожиданно прогудело мне в душу письмо Бауэра <…> (ВШ. С. 394), —

вспоминал он своевременную поддержку со стороны Бауэра.

Это письмо или не сохранилось, или пока не разыскано, но некоторое представление о нем можно составить по публикующемуся ниже ответному посланию Белого (24–26 декабря 1921 года).

Во-первых, письмо Бауэра было, видимо, очень теплым и «доставило» Белому «беспредельную радость: узнать», что Бауэр с «госпожой Моргенштерн до сих пор <…> не забыли» о нем. Маргарета Моргенштерн или была соавтором этого письма, или очень значительно в нем присутствовала.

Во-вторых, в нем выражалась озабоченность судьбой М. В. Волошиной, с которой Бауэр был очень дружен («Вы спрашиваете меня о госпоже Маргарите Волошиной»). Как следует из ответа Белого, Бауэр и М. Моргенштерн пытались помочь ей материально («Я благодарю Вас и госпожу Моргенштерн от имени госпожи Волошиной: деньги на рождественский подарок я как раз в эти дни получил и передал госпоже Ремизовой»). Интересовались они, видимо, и другими общими знакомыми — Т. Г. Трапезниковым, А. С. Петровским.

И в-третьих, М. Бауэр и М. Моргенштерн предложили содействие в устройстве произведений Белого в немецкие издательства. В ответ Белый представил огромный перечень того, что им было написано за всю жизнь, — на выбор.

Однако послание Белого не было деловым и не являлось просто данью вежливости и уважения. Его вполне можно рассматривать как подведение итогов определенного этапа духовной биографии писателя.

Страдающий, униженный, растоптанный женой и антропософской средой, Белый постарался в глазах Бауэра восстановить свою пошатнувшуюся репутацию как литератора и деятеля культуры, а также — как активиста антропософского движения. В этой связи он дал подробнейший очерк своей работы (лекционной, организационной, творческой) за минувшее пятилетие — прежде всего в Антропософском обществе и в Вольной философской ассоциации. Картина получилась весьма впечатляющая.

Но не менее важно для Белого было восстановить свою человеческую репутацию: обосновать свое видение конфликта с Асей, свое представление о путях развития антропософии (подчеркнув принципиальное отличие русской антропософии от западной), рассказать о полной лишений жизни в послереволюционной России (холод, голод, болезни) и о том духовном импульсе, который помогал выжить.

То, что письмо Белого вызвано к жизни раной, нанесенной Асей, и свежим конфликтом с Антропософским обществом, видно даже по месту упоминания о нем в «Ракурсе к дневнику» (запись за декабрь 1921-го):

<…> ссора с Асей; отход от антропософов (письма М. Я. Штейнер[909], Бауэру); ощущение бессмыслия; но под ударами судьбы — почва зашаталась под ногами; нет воли что-либо с собой сделать: переоценка ценностей 10<-ти> лет (и людей, и идей, и себя); начинаю угрюмо убегать от всех (и русских, и антропософов) и угрюмо отсиживать в пивных: так приучаюсь к вину <…> (РД. С. 471).

Послание Белого справедливо назвать исповедальным — настолько обнажает Белый перед Бауэром душу и настолько искренне рассказывает о пережитых обидах. Сам же Белый охарактеризовал его как «послание-бунт»:

Только что отправил Михаилу Бауеру письмо, где ему все-все-все свое выкладываю: нелегко мне было составить это послание-бунт против того, как евритмическое искусство отняло у меня жену (это — факт)[910].

Одно определение другому, думается, не противоречит, так как в своей личной трагедии Белый винил увлечение Аси эвритмией, западную антропософию (формализованную и холодную)[911] и персонально Р. Штейнера. Претензии Белый сформулировал четко и жестко, фактически объявив о разрыве с антропософией и ее создателем.

В исповедальном и бунтарском пафосе Белый достигает немалых высот. Он использует ритмизированную прозу, насыщает письмо аллюзиями и яркими образами (литературными, библейскими, антропософскими), цитирует романсы Шуберта и стихи Моргенштерна… Ряд идей и даже формулировок письма впоследствии Белый перенесет в работу «Почему я стал символистом…» (претензии к эвритмии в ее западном изводе и — почти дословно — рассказ о первой, так обидевшей его встрече со Штейнером в Берлине). Отдельная тема — переклички письма с «Записками чудака».

К чему же стремился Белый, изливая претензии к антропософии в письме к человеку, который был, по его же собственному определению, «до дна „ученик“ доктора» (ВШ. С. 384)? Думается, что Белым двигало не только желание облегчить душу и вызвать сострадание, но и подспудное стремление убедить в своей правоте и таким образом реабилитировать себя в глазах авторитетнейшего из антропософов, а через него, возможно, в глазах всего антропософского общества, и Штейнера тоже.

Как ни удивительно, но цели своей Белый добился, по крайней мере отчасти: «<…> фрау Моргенштерн, поймав где-то доктора, сказала теплые слова в защиту „меня“» (ВШ. С. 394).

Что же было после? Никаких сведений о том, что переписка продолжилась, нет. В Германии Белый с Бауэром точно не встречался («<…> я его не видел с 16‐го года» (ВШ. С. 383), — утверждал он). Кажется, что Белый и не делал попыток съездить в Брейтбрунн-на-Аммерзее (что, кстати, странно).

Со временем личный кризис Белый преодолел, и любовь к Штейнеру загорелась в его душе с новой силой[912]. В мемуарах он даже повинился за берлинский «бунт», в который так детально посвятил Бауэра: «Каюсь: и у меня были моменты, когда я не понимал доктора; и даже я это выговаривал Бауэру (в письме к нему в 22-ом году[913])» (ВШ. С. 384). Примечательно, что — согласно идущему вслед за этим покаянием признанию — сохранить преданность Штейнеру и антропософии Белому помог именно Бауэр:

И в 22‐м и в 15‐м всею силою правды своей мне гудел Бауэр: «верьте доктору». Под «верой» же он разумел верное знание, опытное знание, или — собственный духовный гнозис <…> (ВШ. С. 384).

То, что Бауэр в 1915‐м мог успокоить Белого и погасить его протест против М. Я. Сиверс, понятно: были прогулки, разговоры, беседы. А вот применительно к 1922‐му это утверждение выглядит загадкой. Каким образом Бауэр мог «гудеть» Белому: «верьте доктору», если они в 1922–1923 годах не встречались и переписку не продолжили? Остается два возможных объяснения, в равной степени маловероятные. Или все же было какое-то еще письмо, о котором Белый почему-то умолчал (хотя первое письмо Бауэра и свой ответ ему он упоминал неоднократно). Или… мистика: «лик Бауэра», который опять, как и в былые времена, «просунулся» в берлинскую жизнь Белого, чтобы ему «издали тайно помогать».

ПРИЛОЖЕНИЕ. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. ПИСЬМО МИХАИЛУ БАУЭРУ (1921)[914]

Берлин, 24–26‐го декабря 1921 г.

Многоуважаемый и дорогой

господин Бауэр,

Я начинаю свое письмо с извинений: бесконечные грамматические и стилистические ошибки погребают возможность выразить себя[915]; так я вынужден начать свое письмо; ни с кем не могу посоветоваться о грамматике. Надеюсь, что Вы не будете расстроены, когда Вы будете теперь читать — те безобразные слова, которыми я хочу выразить Вам свою самую сердечную благодарность, потому что Ваше, такое дружеское письмо[916] доставило мне беспредельную радость: узнать, что Вы с госпожой Моргенштерн[917] до сих пор обо мне не забыли; в течение этих пяти лет в России[918] я о Вас все снова и снова вспоминал; Ваши доклады, слова и наши беседы — мне это было дорого; для меня стало важным и незабываемым все то, — что я получил от моих ощущений и воспоминаний о Вас, что я услышал и чему научился[919]; иногда я думал —

— Мы никогда больше не увидимся — я никогда

больше не увижу: ни Вас, ни Асю (имя моей жены),

ни Доктора, ни Дорнаха[920], ни всего, что там было: —

— все

казалось мне лежащим по ту сторону, —

— таким полным света, таким полным любви! —

— И

Разрыв казался огромным: это была не граница —

это была пропасть; и она была еще шире, чем

время между смертью и новым рождением[921]; —

— и эта граница стала Стражем Порога[922].

Мы переживали тяжелейшие времена, и можно было думать — там стоит смерть, немая и черная.

Несмотря на это, я делал свою работу (как мог): писал, читал доклады и проводил курсы (в Обществе[923] и вне него — больше вне); я был в разных рабочих группах и рабочих студиях; один год я занимался с пролетарскими поэтами и проводил семинары[924]; была еще и другая работа: разрабатывать проекты и планы для разных культурных организаций[925]; мы с некоторыми друзьями по литературе и философии основали «Вольную Философскую Ассоциацию» в Петрограде, отделения которой теперь также основаны в Москве и в Берлине[926]. Я очень тесно связан с этой Ассоциацией, потому что она — то место, где свободно-духовные тенденции непосредственно взаимодействуют с вольной независимостью (антропософия, новая философия, новое религиозное сознание, философия социального вопроса и т. д.).

Вы спрашиваете меня о госпоже Маргарите Волошиной[927]: —

— Когда я уезжал из России, она болела (туберкулез и усталость) и была в санатории около Петрограда[928]; сейчас она в Москве; она занималась с узким кругом людей, которые развили в себе действительный интерес к антропософии и духовной науке; там были интересные и высоко образованные люди[929]; прошлое лето мы провели вместе — я и госпожа Волошина; и очень часто встречались и часто говорили о Вас; вопреки огромному давлению нашей жизни она занималась живописью[930]; а я редко бывал в ее кругах: я был очень занят «Вольной Философской Ассоциацией», деятельность которой стала разнообразной.

Так мы провели за первый год (с ноября 1919 до ноября 1920 года) 50 публичных докладов[931], коллоквиумов, встреч[932] и развили интерес к философии, культуре и духовным вопросам в Петрограде; среди докладов были такие: Иванов-Разумник: «Скиф в Европе»[933], проф. Аскольдов: «О святыне»[934], проф. Лосский: «Бог в системе органического мировоззрения»[935], Мейер: «О христианстве», Штейнберг: «О юдаизме»[936], я: «Ветхий и Новый Завет»[937], проф. Венгеров: «Пушкин как декабрист»[938], Эрберг: «Искусство — бунт»[939], я: «Философия культуры»[940], «Толстой и иога»[941], «Что такое Максимализм»[942], проф. Лавров «Труд в производственном процессе»[943], Пумпянский: «О героической морали», «Об антропософии»[944], Михайлов: «Естественнонаучные сочинения Гете» (оппонент Пумпянский)[945], Чебышев-Дмитриев: «Не герои»[946], проф. Васильев: «О теории Эйнштейна»[947], Боричевский: «Материалистическое воззрение на историю» (оппонент Штейнберг)[948] и т. д. Было еще много докладов. Среди встреч могу назвать: «О пролетарской культуре», «Солнечный град» (к 300-летию первого издания книги Кампанеллы)[949]. Среди публичных коллоквиумов могу назвать: «Что такое Вольная Философская Ассоциация», «Почему нас интересует религиозная проблема», «О Платоне», «О Соловьеве», «О Лаврове», «О Герцене», «О Бакунине», «О Кропоткине», «О Наполеоне», «О Блоке»[950] и т. д.

Также были прочитаны курсы внутри Ассоциации: среди курсов могу назвать: Иванов-Разумник проводил цикл докладов (с семинаром): «Философия культуры», Эрберг проводил «Философия искусства», Мейер: «Философия религии», Петров-Водкин: «Изобразительное искусство», проф. Васильев: «Философия математики», Иванов-Разумник: «Русская литература 20‐го века»[951], я провел курсы докладов: «Культура мысли» и «Антропософия как путь самопознания»[952] и т. д.

В мае и июне 1921 г. у нас была очень большая программа (не меньше чем сорок докладов за два месяца). И когда я уезжал из России, был организован юбилей Достоевского и уже наполовину проведен с такими публичным докладами: 2‐го октября: Пумпянский: «Достоевский и античность», 5‐го октября: проф. Аскольдов: «Религиозно-этические взгляды Достоевского», 9‐го октября: Шкловский: «Герои Достоевского»; 10‐го октября: Андрей Белый: «Толстой и Достоевский»; 13‐го октября: Сорокин: «Достоевский как социолог»; 16‐го октября: Штейнберг: «Достоевский как философ», 17‐го октября: Адрианов: «Карамазовщина» (непереводимое слово); 20‐го октября: Волынский: «Верования Достоевского»; 22‐го октября: Иванов-Разумник: «Достоевский и Константин Леонтьев»; 24‐го октября: Ольга Форш: «Достоевский и Блок», 25‐го октября: проф. Эйхенбаум: «Достоевский и Лесков»; 26‐го октября: Чебышов-Дмитриев: «Самоубийцы у Достоевского»; 27‐го октября: Векслер: «Композиция романа „Бесы“»; 29‐го октября: Иванов-Разумник: «Достоевский и революция»; 30‐го октября: Мейер: «Достоевский и наше будущее»; 31‐го октября: Абрамович: «Достоевский в критике»[953].

По этому списку, из которого я Вам назвал только некоторые темы, Вы можете себе представить, что «Вольфила» есть нечто серьезное; и она доподлинно детище маленькой группы людей. (Мы с Ивановым-Разумником вместе вызвали к жизни это место культуры, единственное место в России, где еще говорят свободно и независимо); на докладах собирается очень много людей самых разных интересов и возрастов (доценты, студенты, курсистки, рабочие, красноармейцы, матросы, пенсионеры, гимназисты и т. д.); те доклады, которые бывают по воскресеньям, длятся с трех часов иногда до восьми, до половины девятого: каждый может выступать; и председательствовать — это труд. Много от «трехчленности»[954] мы ощутили в воздухе; трехчленное название «Вольфила» не случайно[955].

Три моих товарища из нашего Совета, смеясь, говорят друг другу, что они втроем носят в себе подобие целого; так, Штейнберг является представителем слова «философская»; Эрберг — слова «вольная», Иванов-Разумник — слова «Ассоциация»; и они говорят мне, смеясь, что я — вечный президент потому, что я объединяю эту тройку в одно целое, и тогда получается «Вольная Философская Ассоциация»[956].

……………………………………

Но я оставил Волошину.

В июне 20‐го года госпожа Волошина чувствовала себя очень слабой и больной, но мужественно перенесла недомогание; было бы, конечно, хорошо, если бы она могла приехать в Германию; но это так сложно (деньги, виза, паспорт и т. д.); мне пришлось два года хлопотать о возможности выезда в Германию[957]; я хотел убежать[958], но Чрезвычайная Комиссия узнала об этом и ее агенты следили за всем, что я делал[959]; госпоже Волошиной, видимо, этот путь заказан[960].

Я благодарю Вас и госпожу Моргенштерн от имени госпожи Волошиной: деньги на рождественский подарок я как раз в эти дни получил и передал госпоже Ремизовой[961].

Господин Трапезников устроился на очень важный пост в Комиссии по Охране памятников: он активен и делает много хорошего[962], как и господин Петровский, деятельность которого в Румянцевском музее продвигается[963] (там вместе с ним работают и некоторые наши антропософские друзья)[964]; можно сказать, что наши члены в своей просветительной работе сделали очень много хорошего для культуры искусства и культуры книги в эти тяжелые годы; например: господин Машковцев (наш член, организовал 18 провинциальных музеев изобразительно искусства (он также в Комиссии по Охране памятников, где работают антропософы)[965].

……………………………………

Наша антропософская работа все же продвигается; она не развивает внешнюю деятельность (которая наполовину прекратилась из‐за тяжелых обстоятельств); внутренняя деятельность продолжается; есть маленькие кружки, курсы для начинающих и студии; два раза в неделю проводится собрание Общества (во вторник для изучения докладов доктора и в пятницу, чтобы вместе изучать книгу «Как достигнуть»[966]); в понедельник и в (не точно знаю день…)… собираются две группы для начинающих, в среду собираются члены Правления); и, наконец, есть «христианский кружок» с госпожой Васильевой[967]; и другие маленькие кружки: антропософская неделя наполнена деятельностью[968].

У нас есть очень активные друзья, как госпожа Васильева (настоящая душа нашего Общества)[969], как господин Столяров; талантливый человек: философ, педагог и блестящий лектор[970]. Деятельность наших членов все же собой представляет нечто, особенно учитывая, что отношение к антропософии в России теперь очень изменилось; имя доктора Штейнера в большом почете; хотя есть и противники, — однако господствует уважение к штейнерианству; и есть поле для будущей деятельности.

…………………………………….

А теперь напишу о себе, поскольку у меня есть доверие, уважение и настоящая любовь к Вам. Все-таки трудно найти слова: —

— Разумеется: —

— многого

мне не удалось, — однако… Было удовлетворение: там — думал я — в Дорнахе, есть кто-то, кто действительно нам помогает добрыми желаниями и с любовью следит за нами; это был импульс к работе (были еще и другие импульсы); это была надежда, — точно знать, что моя жена меня ждет, думает обо мне; и по-моему все-таки это не романтизм — так думать, потому что: —

— Нас окружали: холод и голод, и нужда, человеческие боли и человеческие слезы, смерти и убийства… —

— и был еще свет, — сейчас пока рано

говорить об этом удивительном свете

это дело будущего: —

— он прорастал

через боль, через синюшные (от голода и ненависти) лица и белые простертые руки, — так, что можно было ощутить проникающие в метель весну, лето: обжигающие[971] молнии, надвигающиеся раскаты грома: наступление лета: —

— и этот контраст был мне чудом.

Много раз хотелось говорить Асе:

— «Посмотри — на эти разрушенные дома,

растерзанные города, разбитые деревни. Почему же ты не стремишься к нам? И как ты можешь понять, почему мы горды в нашем несчастье, независимы и счастливы, почему мы стали скифами, можем на Западе и на Востоке создавать наш независимый язык[972], потому что мы не только ученики; и переживали в течение всех этих лет то, что в будущем будет новой мыслью».

Потому что —

Потому что —

— слышим: —

— звенящие, светлые и золотые колокола

расцветающего сердца: все снова и снова,

— и всегда: —

— Небо!

— «Что ты можешь знать о свете утренней страны и о звуке утренней звезды?»[973]…

Такими горькими словами говорил я с Асей: и когда наступала ночь, приходили такие слова.

А она?

Слышала ли она?.. —

— Где были ее уши, где были ее

глаза? Без ушей! Без глаз!.. —

Она ослепла, совсем

онемела, оглушена!! —

— И мой

призыв потерялся в пустоте… —

— Так отвечала ее душа на трудности, которые между нами возникли в Дорнахе, где я некоторое время болел и где я был так виноват[974]. Надо иметь сострадание, потому что без сострадания любовь — ничто, а без любви все есть ничто. А — где любовь? Мы же можем развивать колоссальную всемирно-историческую деятельность, исследовать культуры, эпохи и эпопеи и совершать социальные перевороты, — без сострадания — мы подготавливаем бред; мы — камни, да, мы окаменели, когда мы не понимаем человека в его душевных, мельчайших и самых незначительных для истории потребностях; теперь я потерял веру в «колоссальное», в то, что велико. Мельчайшее, имеющее ничтожные размеры, то, что нельзя измерять километрами, — только это меня интересует: все остальное есть «бум-бум», «верблюдоподобно», несвободно; это не… «Байрейт»[975]? Полюби нас грязными, с паразитами и без возможности медитировать и «эвритмизировать», — люби нас в нашем забвении, когда мы передали другим наш свет; да, люби нас в этом ничтожестве так же, как и в величии!..[976] Так мы думали в России[977] — когда были покинуты и у нас не было ни жен, ни мужей, ни учителей, ни одежды, ни книг.

Христос был с нами, дикими скифами: мы и сейчас — скифы.

И кто не заглянет в наш дикий скифский образ по-настоящему, — того и мы не желаем понимать![978]

Это я с радостью понял сейчас — в то время, когда отвечают снегопады: «Ты — один: никто не слышит; и мы падаем, и падаем, и падаем в вечность, — снежинки. Не слышно любимой души издалека; слышно только — под снежинками:

— „А А. умер“[979].

— „Б. — умирает…“

— „В. болеет тифом“.

— „И Г. расстрелян“.

— „И Д. арестован“».

Так это было…

Здесь, в забвении, сильно поднимается незабвенный звук: и человек поднимается к Человеку[980]; и мы видели в грязи окрыленных, крылоруких, крылоногих ангелов — не людей — в людях: —

— окрыленных людей мы видели (как собственно ангелов)

— не

«ангелески», эвритмические арабески, с обязанностью —

— к репетициям!! —

— и без обязанности к душе, с которой

человек все же связан!!!

………………………………….

Именно в это омраченное, голодное время, когда мы наше

«Зимнее странствие» —

— (я имею в виду «Зимнее странствие» Шуберта[981]) —

— переживали, единственный лейтмотив нашей жизни и действий,

— так он звучал:

Eine Strasse muss ich gehen

Die noch keiner kommt zurück[982].

Одна милая антропософская подруга[983] пела нам с большим талантом «Зимнее странствие» Шуберта каждую неделю (по средам); а я сделал два доклада: «Корона любви» и другой: «Зимнее странствие»[984]; третий доклад должен был состояться только после Рождества: «О Драмах-Мистериях доктора Штейнера». «Зимнее странствие»: —

Оно только подготавливает путь.

Eine Krähe ist mit mir

Von der Stadt gezogen —

— (тоже песня Шуберта)[985] —

— Я, низшее я: да и вороны слов, — лишь рисунки Посвящения[986]. Мы хотели как раз после Рождества принести озарение бедным, охладевшим людям, и я был — запевалой, но —

— я так некстати получил письмо от жены:

в нем было:

— Наше прошлое должно

прекратиться, и наша совместная жизнь

должна прекратиться[987]: —

— И третий доклад: прекратился и он[988], я не смог выступать[989]; «Зимнее странствие», — оно продолжалось… месяцы: весну и лето, и осень, следующую зиму — это было «Зимнее странствие»…

Весной 20‐го года я, однако, восстановил силы и сделал много докладов: — в следующие годы я сделал

не менее 150 докладов: —

— Вот некоторые из них:

«Проблема культуры», «Кризис культуры», «Лингвистические теории», «Поэзия слова», «Введение в философию», «История культуры», «О живоносном импульсе европейской культуры», «Что есть мысль», «Мысль как иога», «Эволюция культур», «Духовная культура», «Антропософия и религия», «Проблемы символизма», «Символ и индивидуум», «О Толстом», «О Я», «Космогония и культура», «История культуры и природа», «Свет и тьма», «Человек и человечество», «Антропософия», «Рудольф Штейнер», «Иоанново здание», «Миф нашей жизни», «Павел, Петр, Иоанн» и т. д.[990]

Эти доклады были так нужны — другим (не мне, так как я был — да! — во тьме), так как другие через меня все же получали свет: а я был — без света, в полном отчаянье; но —

— я молчал!..

Мы должны были превращать камни в хлеб; где был настоящий хлеб, «хлеб насущный»[991]? Его не было; каждое душевное письмо смогло бы стать хлебом — не только для меня: для других; а я получал из Дорнаха только «камушки»[992]: это были письма от Аси[993].

Тема русской души:

Eine Strasse mus ich gehen,

Die noch Keiner kommt zurück[994] —

— это больше, чем только мысль —

— (доктор Штейнер сказал господину Белоцветову[995]:

«Нет русской мысли…» — есть большее:

«дорога», которой еще никто не вернулся)…

…………………………………….

И вот, —

— я вернулся с такой дороги в Германию: я увидел

Асю (она была в Берлине с эвритмическими дамами);

мы друг друга мало видели — она была так занята —

— репетиции,

выступления[996], «rendez-vous» со

знакомыми! —

— Мы были «en deux»[997] лишь два раза[998]; и она сказала:

Наша совместная жизнь прекращена —

— я был подготовлен! —

— Она была добра ко мне, благородна, как… «первая ученица» пансиона —

— с «книксенами»;

я был — таким же: добрым и спокойным; мы смеялись; что самые тяжелые разговоры между нами так легки, так как… —

— я боялся: показать свою печаль;

Ася такая «субтильная», деликатная и такая слабая —

— (моя жена из картона![999]) —

—

— и так же добра, умна и прилежна! —

— Дать волю своей печали —

думал я — было бы дурной «манерой» для

духовно-научно подкованного мужчины[1000].

……….………………………….

Но, —

— именно во время норвежского путешествия

доктора Штейнера с эвритмическими дамами[1001], —

— я сидел и думал: —

— «Что ты можешь

теперь сделать, маленький человек?

Пойти к доктору Штейнеру? О, — нет! Он слишком

велик, чтобы погружаться в такие личные

вопросы; у него — мировая миссия…» —

— И когда доктор Штейнер (на докладе) задал мне вопрос:

— «Ну, как идут дела!» —

— Ответил я: — «Трудности с жилищным отделом…»

(это и на самом деле было так!)[1002] —

Ответить по-другому? Где?

В Обществе, — где нас фиксировали пять пар глаз? —

…………………………………………

— «Сейчас я покинут Асей.

Она потеряла ко мне интерес…»

— «У нее другие интересы —

эвритмические, антропософские интересы; и они пожирают прежний путь между нами…»[1003]

— «Я — русский, — она забыла своих русских друзей и забыла Россию…»

— «Что остается между нами?»

— «Дорогой антропософский друг, дорогая антропософская подруга?» — как…

фрейлин Мюкке и как фрейлин Киттель[1004]? Разве они не являются «дорогими подругами»?

О, — вот и чудесно: у меня есть столько подруг — сотни, тысячи! —

— Так я и не смог

ответить на вопрос: «Как идут дела?»

……………………………………

— «Когда я впервые встретил свою бывшую

жену, она была ребенком[1005]; и духовные

интересы были ей чужды; но она

была так привлекательна, так сострадательна,

так жива, так человечна…»

— «И раньше, когда мы вместе приезжали к Вам,

я же бросал духовные блики

в ее еще детскую душу;

Почему же ее душа после многолетнего медитирования —

есть арабеска?

— „Почему Вы молчите?“

— „Вы заняты мировой миссией?“

— „Я — тоже: имею миссию!..“

— „Разумеется: надо

впитывать дух; только не надо

представлять, будто

— дух стоит в человеке,

как железный складной метр:

человек со складным метром в

животе — выглядит

таким же прямым и правильным, как палка: —

— он прав! —

— Но:

мы бежим от его Царства и правды к — неправде и злу…“

— „Посмотрите на эту женщину с туманом

в глазах: те многие доклады, — они

стоят в душе, как… складной

километр, а не как сияющая,

стремящаяся и чрез

лучи простирающаяся звезда!“… —

— Так я тоже не смог ответить.

………………………………….

— „Я любил Вас

беспредельно. Я отдал Вам все:

голову, сердце, мировоззрение, жизнь и жену.

Что мне осталось?“

— Моя разбитая жизнь

и неразрешенные вопросы[1006], —

— что такое была в сущности

Мистерия-Драма — моя жизнь

в 1913–1916 гг. (Берлин, Христиания,

Берген и Лейпциг, и Дорнах)[1007]?

Моя подруга ушла!..

У меня — фрейлин Киттель, как

„антропософская“ подруга?..

О, спасибо, спасибо!..» —

— И Вы спрашивали:

«Как идут дела?»

— Иду я,

все-таки иду: без «дел» и других пассивностей[1008]:

—

— Я — иду! —

— дорогой, — «которой

еще никто не вернулся» —

— Так я тоже мог бы ответить?

……………………………………….

Но ответ будет разрастаться: эпопея «Я» (десять толстых томов)[1009]; мой ответ — в воплощениях мира; а сейчас я только говорю, как чудак[1010]:

— «Трудности с жилищным отделом»

……………………………………

Мое право проживания в Берлине действительно только на короткое время: до 15-того января[1011]; дальше я не знаю, где буду: —

— Берлин,

— Москва,

— Земля

— Луна,

— Пес —

— Скорпион,

— Дракон![1012] —

— Это все

мелочи: «Зимнее странствие» длинно; надо научиться ждать (слова доктора Штейнера). «У дороги» человечества нет возврата; и мое возвращение Ася восприняла как мою прогулку (от Дорнаха в Христианию — с маленькой остановкой в большом Берлине, где — вдруг! — возник… «господин Бугаев»)…

— «Как идут дела!»

— «Пока»

— «Добрый день.» —

— Ну и?..

…………………………………………

Вы уж извините, дорогой господин Бауэр, что я все так рассказываю, как это было на сердце; и это сидит в сердце; и сердце мое отяжелело, и страдания умножаются; и я уважаю… эвритмическое искусство, но я себя чувствую, как Олаф Остезон… после пробуждения[1013]:

— Слава Богу: они все уехали в Дорнах; и у меня есть время медитировать —

— О значении эвритмического искусства

для человечества и для моей личной жизни!..

………………………………………..

У дороги человечества нет возврата:

никто не может вернуться:

Я должен пройти той дорогой,

которой еще никто не вернулся —

— Без Штейнера, а, может быть, и со Штейнером (это все мелочи!), — я стану Человеком (Mensch) —

— Mensch — Mens — Menés — Manu — Manas —

— Mann[1014]! —

— со звездой на челе:

Мы — утренние звезды![1015]

Идущие к Истине —

Идут одиноко

Никто не может другому

Быть братом по пути[1016]

…………………………………

Теперь я отвечу на последний вопрос. Вы спрашиваете, хочу ли я отдать в перевод то, что написал. Да, с радостью; но я не знаю, — что в сущности можно отдать в перевод для немецкой публики. Привожу здесь каталог своих работ с краткими характеристиками.

С 1900 до 1921 г. я написал:

104 Здесь и далее Белый нередко указывает время работы над своими книгами, а не даты их выхода в свет. Ср.: «Северная симфония (1-я, героическая)» (М.: Скорпион, 1904); «Симфония (2-я, драматическая)» (М.: Скорпион, 1902); «Возврат. III симфония» (М.: Гриф, 1905); «Кубок метелей. Четвертая симфония» (М.: Скорпион, 1908).

5). «Пришедший» (сцена из мистерии: «Антихрист»). 1899.

6). «Пасть ночи» (сцена из мистерии: «Антихрист»)[1017].

7). «Золото в лазури» (сборник (том) стихотворений)[1018]. Распродано.

8) «Пепел» (Сборник стихотворений). 1908[1019]. Распродано.

9) «Урна» (Сборник стихотворений) 1909[1020].

10) «Символизм» (теоретическая книга: Эмблематика смысла, философия искусства, наука стихосложения. 1910). Очень большая книга[1021]. Распродано. Редкость.

11) «Мысль и язык» (брошюра: в журнале «Логос»[1022]. Этот журнал инспирировал Риккерт[1023], с которым мы имели близкие идеи: брошюра Риккерта: «Одно, единство и единица»[1024] появилась под влиянием моей «Эмблематики смысла», так как мою брошюру Риккерту перевели[1025]).

12) «Толстой и культура» (брошюра. 1910)[1026]. Распродано.

13) «Арабески» (статьи о: искусстве, жизни искусства, литературе. Очень большая книга. 1911[1027]). Распродано.

14) «Луг зеленый» (тетради о русской литературе, книга небольшого объема. 1911[1028]). Распродано.

15) «Серебряный голубь». (Роман. 1910[1029]). Распродано.

16) «Петербург» (Роман. 1912–1913). Распродано[1030].

17) «Рыцари и Королевна» (маленькая книжка стихотворений 1909–1910. Издана в 1918 г.[1031]).

18) «Котик Летаев» (О детстве, симфоническая повесть. Написана в Дорнахе в 1915–1916 г.)[1032].

19) «Звезда» (Маленькая книга стихотворений. 1914–1918. Пока не издана[1033]).

20) «Христос воскрес». (Маленькая поэма. Издана в 1919[1034]). Распродано.

21) «Иог». (Рассказ. 1918)[1035].

22) «Трагедия творчества: Толстой и Достоевский». (Брошюра. Издана в 1910 г.)[1036].

23) «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности» (Книга издана в 1916 г.)[1037]. Распродано.

24) «Культура и революция». Распродано (Брошюра. 1917[1038]).

25) «О ритмическом жесте» (Печатается в России. 1917)[1039].

26) «Рассказы чудака» (Пролог эпопеи: «Я». Напечатаны в ежемесячном журнале 1919–1921 г.)[1040].

27) «Первое свидание» (Поэма. Напечатана в 1921 г.)[1041].

130 Три философских эссе Белого: «На перевале. I. Кризис жизни» (Пб.: Алконост, 1918), «На перевале. II. Кризис мысли» (Пб.: Алконост, 1918; вышла в начале 1919 г.), «На перевале. III. Кризис культуры» (Пб.: Алконост, 1920), — были изданы одной книгой («На перевале») в издательстве З. И. Гржебина (Берлин; Пб.; М., 1923).

28) «Кризис жизни» (Брошюра. Напечатана в 1918 г.)

29) «Кризис мысли» (Брошюра. Напечатана в 1919 г.)

30) «Кризис культуры» (Брошюра. Напечатана в 1920 г.). Распродано

31) «Офейра» (впечатления путешествия: Сицилия. Тунис. Египет. Два тома: Написаны в 1911 г. Полностью переработаны в 1919 г., выйдут в свет в Берлине[1042].

32) «Глоссолалия: Поэма о языке» (небольшая книга, выйдет в свет в Берлине в 1917 г.)[1043].

33) «Крещеный Китаец»[1044] (Первая часть первого тома «Эпопеи Я» (десять томов, которые я должен написать) — опубликована в журнале: небольшая книга)[1045].

34) «Кризис сознания» (Рукопись. Написана в Москве в 1920 г.)[1046]

35) «Толстой и кризис культуры» (Небольшая книга. Написана в 1920 г.[1047] Латышский издатель украл рукопись. Второй у меня нет).

36) «Дитя-солнце» (Большая поэма. Утрачена в 1907 г.)[1048].

37) «Поэзия Блока» (Брошюра. Выйдет в свет в Берлине)[1049].

38) «Книга о Блоке» (Эту книгу я сейчас заканчиваю)[1050].

Это каталог всего, что я пока написал. Мне очень сложно сказать, что, в сущности, интересно немецкой публике. Сделаем так: субъективно мне хотелось бы увидеть в переводе следующие книги:

Во-первых: «Рассказы чудака» (Пролог эпопеи «Я». 14–15 печатных листов (по 40 000 букв в каждом). Ритмическая проза. Там фигурируют: Дорнах, Доктор, Англия и т. д.).

Во-вторых: «Котик Летаев» (9–10 печатных листов: 40 000 букв в каждом: Ребенок вспоминает о том, что было с ним до рождения).

В-третьих: «Крещеный китаец» (Это первая часть первой книги «Эпопеи» может выйти в свет как самостоятельная книга[1051]).

В-четвертых: «Возврат» (сказка-рассказ-парадокс: первая часть: выдворение ребенка из рая. Вторая часть: ребенок воплощен как приват-доцент химии. Черт — его профессор. Бог-Отец — врач (невропатолог Орлов (орел)). Третья часть: Приват-доцент сошел с ума; его помещают в санаторий невропатолога Орлова: возвращаются темы из рая.) Очень маленькая книга[1052].

В-пятых: «Северная симфония» (Это символическая сказка. Очень маленькая книга.)

Среди теоретических книг мне хочется увидеть в переводе:

1. «Кризис жизни, мысли и культуры» (Эти три брошюры вместе составляют одну книгу.)

2. «Кризис сознания» (небольшая книга. 7 печатных листов: каждый по 40 000 букв)[1053]. Рукопись можно прислать из Москвы.

3. «Луг зеленый» (Если у немецкой публики есть интерес к русской литературе: в этой книге есть образы русской литературы с точки зрения русского). Книга небольшая. Содержание: Луг зеленый. Символизм. Современная русская литература. Гоголь. Чехов. Сологуб. Мережковский. Брюсов. Бальмонт. Настоящее и будущее русской литературы. Апокалипсис русской поэзии.

…………………………………………

Извините, дорогой и многоуважаемый господин Бауэр, что я Вам так много наговорил. Не подумайте, что я имею что-то против Аси: я знаю, лучше других знаю ее величие, ее благородство, ее добрую душу и интеллектуальность, но я должен констатировать: она меня забыла. Надеюсь, что в будущем она поймет, что сделала с моей душевной жизнью.

Еще раз большое спасибо за Ваше сердечное письмо.

С самым большим уважением и любовью

Борис Бугаев.

P. S.: Привет и мое почтение госпоже Моргенштерн[1054].

P. P. S.: Мой адрес: Berlin W. Passauerstrasse 3 III Stock bei Albert[1055].

P. P. P. S.: Сейчас хочу остаться до весны в Берлине, если получу разрешение от полицай-президиума. В России не мог много писать из‐за мешающих обстоятельств и еще: я должен был зарабатывать и читать доклады. В Германии должен продолжить свои книги (в основном «Эпопею»).

Кроме того, здесь много дел и с русскими. Мы основали здесь 1) Дом искусства, 2) отделение «Вольной Фил. Ассоциации» (не знаю, как с ней будет — здесь в Берлине), 3) далее, меня пригласили редактировать художественный журнал (на русском)[1056].

И студенты подходят и хотят, чтобы я с ними занимался, и подходят люди, люди, люди… Трудно отбиться.

Кстати, было бы неплохо напечатать в нашем «журнале» что-нибудь о Христиане Моргенштерне (большую статью)[1057]. Может, Вы знаете, кто смог бы ее написать? Может быть, что-либо перевести с немецкого?

Я выступил здесь с двумя докладами: «Культура современной России» и «Проблемы культуры»[1058], и еще буду выступать. Программа работы нашей Ассоциации начнется с таких тем: я: «Культура мысли» (3 или 4‐го января)[1059], Минский: «От Данте к Блоку»[1060], проф. Браун: «Первобытное население Европы с точки зрения языковедения»[1061], еще один господин (фамилии не знаю) «О Панидеализме», кроме того, я просил Белоцветова что-нибудь для нас подготовить[1062]. Мы хотим проводить некоторые доклады и на немецком (для немецкой публики). Об этом мы говорили с Р. Вальтером (переводчик Блока)[1063]. Он хочет взять у меня некоторые материалы и использовать их в своем докладе о возникновении современных тенденций в искусстве России[1064]. Дел много.

Господин Белоцветов просит меня передать Вам слова уважения и поклон.

3. «ВСПОМНИМ БЕДНОГО УЭЛЬСОВСКОГО АНГЕЛА…»

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ В ОЧЕРКЕ М. И. ЦВЕТАЕВОЙ «ПЛЕННЫЙ ДУХ»

М. И. Цветаева была знакома с Андреем Белым с юности, но тесное сближение и их настоящая «встреча» произошли в Берлине, где они ненадолго пересеклись: Цветаева с дочерью пробыла в Берлине с 15 мая по 31 июля, а Белый, к тому времени уже более полугода живший в Германии, 6 июля уехал из Берлина на морской курорт Свинемюнде. Цветаева застала Белого в тяжелейший период: непосредственно до, во время и сразу после разрыва отношений с женой, с Асей Тургеневой. На смерть Белого, о которой Цветаева узнала в Париже, она откликнулась пронзительным мемуарным очерком «Пленный дух (Моя встреча с Андреем Белым)»[1065].

В начале очерка Цветаева показывает Андрея Белого через восприятие дочери — трехлетнего ребенка, слышавшего, как взрослые говорили о романе «Серебряный голубь», но о содержании произведения не догадывавшегося:

Белый у нас в доме не бывал. Но книгу его «Серебряный голубь» часто называли. Серебряный голубь Андрея Белого. Какой-то Андрей, у которого есть серебряный голубь, а этот Андрей еще и белый. У кого же может быть серебряный голубь, как не у ангела, и кто же еще, кроме ангела, может называться — Белый? <…>. Белый ангел с серебряным голубем на руках[1066].

Цветаева-мемуарист детские ассоциации дочери, увидевшей в Борисе Бугаеве «Белого ангела с серебряным голубем», поддерживает и развивает, настойчиво акцентируя в облике поэта одновременно ангельское и птичье: «Два крыла, ореол кудрей, сияние»[1067]. В Андрее Белом ей постоянно чудится «что-то летящее, разлетающееся, явно на отлете — ухода»; он поворачивается, «напуская» на нее «всю птицу своего тела», пробегает, «овеяв, как птица, шумом рассекаемого воздуха»[1068], проносится «в вечном сопроводительном танце сюртучных фалд <…> старинный, изящный, изысканный, птичий <…> в двойном, тройном, четвертном танце: смыслов, слов, сюртучных ласточкиных фалд <…> с отдельной жизнью своей дирижерской спины, за которой — в два крыла, в две восходящих лестницы оркестр бесплотных духов…»[1069]. Каждая встреча с Белым убеждает мемуаристку в том, что ему более органично бродить не по улицам, а «по Рощам Блаженных, его настоящей родине…»[1070], что он способен «отделиться от земли», «занести за облака», «нырнуть в соседнюю смежную родную бездну»[1071] и т. п. Эти черты Белого, намеченные в первой части очерка, получают развитие во второй. Подытоживая впечатления от совместной прогулки в парке Шарлоттенбурга, Цветаева пишет:

Думаю, что в этой поездке я впервые увидела Белого в его основной стихии: полете, в родной и страшной его стихии — пустых пространств, потому и руку взяла, чтобы еще удержать на земле.

Рядом со мной сидел пленный дух[1072].

«Окрыленность» Белого, как показывает Цветаева, может восприниматься по-разному: «Ангел или в нижнем белье сумасшедший на улицу выскочил?»[1073] Второй точки зрения придерживается большинство: цветаевская тетка, в уста которой вкладывается эта фраза, берлинские обыватели и многие другие названные и безымянные персонажи очерка. Сама Цветаева является, безусловно, сторонником первой точки зрения: «Ангел».

Наделяя героя своих мемуаров ангельскими (и птичьими) чертами, но одновременно рисуя его земное бытие как плен, Цветаева, как кажется, опиралась не только на непосредственные впечатления, но и на литературные источники. Обратиться к одному из источников она открыто призвала читателей в самом начале очерка: «Вспомним бедного уэльсовского ангела, который в земном бытовом окружении был просто непристоен!»[1074]

Здесь имеется в виду центральный персонаж повести английского писателя Герберта Уэллса «Чудесное посещение» (The Wonderful Visit, 1895)[1075]. В примечаниях к «Пленному духу» в Собрании сочинений Цветаевой «уэльсовский ангел» ошибочно назван героем романа «Чудесное исцеление»[1076], что сбивает с толку (такого произведения у Г. Уэллса попросту нет) и мешает выполнить цветаевское указание. Вместе с тем указание это весьма ценно, так как у «уэльсовского ангела», который неожиданно оказался среди обывателей английской деревни («И каким-то непонятным путем я упал из своего мира в этот ваш мир! <…> В мир моих снов, ставший действительностью!»[1077]), и у Белого, героя очерка «Пленный дух», слишком много роднящих черт.

В повести «Чудесное посещение» появившийся в небе над деревней Ангел воспринимается обывателями как редкая «Странная Птица» (ср. птичье в облике Белого). Он вызывает специфический интерес Пастора, увлекающегося орнитологией («У птицы были радужные крылья и розовые ноги! Эта цветовая загадка, признаться, была очень заманчива!»[1078]). Желая пополнить свою коллекцию, орнитолог-любитель подстреливает Ангела, обрекая тем самым на существование в земном бытовом окружении, к которому тот, как и Белый, оказывается совсем не приспособлен.

Каждому из обитателей деревни приходится ответить на тот же вопрос, который сформулировала цветаевская тетка: «Ангел или в нижнем белье сумасшедший на улицу выскочил?» Так как Ангел в момент падения и первого появления на людях был одет «в шафрановую рубашку <…> которая доходила ему до колен и оставляла ноги его голыми»[1079], то здесь, как кажется, можно говорить о почти буквальном текстуальном совпадении. Ангельское одеяние (в нижнем белье) оценивается английскими обывателями как нарушающее устои: «<…> все равно вы не убедите меня в приличии и респектабельности вчерашнего костюма этого господина»[1080] (ср. в переводе Н. Вольпин: «<…> Вы меня не убедите, что костюм этого субъекта не был до крайности откровенен и непристоен»[1081]).

Попытки одеть Ангела прилично, то есть напялить на него пасторскую одежду, благообразия ему не придают: «У него брюки похожи на гармоники <…> Прямо неприлично!»[1082] К тому же из‐за сложенных за спиной крыльев он выглядит больным калекой со «странным уродством»[1083].

Аналогично — как о «трудно-больном» — говорят и о герое очерка Цветаевой:

— Ну, как вчера Белый? — Ничего. Как будто немножко лучше. Или: — А Белый нынче был совсем хорош. Как о трудно-больном. Безнадежно-больном. С тем пусть крохотным, пусть готовым, но непременным оттенком превосходства: здоровья над болезнью, здравого смысла над безумием, нормы — хотя бы над самым прекрасным казусом[1084].

Из-за «полного неведения элементарных фактов жизни»[1085] упавший с небес Ангел регулярно попадает в нелепые ситуации и ведет себя, с точки зрения обывателя, возмутительно, демонстрируя всем, что «мистер Ангел не джентльмен»[1086]:

Когда вдруг какая-то личность становится сразу вегетарианцем и расстраивает вам кухню, и когда у нее нет собственного багажа, и она занимает сорочки и носки у хозяина, и ест горошек ножом (сама видела это собственными глазами), и шепчется по углам с горничной, и складывает салфетку после обеда, и ест рубленое мясо пальцами, и играет на скрипке среди ночи, и не дает порядочным людям спать, и таращит глаза, и скалит зубы на старших, и ведет себя вообще неприлично, то трудно не сомневаться и не думать, сэр[1087].

Ср. подозрения цветаевской тетки: «видно, уж такого насочинил, что подписать стыдно» — или описанный Цветаевой непристойный скандал на вечере памяти Блока.

Так как Ангел решительно не вписывается в нормы жизни английского общества («Он был очаровательно наивен и ни малейшего понятия не имел о самых элементарных основах цивилизации»[1088]), обществу оказывается проще всего объявить его сумасшедшим:

Вы — одно из двух: или вырвавшийся на волю сумасшедший (чему не верю), или просто-напросто мошенник. Одно из двух. <…> я дам знать в полицию и посажу вас или в тюрьму, коли будете настаивать на вашей басне, или же в сумасшедший дом. Даю вам клятву, что я освидетельствую вас и объявлю вас умалишенным, только бы удалить вас из нашего села[1089].

В финале повести практически ни у кого в деревне не остается сомнения не только в физической, но и в психической неполноценности Ангела: «Человек этот был полоумный»[1090]; «Да, вид у него довольно сумасшедший!»[1091] Аналогичный диагноз ставят Белому в очерке «Пленный дух» (например, при оценке его крупного почерка: «Так не пишут. Это письмо сумасшедшего»[1092]). Однако Цветаева, как и автор «Чудесного посещения», с таким диагнозом не только не соглашается, но, напротив, сама выносит обществу приговор: «Так-то, господа, мы в поэте объявляем сумасшествием вещи самые разумные, первичные и законные»[1093].

Для героя «Чудесного посещения» земная жизнь превращается в череду горьких познаний и злоключений. Поэтому Цветаева и называет его в начале своего очерка «бедным уэльсовским ангелом» (ср. в «Чудесном посещении»: «Так значит, бедный мальчик родился уродом, да?»[1094]; «Довольно красивое лицо у несчастного»[1095]; «Бедная, несчастная душа!»[1096]; или в переводе Н. Вольпин: «И бедный мальчик — калека, да?», «Лицо у бедняжки красивое»[1097]).

Таким же «бедным» оказывается герой «Пленного духа», придавленный, по ее словам, «бедой своего рождения в мир»[1098]. С оттенком лицемерия и превосходства так характеризуют его окружающие: «О Белом всегда говорили с интонацией „бедный“»[1099] И, пожалуй, в этой характеристике Цветаева с ними, хотя бы формально, оказывается солидарна: «Бедный, бедный, бедный Белый, из „Дворцов искусств“ шедший домой, в грязную нору <…>»[1100].

Земной путь Ангела, естественно, завершается смертью: вслед за деревенской сироткой Делией (единственной, кто его понимает и ему сострадает), пытающейся спасти из загоревшегося дома скрипку Ангела, он бросается в огонь. Обыватели думают, что чужак сгорел при пожаре, но под надгробием, стоящим на сельском кладбище, нет тела, и даже пепел, высыпанный в могилу, не ангельский, а от сгоревшего чучела страуса… В финале повести Уэллс дает понять, что Ангел не погиб, а, напротив, вознесся в языках огня в Страну Снов, вернулся на небесную родину: стоявший неподалеку ребенок будто бы видит «две крылатые фигуры, которые взвились и исчезли среди пламени»[1101].

Смерть излечила раненые крылья Ангела, восстановила его способность летать. Так и Белый в очерке Цветаевой от «неизлечимой болезни — жизни <…> вот только 8 января 1934 года излечился»[1102]. Кстати, и Цветаева, описывая панихиду в Париже по Белому («проводы сожженного»[1103]), символически осмысляет кремацию как акт, облегчающий Белому переход-отлет из чужого ему земного мира в другой, астральный. Нетрудно также провести параллели между сочувствующей Ангелу девушкой и мемуаристкой, понимающей природу Белого, принимающей его и в земном обстании, и в родной небесной стихии.

* * *

Возникает естественный вопрос, почему Цветаева-мемуаристка из огромной литературы, посвященной ангелам и прочим духовным существам, обратила внимание именно на повесть Уэллса «Чудесное посещение». Думается, что ответ на этот вопрос содержится в главке «Примечание об ангелах», в которой Уэллс внятно объяснил, какого ангела он хотел бы и какого не хотел бы изобразить. Его герой — это «не Ангел, притронуться к которому — кощунство, не Ангел религиозного чувства и не Ангел народных поверий». Это не тот Ангел, который «был создан в Германии, в стране блондинок и семейной чувствительности», и не тот исполненный «силы и таинственности» Ангел иудеев, величественную красоту которого «увидал лишь Уильям Блэк»[1104].

Уэллс подчеркивает, что «тот Ангел, которого подстрелил Пастор, <…> родом из страны прекрасных снов»[1105] (напомним, что в очерке Цветаевой одна из ее «заочных» встреч с Белым происходит в «сновиденном белом доме с сновиденным черным парком»[1106]). «Будем откровенны, — интерпретировал Уэллс созданный им образ. — Ангел, фигурирующий в этой повести — Ангел Искусства <…>»[1107] («The Angel of this story is the Angel of Art»).

«Уэльсовский ангел» обладает, как, впрочем, ангелу и положено, музыкальным даром; он гениально исполняет на скрипке неведомые людям, чарующие мелодии небесной страны:

Рука ангела крепко ухватилась за гриф. <…> Смычок забегал взад и вперед, и в ушах Пастора заплясала ария, которой он раньше никогда не слыхал. <…> Пастор попытался было следить за музыкой. Ария напоминала ему какое-то пламя. Она вздымалась, пылала, качалась и плясала, исчезала и снова появлялась. Нет — она не появлялась снова! Другая ария, похожая на нее, и в то же время не похожая, вспыхивала вслед за ней, реяла на мгновение, исчезала. И еще другая, похожая, но непохожая. Это напоминало ему о язычках пламени, которые вьются и колышатся над только что зажженным костром. <…> Они вздымаются в бешеной пляске… одна догоняя другую… из пламени песни, гоняясь, извиваясь, изворачиваясь все выше, выше, к небу. Там, внизу, горел костер, пламя без топлива на ровной площадке, и эти две флиртующие бабочки звуков, вздымались из него ввысь, одна за другой <…>.

И вот опять этот мотив… желтое пламя, словно ветром развеянное веером, и то один, то быстрым взлетом ввысь — другой. Эти два языка пламени и света, гоняющиеся друг за другом в ясной бесконечности <…>[1108].

Однако ангельская музыка отнюдь не всеми воспринимается восторженно и далеко не всем открывает волшебную Страну Снов (туда на крыльях музыки во время Ангельской игры улетает Пастор). Ангельский концерт заканчивается сокрушительным провалом — после того как выясняется, что ангел никогда музыке не учился («Ему недостает систематической музыкальной подготовки»[1109]; «Недостает еще четкости и чистоты. Ему предстоят еще многие годы упорной работы и усовершенствования <…>»[1110]); что не может сыграть на заказ (так как не знает даже имен популярных композиторов) и, главное, что не владеет нотной грамотой («Он играл — весьма претенциозно — по слуху, а потом мы открыли, что он не знал ни одной ноты… ни одной. Его разоблачили перед огромной толпой»[1111]).

Концепция ангельского творчества, изложенная Уэллсом, близка Цветаевой, регулярно демонстрировавшей скептическое отношение ко всяким стиховедческим анализам (в том числе и к штудиям Белого) и бравировавшей незнанием стихотворной техники:

Значит, я — неграмотная. Я, честное слово, никогда не могла понять, когда мне пытались объяснить, что я делаю. Просто, сразу теряю связь, как в геометрии. <…> и только один страх, как бы не начали проверять. Если бы для писания пришлось понимать, я бы никогда ничего не смогла. Просто от страху[1112].

Естественно, цветаевский страх, что ее, как не знающего нот «уэльсовского ангела», «разоблачат перед огромной толпой», был напускным, этакой своеобразной формой кокетства поэта, вполне знающего себе цену.

В понимании Цветаевой природа ангельского музицирования сродни природе поэтического слова. Мысль о «небесном» источнике вдохновения раскрывается в эпиграфе к первой части «Пленного духа» — к разделу «Предшествующая легенда»: «Легкий огнь, над кудрями пляшущий, / Дуновение — вдохновение!» В качестве эпиграфа мемуаристка использовала (слегка изменив) две финальные строки из собственного стихотворения 1918 года:

В черном небе слова начертаны —

И ослепли глаза прекрасные…

И не страшно нам ложе смертное,

И не сладко нам ложе страстное.

В поте — пишущий, в поте пашущий!

Нам знакомо иное рвение:

Легкий огнь, над кудрями пляшущий, —

Дуновение — Вдохновения![1113]

Две финальные строки отсылают читателя к новозаветным событиям, случившимся на 50‐й день после Воскресения и давшим основание для одного из важнейших христианских праздников — Дня Святой Троицы, или Пятидесятницы. В этот день произошло сошествие Святого Духа на апостолов, после чего они внезапно заговорили на языках, которых прежде не знали, и разбрелись по миру проповедовать Слово Божие:

При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать (Деян 2:1–4).

Традиция изображения сошествия Святого Духа на апостолов весьма древняя (с VI века); иконы, миниатюры, фрески, запечатлевшие это чудо, многочисленны (как в западной, так и в восточной церкви) и разнообразны. Однако разнообразие и вариативность преимущественно связаны с местом действия, интерьером горницы, в которой происходит это событие, расположением и составом апостолов, присутствием или отсутствием Богоматери и т. п. Что же касается вариантов изображения самого сошествия Святого Духа на апостолов, то их немного. Самый распространенный предполагает педантичное следование евангельскому тексту: Святой Дух, спустившийся на апостолов, изображается в виде небольших язычков свечного пламени, колеблющихся над их головами.

Строки Цветаевой, как кажется, восходят одновременно и к Деяниям апостолов, и — в еще большей степени — к иконописному канону. Поэт упоминает и языки пламени над головами («легкий огнь»), и ветер, который эти языки пламени принес («дуновение»), и следствие этого — дар изъясняться на незнакомых языках и нести в мир Божье Слово («вдохновение»). Так в стихотворении, опубликованном в «Верстах». В эпиграфе мысль еще более усилена: «вдохновение» и есть то самое «дуновение», его синоним. Получается, что «легкий огнь, над кудрями пляшущий» — зримый результат осененности Святым Духом («Дуновение — Вдохновения!» в «Верстах»; «Дуновение — вдохновение» в эпиграфе). Только у Цветаевой вместо апостолов — поэты, но и те и другие дар слова получили свыше.

Примечательно, что апостолы, внезапно начавшие изъясняться на незнакомых языках и нести откровение, полученное свыше, были народом осмеяны: осиянность Святым Духом обрекла их на поведение, показавшееся непристойным; окружающие решили, что апостолы пьяны.

Природа ангельского дара такая же: «Легкий огнь, над кудрями пляшущий, — / Дуновение — вдохновение»; его никак нельзя отнести к разряду тех, про кого у Цветаевой говорится: «В поте — пишущий, в поте пашущий». Случайно или нет, но в описании мелодии, исполняемой «уэльсовским ангелом» (см. приведенную выше цитату), присутствуют и языки огня, и танец[1114].

«Дуновением вдохновения» объясняет великие произведения искусства, созданные гениями на земле, и Уэллс: «Вся красота нашего искусства лишь слабая передача слабых отражений того чудесного мира, и наши композиторы, наши лучшие композиторы, это те, которые слышат — очень, очень смутно — быль мелодий, которые гонят перед собою ветры того мира»[1115].

Казалось бы, нет необходимости доказывать родство поэтического и музыкального творчества — за очевидностью. Однако Цветаева родство между истинной поэзией и ангельской музыкой в очерке «Пленный дух» настойчиво и даже навязчиво акцентирует, прибегая, в частности, к авторитету Андрея Белого, высоко оценившего ее сборник «Разлука» (1922)[1116]. В мемуарах она целиком перепечатывает адресованное ей восторженное письмо Белого от 16 мая 1922 года:

Глубокоуважаемая Марина Ивановна

Позвольте мне высказать глубокое восхищение перед совершенно крылатой мелодией Вашей книги «Разлука».

Я весь вечер читаю — почти вслух; и — почти распеваю. Давно я не имел такого эстетического наслаждения.

А в отношении к мелодике стиха, столь нужной после расхлябанности Москвичей и мертвенности Акмеистов, — Ваша книга первая (это — безусловно).

Пишу — и спрашиваю себя, не переоцениваю ли я свое впечатление? Не приснилась ли мне Мелодия?

И — нет, нет; я с большой скукой развертываю все новые книги стихов. Со скукой развернул и сегодня «Разлуку». И вот — весь вечер под властью чар ее. Простите за неподдельное выражение моего восхищения и примите уверения в совершенном уважении и преданности[1117].

Потом конспективно передает свой ответ ему:

Я сразу ответила — про мелодию. Помню образ реки, несущей на хребте — всё. Именно на хребте, мощном и гибком хребте реки: рыбы, русалки. Реку, данную в образе пловца, расталкивающего плечами берега, плечами пролагающего себе русло, движением создающего течение. Мелодию — в образе этой реки[1118].

Затем отсылает к лестной для нее берлинской рецензии Белого «Поэтесса-певица»[1119] (тоже на «Разлуку»):

<…> если Блок есть ритмист, если пластик по существу Гумилев, если звучник есть Хлебников, то Марина Цветаева — композиторша и певица. Да, да, — где пластична мелодия, там обычная пластика — только помеха; мелодии же Марины Цветаевой неотвязны, настойчивы, властно сметают метафору, гармоническую инструментовку. Мелодию предпочитаю я живописи и инструменту; и потому-то хотелось бы слушать пение Марины Цветаевой лично <…>[1120].

И в дополнение к этому еще и подробно останавливается на «устной хвале» Белого:

— Значит, Вы — чудо? Настоящее чудо поэта? И это дается — мне? За что? Вы знаете, что Ваша книга изумительна, что у меня от нее физическое сердцебиение. Вы знаете, что это не книга, а песня: голос, самый чистый из всех, которые я когда-либо слышал. <…> Ведь — никакого искусства, и рифмы в конце концов бедные… <…> Но разве дело в этом? <…> А Вы, Вы — птица! Вы поете! Вы во мне каждой строкой поете <…>[1121].

В финале очерка Цветаева приводит посвященное ей стихотворение Белого из сборника «После Разлуки» (подзаголовок: «Берлинский песенник»!), в котором, опять-таки, ее стихи названы «малиновыми мелодиями»…

Весь этот ряд должен, как кажется, сделать несомненным столь важное для Цветаевой тождество между мелодией, исполняемой «уэльсовским ангелом», и истинным стихом, в частности ее стихом в оценке Белого. Сама она в долгу тоже не осталась и описала чтение Белым его стихов как музицирование («Пробегает листки, как клавиши»[1122]), причем музицирование ангельское: «В его руке листки, как стайка белых, готовых сорваться, крыльев»[1123]).

Примечательно, что враждебный, полный несчастий и боли земной мир равно губительно влияет и на дар Андрея Белого, и на дар «уэльсовского ангела». По мере того как «железо нашего человеческого мира» входит в его душу, блекнет «радостное видение Ангельской Страны»[1124]; разочарованный Ангел перестает играть. Вновь «странные и прекрасные» звуки его музыки на мгновение («как открывание и закрывание двери»[1125]) зазвучали тогда, когда Ангел вместе с девушкой в языках пламени вознесся в небеса.

Белый, отравленный, как и Ангел, этим миром, также перестает писать стихи и неоднократно жалуется на это Цветаевой:

Изолгались стихи. Стихи изолгались или поэты? Когда стали их писать без нужды, они сказали нет. Когда стали их писать, составлять, они уклонились.

Я никогда не читаю стихов. И никогда их уже не пишу. Раз в три года — разве это поэт?[1126]

Впрочем, общение с Цветаевой, знакомство с ее творчеством возрождает и его поэтический дар:

Я могу — годами не писать стихов. Значит, не поэт. А тут, после вашей Разлуки — хлынуло. Остановить не могу[1127].

Переклички между повестью «Чудесное посещение» и очерком Цветаевой можно было бы выявлять и дальше. Однако уже названных, как кажется, достаточно для вывода о том, что «бедный уэльсовский ангел, который в земном бытовом окружении был просто непристоен», стал для Цветаевой той призмой, сквозь которую она сама увидела Белого и сквозь которую призвала посмотреть на Белого читателей. Для обоих жизнь в земном мире становится пленом, и для обоих этот плен — временный, так как обоим органично существование в небесных высях, куда в конечном счете они и возвращаются.

Не исключено, что с «бедным уэльсовским ангелом» косвенно связан и образ, вынесенный Цветаевой в заглавие мемуаров о Белом. Ангел Уэллса — это тоже «пленный дух». Пастор, подстреливший его и тем самым приковавший к земле, назван в повести «the successful captor of the Strange Bird» (в переводе Ликиардопуло: «„счастливец“, захвативший Странную Птицу»[1128]; в переводе Н. Вольпин: «счастливый пленитель Странной Птицы»[1129]).

Свое земное существование и вынужденное очеловечивание Ангел воспринимает как тюремное заключение:

Казалось, на него ползли и вокруг него стягивались тюремные стены этой узкой, злобной жизни, верно и упорно, чтобы скорее его окончательно раздавить. <…> Он чувствовал, как он становится калекой <…>[1130].

И наконец, что особенно важно: как пленение описано его падение из Страны Снов, его самое первое, еще до рокового ранения, явление в земном мире:

Показалась птица на зените, невероятно далеко, крошечной светлой точечкой над розоватой мглой, и чудилось, что мечется и бьется она, как билась бы запертая в комнату ласточка[1131] о стекла окна[1132].

VII. Андрей Белый в Советской России

1. «КАМЕННОЮ БОЛЕЗНЬЮ БОЛЕЮ… НЕ СТЫДНО МНЕ»

КАМНИ И «КАМУШКИ» В ТВОРЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ ПИСАТЕЛЯ

О камне в творчестве Андрея Белого неоднократно писали и говорили — в основном, о камне в символическом смысле[1133]. Однако тема отнюдь не исчерпана. Можно анализировать камень у Белого в геологическом и минералогическом аспектах. Является он непременным компонентом и религиозно-мистических построений писателя, порой прилагающего к своей биографии и к историческому процессу в целом библейские модели и символы (например, «камни — хлебы»). Однако важно, что высокие и «вечные» образы сосуществуют в мире Белого с интересом к простым камешкам. А точнее — к «камушкам», потому что Белый именно так, ласково и по-простонародному их называл. Вместо эпиграфа приведем стихотворение Николая Глазкова, рассказывающего о том увлечении писателя, которое нас и интересует:

Писатель Андрей Белый

На Черном море бывал,

И очень правильно делал,

Что камешки собирал.

Так, например, Гамлет,

А до него Эдип,

Не собирали камни,

И кто-то из них погиб![1134]

Речь в стихотворении идет о том, что Белый во время отдыха в Крыму, в Коктебеле (он там был в 1924 и в 1933 годах) занимался выискиванием на пляже интересных «камушков», поражая окружающих своим, на первый взгляд, странным для немолодого маститого писателя занятием. Примечательно, что Глазков не был с Белым знаком и в Коктебеле с ним не пересекался ни в 1924‐м, ни в 1933‐м. Более того — стихотворение датировано 1941 годом, а это означает, что информация об увлечении Белого «камушками» дошла до Глазкова в виде устного предания, коктебельского мифа.

Интерес к теме обусловлен еще и тем, что в собрании Мемориальной квартиры Андрея Белого (ГМП) сохранились материальные свидетельства этого занятия — остатки «каменных коллекций» писателя (см. илл. на вкладке).

Подлинность этих артефактов несомненна. Они «происходят» из собрания вдовы писателя Клавдии Николаевны Бугаевой и ее подруги и наследницы Елены Васильевны Невейновой. В музей камешки (коктебельские и кавказские) поступили от племянницы Е. В. Невейновой Татьяны Владимировны Нориной. Они были разложены по коробочкам, также принадлежавшим Белому[1135].

* * *

«Каменная болезнь» овладела Белым в 1924 году, когда он впервые приехал в Коктебель в гости к М. А. Волошину.

Коктебельский пляж в то время изобиловал полудрагоценными камнями (халцедонами, агатами, яшмами, сердоликами и др.). И собирание камешков было поветрием массовым и к тому же заразным. Оно поощрялось Волошиным.

Макс, посмеиваясь, нам говорил: «Ну вот, как я рад! Как хорошо, что вы приехали! Отдыхайте. Отдыхайте. Сейчас вы заболеете „сонной“ болезнью, а потом „каменной“, но это ничего, это пройдет». Он знал, что приезжающие первые дни без просыпу спали, а потом, лежа на пляже, увлекались собиранием красивых коктебельских камешков[1136], —

вспоминала художница А. П. Остроумова-Лебедева.

Ей вторил П. Н. Зайцев:

Стояли жаркие дни. Все с утра высыпали на пляж, к морю, купались, часами на пляже отдаваясь жаркому южному солнцу и лени. Заболевшие специальной болезнью Коктебеля, «каменной болезнью», страстно охотились за камешками-самоцветами, ими «богат и славен» Коктебель с незапамятных времен. «Больные» часами и днями ползали на животах по пляжу в поисках редчайших камешков: хризолитов, хризопразов, хризобериллов, александритов, бериллов и альмандинов[1137].

С увлечением описывала богатство коктебельского пляжа и азарт «каменщиков» Н. А. Северцева, жена А. С. Габричевского:

<…> все собирали камни: фернампиксы: халцедоны большие и маленькие в больших рубашках, маленькие халцедоны — слезки, халцедоны с травкой внутри — моховики; сердолики розовые, гладкие и с рисунком; агаты — дымчатые, полосатые; яшмы — зеленые, красные — сургучные; охры, названные за загорелость полинезийцами, окаменелости, камни с дыркой — куриные боги. <…> «Каменщики» в лицо знали не только свои, но и чужие камни, и если кто-то привозил находку через несколько лет и подкладывал в коробку, как свеженайденную, не обходилось без насмешек[1138].

Яркую картину этого повального увлечения нарисовал и Белый в письме Иванову-Разумнику, написанном через несколько месяцев после возвращения в Москву — 8 декабря 1924 года:

Приезжающие в Коктебель заболевают каменною болезнью: целыми днями они лежат на животе на коктебельском пляже и собирают удивительнейшие камушки: кроме прекраснейших халцедонов, агатов, сердоликов, яшм и пр<очих> камней, просто элементарные камни, омытые морем, являют собою чудесный орнамент <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 304).

Белый был среди тех, кто этой «специальной болезнью Коктебеля» заболел, причем очень серьезно. «Вставал он рано, шел на пляж, купался в стороне от всех, потом много часов бродил по берегу, собирая камешки», — вспоминал Николай Чуковский[1139]. Сам Белый в письме Иванову-Разумнику от 17 июля 1924 года сообщал из Коктебеля:

Сперва я хотел здесь пробыть с месяц, но, попав в эту природу, понял, что это «мои места»; и решил остаться на все лето; несколько недель ползал на животе, ошарашивая коктебельский пляж и собирая коллекцию камушков, которые здесь порой изумительны (Белый — Иванов-Разумник. С. 296).

И действительно, «ошарашить» современников ему удалось. Многие из отдыхавших в 1924‐м в Коктебеле написали об этом увлечении Белого в мемуарах. Но примечательно, что написали об этом, причем украсив рассказ рядом колоритных деталей, и те, кто тем летом в Крыму не был. К последним относился и упомянутый выше Николай Глазков, и, например, Михаил Чехов, как раз в 1924 году сблизившийся с Белым. Так, Михаил Чехов утверждал, что Белый «мешками возил разноцветные камушки с берега моря из Крыма в Москву, приводя своих близких в отчаяние», и что, «между прочим, камушки он собирал, появляясь на пляже в одном лишь носке — другая нога была голая)»[1140].

Кстати, «тайна одного носка», возможно, раскрывается признаниями Белого Иванову-Разумнику. «5 недель провел, лежа животом, на пляже; загорел, как „арап“, и в довершение всего всадил себе занозу в пятку; теперь лежу с огромным нарывом и корчусь от боли, — сообщал он 17 июля 1924 года — <…> все было бы гармонично: вот только нога подвела (завтра будут ее резать) <…>» (Белый — Иванов-Разумник. С. 295–296).

Бытовая травма (думается, из‐за нарыва и операции пришлось надеть на одну ногу носок) не охладила пыл Белого. Он не только отдался новому увлечению со страстью, но и превзошел на этом поприще остальных. Как свидетельствовал Николай Чуковский:

Собирать камешки в Коктебеле — обычай, сохранившийся и по сей день. В те времена — а вернее, и еще раньше — были придуманы для них названия, известные только коктебельцам и до сих пор употребляемые только там: «фернампикс», «полинезиец», «лягушка». У многих из гостей Макса были в то лето замечательные коллекции камешков, но Белый в несколько дней обогнал всех коллекционеров. Недели через две после приезда он устроил выставку своих камешков на деревянных перилах своей терраски, и, помню, коллекция эта поразила всех любителей красотой, подбором, количеством[1141].

Такие показы — и для узкого круга друзей, и для широкой аудитории — Белый устраивал в Коктебеле регулярно и подходил к ним очень ответственно. П. Н. Зайцев вспоминал:

<…> собирал камни Борис Николаевич не как курортник, от скуки, а с увлечением, как художник с весьма изощренным зрением. Он обращал большое внимание на колорит, оттенки, форму. У себя в комнате он создавал, как мозаичист, интереснейшие импровизации из собранных камешков.

— Полюбуйтесь! Вот это — Ассирия, это — Египет… А вот здесь итальянские школы: Тициан, Веронезе, Рафаэль… А это, смотрите: Мантенья!

И созерцающие эти коллекции-композиции бывали восхищены.

Белый словно повторял вслед за Тютчевым:

Не то, что мните вы, природа!

Не слепок, не бездушный лик…[1142]

Своей будущей жене Клавдии Николаевне Белый демонстрировал новинки коллекции каждый день:

Он увлекал на террасу, где на перилах расставлял коробочки с камешками, устраивал ежедневные «смотры» своих многосоставных «градаций». — Видишь, видишь! Гляди <…>[1143].

На генеральной же выставке камней в 1924 году Белый имел несомненный успех и обрел общественное признание: «<…> получил приз за большую плоскую „лягушку“ с большими белыми точками, окруженными ярко-желтой полоской»[1144]. Наталья Северцева зафиксировала в мемуарах множество экзотических и характерологических подробностей, связанных с подготовкой к выставке:

На нижнем балконе, где обедали, были еще прибавлены столы, на них разделены места с надписью владельца камней. Выставляли лучшие из каждого вида. <…> Андрей Белый был крайне взволнован: «Я тут не помещусь! Мне мало места. Наташа, я Вам доверяю принести мои камни, их очень много, несколько десятков папиросных коробок!» Я с верхней палубы вниз носила коробки с камнями, держа руки около живота. Андрей Белый ставил одну на другую, пока не дошел до подбородка. «Так, теперь несите и не трясите». Он шел за мной. «Осторожнее, не споткнитесь». Я, как осел, останавливалась около стола, и Борис Николаевич по одной коробке снимал сверху вниз и расставлял на столе.

Он подписывал каждую коробочку. Названия: «Заря», «Закат Европы», «Думы» и т. д. Камни, один, допустим, плоский, охра, лежал внизу и его слегка прикрывал с одной стороны зеленый, а с другой — белый. Кто-то тронул пальцем и подвинул. «Боже мой! — <Борис Николаевич> схватился за голову. — Вы всю картину испортили»[1145].

Сам Белый относился к своей коллекции не как к летней забаве, а очень серьезно, без юмора. Он ощущал себя художником, выставляющим свое творение на людской суд.

<…> к осени у меня было до 120 коробок с разного рода орнаментом из камней; и я для коктебельцев периодически устраивал выставки, располагая коробки по градациям орнаментальных линий и колоритов, моделируя свои мысли об истории и эволюции культур; от Атлантиды до… культуры будущего, —

рассказывал он Иванову-Разумнику с гордостью 8 декабря 1924 года (Белый — Иванов-Разумник. С. 304).

Как истинный творец, Белый тщательно фиксировал и запоминал отзывы публики и авторитетных критиков о своем собрании камешков. Так, очень льстила ему похвала жившего в Крыму знаменитого художника К. Ф. Богаевского. В позднем, опубликованном в 1930 году эссе «Как мы пишем» он горделиво припоминал, что коллекцию его «камушков <…> одобрил художник Богаевский»[1146]. Белый также откровенно хвастался высокой оценкой своего собрания со стороны научного сообщества: «<…> ученые с Карадагской биологической станции просили меня пожертвовать мою коллекцию для биологической станции, как образец петрографического анализа коктебельского пляжа» (Белый — Иванов-Разумник. С. 304). Эту просьбу он демонстративно «не исполнил <…> (часть выбросил, часть — привез в Москву)» (Там же), ценя прежде всего художественный, а не научный потенциал своей коллекции.

С Волошиным, лучше всех знавшим толк в коктебельских камешках, Белый находился в состоянии полемики. Коллекция Волошина у Белого, — как вспоминала Клавдия Николаевна, — не вызвала большого восторга. Но и Волошин поначалу отнесся к коллекции Белого негативно:

Каждому приезжавшему в Коктебель М. А. Волошин показывал свои коллекции камешков, набранные за много лет не только им, но еще его матерью. Приглядевшись к коллекциям, Б. Н. их не слишком одобрил. Вскоре же с моря наносил себе «первые пробы» по своему вкусу. Призвал Макса, ему показать. Макс рассмеялся:

— Ну, Боря, совсем не то у тебя. Никуда не годится… Одни сплошные собаки! Ни одного фермампикса.

«Собаки» и «фермампиксы» были особые коктебельские термины. Первые означали простые, неинтересные камни. Вторые — прозрачные, всевозможных цветов и рисунков, иногда даже драгоценных пород: яшмы, сердолики, хризолиты, хризопрасы и пр.

Б. Н. был возмущен:

— Как: собаки! Так я ж покажу, что такое собаки… <…> все целятся на красоту, на фермампиксы. По мне — хоть бы не было их. Зато из последних собак я сделал то, что все ахают… Сами не видели!.. Я же знаю, что делаю[1147].

Потому для Белого было особенно радостно то, что Волошин, сначала обидно высмеявший вкусы Белого («Макс Волошин смеялся: „Ты дрянь собираешь“!»[1148]), вскоре радикально изменил мнение о его коллекции («Макс объявил, что я сделал революцию в методе собирания камней» — Белый — Иванов-Разумник. С. 304) и даже сам «потом Богаевского <…> приводил»[1149].

* * *

Вообще у многих коктебельцев были свои отношения с камешками и свои принципы коллекционирования. Волошин, видимо, собирал крупные, действительно красивые и редкие образцы ценных пород.

Осип Мандельштам, напротив, редкие образцы ценных пород демонстративно отвергал, предпочитая им камни-«дикари». Как вспоминала Надежда Яковлевна Мандельштам о лете 1933-го:

В Коктебеле все собирали приморские камушки. Больше всего ценились сердолики. За обедом показывали друг другу находки, и я собирала то, что все. Мандельштам был молчаливый, ходил по берегу со мной и упорно подбирал какие-то особые камни, совсем не драгоценный сердолик и прочие сокровища коктебельского берега. «Брось, — говорила я. — Зачем тебе такой?» Он не обращал на меня внимания…[1150]

Но первоначально непонятная окружающим любовь Мандельштама к неприглядным камням откликнулась в его «Разговоре о Данте»:

Когда дошло до слов о том, как он советовался с коктебельскими камушками, чтобы понять структуру «Комедии», Мандельштам упрекнул меня: «А ты говорила, выбрось… Теперь поняла, зачем они мне?»[1151]

А также — в воронежских стихах:

Летом 35 года я привезла в Воронеж горсточку коктебельских камушков моего набора, а среди них несколько дикарей, поднятых Мандельштамом. Они сразу воскресили в памяти Крым, и в непрерывающейся тоске по морю впервые вырвалась крымская тема с явно коктебельскими чертами. <…> Мандельштам <…>, потрогав пальцами крымские камни, написал стихи, в которых впервые простился с любимым побережьем: «В опале предо мной лежат Чужого лета земляники — Двуискренние сердолики И муравьиный брат — агат…» В этих стихах отголоски старого спора, стоит ли поднимать простой камень: «…Но мне милей простой солдат Морской пучины, серый, дикий, Которому никто не рад…»[1152]

Валерий Брюсов вообще «не болел этой „каменной болезнью“ Коктебеля»[1153].

А вот Леонид Леонов, согласно воспоминаниям Натальи Северцевой, постарался — к ужасу фанатов коктебельских камешков — процесс собирания коммерциализировать:

Леонид Леонов, тогда Ленька Леонов, не был яростным собирателем камней. Он собирал мальчишек и с ними вел торговлю: 1 рубль за чайный стакан маленьких халцедонов и 1 рубль за большой сердолик или фернампикс. Леонов накупил камней, но так как не понимал точно, что хорошо, а что ерунда, то попросил ему отобрать и выставил. Но тут все каменщики запротестовали. Как он ни скандалил, особенно его жена, жюри не разрешило[1154].

У Белого же работа над экспонатом коллекции включала ряд стадий. Сначала камешки собирались в специальный «синий мешочек», который «был сшит в Коктебеле из особенно прочной материи, которая могла бы выдерживать „трение тяжестей“. Этот мешочек сопутствовал затем Б. Н. во всех поездках, вплоть до последней <…>»[1155]. Однако выискивание камешков на пляже было лишь первым и самым простым этапом работы. Далее начиналось творчество. Камешки проходили тщательный отбор и систематизировались. Потом раскладывались, как мозаика:

Верхний слой в них составлялся из «уникумов», нижние же слои — из «фоновых» камешков. Уникумы — это был целый разряд камешков, особо выделенных и отмеченных Б. Н. за те или иные «индивидуальные» качества. Свои «уникумы» он знал наперечет и высоко их ценил. «Фоновые» — это были камешки, сами по себе ничем не замечательные, но дававшие в общем необходимую гамму оттенков.

Эти тщательно продуманные и «выношенные отстои» укладывались чаще всего в продолговатых синих коробках от папирос «Таис»: «Очень удобный формат», — как находил Б. Н.[1156]

Одна из таких папиросных коробок «Таис» представлена в фонде Мемориальной квартиры Андрея Белого. Но относится она к более позднему времени — к концу 1920‐х, к периоду отдыха на Кавказе. Крымские же камешки дошли до нас в привезенных из Крыма деревянных коробочках.

* * *

Впрочем, целиком и полностью отдаться собиранию камешков Белому мешало одно нервировавшее обстоятельство. Он приехал в Коктебель не столько для отдыха, сколько для работы над романом «Москва», который надо было скоро сдавать.

<…> думал писать эту повесть в Коктебеле, — плакался он Иванову-Разумнику в письме от 17 июля 1924 года, — но, попав туда, — до такой степени соблазнился морем, скалами, краббами, камушками и прочими прелестями природы, что 5 недель провел, лежа животом, на пляже <…>. «Ив. Ив. Коробкин» все ждет своей очереди. Он должен быть начат, ибо живу на аванс за него (Белый — Иванов-Разумник. С. 295).

«Заняты целый день… бездельем. Б. Н. поглощен коллекционированием камней и не написал еще ни строчки», — горестно сетовала Клавдия Николаевна П. Н. Зайцеву 4 июля 1924 года[1157]. В мемуарах она подробно рассказывала про терзания Белого, про разворачивающуюся в его душе мучительную борьбу страсти и долга:

Все же первое время Б. Н. пытался еще как-то бороться с охватившей его «каменной» коктебельской болезнью и вспоминал о романе. Несколько раз собирался «взять себя в руки» и засадить за работу.

— Через две недели начну, — отвечал нетерпеливо на чей-нибудь случайный вопрос.

А через две недели опять повторял то же самое, то с шутливой небрежностью, а то с раздражением. Я видела, что сам он собой недоволен: отступать от того, что задумано, он не любил; в Москве же решил, что летом будет работать. И вот — эти «камешки»!

Наконец, как-то за утренним чаем, в июле уже, он заявил мне с запальчивым видом:

— Решил окончательно, что писать в Коктебеле не стану, — и поглядывал на меня неприязненно — будто я только и делала, что приставала: пиши да пиши. Я давно уже видела, что в глубине души сам он к себе «приставал» все это время и что теперь перед собою оправдывается. Так бывало не раз![1158]

Переживал из‐за нарушенных писательских планов Белого и его верный друг П. Н. Зайцев, прибывший в Коктебель, когда болезнь была уже в разгаре:

Я узнал, что Борис Николаевич здоров, но вопреки своим планам засесть за роман «Москва» занялся собиранием самоцветных камешков, которыми так прославлен коктебельский пляж. В дальнейшем оказалось, что заболел «каменной болезнью» он всерьез и прособирал камешки до самого отъезда в Москву. Когда я с ним увиделся, он с увлечением показывал свои коллекции сердоликов и халцедонов[1159].

Он искренне переживал, что увлечение его кумира порой вызывает непонимание и смех, и всегда был готов встать на защиту Белого — например, от нападок С. А. Есенина:

Потом Сергей Есенин, встречаясь с Борисом Николаевичем у Пильняка, подшучивал над ним:

— Говорят, вы летом на пляже камешки собирали, вместо того чтобы роман писать, — говорил он, озорно подмигивая.

Есенину это увлечение казалось смешным. Тонкий поэт не понял, что собирание камешков было целительным отдыхом для Бориса Николаевича. А в отдыхе он сильно нуждался после всех передряг Берлина и Москвы[1160].

Однако «каменная болезнь», в конечном счете, стала не помехой роману, а его основой. Писатель претворил увлечение в творческий метод.

— Как еще нужно писать! Я же пишу! Мои коллекции — это и есть мой роман. Собираю себе драгоценнейший материал. Орнамент оттенков, интерференция красок: это же перспективы, и — богатейшие. Весь слог мой изменится. Не могу оборвать этих опытов. Это опыты с словом. Учусь лепке словесных ходов…[1161] —

оправдывался он перед своей спутницей.

Позднее Белый дал уже вполне серьезное обоснование новому методу, а собирание камушков представил как новаторскую творческую лабораторию. Он рассказал об этом друзьям. Например, Иванову-Разумнику (в письме от 24–29 сентября 1926 года):

<…> 3 месяца жизни с камушками отложились в методе подхода к слову в «Москве»; то, что я проделывал с камушками, я потом стал проделывать со словом; из 126 «коробочек» с камнями (каждую я организовал по оттенку) сложился проф<ессор> «Коробкин» <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 369).

Или — в устной беседе — П. Н. Зайцеву:

Эти коллекции <камешков>, привезенные в Москву, впоследствии послужили Андрею Белому в его работе над романом. Он говорил, что, глядя на них, постигал колорит и оттенки своей словесной живописи.

— Коктебельские камешки дали мне цвета первого тома «Москвы», — убежденно сказал он мне однажды[1162].

Но в эссе «Как мы пишем» и в книге путевых очерков «Ветер с Кавказа» он уже представил свой особый творческий метод на суд широкой общественности:

<…> летом 1924 года, живя в Коктебеле, я не знал, что буду через два месяца писать роман «Москва», думая, что буду писать некий роман под заглавием «Слом». Что я знал точно? Тональность и некую музыкальную мелодию, поднимавшиеся, как туман, над каким-то собранным и систематизированным материалом; мне, говоря попросту, пелось: я ходил заряженный художественно; моему настроению соответствовал отбор коктебельских камушков, которые я складывал в орнамент оттенков; звук темы искал связаться с краской и со звуком слов; приходили отдельные фразы, которые я записывал; эти фразы легли образчиками приема, которым построен текст, а коллекции камушков оказались макетиками красочной инсценировки «Москвы». <…> Фон фабулы стоял готовым; надо было из фона, так сказать, выветвить фабулу; и она вынырнула неожиданно, ибо камушки, как мозаика, сложили мне <…> профессора Коробкина <…>[1163].

Или:

Но «Москва», первый том, в стилистическом, найденном мной в Коктебеле приеме, — продукт собирания камушков; сперва раскладывал их; <…> мозаичистом стал; осенью сел за «Москву», и — увидел: мозаика стала — приемом; я стал подбирать слово к слову, так точно, как камушки я подбирал в Коктебеле <…>[1164].

Творческий метод, открытый в 1924 году в Коктебеле, активно применялся Белым впоследствии. В Кучино он увлекся собиранием листиков, а в 1927‐м, когда отдыхал на Кавказе, в Цихис-Дзири, вновь был сражен «каменной» болезнью. Ее симптоматика, любовно отслеженная в дневниках К. Н. Бугаевой, оказалась выражена еще более остро, чем ранее.

Вот записи первых дней пребывания у моря:

Нашли и здесь камешки <…>[1165];

С увлечением отдались поискам камешков <…>[1166];

Дорвались до камешков <…>[1167];

Б. Н. перебирал камешки, любовался орнаментом, складывал все новые и новые узоры. «Это — вместо стихов. Загрунтовка для прозы. Орнаменты камешков перейдут в орнаменты слов. Из головы не придумаешь так, как подскажет природа»[1168].

Вот уже середина отдыха:

Б. Н. занял весь стол кучками камешков. Решил собрать генеральный смотр своим «градациям» <…>[1169];

Принес показать мне новую коробочку, сложенного из последнего набора <…>[1170];

«Перебрали все камешки. Сложили „Экстракт“ из чуть ли не „уникумов“ в одну большую коробку. Остальные груды — выкидывали. Б. Н. все торговался: „Жалко выбрасывать <…>.“»[1171]

А вот — перед отъездом в Тифлис:

Сделали еще раз смотр камням. Фунтов 15 все же с нами поедет. Чтобы избавиться от лишней тяжести, решили отправить по почте <…>. Забота теперь: достать ящик и разложить все по коробочкам, чтобы не перепутать «градаций» <…>[1172].

Кавказские камешки сильно отличались от коктебельских. Вместо сердоликов и хризолитов в коллекцию поступала тяжелая мрачноватая галька, орнамент которой, однако, по признанию Белого, «открыл перспективу серьезных исканий»[1173]. «Батумские камушки — станут мне томом вторым»[1174], — объявил Белый, имея в виду роман «Маски». К. Н. Бугаева также вспоминала, что

<…> свои красочные «макеты» (для «Масок») Б. Н. выбирал не из коктебельских («слишком отшлифованы и зализаны, хотя в своем роде и замечательны…»), а именно из цихис-дзирских коллекций. Последние он предпочитал за «изощренное» благородство «утонченных» матовых колоритов. Рядом с «серебристой воздушной пастелью» цихис-дзирских «градаций» коктебельские «образцы» казались тяжелой олеографией со слишком большим количеством масла. Разумею при этом не «фермампиксы» и не «прозрачные». Но они совсем не подходили для целей Б. Н. Он не отрицал красоты коктебельских камешков, но, в среднем, относил их к тому, что называл в искусстве он «reizend» — прелестное, милое. А цихис-дзирские воспринимал в стиле «hoch» или «erhaben» — возвышенно-строгое[1175].

Она указала, что с кавказских камешков «он „списывал“: то есть переносил, облекая в слова, взятые с <…> камешков краски на одежду, особенно на женские платья, и на обстановку: ковры, драпировки, обои, мебель, посуду»[1176]. И — более того — выявила, какие из романных описаний непосредственно восходят к собранным Белым наборам камней и отдельным «уникумам». Это и «севрский фарфор, леопардовых колеров, — с пепельно-серыми бледнями, с золотоватыми блеснями», и платье: «зыбь… шелка зеленого… серое кружево», и «чайная чашечка: „пепельно-серые, красные пятна“», и многое другое[1177]. «Но особенно дорог был Б. Н., — подчеркивала она, — „уникум“ с цихис-дзирского пляжа, — камешек, по которому Белый писал халат Коробкина в „Масках“»:

<…> фон — голубо-серый, с оранжево-карею, с кубовою игрой пятен, где разбросалося по голубому, пожухлому полю столпление пятен — оранжевых, кубовых, вишневых и терракотовых; пятна, схватясь, уходили в налет бело-серый <…>[1178].

Она вспоминала, что Белый «с того самого „счастливого дня“, как „выудил его со дна моря“, дрожал над ним, любовался переливами красок и хранил „пуще зеницы ока“. При отправке посылкой в Москву коллекций камней из Батума этот „уникум“, в числе немногих других, был отложен отдельно и проехал с нами весь путь до Кучина в наших ручных чемоданах, не сдававшихся в багаж. Сопровождал нас в Тифлис, потом по Военно-Грузинской дороге и по Волге. Б. Н. еще точно не знал, для чего ему понадобится этот „камнюшка“. Но знал твердо одно: он таит в себе „нечто значительное“»[1179].

* * *

Собранные в Коктебеле и на Кавказе камни Белый бережно хранил. «Все они — вот! Перед глазами. Будто вчера только видела их. Сколько над ними сидели, вели разговоры, сколько раз перекладывали. Как любовались и „холили“. С какой любовью хранили их и берегли», — вспоминала К. Н. Бугаева[1180]. В Кучине писатель по-прежнему с гордостью демонстрировал гостям свои каменные композиции, внимательно наблюдая за тем, как люди на них реагировали, и проверяя их эстетическую восприимчивость:

При показывании коллекций существовал негласно ряд строгих правил, и прежде всего, не позволялось «давать волю рукам», то есть перебирать и трогать камешки пальцами. «Варварство! Ведь не колупаем же мы красок в картине…» — мотивировал свое требование Б. Н. Но бывали нередкие случаи, когда не подозревающий об этих строгих правилах гость, чаще всего человек, не слишком близкий Б. Н., вел себя «недостойно» и смело «выгребал» из коробки приглянувшийся ему камешек, отчего все остальные тотчас же рассыпались, сдвигались с мест и «композиция нарушалась».

Интересно было при этом наблюдать лицо Б. Н. На нем проходила вся гамма чувств — от неподдельного ужаса до грозного негодования. Едва сдерживая себя, он потихоньку отодвигал «Таис» подальше от предприимчивых пальцев любителя; незаметно, будто рассеянно, закрывал крышку коробки и обыкновенно на этом прекращал свой показ, ссылаясь на то, что «утомил» и что «дальше уже неинтересно»[1181].

В 1931 году, собираясь покинуть Кучино и переселиться в Детское Село, Белый попросил Зайцева тайно от хозяйки забрать из его комнаты сначала лишь самое необходимое и дорогое.

Итак: пока Елиз<авете> Троф<имовне> не говорите, что бросаем Кучино; но, бывая в Кучине с Лелей, постепенно было бы хорошо вывезти из Кучина некоторые из тех книг, которые на полке, где лежит Пушкин, керосинку (под предлогом чинки, — мы-де просим: говорю о печке, стоящей в комнате), машинку ремингтонную, которая ведь Вам нужна для работы, камушки (Леля их просила); захватите, что можете, не возбуждая подозрений Ел<изаветы> Тр<офимовны>[1182], —

писал он 22 апреля 1931 года.

Этот переезд фактически уничтожил уникальную коллекцию камешков. «И все они <…> потеряны, — сокрушалась К. Н. Бугаева. — При ликвидации Кучина весною 1931 года одна знакомая отвезла их к себе на квартиру, в Москву. А там, в ее отсутствие… недоглядели… И дети, играя, рассыпали все»[1183].

Весна 1931 года оказалась роковой и для Белого, и для Клавдии Николаевны, и для их друзей, арестованных и сосланных по делу о «контрреволюционной организации московских антропософов»[1184]. Упомянутая в письме Белого Зайцеву Леля и «знакомая», увезшая камешки «к себе на квартиру, в Москву», — одно и то же лицо. Это та самая Елена Васильевна Невейнова, которая после смерти К. Н. Бугаевой унаследовала ее имущество и архив. То, что за камешками в «ее отсутствие… недоглядели» и их рассыпали, объясняется более чем уважительными причинами. Весной 1931‐го Е. В. Невейнова в числе других антропософов была арестована… Так что в течение трех лет следить за сохранностью камешков у нее не было никакой возможности. Однако, как видим, отнюдь не все камешки из коллекции Белого оказались, как писала К. Н. Бугаева, вводя читателей своих мемуаров в заблуждение, «потеряны». Хоть небольшая часть коллекции, но сохранилась, и К. Н. Бугаева, конечно, об этом знала. Об этом свидетельствует ее автограф на коробке папирос «Таис»: «Крышка от коробки с камешками — один из наборов, кот<орый> Б<орис> Н<иколаевич> назвал „Имеретия“. Надпись сделана им». Уцелевшую часть некогда обширного собрания можно сравнить с рассыпанной мандалой, имеющей историческое и эстетическое значение, но потерявшей магическую силу.

Конечно, сейчас уже невозможно найти прямую корреляцию между конкретным образом романа и каким-нибудь из сохранившихся камушков. «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда…» — писала Анна Ахматова. В данном случае в роли сора — камушки, ставшие источником вдохновения и художественного творчества[1185].

2. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И П. П. ПЕРЦОВ В ФИЛОСОФСКОМ ДИАЛОГЕ 1920‐Х

«ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ САМОСОЗНАЮЩЕЙ ДУШИ» VS «ПНЕВМАТОЛОГИЯ»[1186]

Петр Петрович Перцов (1868–1947) вошел в историю русской культуры как редактор и издатель, критик, искусствовед и мемуарист[1187], а еще — как автор «Диадологии»[1188], масштабного культурологического и философского сочинения, до сих пор в полном объеме неопубликованного. Андрей Белый познакомился с Перцовым в феврале 1902-го[1189]. Их последующие петербургские встречи и беседы (как правило, не с глазу на глаз, а в компании с Мережковскими, В. А. Тернавцевым, В. Ф. Эрном, В. П. Свенцицким и др.) отражены в мемуарах и автобиографических сводах Белого[1190]. А визит Перцова в арбатскую квартиру Бугаевых в апреле 1903-го[1191] подробно описан и Белым[1192], и Перцовым[1193].

Однако контакты Белого и Перцова сводились в то время преимущественно к отношениям «автор — редактор». Ведь Перцов издавал символистский журнал «Новый путь» (1903–1904), в котором юный Белый, еще только вступавший на литературное поприще, опубликовал принципиальные статьи[1194].

С середины 1900‐х имя Перцова полностью исчезает из эпистолярия Белого, а краткие воспоминания Перцова о Белом и вообще заканчиваются на 1903 годе[1195].

После Октябрьского переворота 1917 года Перцов безнадежно потерял те редакторские позиции, которые могли бы интересовать Белого, да и символистский круг общения, ранее связывавший их, практически исчез. Может сложиться впечатление, что жизнь окончательно развела бывшего редактора и бывшего автора. Однако, забегая вперед, отметим, что впечатление это не вполне верное и что именно контакты Белого и Перцова в 1920‐е были наиболее интересны и носили характер философского диалога. Уточним: андерграундного философского диалога, потому что как философы они оба решительно не вписывались в рамки новой советской идеологии и были не нужны ни государству, ни обществу.

В качестве мыслителя, идеолога и методолога Белый заявил о себе еще в статьях, вошедших в сборник «Символизм» (1910), и позже — в работах и выступлениях 1910–1920‐х, из которых в конечном счете и вырос его opus magnum, трактат «История становления самосознающей души» (1926–1931).

Перцов на этом поприще реализовался в значительно меньшей степени. Зато он подошел к созданию своей «книги жизни» более обстоятельно, писал ее мучительно трудно и невероятно долго. «<…> с 1897 года по настоящее время работаю над обширным философским трудом „Основания диадологии“, представляющим попытку установления точных законов мировой морфологии (аналогия, хотя не очень близкая, с построениями Вико, Гегеля, Конта, Шпенглера и русских мыслителей, как Хомяков, Данилевский, К. Леонтьев и Влад. Соловьев). Отсутствие возможности сколько-нибудь сосредоточенной работы над этим трудом замедляет ее полное осуществление, хотя все главные основания и важнейшие приложения уже выработаны», — сообщал он в «Curriculum vitae» (1925)[1196].

Согласно поздним мемуарам Перцова, он первоначально исходил из того, что «триада Гегеля, как и вообще триалистическая идея, столь традиционно-заслуженная в философии», является «несокрушимой и стоящей просто вне вопроса»[1197]. Однако впоследствии — «вполне определенно с 1916 г.»[1198] — Перцов пришел к выводу, что «на гегелевской силлогистической триаде нельзя построить эмпирически оправданного объяснения мирового процесса»: «<…> дальнейшая работа привела меня <…> как раз к признанию дуалистического принципа»[1199]. Однако «триада» была не вовсе отвергнута, а скорее реформирована и инкорпорирована в «диаду»:

Правда, эта работа не разрушила для меня значения триады, а лишь разъяснила внутреннее строение последней, заставила понять его как усложнение диады (первые два звена составляют единое целое — наряду с «третьим», т. е. собственно вторым)[1200].

В результате, по убеждению Перцова, ему открылась «общая формула Мира»[1201], заключающаяся в том, что «пресловутая Триада», которой до него оперировала научная и философская мысль, «есть собственно Диада (двойственность!), с удвоенным первым моментом»[1202]. Этот принцип Перцов считал революционным, перевертывающим все предыдущие философские построения («<…> философская новизна нашей эпохи воплощается в этой именно форме и <…> тут открылось начало какой-то очень далекой и много сулящей дороги»[1203]), и к тому же совершенно универсальным, применимым ко всем сферам жизни:

Берите эту лампу Аладдина и стройте при ее свете классификацию наук, искусств, политич<еских> и религиоз<ных> форм, природных явлений, чего хотите — везде Вы будете получать эмпирически оправданное построение, без всякой «отсебятины»[1204].

Свое открытие он очень высоко ценил, называл без ложной скромности «евангелием от Перцова»[1205] и сравнивал с техническими новациями, определившими прогресс цивилизации:

Правду говоря, теперь (в России особенно) и работать в философии дальше плодотворно нельзя, не зная моих достижений, — ведь это все равно, что плыть на парусах, когда уже изобретен паровой двигат<ель>[1206].

«Науку о двойственном принципе мира» Перцов назвал «Диадологией»[1207]. Однако заглавие самого труда и его частей неоднократно менялось. Менялась также структура предполагаемой книги[1208]. Речь шла и об «Основаниях диадологии», и об «Основаниях пневматологии» (предполагалось, что эта книга будет состоять из двух частей — «Диадологии» и «Историологии»[1209]). Потом выяснилось, что «„Диадология“ — имя только первой, морфологической трети; вторая — „Генезология“; третья — (вероятно) „Тетрадология“. А общее имя всем трем — „Космономия“ = морфологическая треть „Метафизики“ (Онтология; Гносеология; Космономия)»[1210]. В общем, «Диадология» рассматривалась как первый, главный, теоретический раздел сначала «Пневматологии», а затем, когда замысел расширился, — «Космономии». Впрочем, как уже отмечалось, писал Перцов тяжело и за пределы собственно «Диадологии», кажется, так и не вышел. Книга осталась незавершенной[1211].

Процесс создания своего труда Перцов сравнивал с развитием эмбриона, с рождением ребенка, которым ему всегда хотелось похвастать перед теми, кто способен понять и оценить его совершенство. Еще в 1902‐м он представил первые наброски трактата Н. М. Минскому, а до него показывал их другим своим корреспондентам и собеседникам, в частности В. А. Тернавцеву и чете Мережковских[1212]. «Остальные представители тогдашнего символизма» в качестве читателей «Диадологии» в то время не рассматривались, так как, по мнению Перцова, были еще дальше, чем Д. С. Мережковский, от «систематической мысли»:

Для Брюсова всякая такая мысль была только одной из возможных форм умственной игры <…>. Для Бальмонта — еще одним лишним поводом для бальмонтовского перезвона рифм и восторженного восхищения перед качествами единственного, несравненного, неповторимого и неподражаемого Бальмонта. Вячеслав Иванов и Андрей Белый тогда еще не появлялись, а появившись, не примкнули к идеям <…> дуализма вообще[1213].

Однако за прошедшие годы многое переменилось. Во второй половине 1910‐х оформились «главные основания» и контуры «Диадологии»/«Пневматологии». Белый же к тому времени вернулся из Дорнаха и активно пропагандировал открывшиеся ему истины о природе мира и человека в печати и на многочисленных лекциях. И именно тогда Перцов предпринял первую (и, как оказалось, неудачную) попытку нового сближения с Белым, отправив ему письмо-признание, а себе оставив черновик, датированный 16 апреля 1918 года[1214]:

Многоуваж<аемый> Б<орис> Н<иколаевич>

Простите, что отниму у Вас несколько минут своим письмом. У меня к Вам следующая [зачеркнуто: небольшая] просьба:

Вот уже 20 лет (в точности 21 год), как[1215] я работаю над одной темой философского характера.

Упоминаю об этом сроке, чтобы Вы имели доверие, что, если ч<елове>к сидит столько времени над одной задачей, то, вероятно, это не вовсе пустяки.

В настоящее время работа моя приняла такой характер, когда приходится выклевываться из яйца. В чем собственно дело, — Вы поймете, вероятно, сразу из самого заглавия моей работы. Она называется (в целом): «Основания пневматологии».

Не ограничившись сообщением заглавия, Перцов постарался посвятить Белого в суть открытия, наметить линию идейной преемственности и представить свой труд как итог развития мировой философии в целом:

Другими словами, дело здесь идет об окончательном самоопределении той последней философской науки, которая уже давно пробивалась более или менее ясно сквозь всю прежнюю философскую работу (особенно в немецком идеализме, у Шеллинга и у Гегеля, а также и в позитивизме, особенно у Конта). Неоглядно, и теперь видно, двигалась к ней и русская философия — отчасти даже у западников, еще яснее у славянофилов, вполне отчетливо у Чаадаева. Упоминаю это опять только ради того, чтобы не показаться Вам «не помнящим родства», случайным прохожим.

Через меня весь этот инкубационный процесс достиг лишь своего формального завершения. То, что было до сих пор только «хорошим разговором», иначе выливалось в неопределенную и одностороннюю форму (Вико, Конт, у нас Данилевский, Леонтьев), теперь имеет для себя вполне отчетливую формулировку.

Для обеих ветвей «новой науки» — статической (морфологической) и динамической (эмбриологической) — получились две точные формулы: первая, выраженная геометрической символизацией, и вторая — алгебраической.

Сейчас я занят первой (и важнейшей) частью. Я наметил ее изложение в 5 отдельных частях:

1) пневматологическая классификация искусства, 2) наука, 3) философия, 4) форма общественной жизни, 5) религиозного процесса. Все это — «Диадология»; вторая часть — «Историология» представляет особое целое.

Далее Перцов вкратце объяснил, почему в качестве собеседника и читателя ему важен именно Белый:

Вы спросите, и зачем я Вам все это пишу? Не потому, что именно в Ваших статьях (сборник «Символизм» и даже все другие) я нахожу яснее всего устремление к тем же целям. Насколько я знаю, из всех <нрзб.: истов[1216]> в России пишущих Вы всего ближе к миру этих идей, всего, так сказать «пневматологичнее»? Поэтому естественно с Вами первым и беседовать на эту тему.

Из дальнейшего текста письма выяснилось, что Перцов хотел от Белого не только взаимопонимания, но и помощи в публикации книги, точнее — той ее части, которая к тому времени была, по-видимому, вчерне готова:

Кроме того, у меня и практическая задача, в которой, если написанное здесь Вас заинтересует, Вы вероятно не откажетесь мне помочь, хотя бы советом. Нужно печатать мою книгу, т. е. первый ее выпуск <…>.

Подтверждая «практичность» своих намерений, Перцов раскрыл содержание планируемого издания и даже просчитал его объем:

1) Введение (системат<ическое> и историч<еское> положение пневматологии)

2) Основная формула (первая, морфологическая)

3) Общая система искусства

4) Формы отдельных искусств:

1. скульптура

2. живопись ▽

3. архитектура

4. театр □

5. танец

6. литература ○

7. музыка

Всего тут будет листов 15 среднего размера (среднего размера в 36 000 букв)[1217].

Однако тут же Перцов деликатно оговорил, что понимает, как нелегко устроить публикацию в послереволюционное время, и выразил готовность соразмерить свои желания с ситуацией, сократив публикацию только до трех самых важных пунктов плана: «1) Введение (системат<ическое> и историч<еское> положение пневматологии); 2) Основная формула (первая, морфологическая); 3) Общая система искусства)», то есть — в три раза, с пятнадцати до пяти печатных листов:

Г<ово>рят, теперь очень трудно издавать книги. Поэтому я думал ограничиться (если уж иначе нельзя) выпуском только первых 3 глав работы, в которых дано ее зерно. Это уже немного — 80 страниц, т. е. 5 листов, т. е. уже не книга, а брошюра. Так, может быть, легче найти.

Перцов, даже несколько извиняясь, рассказал Белому о своем бедственном положении:

Сам я издать ничего не могу: происходящий кризис уничтожил все мои средства. Следовательно, нужно искать издателя. <…> Сам я живу в деревне[1218] и вряд ли скоро попаду в Москву хотя бы уже потому, что въезд туда воспрещен (да и денег нет).

Поэтому поневоле нужно искать заглазно.

Тем не менее на участии Белого в судьбе его сочинения Перцов настаивал и даже предложил вариант, кажущийся ему оптимальным:

Так вот (если тема Вас заинтересовала), не будете ли так добры, не поможете ли мне советом, к кому обратиться? Т. е. к какому издателю или издательству? Я ничего в этом [зачеркнуто: отношении] смысле не знаю. Помнится (мне г<ово>рил когда-то Брюсов), Вы сами имели отношение к издательству «Мусагет». Не знаю, существует ли сейчас это издательство и имеете ли Вы к нему какое-либо касательство. Но если да, то м. б. они взялись бы издать мою работу? Судя по прежним его изданиям, «Пневматология» подходит к его типу.

Если же «Мусагета» нет или ему это не идет, м. б. Вы назовете мне что-нибудь иное?

Предложение пристроить «брошюру» в «Мусагет» выглядит одновременно и наивным, и бестактным. Оно показывает, насколько далек был в то время Перцов от литературной жизни Москвы и от литературных скандалов. Очевидно, он не знал ни про громкий разрыв Белого с «Мусагетом» — из‐за антиштейнеровской брошюры Эллиса «Vigilemus!» (М.: Мусагет, 1914)[1219], ни про ссору с Э. К. Метнером, последовавшую после выхода книги «Размышления о Гете. Кн. 1. Разбор взглядов Рудольфа Штейнера в связи с вопросами критицизма, символизма и оккультизма» (М.: Мусагет, 1914) и жестким ответом на нее Белого («Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности» — М.: Духовное знание, 1917), ни про открытое письмо И. А. Ильина (19 февраля 1917 года), расколовшее общество на защитников Метнера и сторонников Белого[1220].

Закончил Перцов словами надежды на общность их с Белым духовных ориентиров, предполагающую все же помощь со стороны Белого, который в ту пору был более востребован, чем Перцов:

Я все-таки твердо верю в Ваш «пневматологизм» и потому убежден, что тема моего письма будет Вам интересна, а вместе с тем и само письмо не покажется таким странным, к<ак> м. б. показалось бы другому адресату.

Всего хорошего! <…>

Уваж<ающий> Вас П. П.

Однако Белый на послание не отреагировал. Это следует из раздраженной приписки Перцова на верхнем поле листа: «Ответа не было. При встрече (осень 1918) Бел<ый> уверял, что письмо „пропало“ (обычная москов<ская> история)».

Подозрение Перцова оказалось вполне обоснованным: в фонде Белого в ОР РГБ хранится это письмо[1221], то есть оно было получено и прочитано, но осталось без ответа. Не исключено, что Белого могли вывести из себя неуместные слова о «Мусагете». Но столь же вероятно, что Белый, утомленный лекционными курсами, собраниями, заседаниями, мог забыть про письмо. Или же — что хуже — его просто не заинтересовала тогда теория Перцова. Как бы то ни было, но встреча перенеслась еще на десять лет.

А Перцова молчание Белого не остановило в поисках способа опубликовать свой труд. Сохранились гранки первой части — «Введения» к «Основаниям пневматологии»[1222], предназначенные, как определил А. Л. Соболев, для журнала «Художественное слово», который редактировался В. Я. Брюсовым.

28 июня 1920 года Перцов писал Вяч. Иванову:

В газетах сообщается, что в Москве будет издаваться журнал «Художественное слово» <…>. Если, несмотря на условия, в журнале возможно появление и философско-теоретических статей, если журнал действительно беспартийный, то не мог ли бы там найти себе место хотя бы краткий, «осведомительный» очерк Пневматологии?[1223]

Иванов, отдавший в первый номер «Художественного слова» (1920) стихотворный цикл «Зимние сонеты»[1224], возможно, и оказал Перцову какое-то содействие, но публикация, запланированная Перцовым с продолжением еще в четырех номерах, в итоге не состоялась. Перцовский материал или вообще не подошел (журнал все же был ориентирован на художественную литературу), или его не успели напечатать: второй номер, вышедший в 1921 году, оказался последним. Других попыток предать свой труд гласности Перцов или не предпринимал, или они оказались столь же неудачны.

Материал для журнала «Художественное слово», доведенный до гранок в 1920 или 1921 году, содержит «план книги» и, что особенно важно, датирован: «1918 г.; IV» — тем же годом и месяцем, когда Перцов обратился к Белому с цитированным выше письмом. А значит, именно этим материалом Перцов хотел — случись встреча с Белым тогда — его заинтриговать.

Несмотря на то что попытки опубликовать хотя бы фрагмент своего труда не удались, Перцов в 1920‐х продолжал работу над ним — видимо, на основе записей 1918 года и плана, изложенного в апрельском письме Белому. Работал неспешно, объясняя это не только занятостью, но особенностями характера: «Еще счастье, что у меня как-то от природы нет никакой интенсивной потребности выражения»[1225]. К середине десятилетия, похоже, было подготовлено всего две главы, и то вчерне или не полностью.

Теперь доверенным лицом и конфидентом Перцова оказался С. Н. Дурылин, ставший одним из первых и постоянных (на протяжении нескольких десятилетий) читателей «Диадологии». Он писал Перцову 23 сентября 1939 года:

«Интерес» у меня к этой работе именно «большой» и давний, еще с того вечера в 1925 году, когда Вы впервые познакомили меня с замыслом [зачеркнуто: своего] труда, и я поразился его самобытностью и смелостью. Я всегда скорбел, что Ваш труд остановился на двух главах, и всячески был рад тому, что за двумя последовали еще две, а теперь, как Вы оповещаете меня, и опять еще два. Надеюсь, эти двоицы будут продолжаться, пока не объединятся в законченное целое. Я радуюсь, повторяю, тому, что Вы продолжаете большую работу больших людей, которые искали законов бытия, а не законов бывания, радуюсь и считаю Вашу работу благородной, нужной, блестящей[1226].

Однако Дурылин хоть и испытывал к этой работе Перцова «„интерес“ <…> „большой“ и давний», хоть и поражался ее «самобытностью и смелостью», находил «благородной, нужной, блестящей», хоть и помогал Перцову самоотверженно на протяжении многих лет с перепечаткой рукописи, но вряд ли — в силу склада своего ума — мог быть достойным собеседником по волнующим ее автора вопросам.

<…> я плохой чтец философских сочинений <…>. «Система философии» мне, признаться, всегда казалась огромной могилой, куда пытаются закопать клейкие листочки и сердечные слезы живого бытия. <…> Нет, какой я читатель «Систем»! Я всегда гораздо больше любил разрушителей «систем», чем их творцов. Мне всегда казалось, что даже величайшие из творцов «систем» — Кант и Гегель — стремятся к тому, чтобы накрыть стеклянным колпаком прекрасный мир природы и истории <…>. Ну, куда годен такой читатель, судите сами? Его нельзя подпускать к системам. <…>

Живое дерево вашей мысли — с зелеными и желтеющими листьями, с трепетом и шумом листвы, с уходящими в землю корнями — мне ближе, чем Ваше превосходно построенное «родословное древо» бытия. Иными словами: статьи Ваши о Лермонтове (кстати: они перепечатаны для Вас в двух экземплярах) мне ближе двух глав Вашей системы, —

признавался Дурылин[1227]. К тому же в 1927 году Дурылин был арестован и на некоторое время выпал из тесного общения с Перцовым как на философские темы, так и на другие, более «живые» темы.

При таких обстоятельствах возобновилось общение Перцова с Андреем Белым. Возможно, этот «стык» не случаен, так как Перцову остро нужен был очередной понимающий собеседник, тот, кто отнесся бы к его философской системе серьезно, оценил бы ее значимость. Белый, в котором Перцов еще в 1918 году разглядел «пневматологизм», на эту роль опять мог сгодиться.

У обоих символистов жизненная ситуация во второй половине 1920‐х оказалась весьма сходной. Перцов большую часть времени проводил под Костромой, Белый — в подмосковном Кучине. Оба были заняты созданием универсальной философской системы, призванной объяснить законы мироздания: Белый только недавно закончил первую редакцию ИССД[1228], Перцов продвинулся в работе над своей «Пневматологией»/«Диадологией». Белый, конечно, был более востребован, чем Перцов, но ему тоже жилось несладко. И главное, оба писали свои трактаты без какой-либо надежды на их публикацию в Советской России, в стол. Кажется, что их встреча как двух мыслителей была предрешена.

В свидетельствах о хронологии их общения (эпистолярного и личного) Белый и Перцов несколько расходятся. Перцов пишет о «многих разговорах в Кучине (в 1927–28)»[1229], Белый отмечает в «Ракурсе к дневнику» (РД. С. 519–520) контакты с Перцовым только в 1928 году: в октябре (26‐е — «Письмо от Перцова»; 31-го — «Был Перцов») и в декабре (2‐е — «Был Перцов»). Сохранившиеся немногие письма относятся к концу 1928‐го (коррелируя с записями Белого), а также к 1929‐му, который не упоминается ни Белым, ни Перцовым[1230].

Самое раннее из писем датировано 26 октября 1928 года:

Глубокоуважаемый и дорогой Петр Петрович,

Сердечно был бы рад видеть Вас в Кучине — в среду 31 октября. Расписание поездов: 1) из Москвы в 12 дня, в 1 ч. 15, 2 ч. 10; в 3 ч. 35; 4 ч. 5 м.; 4 ч. 20 и т. д. 2) Из Кучина: 5 ч. 1 м., 5 ч. 24 м.; 6 ч. 40; 7 ч. 6; 8 ч. 3; 10 ч. 08 мин (последний).

Кучино — полустанок, следующий за Салтыковской. Сойдя в Кучине, идите вдоль рельс (в направлении к Москве); и направо, против будки сторожа, переход под дачи (Железнодорожная улица). Дача № 40 Шипова (7 минут ходьбы с полустанка). Очень рад буду видеть Вас в тихом Кучине.

До скорого свидания. Б. Бугаев[1231]

Только в этом письме Белый указывает свой кучинский адрес и подробно описывает, как дойти от железнодорожной станции до дома. Это позволяет предположить, что речь идет о первом приезде Перцова к Белому[1232]. Скорее всего, в отмеченном в «Ракурсе к дневнику» тем же днем (26 октября) «письме от Перцова» было предложение встретиться[1233], на которое Белый откликнулся незамедлительно, в тот же день. А Перцов, если верить опять-таки «Ракурсу к дневнику», приглашение принял и приехал в Кучино в точно назначенный Белым день (31 октября — «Был Перцов»).

Основная цель еще трех сохранившихся писем Белого — также условиться о встречах. Белый, обидевший в 1918‐м Перцова своим невниманием, в 1928–1929 годах сам активно зазывает его в гости, подробно объясняя, как добраться из Москвы до Кучина и какие поезда удобны, какой день, какое время лучше выбрать:

Кучино. 12 ноября 28 г.

Глубокоуважаемый и дорогой Петр Петрович

Получил только сегодня Вашу открытку. Вчера ждал Вас.

К сожалению, в субботу я в Москве, ночую; и только в воскресенье вечером буду в Кучине… Так что вместо воскресенья предлагаю Вам понедельник или вторник, следующие за воскресеньем 18 ноября (т. е. 19, или 20 ноября).

Очень буду рад Вас видеть в Кучине.

Приезжайте пораньше; например: удобный поезд из Москвы отходит в 1 ч. 15 минут; в 2 часа он в Кучине. Впрочем, есть ряд поездов; садясь, надо спросить до Обираловки ли (чтобы не сесть в поезд боковой ветки). Итак, жду Вас.

Готовый к услугам Б. Бугаев[1234]

Или:

Кучино. Пятн<ица>. 29 ноября 28 г.

Дорогой Петр Петрович,

не моя вина в том, что я промолчал на обе Ваши открытки, а — почты; сегодня, 29 ноября, я получил сразу обе открытки: и ту, которая помечена 18-ым и ту, которая помечена 23-им н<оября> — 11 дней путешествовала открытка от Москвы до Кучина: я уже жаловался когда-то? на почт. отправления?; но, — бесплодно. Живя в Кучине, терпишь эти «подвохи». То почта исправна, то — провал почтовых сообщений с месяц; и — сразу получаешь кучу старых, где-то залежавшихся писем.

Я Вам ответил тотчас.

По счастливой случайности Кл<авдия> Ник<олаевна> едет сегодня в Москву и лично завезет Вам мою записку (на почту — рукой машешь: зависишь от того, пьянствует, или не пьянствует сельский почтальон).

И так — вот в чем: разумеется, рад скорее Вас увидеть; много есть о чем поговорить в связи с Вашим «Введением» к «Диадологии», которое многое зацепило мне.

Но удобнее всего: приезжайте в это воскресенье (2 дек., если можете), потому что именно вся предстоящая неделя занята (несколько свиданий в Кучине, срочная работа, а, кажется, в субботу — воскресенье на следующей неделе буду по делам в Москве); да и кроме того: видите, какая почта; даже толком списаться нельзя.

Итак, надеюсь, что Вы сможете приехать послезавтра, в воскресенье.

Приезжайте — пораньше: к примеру, с поездом в 2 часа.

Надеюсь, до скорого свидания, с которым все … что-то не везет.

Остаюсь искренне уважающий и преданный = Борис Бугаев[1235].

Или:

Кучино. 7‐го окт<ября> <1929 г.>.

Дорогой Петр Петрович,

Спешу Вам ответить: был бы чрезвычайно рад Вас видеть в Кучине 11 октября, в четверг. Вашу открытку получил только что; не уверен, — застанет ли Вас; поэтому, исходя из того, что Вы в Москве до 12 и что письма идут медленно, я буду ждать Вас в четверг. Из Москвы удачный поезд в 1.15 и 1.50 минут. Очень был бы счастлив Вас видеть.

Остаюсь с глубоким уважением и преданностью.

Б. Бугаев[1236]

Предложением встретиться завершается и единственное нам известное письмо Перцова Белому того времени — от 12 февраля 1929 года:

Дорогой Борис Николаевич!

<…> Как поживаете? Как пережили в Ваших деревенских снегах морозные ужасы этой зимы? А я все приживаюсь в Москве и только теперь подумываю о возвращении (временном) в мою Кострому. Если же останусь еще на раннюю весну здесь, то надеюсь посетить еще раз Кучино и познакомить Вас с началом второй главы. Пишите мне пока (до 1 марта) по адресу: Москва, 59; Можайский вал, д. 6/А, кв. 5.

Если же будете в Москве, — может быть, заглянете ко мне? Это у Дорогомиловской заставы — конечная остановка трамвая № 4 и промежуточная автобусов №№ 2 и 14.

Всего хорошего!

Ваш П. Перцов[1237]

По этим письмам, не дающим точного представления о частотности встреч (наверное, их было больше, но все же, кажется, не очень много), можно, однако, предположить, о чем Белый и Перцов при встречах разговаривали. Ответ от 12 ноября 1928 года Белый подписывает как «готовый к услугам Б. Бугаев», то есть — ранее от Перцова исходила какая-то просьба. Думается, что речь могла идти только о том, чтобы кучинский мыслитель ознакомился с философскими построениями костромского мыслителя и высказал о них свое мнение[1238]. В письме от 28 ноября Белый прямо анонсирует тему предстоящей беседы: «<…> рад скорее Вас увидеть; много есть о чем поговорить в связи с Вашим „Введением“ к „Диадологии“, которое многое зацепило мне». То есть к концу ноября Белый уже прочитал начало перцовского труда. А в февральском письме 1929 года Перцов изъявляет желание «посетить еще раз Кучино» и познакомить Белого «с началом второй главы»[1239].

План «Пневматологии» («Диадологии»), составленный Андреем Белым и П. П. Перцовым (на обороте листа). Сверху рукой Перцова: «Писал А. Белый». Кучино. 1928. РГАЛИ

О деятельном участии Белого в обсуждении «Диадологии»/«Пневматологии» свидетельствует странный автограф (можно сказать, текстологический курьез), отложившийся в фонде Перцова в РГАЛИ и ошибочно занесенный в опись как «План книги по истории мировой культуры» Андрея Белого[1240]. Действительно, это план сочинения по истории мировой культуры, и, действительно, рукой Белого написан первый лист этого документа. Но вот на обороте листа — наброски того же плана (именно наброски, почти нечитаемые), но выполненные рукой уже не Белого, а Перцова:

(Писал А. Белый)

I отдел

<1.> Социология

<2.> История

<3.> История культуры мысли

4. История культуры искусств в связи с общим развитием

5. Эстетика

6. Психология

7. Психология творчества

8. Мифология и обрядоведение

II. <отдел>

1. История эстетических учений

2. История поэзии

3. Теория поэзии

4. Стиховедение и прозоведение

5. История музыки

6. История танца

7. История живописи

Продолжение на обороте листа рукой Перцова:

III. <отдел>

1) История зрелищ и действ (пародия действа; древние культы, мистерии и т. п.)

2) История культуры театра

3) ″ — ″ — ″ драмы (драматургия)

4) ″ — ″ — ″ русс<кого> т<еатра>

5) Теория существующего т<еатра>

6) Театр современности (<нрзб.>, стилизация, жест и т. д.)

7) История учений о т<еатре>

8) Музык<альная> драма

9) Народ<ный?> т<еатр>.

План хоть и раскрывает закономерности развития мировой культуры, хоть и написан частично рукой Андрея Белого, но тем не менее с «Историей становления самосознающей души», посвященной тем же проблемам, никак не связан. Это план другой книги по сходной тематике, книги, которую задумал не Белый, а Перцов, то есть план одного из разделов «Пневматологии». Видимо, он возник в процессе обсуждения в Кучине того, что Перцов уже написал, и того, что собирался написать далее. Если сопоставить этот план с оглавлением «Пневматологии» 1918 года, то он вполне подходит к разделу «Общая система искусства» и отчасти к разделу «Формы отдельных искусств» (см. выше). Существенно пересекается этот план и с последним оглавлением, составленным Перцовым в 1942 году — с разделом III («Искусство»), который также должен был открываться главой «Общая система искусства» и продолжаться главами, посвященными пластическим искусствам, «формам театра», системам литературы, музыкальным и художественным школам[1241].

С некоторой долей риска можно предположить, что Перцов, предлагая в 1929 году (письмо от 12 февраля) познакомить Белого «с началом второй главы», имел в виду фрагмент, написанный согласно этому совместно выработанному плану.

* * *

Философские беседы двух мыслителей-символистов породили и ценнейший текст Белого, имеющий первостепенное значение для понимания «Истории становления самосознающей души» и вообще его позднего мировоззрения. В описи фонда Андрея Белого в РГАЛИ он значится как «статья без заглавия» и условно назван по первой фразе, заменившей отсутствующее заглавие, — «Ошибка типа кантианских теорий знания…»[1242].

Заслуга введения в науку текста принадлежит Татьяне Николеску, автору монографии «Андрей Белый после „Петербурга“», где она справедливо сопрягает этот текст с «Историей становления самосознающей души» и рассматривает его как подготовительный материал к трактату или «как заметки, размышления» на темы «Истории становления самосознающей души»[1243]. Однако дальнейший анализ позволяет уточнить, что «статья без заглавия» — не статья вовсе и даже не самодостаточное сочинение, а ответ на «Диадологию» П. П. Перцова, в котором содержится своего рода автореферат «Истории становления самосознающей души» по состоянию на конец 1928-го.

На связь текста Белого и кучинских встреч с Перцовым указывает приложенное на отдельном листе пояснение:

Рукопись Андрея Белого, написанная осенью 1928 г. после ознакомления с моей «Диадологией» (первые 2 главы) и подаренная им мне.

1934; XII

П. Перцов[1244]

Записка датирована Перцовым декабрем 1934-го, то есть написана почти через год после смерти Белого.

Чтобы понять происхождение и жанр текста Белого, необходимо обратиться к переписке Перцова с совершенно далеким от проблем пневматологии и самосознания В. Д. Бонч-Бруевичем, ставшим в начале 1930‐х первым директором Государственного (тогда — Центрального) литературного музея. В 1932 году Бонч-Бруевич приобрел большой комплекс творческих материалов, эпистолярия, рисунков, фотографий Белого, что было известно Перцову, можно сказать, из первых рук. Зазывая тогда еще молодого литературоведа Д. Е. Максимова из Ленинграда в Москву изучать историю русского символизма[1245], он пояснял в письме от 5 февраля 1935 года:

Ведь все материалы здесь: в Центр<альный> Лит<ературный> музей поступил, как говорил мне его директор В. Д. Бонч-Бруевич, весь огромный архив Белого <…>[1246].

К этому архиву Перцов после смерти Белого решил присоединить оказавшийся у него автограф покойного писателя. Рукопись, очевидно, прилагалась к написанному 14 декабря 1934 года заявлению «в Центральный литературный музей»:

Предлагаю Музею приобрести у меня неизданную рукопись покойного Б. Н. Бугаева (Андрея Белого), содержащую принципиальное изложение его гносеологических (в полемике против Канта) и метафизических (в духе антропософии) воззрений. <…>

Она представляет первостепенный интерес для характеристики его взглядов. Рукопись иллюстрирована многочисленными рисунками и схемами Белого (до 30). Размером она около 1½ печ<атных> листов. <…>

П. Перцов.

14/XII 1934

Москва, 121; Плющиха, 19, кв. 4 (тел. Т-1–28–00)[1247].

В заявлении, помимо общей характеристики рукописи и объяснения ее значимости, кратко говорится и о том, когда она была создана и как попала к Перцову:

Статья эта была написана осенью 1928 г. в ответ и в качестве комментария к новой моей философской работе («Основания диадологии»), и поэтому подарена мне Белым.

Следует оговорить, что Перцовым двигала прежде всего нужда. Он бедствовал и достаточно регулярно продавал (или стремился продать) имеющиеся у него книги и автографы. О продаже, а не о подарке речь шла и в этом заявлении: «Цену назначаю 600 руб.». Однако, видимо, даже самому Перцову запрошенная сумма показалась слишком большой, нереальной, и потому он в скобочках трогательно приписал: «Дорого. Согласен на меньшую плату».

Вместе с тем Перцов не предполагал, что цена, предложенная музеем, будет столь оскорбительно мала, что Бонч-Бруевич и закупочная комиссия снизят ее даже не в два раза, к чему Перцов был готов, а в три. «Я <…> прошу 300 р. (там не меньше листа), — мне дают 200. Не знаю, уступать ли?» — размышлял он в письме Максимову[1248]. Но и Бонч-Бруевич не хотел упустить материал и возвращать рукопись владельцу. 14 февраля 1935 года он направил Перцову письмо на бланке музея с обещанием немного повысить цену, если владелец присовокупит к рукописи Белого материалы, проясняющие ее происхождение:

Многоуважаемый Петр Петрович!

Сообщаю, что рукопись Андрея Белого переоценена Приемочной Комиссией Лит<ературного> Музея. Оценка ее повышена до 250 р. при условии, если Вы предоставите письмо, ответом на которое является рукопись А. Белого.

Надеюсь, что Вы не замедлите в исполнении этого условия.

Всего Вам наилучшего,

Директор ЛМ Влад. Бонч-Бруевич[1249]

Перцов ответил незамедлительно, уже 16 февраля, выполнив поставленные ему условия и уточнив жанр и обстоятельства написания Белым этого текста:

Многоуважаемый Владимир Дмитриевич!

Благодарю Вас за сообщение относительно рукописи А. Белого. Письма моего к нему, которое Вы предполагаете как ее первопричину, не существует: рукопись эта была написана Белым как ответ (или, вернее, ответное изложение его взглядов) на две мои краткие записки, которые я послал ему, как резюме наших многих разговоров в Кучине (в 1927–28) и моих философских высказываний.

Эти записки при сем прилагаю (копии, ибо это были выписки из моих записных книжек, — отсюда и их фрагментарность). Записок этих было две — на совсем разные темы: 1) о системе гносеологии, и 2) о системе метафизической морфологии (которую я называл тогда «пневматологией»).

Отсюда и соответствующая двойственность рукописи Белого: сперва он излагает свои гносеологические взгляды (в полемике с Кантом), — потом переходит к метафизической части, отвечая главным образом на последний § 5 этой записки (и на наши беседы) и раскрывая по этому поводу свои антропософские взгляды. <…>

Вот все, что я Вам могу передать, но и возможно, этого вполне достаточно, так как сопоставление моих записок и рукописи Белого разъясняет ее генезис.

Всего хорошего!

Уважающий Вас

П. Перцов <…>[1250]

Сделка состоялась. «Рукопись Белого я продал за 250», — сообщал он Максимову[1251]. Рукопись была присоединена к сформированному еще при жизни писателя фонду Андрея Белого, а потом вместе со всей рукописной частью фонда передана в РГАЛИ (тогда — ЦГАЛИ).

Две краткие записки, которые Перцов тоже предоставил в Литературный музей, зачислили в раздел эпистолярия, присоединив к письму Перцова Белому 1929 года.

* * *

Первая записка Перцова, датированная апрелем 1927-го, озаглавлена «Об основаниях гносеологии»[1252]. Она носит более частный характер, чем вторая, и была, как кажется, составлена «в угоду Белому», для которого — и Перцов это прекрасно знал — проблемы гносеологии имели первостепенное значение:

Об основаниях гносеологии

1

Гносеология Канта — это картина нашего познания, каким оно было бы, если бы имело только два источника — ощущения и разум. Но о третьем и основном — цельном восприятии мира (интуиция), раньше всяких «синтетических суждений а priori» Кант, как истый европеец, даже не подозревает. Его мир — о двух измерениях.

2

Три источника познания (система гносеологии):

1) Первичное, цельное знание; его источник — интуиция («воля» — Влад. Соловьева); оно реалистично по своей природе — дает нам знание о подлинной основе мира.

2) Вторичное, дифференциальное знание; его источник — наши ощущения; оно импрессионистично по своей природе — дает знание о множественности явлений.

3) Третье, синтетическое знание (обусловленное первыми двумя); его источник — наш разум; только оно принадлежит нам вполне, заключено лишь в нас («лирично»); оно стилистично по своей природе: связует («стилизует») множественность явлений в одну полную картину мира.

3

В историческом порядке гносеологические теории развиваются обратно, сравнит<ельно> с подлинной системой нашего познания. Ибо человек раньше всего сознает свое сознание, хотя интуиция и ощущения существуют и раскрываются в нем раньше сознания. На этой стадии он создает декартовское «cogito ergo sum»[1253]. Отсюда рационализм, как первое гносеологическое понимание. Затем сознание касается мира ощущений — и, параллельно рационализму, появляется эмпиризм (английская философия).

4

В древнем мире, с его цельностью духа, все это еще смешано — все три элемента живут в одном познавательном комплексе; поэтому в античной философии нет такого отчетливого дуализма рационализма и эмпиризма, как в европейской. Только в Европе, с ее всегдашней дифференциальностью (второй тип!) с самого начала выступает полярность разума и ощущений.

5

Третье (морфологически — первое!) начало — интуиция, в Европе сознается плохо. Европа ни в чем почти не может выбиться из своего дуализма (второй тип!). Интуитивизм там начинает проявляться лишь в наши дни — в таких явлениях, как прагматизм и т. п. Напротив, в русском мышлении, поскольку оно оригинально, а не ученичествует вокруг того или другого западного maitr’a[1254], интуитивизм налицо с самого начала и составляет метод этого мышления (славянофилы; Влад. Соловьев и т. д.).

6

Этот ход развития гносеологического познания вполне отвечает общему ходу развития философской мысли:

1) Первично-цельный, интегральный тип (с таковой же гносеологией) — античная философия;

2) Дифференциальный тип (с полярностью рационализма и эмпиризма) — европейская философия;

3) Синтетический тип (с законченным расчленением и установкой взаимоотношения источников познания)

— возникающая русская философия.

1927; IV. П. Перцов

Вторая записка, датированная сентябрем 1927-го, содержит ядро концепции Перцова, суть его открытия, которое он собирался продемонстрировать на примерах из разных областей мировой культуры. Она называется «Об основных понятиях пневматологии (диадологии)»[1255]:

Об основных понятиях пневматологии (диадологии)

1

Существуют три великих принципа:

1) один за всех (▽);

2) каждый за себя (□);

3) каждый за всех (○).

П. П. Перцов. Об основных понятиях пневматологии (диадологии). 1927. Фрагменты. РГАЛИ

Эти три принципа пронизывают все сферы человеческой деятельности во всех ее проявлениях, и более того — все мироздание от его первооснов до самых мелких подробностей. Эти три первоформы в своем «абстрактном», принципиальном строе, суть изначальный источник всей конкретной морфологии, и — их незыблемый детерминизм предрешает всякую «воплощенную» закономерность.

2

Три простейшие фигуры планиметрической геометрии (одно из конкретных отображений все того же строя) могут послужить условными символами этих трех начал:

1) ▽; 2) □; 3) ○.

Уже здесь, в наглядном начертании этих символов, мы встречаемся с необходимой поправкой, которая, вразрез со столь популярной философской традицией, или, лучше, в ее разъяснение, заставляет нас понять основную триаду морфологических первопринципов — как диаду.

В самом деле, совершенно очевидно, что первые две формы — треугольник и квадрат — сводимы обе к одному исходному принципу — пересекающихся линий, которому противоречит другой, формально-инородный принцип — замкнутой линии (круг).

Таким образом, перед нами собственно две (а не три) изначально определяющих категории: 1) ▽ + □; 2) ○. И лишь дальнейшее, вторичное различение внутри первой из них, между ▽ и □, создает полный строй этой условной триадности, представляющей собою в сущности усложненную (через раздвоение первого звена) диаду.

3

В этом имеем перед собою простейшее выражение мировой морфологической формулы, которая, как бы ни усложнялись в конкретной действительности ее разнообразные проявления, лежит в основе каждого из них, — как скелет в основе тела.

4

Та же диадичность триады и коррелятивность первых двух форм будет встречать нас, как постоянный признак, если мы обратимся к примерам основных категорий человеческого мировосприятия, — таких, напр<имер>, как «качество», «количество», «форма», «движение». Здесь имеем следующие ряды:

Для качества: 1) утверждение (+); 2) отрицание (—); 3) ограничение (±).

Для количества: 1) единство; 2) множество; 3) все-единство*.

* Этот термин предпочтительнее кантовского «все-общность», ибо дело идет не о простом расширении множества, но также о возвращении положительного элемента первой категории.

Для формы: 1) цельность; 2) дробность; 3) сочетание**.

** Ср. у Спенсера, а также у Конст. Леонтьева: 1) «первоначальное единство»; 2) «дифференциация»; 3) «интеграция».

Нетрудно видеть, что во всех этих рядах первые две формы связаны взаимной противоположностью и подразумевают друг друга, представляя таким образом как бы одно двустороннее понятие — в противоположность другому, обособленному от них и выраженному третьей формой:

То же соотношение находим в коррелятивных понятиях «мужского» (♂) и «женского» (♀), — и отдельном от этой коррелятивности понятии «среднего» (= «двуполого»: ⚥).

5

1) Применительно к вопросу о пневматическом понимании человека («imago hominis»[1256]) имеем такую версию основной формулы[1257]:

1927; IX. П. Перцов

* * *

Ответ Белого на «записки» Перцова также двучастен: начинается с гносеологии И. Канта (параграфы 1–15 и суммирующий 16‐й), которой посвящен первый тезис первой записки Перцова, а завершается, можно сказать, «основными понятиями», но не столько «Диадологии», сколько «Истории становления самосознающей души» (параграф 17)[1258].

Обращение Белого к Канту, впрочем, обусловлено не только сюжетом диалога: философия немецкого мыслителя занимает в «Истории становления самосознающей души» принципиальное место[1259] — Кант был постоянным спутником Белого, и, как утверждается в ответе Белого, на Канте «базируется теория знания XIX века»[1260].

Перцов характеризует философию Канта негативно, подразумевая, что она будет преодолена в рамках «возникающей русской философии»:

Гносеология Канта — это картина нашего познания, каким оно было бы, если бы имело только два источника — ощущения и разум. Но о третьем и основном — цельном восприятии мира (интуиция), раньше всяких «синтетических суждений а priori» Кант, как истый европеец, даже не подозревает. Его мир — о двух измерениях.

Вывод, к которому приходит Белый, также негативный: Кант понимает опыт слишком ограниченно, поскольку не учитывает, что «возможны 1) сверхчувственные представления (образы мыслей); 2) непредставимые восприятия; 3) невоспринимаемые сознания». Однако основания для такого вывода у него иные, чем у Перцова.

Согласно Белому, ошибки Канта позволяет исправить методология, которая использована им в «Истории становления самосознающей души» и которая основана на антропософии. Производя «дедукцию» из учения Штейнера об ангельских иерархиях[1261], Белый получает универсальный «разгляд вселенной, как Семи Ангельских иерархий (в культурах, природе, философемах, и т. д.)», что и должно функционировать как общее учение «о семи фазах состояний сознаний (с малой буквы) в культурах; это — история культуры, как культуры самосознания человеческого „я“»[1262].

Финальный, 17‐й параграф ответа, содержащий не критику чужого, а изложение своего, Белый начинает с характеристики семи «фаз состояний сознания», напоминая, что, по Штейнеру, человек — «телесный человек», поскольку имеет 1. физическое тело, 2. эфирное тело, 3. астральное тело; что человек — 4. «душевный человек» (что подразумевает соединенные в одно «душу ощущающую», «душу рассуждающую», «душу самосознающую»); и что человек — «духовный человек», что значит: 5. Манас (Самодух), 6. Будхи (Дух жизни), 7. Атма (Дух Сам).

Обращаясь к чуждому антропософии корреспонденту, Андрей Белый поясняет, что антропософы подразумевают под «телами»:

Что мы называем физическим телом? Минеральный состав или статическую форму (объем пустоты, заряженный отрицательным зарядом, планетность электронов).

Что мы называем эфирным телом? Форму в движении, время-пространственность, целое электронной солнечной системы в протонном солнечном центре, связующем электроны в органы; эфирное тело есть мой треугольник в росте, ритм метаморфозы; спираль разверта модификаций, растительный принцип самой минеральной субстанции; и в растениях особенно чисто дан этот планетный ритм спиральных движений, хотя бы в спиральном расположении листьев (например, спираль листьев розы по закону пентаграммы, а лилии — гексаграммы). Все текучее в нас — имеет отношение к эфирному телу.

Что мы называем астральным телом? Фигуру, композицию целого, внутри которого прядают ритмы звездных бегов; если минеральное есть «−» заряд, или электрон, взятый вне системы их, пересеченной в протоне, то эфирное есть принцип целого в Солнечной системе (всякой: макро и микро); пересечение эфирного тела с астральным есть со-протонность, со-звездность той аритмологической композиции, тело которой не соответствует ни минеральной материи, ни четырехмерному физическому объему современного учения о телах, а, пожалуй, только числу, образу числа.

Совершенно ясно, что 3 тела, как бы их ни называть, как геометрические ли знаки, как стабилизированные ли инстинкты сознания в законы мира, — необходимы; это — принципы, в которых дано нечто, бывшее текучим и творческим сознанием, но — в прошлом. Это — фазы стабилизации, склеротизации, повторов.

Повторы того же сознательного акта вгоняют его в привычку; в человеке слой стабилизаций, привычек, есть отложенье (как бы ракушка): астральное тело (само астральное тело вселенной — стабилизация данного момента социальной жизни духовных иерархий в нашем восприятии); бóльшая стабилизация — инстинкт (эфирное тело); предельная — закон, смерть: минеральный мир и есть представление в нашем сознании непреложности закона. Понятно, что этим 3 слоям соответствуют 3 царства природы (условно, конечно).

И подчеркивает, что это не тела в буквальном смысле слова, но «фазы сознаний, т. е. комплексы»:

Настоящая фаза, фаза «я», говоря в раккурсе (разделяющаяся на ряд модификаций) есть душевная фаза (человек душевный).

Будущие фазы, высшие сознания, потенциально в нас уже живущие, мы называем терминами «духа».

В тела «комплексы» перерождаются, если «склеротизируются» в бессознательные привычки; чтобы этому воспрепятствовать — необходимо самосознание, то есть духовный рост. Отсюда — заостренная дефиниция темы «Истории становления самосознающей души», которой в столь же четкой формулировке нет в тексте самого трактата:

Рост самосознающей души, Вы видите: связан с опознанием материи, закона, смерти. (Тема моей книги «История становления самосознающей души в пяти последних столетиях»).

Охарактеризовав семь «частей», семь «фаз» развития человека (три тела: физическое, эфирное, астральное; я, то есть душа; три «фазы» духа: «Манас», «Будхи», «Атма»), Белый продолжает: рост «я» человека — «в праксисе Духовной Науки» (то есть антропософии) — начинается с четвертой фазы, ведь только «человека душевного» корректно назвать «я». Тогда следующая фаза — пятая: она знаменуется обретением способности к (5) «Манасу» (первая фаза конкретного Духа, «Дух Мудрости»), которое достигается путем своеобразного возвращения и «переработки» (3) астрального тела; шестая фаза — способности к (6) «Будхи» («Дух Жизни») путем «переработки» (2) эфирного тела; последняя, седьмая — способности к (7) «Атма» путем «переработки» (1) физического тела.

Состав человека Белый представляет в схеме:

Развитие человека до четвертой фазы — до-сознательно, оно не знает кризисов: это — поступательное движение «вверх». Напротив, с четвертой «сознательной» фазы поступательное движение прерывается периодическими кризисными возвратами (кроме финальной фазы — после «переработки» физического тела).

Геометрически: до четвертой и начиная с седьмой фазы — восходящая линия, а с четвертой по седьмую — спираль[1263]. «Спираль развития в переработке в „5<-ом>“ этапе 3-ьего, в „6“-ом — 2-го, в 7-ом — 1-го; „7“ этап — неповторимое, ломающее линию развития в спираль».

Эту идею Белый излагал во втором томе трактата (глава «От трансформизма к символизму»):

Бросим взгляд на четвертую, неповторимую группу; культурная фаза являет здесь импульс; в градации данных культур — импульс личного «я»; в ритме бóльших периодов — Логос; привычки, инстинкты, законы сознания импульсом перерабатываются в не данное нечто доселе; комплекс в 1, 2, 3, — дается телами и душетелесностью; в ритме «4» комплекс есть «телесность» с упавшей в него точкой Духа: 5, 6, 7 — ритм переработки комплекса в духовное «я»; 5, 6, 7 — опрокинутые 1, 2, 3; или — обратно; «4» — единственно (ИССД. Т. 2. С. 341).

И также:

Кривая, которая от «одного» к «четырем» есть прямая, а от «четырех» до семи есть спираль — ритм вскрываемой темы (ИССД. Т. 2. С. 339).

В ответе Перцову сразу после приведенной выше схемы Белый дает другой вариант того же графического представления, его плоскостную проекцию: «Вот ритмическая кривая „7 фаз“ (в чем угодно)».

В «плоскостном» варианте с четвертой по седьмую фазу не спираль раскручивается, а линеарное движение вверх трижды обрывается резкими понижениями: между точками (фазами) «4» и «5», между «5» и «6», «6» и «7», — и только потом восходящее движение становится непрерывным. Это, по Белому, своего рода «универсальная кривая», графическое представление, которое «ломает» «историческую линию в кривую зигзагов»[1264].

Если «спираль» символизирует скорее духовный, «спиритуальный» аспект процесса, то «кривая» — скорее материальный. И приведя именно «плоскостной» вариант, Белый настаивал в ответе Перцову на универсальности своей «кривой»: «Вы ее найдете всюду». «Всюду» — в материальном мире, от периодической таблицы Д. И. Менделеева — до всеобщей истории, что, собственно, и реализовано Белым в книге: «Мой краткий намек на сочинение в 600 страниц — раскрытие этой же линии, как ритма истории». Соответственно, далее помещена схема, которую правомерно считать ключевой для понимания «Истории становления самосознающей души»:

На этой схеме изображен путь человечества из далекого прошлого в далекое будущее и стоит ударная подпись: «Тема моей книги». А это заставляет обратить на данную схему, представляющую собой «кривую истории» (или «историческую кривую»)[1265], особенно тщательное внимание.

Цифры по вертикальной шкале означают 7 частей человека: области трех тел (1–3), души (4), духа — «Манас», «Будхи», «Атма» (5–7). Цифры по горизонтальной шкале (от 1 до 7) означают 7 культурных эпох — 7 периодов развития человечества. Также на схеме обозначены наиболее важные исторические события (важнейшее: импульс Христа) и условно-ориентирующие даты. Начальные периоды отмечены поступательным движением вверх, а с точки «1-ый век» подъемы чередуются с падениями, с «кризисами».

Субъект, проходящий весь этот путь в согласии с «кривой истории», — это и человек, и — человечество[1266], а 7 фаз — это и стадии духовного пути человека, и культурные эпохи. На схеме развитие человечества с первой фазы по четвертую изображено поднимающейся линией: «доисторическая фаза» — протоиндийская и протоперсидская эпохи, когда господствуют эфирное и астральное тела; «дохристианская фаза» — египто-халдейская и греко-латинская эпохи, эпохи ощущающей души и рассуждающей души; «7 в. до РХ» — начало расцвета культуры рассуждающей души, классическая Древняя Греция. В точке «1-ый век» — посередине четвертой фазы (по-прежнему эпоха рассуждающей души) — линия достигает первой вершины, на которую нисходит импульс Христа, изменивший ход земной истории; далее между «4» и «5» точками — первый кризисный слом (падение Римской империи); затем из глубины падения — через эпоху императора Карла Великого и схоластику — идет новый подъем линии ко второй вершине, к точке «5» — расцвету культурной эпохи самосознающей души («15 век», то есть Ренессанс). Это — прошлое.

С Ренессанса отсчитывается, согласно схеме, «наше время», то есть историческое настоящее. Оно характеризуется вторым кризисным сломом (между точками «5» и «6»), которое приходится на «5 последующих столетий»[1267], где предел падения — «20 век». График наглядно демонстрирует, что второе падение ниже, глубже, чем первое: это — выход из сферы душевного и встреча с астральным телом, драматические обстоятельства «переработки» которого подробно анализируются во втором томе «Истории становления самосознающей души».

На «нашем времени» «историческая кривая» не останавливается: по убеждению Белого, она не только объясняет прошлое и настоящее, но прогнозирует будущее. После катастроф «20 века» (и вопреки пунктирной стрелке вниз, очевидно означающей пессимистические ожидания многих современников) линия снова поднимается — к точке «6», то есть будущему прорыву в «духовного человека» и к новым культурным эпохам. Вместе с тем будущее отнюдь не ровно оптимистичное; на это указывает очередной, третий слом линии — между точками «6» и «7» — и более глубокое падение, чем второе; потом, наконец, наступает вожделенная фаза — «7», «Атма».

Однако если сравнить «кривую истории» с также приведенной в ответе Перцову «универсальной кривой», то обнаруживается странное несовпадение: согласно «универсальной кривой», сломы должны быть в процессе «переработки» трех тел — астрального, эфирного, физического, а по «кривой истории» они предваряются еще одним сломом, то есть падением души рассуждающей в область души ощущающей (падение Римской империи) — перед подъемом к душе самосознающей («15 век»). Но Белый, представляя в ответе Перцову «универсальную кривую», пропускает «душевное» падение, а показывая там же схему «кривой истории», пропускает одно из будущих падений в область тел, по-видимому, в область физического тела. Зато в обоих случаях торжествует магическое число «3». Белый зачарован равно и антропософской истиной, и в той же мере — точным попаданием в логику конкретных событий истории культуры, которую и демонстрирует его opus magnum.

* * *

Автора «Истории становления самосознающей души», по его собственному признанию, «зацепила» теория Перцова, и он, судя по пространности ответа, со всей серьезностью включился в ее обсуждение. Однако воспользовался он «Диадологией» прежде всего для того, чтобы изложить базовые положения «Истории становления самосознающей души» и объяснить универсальное значение своего трактата.

Перцову этого было, видимо, недостаточно. Он внимательнейшим образом прочитал ответ Белого (на что указывают многочисленные подчеркивания и пометы в рукописи), но явно ожидал большего восторга и безоговорочного принятия своего «открытия». И уж вовсе не понравилась Перцову «История становления самосознающей души», антропософскими идеями которой Белый предлагал развить, а то и заместить «Диадологию». «Вот Вам наглядный пример гибели человека в немецкой гносеологической трясине — ну и пришлось православную Космономию заменять бесовской Антропософией», — сокрушался в 1931 году Перцов[1268].

Смерть Белого не заставила Перцова смягчить свое отношение к нему.

Пассаж о том, что «занятия пресловутой „антропософией“ Штейнера не мало способствовали <…> печальной метаморфозе» Белого, отразившейся даже на его внешнем облике, Перцов вставил и в свои краткие мемуары:

Увы! <…> когда, после перерыва в десять с лишним лет, я встретился с Белым во время первой германской войны, я не верил своим глазам: передо мной был почти дряхлый человек, весь в глубоких складках лица, с глазами, утратившими свою лучистость, и с лысиной во всю голову, которую он целомудренно прикрывал черной шапочкой… Но в 1903 году было еще далеко до этого «штейнерского» финала <…>[1269].

О демонстративном неприятии творчества Белого в целом Перцов пишет Максимову в 1935 году:

<…> 2‐й том <мемуаров> Белого меня прельщает так же мало, как все прочие его тома. Он мне их надарил много, а я ограничиваюсь тем, что ставлю их все рядком на полку[1270].

И далее подробно останавливается на характеристике подаренной ему «любопытной рукописи», в которой — как отмечается в письме от 5 февраля 1935 года — «интересна полемика с Кантом и штейнерианское исповедание (масса чертежей и рисунков)». Объясняя Максимову, да и, похоже, себе, почему ему не жалко продавать Бонч-Бруевичу автограф Белого, Перцов честно признается: потому что к «Диадологии» «она мало имеет отношения»[1271]. В письме от 24 (11) февраля он вновь повторяет этот аргумент, отражающий неудовлетворенность ответом Белого, увлекшегося изложением своей теории, а не теорией Перцова: «О диадологии там в сущности ничего нет: все те же Кант и Штейнер — две вечные печки Белого. Вы очень верно заметили, что он не выбился из гносеологии»[1272]. Если в 1918‐м Перцов называл автора «Символизма» настоящим «пневматологистом», то в 1935‐м он Белого этого «титула» безжалостно лишил, спустив с высокого пьедестала: «Вообще его О обманчив — он насквозь Д»[1273]. Так сказать, диагностировал ему не стремление к всеединству, а эгоцентризм.

Неприятие штейнеровского учения было обусловлено прежде всего славянофильской ориентацией Перцова и его традиционной религиозностью. Однако к этим вполне уважаемым причинам примешались и причины личные, в свою очередь, не без эгоцентризма. Мыслителю Перцову, думается, было неинтересно все то, что не касалось напрямую его собственной философской системы. А раз в ответе Белого о «Диадологии» «в сущности ничего нет», то и ценность его для Перцова представлялась небольшой.

Впрочем, не исключено, что бескомпромиссная и, не будет преувеличением сказать, неблагодарная критика Белого со стороны Перцова была обусловлена еще и причинами идеологическими. Предлагая в 1934‐м его рукопись в Литературный музей, Перцов, несомненно, знал про репрессии, обрушившиеся несколькими годами ранее на московское окружение Белого (дело 1931 года о контрреволюционной организации антропософов), и, как кажется, испугался, что его самого могут обвинить в пропаганде антропософии: ведь Белый «Диадологию» одобрил и подчеркнул ее родство со своими взглядами. В письме Бонч-Бруевичу от 16 февраля Перцов постарался от антропософии резко дистанцироваться:

В моих построениях Белого интересовало более всего именно близкое (по его мнению, а по-моему совершенно мнимое) сходство со Штейнером. Поэтому он так и распространился в своем ответе на эту тему[1274].

Но такой дистанции показалось Перцову недостаточно, и он приписал постскриптум, в котором стал заверять советского чиновника в том, что с тех пор радикально изменил свою концепцию и ничего общего у него с Белым вообще не осталось:

Считаю нужным оговорить для возможного будущего чтеца-исследователя моих записок, что они воспроизводят мои схемы, какими те были в момент знакомства с ними Белого; теперь же, в исправленном виде, дают: 1) □; 2) ▽; 3) ○, то есть первые две формы подверглись рокировке. Любопытно, что Белый считал прежний, ошибочный порядок вполне правильным, потому что он совпадал с построениями непогрешимого для него Штейнера.

Остается добавить, что Перцов продолжал работу над своим трудом практически до смерти. Так, в мае 1943‐го он, обратившись к гранкам 1918 года, вычеркнул из них ряд абзацев, видимо, уже не отвечающих новому уровню понимания проблемы, и дал им общую, весьма нелестную оценку: «Незрелая вещь»[1275]. В частности, какими бы наивными и комичными ни казались оправдания перед Бонч-Бруевичем и «будущим чтецом-исследователем», в текстах Перцова 1930‐х и 1940‐х порядок квадратов и треугольников, которыми обозначались «великие принципы» мироздания[1276], действительно изменен.

Можно сказать, что — на вневременном философском уровне — Белый в диалоге с Перцовым дал разъяснение своему труду и рабочему аппарату, у Перцова же в споре с Белым и в отталкивании от него появился не только план одного из разделов книги, но и, в итоге, — новая редакция «Диадологии».

ПРИЛОЖЕНИЕ. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. «НАМЕК НА ВСЕЛЕННУЮ ОПЫТНЫХ СЛОЖНОСТЕЙ»

ИЗ ОТВЕТА П. П. ПЕРЦОВУ (1928). ФРАГМЕНТ (§ 17)

Почему мы, антропософы, для номенклатуры с удобством пользуемся терминами:

1 Ниже помета П. П. Перцова: «в одном!».

Почему?

Эти фазы суть, конечно, фазы сознаний, т. е. комплексов; но это — сознания, вогнанные в привычку, в инстинкт, в закон, или в прошлое сознания (его стабилизация, статика, склероз); его мы называем телами.

Настоящая фаза, фаза «я», говоря в раккурсе (разделяющаяся на ряд модификаций) есть душевная фаза (человек душевный).

Будущие фазы, высшие сознания, потенциально в нас уже живущие, мы называем терминами «духа».

И Макарий Египетский, и апостол Павел говорят о сложности состава человека[1277], а этот состав в истории церкви конкретно не вскрыт[1278].

Что мы называем физическим телом? Минеральный состав или статическую форму (объем пустоты, заряженный отрицательным зарядом, планетность электронов).

Что мы называем эфирным телом? Форму в движении, время-пространственность, целое электронной солнечной системы в протонном солнечном центре, связующем электроны в органы; эфирное тело есть мой треугольник в росте, ритм метаморфозы; спираль[1279] разверта модификаций, растительный принцип самой минеральной субстанции; и в растениях особенно чисто дан этот планетный ритм спиральных движений[1280], хотя бы в спиральном расположении листьев (например, спираль листьев розы по закону пентаграммы, а лилии — гексаграммы)[1281]. Все текучее в нас — имеет отношение к эфирному телу.

Что мы называем астральным телом? Фигуру, композицию целого, внутри которого прядают ритмы звездных бегов; если минеральное есть «−» заряд, или электрон, взятый вне системы их, пересеченной в протоне, то эфирное есть принцип целого в Солнечной системе (всякой: макро и микро); пересечение эфирного тела с астральным есть со-протонность, со-звездность той аритмологической композиции, тело которой не соответствует ни минеральной материи, ни четырехмерному физическому объему современного учения о телах, а, пожалуй, только числу, образу числа. Совершенно ясно, что 3 тела, как бы их ни называть, как геометрические ли знаки, как стабилизированные ли инстинкты сознания в законы мира, — необходимы; это — принципы, в которых дано нечто, бывшее текучим и творческим сознанием, но — в прошлом. Это — фазы стабилизации, склеротизации, повторов.

Повторы того же сознательного акта вгоняют его в привычку; в человеке слой стабилизаций, привычек, есть отложенье (как бы ракушка): астральное тело (само астральное тело вселенной — стабилизация данного момента социальной[1282] жизни духовных иерархий в нашем восприятии); бóльшая стабилизация — инстинкт (эфирное тело); предельная — закон, смерть: минеральный мир и есть представление в нашем сознании непреложности закона. Понятно, что этим 3 слоям соответствуют 3 царства природы (условно, конечно).

Ваш «▽»[1283] в царствах природы относим к материи, а в царстве духа к стабилизации абстракции (абстрактно-теолог<огические> представления о духе); ваш «□» соответствует эфирному ￼ (центр протона, как крест, пересекающий Солнечную систему атома); Ваш «○» — астральное тело (в царстве природы) и духовная жизнь нас в плероме Нового Иерусалима, в котором уже нет Храма, центра, но слава Божия освещает его.

Предел склероза — смерть.

1). Сознание в начале: ○

2). Повтор сознания (привычка) + новый акт сознания:

Андрей Белый. Ответ П. П. Перцову. 1928. Лист из рукописи. РГАЛИ

3) Новый акт сознания + повтор предыдущего (привычка) + в ней повтор повтора, привычки привычек (привычка, вогнанная в инстинкт):

4) Новый акт сознания, «+» повтор (привычка), «+» повтор повтора (инстинкт), «+» повтор повтора повтора (генезис закона):

Андрей Белый. Ответ П. П. Перцову. 1928. Лист из рукописи. РГАЛИ

В аберрации чувственных органов все наоборот: и мы себя ощущаем внутри тела; в действительности — тела в нас: темные ядра[1284].

Закон, смерть — предел сознанию; следующие этапы склеротизации лишь ощущения роста в нас смерти.

И тогда-то свершается поворот на себя: самопознание; это самоузнание, углубляющееся, есть осознание своих привычек, инстинктов, законов:

Рост самосознающей души, Вы видите: связан с опознанием материи, закона, смерти. (Тема моей книги «История становления самосознающей души в пяти последних столетиях»).

5) Отсюда: Пятая фаза есть переработка привычек, овладение ими и новая способность к Духу, отсюда рожденная; или: «Я» + астральное тело (в процессе превращения его в сознание) = Манасу (Самодух, первая фаза конкретного Духа: Дух Мудрости):

6) Шестая фаза: «Духом Мудрости» во мне переработка, рассасывание инстинктов; и отсюда: достижение новой фазы: Мудрость + Инстинкт = Дух Жизни (Любовь):

Андрей Белый. Ответ П. П. Перцову. 1928. Лист из рукописи. РГАЛИ

7) На основании тех же суждений[1285]:

Таков семифазный процесс в макро и микро зонах, вселенных, иерархиях, культурах, расах, под-расах; эта седмиричность проявляется во многих порядках, как «7», как «7×7», как «7×7×7» и т. д.

Она в конкретностях сложна, но в принципе ясна.

Отсюда понятно, что история культур есть отражение пути самосознания, вписанного в каждое «я», поскольку оно в последнем не оторвано от Духа.

Андрей Белый. Ответ П. П. Перцову. 1928. Лист из рукописи. РГАЛИ

Отсюда:

Это есть схема ритма роста развития в праксисе Духовной Науки; намек на вселенную опытных сложностей.

Суммируя все сказанное в принципе о семи этапах и проэцируя на человека, я имею следующее:

Спираль развития в переработке в «5»<-ом> этапе 3-ьего, в «6»-ом — 2-го, в 7-ом — 1-го; «7» этап — неповторимое, ломающее линию развития в спираль[1286]; в линейном разрезе — то же:

Вот ритмическая кривая «7 фаз» (в чем угодно):

Вы ее найдете всюду: например: вот схема таблицы Менделеева (в химии), или в ритме веществ. Вещества идут в 7 группах таблицы (по новейшему в девяти, но десять сводимы к семи, ибо первые и последние цифры отрезков связываются в особые узлы: 123 456 781○912 345 678○9 123 456); по отношению к кислороду («О») вещества идут в 7 группах Менделеева[1287] в нарастании: Х2О, Х2О2, Х2О3, Х2О4, Х2О5, Х2О6, Х2О7; здесь «Х» вещество; а по отношению к водороду («Н») — симметрия:

Имеем следующую схему таблицы Менделеева:

Вы мне поверите, что эту же линию я могу дать из взятия трансформизма в версии Геккеля — Дарвина + трансформизма в версии Гете; антропософское учение о трансформизме, гармонически [зачеркнуто: соединяющее] освещающее Дарвина — Геккеля в учении Гете о свете, типе и метаморфозе растений, даст ту же линию.

Мой краткий намек на сочинение в 600 страниц — раскрытие этой же линии, как ритма истории[1288].

Тема моей книги

3. «ПРИМИРЕНИЕ СОСТОЯЛОСЬ?»

О ТОМ, КАК АНДРЕЙ БЕЛЫЙ «ЖДАЛ», НО «НЕ ПРОСИЛ» ПРОЩЕНИЯ ЭМИЛИЯ МЕТНЕРА[1289]

Актриса Камерного театра Г. С. Киреевская вспоминала:

В 1930‐м году я ездила с театром за границу и в Швейцарии встретилась с Э<милием> К<арловичем> Метнером, бывшим другом Бориса Николаевича. Узнав, что я с ним знакома, Метнер пришел ко мне в гостиницу и буквально часа два метался по номеру, жалуясь, плача, чем-то восхищаясь, на что-то обижаясь на Бориса Николаевича. Я тогда ровно ничего не знала о том, что его волновало, о чем теперь я очень хорошо знаю из напечатанных мемуаров Бориса Николаевича. Но его переживания все же, видимо, меня как-то тронули и по приезде домой в Москву я весьма косноязычно, совершенно не понимая, о чем идет речь, все же попыталась рассказать Борису Николаевичу. И, несмотря на всю корявость моей передачи, он услышал что-то, я увидела слезы на его глазах и он сказал, я не помню какими словами, но смысл был, что «примирение состоялось»[1290].

Галина Сергеевна Киреевская (1897; в анкетах Камерного театра 1899–1987) была близкой знакомой Андрея Белого и К. Н. Бугаевой. В 1918 году Киреевская окончила Московскую консерваторию, в 1922–1939 годах была актрисой театра Таирова. С четой Бугаевых ее связывала антропософия: она также была членом московского антропософского общества и оставалась верной учению Р. Штейнера до конца жизни. Собственно, и познакомились они в 1924‐м «по антропософской линии», придя вместе с антропософкой Д. Н. Часовитиной на чтение стихов М. А. Волошина:

Познакомилась я с Борисом Николаевичем и его женой Клавдией Николаевной у Екатерины Алексеевны Бальмонт, жены писателя К. Д. Бальмонта, с которой была знакома моя приятельница Дарья Николаевна Часовитина. <…> Мы с ней были приглашены слушать стихи приехавшего из Коктебеля поэта Максимилиана Александровича Волошина, который показался нам львом большим и добрым. На этот вечер пришли Клавдия Николаевна и Борис Николаевич. Мы с приятельницей были так взволнованы встречей с людьми, о которых знали только понаслышке, что первых впечатлений, произведенных ими, я не помню.

Волошин стал читать свои стихи. Всем они очень понравились. Было в них что-то необычное, мудрое и вместе с тем понятное и нам двум. Борис Николаевич его благодарил и очень хвалил, вообще завязался такой потрясающий разговор между двумя гигантами культуры и образованности, что нам с подругой казалось, что в нас происходит что-то вроде землетрясения. Вдруг Борис Николаевич посмотрел на нас и, видимо заметив наш испуг, пленительно улыбнувшись, каким-то жестом, выражающим одновременно и сострадание и юмор, пригласил нас участвовать в разговоре, чего в силу своей полной некультурности мы не могли сделать. Так и просидели молча словоемами.

Вскоре мы стали иногда бывать у Клавдии Николаевны. Кое-когда выходил к нам Борис Николаевич. В домашней черной шапочке на седых вьющихся волосах, он казался усталым и тихим, он много писал в это время; однако, если в разговоре его что-то заинтересовывало, он мгновенно на глазах преображался и начинал говорить горячо, увлеченно и всегда угадывал самую суть того, что в это время волновало и казалось самым нужным и важным. Вообще, может это ребячество с моей стороны, но мне всегда казалось, что от него нельзя ничего утаить, что, например, он видит меня насквозь, и надо сказать, что это было для меня неприятным ощущением и как-то сковывало в его присутствии[1291].

Дальнейшему сближению способствовал совместный отдых в доме у М. А. Волошина в Коктебеле в 1924 году. Уже в 1927‐м Г. С. Киреевская была в числе немногих друзей-антропософов, отметивших «День 25-летия литер<атурной> деятельности» Андрея Белого (РД. С. 497)[1292]. Потом была встреча в 1928‐м в Тифлисе, где Киреевская гастролировала, были совместные прогулки по городу и совместная поездка в Коджори. «С нею легко и просто», — оценивала К. Н. Бугаева характер Киреевской[1293]. В Москве общение с Киреевской продолжилось. В 1930 году она снова оказывается в поле зрения Белого: упоминается в дневнике среди тех близких, чье душевное состояние его заботит («Галя КИРЕЕВСКАЯ лопается от истерик»)[1294]. Иными словами, она была своим человеком в доме Бугаевых, и нет оснований не доверять ее мемуарам, написанным по просьбе К. Н. Бугаевой в 1969 году. Однако не исключено, что за тридцать с лишним лет какие-то важные детали интересующего нас сюжета могли забыться или показаться несущественными.

Визит подруги Белого Галины Киреевской в Швейцарию запомнил и Э. К. Метнер, подробно рассказавший о нем в апреле 1934‐го в письме Вячеславу Иванову. Поводом к рассказу послужила смерть Белого, подтолкнувшая, в свою очередь, Метнера к воспоминаниям о ссоре с Белым и размышлениям о возможности/невозможности примирения с ним:

О кончине Андрея Белого ничего не могу сказать, т<ак> к<ак> он кончился для меня в 1916 г. Единственное, что меня потрясло, это — известие, будто он за несколько часов до смерти просил прочесть ему стихотворение, по содержанию кот<орого> (как мне его передавали) я не мог не вспомнить тех, что он посвятил мне (это «закатные» и о «старинном друге») — Потрясло это меня не эстетически-сентиментально, а как предсмертный упрек, что я не простил его; года два или три тому назад, когда здесь гостил театр Таирова, одна актриса, Киреевская, по поручению Бориса Н<иколаевич>а, говорила со мною о нем и о нашей ссоре; сказала, что Б<орис> Н<иколаеви>ч ждет (но не просит, т<ак> к<ак> не считает себя виновным) моего прощения; ей не удалось уговорить меня; я поручил ей передать ему сердечный привет, но не прощение[1295].

Расхождения в описании и интерпретации этой встречи бросаются в глаза.

По версии Метнера, Киреевская искала с ним встречи по поручению Белого; по версии Киреевской, Метнер сам пришел в ней в гостиницу, узнав о ее знакомстве с Белым… По версии Метнера, он не поддался на уговоры Киреевской и ответил на призыв к примирению кратко и сдержанно; по версии Киреевской, Метнер, напротив того, «буквально часа два метался по номеру, жалуясь, плача, чем-то восхищаясь, на что-то обижаясь на Бориса Николаевича»… Однако эти отличия не только, как кажется, не противоречат друг другу, но, напротив, друг друга дополняют, показывая, во-первых, что через пятнадцать лет после окончательного разрыва отношений Белый и Метнер не забыли друг друга и, во-вторых, что Белый — через Киреевскую — сделал шаг навстречу Метнеру.

О том, как тяжело Метнер переживал разрыв с Белым и как он до самой своей смерти в 1936 году не смог простить Белому «ни его штейнерианства, ни его глубоко- и хитро-фальшивой памфлетной критики»[1296] книги «Размышления о Гете»[1297], написано немало[1298], хотя тема, безусловно, не исчерпана. Вопрос о том, как осмыслял и изживал драму разрыва со «старинным другом» Белый, представляется не менее значимым и интересным, тем более что именно Белый в 1930‐м (если верить Метнеру) предложил забыть старые обиды и именно Белый (если верить Киреевской) с облегчением воспринял двусмысленный ответ Метнера («сердечный привет, но не прощение») как знак того, что «примирение состоялось».

* * *

То, что Белый был более, нежели Метнер, настроен на примирение, объясняется, на наш взгляд, тем, что он несколько иначе, чем Метнер, представлял, интерпретировал и даже датировал их окончательную ссору.

Начавшиеся в 1902 году бурные дружеские отношения Белого с Метнером к середине 1910‐х были уже основательно испорчены. Конфликты возникли еще в 1911‐м, во время заграничного путешествия Белого с Асей Тургеневой и написания путевых очерков[1299]. Период жизни Белого «при Штейнере» ознаменовался чередой скандалов и взаимных обид: история с антиштейнеровским трактатом Эллиса «Vigilemus!» и демонстративный выход Белого из издательства «Мусагет»[1300],

публикация антиштейнеровской книги Метнера «Размышления о Гете», работа Белого над антиметнеровской книгой «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности»[1301]… Любого из перечисленных конфликтов, как кажется, с лихвой хватило бы для окончательного разрыва отношений. Однако отношения все теплились. Более того, в конце 1914 — начале 1915 года они если не наладились, то, по крайней мере, перешли в плоскость заинтересованного диалога. Белый посещает Метнера в Цюрихе. Метнер приезжает из Цюриха в Дорнах, где общается с Белым, пишущим в то время ответ на его книгу о Гете. В это время оба, видимо, стараются сохранить хрупкое перемирие. Метнер демонстрирует некоторую лояльность Штейнеру, выражает готовность обсуждать с Белым свою книгу и фактически признает за Белым право с ним печатно полемизировать. Белый же старается выбирать для обсуждения с Метнером те фрагменты книги, которые того не очень заденут и не послужат толчком к очередному витку конфликта[1302]. Но ссоры избежать не удалось.

В самом факте окончательного разрыва отношений между Белым и Метнером ничего удивительного нет. Странным кажется то, что Белый и Метнер по-разному ведут отсчет разрыву. «<…> он кончился для меня в 1916 г.», — сообщает Метнер Иванову[1303]. Белый же чаще указывает, что «Метнер стал — „враг“» с 1915 года (НВ. С. 101), что он «в 1915 году <…> все порвал с Метнером» (МДР. С. 280), что они с Метнером «в 1915 же году разошлись: навсегда»[1304].

Датировка Метнера — 1916 год — прозрачна и понятна. Он не простил Белому книги «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности». Хотя на обложке книги стоит 1917‐й, но вышла она в ноябре 1916-го. И тогда же, в ноябре, Метнер узнал об этом из письма А. М. Метнер (Братенши)[1305]. С текстом книги Метнер ознакомился лишь через год, но отсчет предательству Белого, похоронившему их дружбу, видимо, решил вести с момента выхода книги в свет.

Для Белого же окончательный разрыв отношений произошел на полтора года раньше: не после выхода его книги, а после ссоры с Метнером в Дорнахе в начале апреля 1915-го:

Уже стояла весна: мы выставили окна; гром орудий слышался сильнее; и как-то особенно мучил меня. Как-то у нас состоялось мое чтение одной из глав книги против Метнера; присутствовали: Наташа, A. M. Поццо, Петровский, Сизов[1306], Трапезников. Сизов был смущен резкостью моего тона; скоро он поехал в Цюрих; и, должно быть, рассказал Метнеру о моих нападках на него, потому что в Дорнахе появился Метнер, какой-то раздраженный и злой; он пришел ко мне с Сизовым и с первых же слов начал явно придираться ко мне; речь зашла о нашей былой деятельности в «Мусагете». Я сказал, что в инциденте со мной «Мусагет» был неправ; он — вспылил; тогда Ася спокойно повторила мои слова: «Да, все-таки „Мусагет“ был неправ». В ответ на это со стороны Метнера последовал взрыв дикого крика; он выскочил из нашего дома, не простившись; Сизов побежал за ним; впоследствии Метнер сказал Поццо: «Конечно, я погорячился: мне очень грустно, что я не извинился перед Анной Алексеевной». Несколько дней я ждал, что он пришлет извинительное письмо Асе; он его не прислал; тогда я послал ему короткую, но спокойную записку, в которой просил его не бывать у нас и не адресоваться ко мне письмами, пока он находится в состоянии, не могущем нас гарантировать от подобных вспышек.

Так оборвались навсегда мои отношения с Метнером, бывшие некогда столь близкими (с 1902 года до 1911-го) (МБ. С. 206).

Рассказывая об обстоятельствах ссоры, Белый, правда, умолчал о том, что во время этого разговора выступил с провокационным предложением издать свою будущую антиметнеровскую книгу в «Мусагете», что, естественно, вызвало негодование Метнера[1307] и повлекло за собой спор о том, кто из них несет ответственность за раскол в издательстве[1308].

И еще Белый существенно приуменьшил активную роль Аси Тургеневой в случившейся ссоре. А это было для Метнера крайне важно, так как Асю он винил в разрыве своих отношений с Белым едва ли не больше, чем самого Белого:

Во время нашего чрезвычайно трудного разговора Ася давала одну реплику за другой, и каждая следующая была обиднее (ибо неосновательнее) предшествующей. Если она этого не понимала <…>, то возникает вопрос, могу ли я с Вами говорить по существу в присутствии самого близкого Вам человека, который совершенно не подозревает, какие удары он наносит моей душе именно в те моменты, когда я силюсь, как можно отчетливее, выяснить Вам мою мысль и обсуждаемое дело; если же Ася чувствовала обидность <…>, то возникает вопрос, могу ли я говорить по существу с Вами в присутствии того же человека, кот<орый> сознательно мешает говорить по существу, внося излишние эмоциональные моменты (Белый — Метнер. Т. 2. С. 675–676)[1309].

Более того, в письме М. К. Морозовой от 1 (14) июня 1915 года он объединил Белого и Асю в одно андрогинное, с кошачьими повадками агрессивное существо, с которым не было смысла вступать в контакт и налаживать отношения: «На Асю я накричал и окончательно поссорился снова с Бугаевым. Это двуглавая кошка Борася, которой хочется крикнуть брысь»[1310].

Способствовало разрыву отношений и еще одно важное обстоятельство, на которое Белый указал в «Материале в биографии» чуть раньше, чем рассказал о ссоре. Белый признавался, что Метнер его очень раздражал и что это раздражение было прямо пропорционально его растущей страсти к Наташе Поццо[1311].

<…> с Наташей он явно дружит; и во мне поднимается смутная ревность к Метнеру (много лет спустя, уже в Берлине, в 1923 году, Наташа, отрицая свою вину, т. е. кокетство со мной, мне призналась, что в ту пору она любила Метнера, — стало быть: моя ревность имела почву) <…> (МБ. С. 191)[1312], —

анализировал Белый свои чувства конца 1914-го. В 1915‐м эти сначала «смутные» чувства достигли апогея и характеризовались Белым как «припадки ревности»:

<…> отношения к Наташе, принявшие форму болезненного эротизма, меня удручали (примешивались припадки ревности к Метнеру) <…> (МБ. С. 205)[1313].

Безусловно, апрельская ссора с Метнером Белому не привиделась: после нее прекратились их встречи и переписка. Однако Метнер, видимо, в тот момент еще не считал, что отношения загублены безвозвратно. Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, стала книга «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности».

Я подрывал только умственный авторитет Штейнера и продолжаю думать, что он один из бездарнейших людей, если не считать оккультизма и чисто внешних способностей (памяти, некоторого красноречия и т. п.). Андрей же Белый сделал попытку морально пристукнуть меня. <…> Одно знаю: по-христиански я могу м. б. Андрею Белому простить, но в этой жизни никогда, сколько бы он не искал меня, не обменяюсь с ним ни единым словом, —

заявлял он в письме Наташе Тургеневой от 16 апреля 1917 года[1314].

Белый же, напротив, отказывался признать свой «ответ Эмилию Метнеру» оскорбительным, утверждая, что это лишь реплика в полемике. Сотрясший в 1917 году литературную общественность скандал, последовавший за выходом его книги[1315], Белый считал происками философа И. А. Ильина, воспользовавшегося книгой как поводом «проявить свою инстинктивную ненависть» (МДР. С. 280) к нему:

Мне потом объясняли: Ильин вычитал в книге моей против Метнера гадкие инсинуации, де порочившие честь его друга; вернее, не вычитал, а вчитал в нее свою гадость; мне и тогда было ясно, что передо мной душевнобольной (МДР. С. 280).

Причины окончательного разрыва Белого с Метнером выглядят гораздо менее внятными и убедительными, чем причины разрыва Метнера с Белым. Белый, по сути, порвал со «старинным другом» из‐за Наташи (ревность к Метнеру), из‐за Аси, будто бы оскорбленной Метнером (заступился за нее), и из‐за различных оценок политики издательства «Мусагет». Думается, что вскоре абсурдность произошедшего стала Белому ясна.

* * *

Уже в период эмиграции (1921–1923) причины, побудившие Белого разорвать с Метнером, по большей части потеряли актуальность. Дорнахская страсть к Наташе Тургеневой, а вместе с ней и ревность к Метнеру развеялись без остатка. Ася бросила Белого, нанеся страшный удар его чувствам и самолюбию: в его заступничестве она больше не нуждалась. Книга «Рудольф Штейнер в мировоззрении современности» благополучно вышла в издательстве «Духовное знание». Осталось лишь желание довести до конца прерванный скандалом разговор с Метнером о политике «Мусагета», но к тому времени и сам «Мусагет» стал историческим прошлым.

В 1922 году Белый пишет для литературного ежемесячника «Эпопея» «Воспоминания о Блоке» (1922. №№ 1–3; 1923. № 4), в которых немало места уделяет Метнеру. Белый упоминает и про свои обиды («со мной „Мусагет“ поступил негуманно»[1316]), и про болезненные идеологические разногласия («я увлечение Фрейдом Э. К. не прощу никогда»[1317]), но акцент делает на положительной роли Метнера в своей жизни («Но конкретнее всех повлиял на меня Э. К. Метнер»[1318]; «он — друг в устремлениях наших. В нем — что-то эсотерическое по отношению к пошлости „века сего“»[1319]; «по времени первый он благожелательный критик мой; в „Симфонии“ видел он подлинное искание музыкального лейтмотива эпохи»[1320] и т. п.).

Осенью 1922-го, после «Воспоминаний о Блоке», Белый переключается на «Материал к биографии», где заслуги Метнера упоминаются, но подчеркиваются идеологические разногласия и ссоры, доказательство своей правоты и тотальной метнеровской вины в конфликте. Однако «Материал к биографии» для публикации не предназначался — в отличие от «Воспоминаний о Блоке» и от стихотворения «Старинный друг», которое Белый тогда же, в Берлине, радикально переделывает для сборника, выпущенного в «Издательстве З. И. Гржебина» в 1923 году[1321].

Напомним, что стихотворение было опубликовано в 1904 году в сборнике «Золото в лазури»[1322], а затем многократно переделывалось[1323]. И в варианте «Золота в лазури» (1904), и в «гржебинском» варианте (1923)[1324] пафос и сюжет стихотворения (а точнее — стихотворного цикла) остаются неизменными: после долгой разлуки совершается счастливое воссоединение старых друзей (за гробом, в вечности). Однако в «гржебинской» редакции, как кажется, мотив объединяющего прошлого, которое и делает неизбежным возвращение дружбы, усилен. Об этом, в частности, свидетельствует назойливое повторение мысли о том, что все осталось «по-прежнему» в строфе, добавленной Белым в «гржебинскую» редакцию:

Мы — прежние. Мы вот, на прежнем пире…

По-прежнему: нам небо в души днеет;

По-прежнему: овеивает миром,

И — бледно, бледно, бледно бирюзеет[1325].

Скорее всего, Белый надеялся на то, что стихотворение в новой редакции будет прочитано Метнером и, возможно, воспринято как напоминание о светлом прошлом и как сигнал к примирению.

В конце того же 1922 года, вслед за «Материалом к биографии» и после подготовки «гржебинского» издания «Стихотворений», Белый приступил к переработке «Воспоминаний о Блоке» в мемуары «Начало века»[1326]. Главу, посвященную Метнеру, в «берлинской» редакции «Начала века» (1923) иначе как панегирической назвать трудно. Белый включил в нее все то положительное, что говорилось о Метнере в «Воспоминаниях о Блоке», и добавил новые похвалы: «Явление Метнера было ярчайшим духовным подарком»; «Моя память о наших беседах, тогдашнего времени, напоминает мне пиршества <…>»; «Общение с Метнером озолотило мне горькие дни»[1327] и т. п.

Дважды Белый в «берлинской» редакции мемуаров дал объяснения случившемуся разрыву. Одно объяснение можно условно назвать «музыкальным», другое — «поэтическим».

«Музыкальная» интерпретация оказывается, по Белому, связана с тончайшим музыкальным слухом Метнера:

<…> он был замечательным дирижером, но только в другом вовсе смысле, естественно дирижируя интересами, жившими в душах людей, в них влюбляясь и страстно обрушиваясь на все то, что могло отклонить от главенствующего лейтмотива, в котором вставал для него человек, ему близкий; когда в этом близком, по мнению Метнера, побеждала враждебная тема, способен он был разорвать с этим близким; и мстить ему злобными, саркастическими гримасами <…>[1328].

Именно эта — в целом положительная — особенность душевной организации Метнера привела, как намекает Белый, к «расхождению» между ними:

<…> я считаю, что суть расхождения с Метнером подготовилася не житейскими недоразумениями, а отклонением от подслушанного лейтмотива — от солнечного художества, обернувшегося темой Листа, иль — магии, переходящей почти в шарлатанство, в «каллиостризм»: «Каллиостро», меня погубивший, по мнению Метнера, — Штейнер[1329].

Иными словами, Белый признает, что не держит на Метнера зла, так как Метнер, борясь с антропософией, действовал из лучших побуждений и в соответствии с логикой своего «дирижерского» характера.

«Поэтическое» объяснение ссоры представляется еще более интересным и показательным для постдорнахских настроений Белого. Оно связано с интерпретацией посвященного Метнеру стихотворения «Старинный друг» применительно к ситуации разрыва отношений. В поздних редакциях мемуаров, в опубликованной версии «Начала века» стихотворение «Старинный друг» также обыгрывается, но очень лаконично и в безнадежно-пессимистическом ключе:

<…> женившись на А. М. Братенши, уехал он; я был у него в Нижнем в 1904 году; мы оживленно переписывались; вскоре в Нижний послал ему стихотворение «Старинный друг»; в нем описывалось возвращение сквозь сон позабытого, древнего друга, зовущего из катакомбы — на солнце, на воздух: к свободе; он тотчас ответил: «Старинный друг — я». В конце же стихотворения появляется гном <…>; он нас заключает обратно в гроба.

Через тринадцать лет понял: эти «гроба» — разделившие нас идеологии, о которых разбилась прекрасная дружба: с 1915 года уже не встречались мы; Метнер стал — «враг» (НВ. С. 101).

Напротив, в «берлинской» редакции «Начала века» тема пророческого стихотворения раскрывалась иначе, с акцентом на грядущее примирение. «Старинный друг» обильно цитировался, причем не по сборнику «Золото в лазури» (1904), а по «гржебинскому» изданию 1923 года:

Женился же он на Братенши; с женою уехал; и переписка — возникла и мы посылали друг другу не письма — статьи; разговор продолжался; я вскоре же посвятил стихи Метнеру: «Старинный Друг». Здесь описана новая встреча друзей, где-то прежде встречавшихся, тотчас узнавших друг друга; ведь встречи с Э. Метнером поднимали во мне впечатленье, что наш разговор, охвативший ряд месяцев, напоминавший пиры, — продолжение какого-то единственного разговора, происходившего где-то; а продолжение отнесется в далекое будущее — может быть, — в иные вселенные; близость с Э. К., напряженность, всегда высекавшая электрические разряды идей меж нами, — напоминала мне встречу друзей, разделенных веками и не доведших единственного разговора до окончания; встретилися: оборванный разговор — ярко вспыхнул:

Открылся ряд тысячелетий длинный

Из мглы веков, сквозь полусумрак серый:

Янтарный луч озолотил пещеры.

Ты — возвращаешься, о друг старинный.

И та же все — старинная свобода.

И та же все — весна; и радость снится….

Суровый гном, весь огненный, у входа

В бессильной злобе на тебя косится.

«Суровый гном» — тема рока, всегда возникавшая между нами:

Мы вот стоим, друг другу улыбаясь…

Мы смущены все тем же тихим зовом;

С тревожным визгом ласточки купаясь

В эфире тонут бледно-бирюзовом.

Эфир и визг ласточек — тема прозрачной до необычайности атмосферы меж нами, меня заставлявшей бояться, что эта прозрачная атмосфера есть близость ненастья:

Мы — прежние. Мы вот, на прежнем пире;

По-прежнему: нам небо в души днеет;

По-прежнему: овеивает миром,

И — бледно, бледно, бледно бирюзеет.

Боязнь, что та ясная дружба низринется роком — продиктовала мне строки:

Вдруг лошади над жалким катафалком

Зафыркали: и тащут нам два гроба.

И тот же гном вскричал под катафалком:

— «Смерть — победила: это вам — два гроба».

Рок встал через 13 лишь лет его книгою «Размышления о Гете», моею ответною книгою «Рудольф Штейнер и Гете — в мировоззрении современности»; восторжествовали коварные Нибелунги; стихотворение — осуществилося:

И я очнулся: старые мечтанья.

Бесцелен сон о пробужденье новом:

Бесцельно жду какого-то свиданья.

Касатки тонут в небе бирюзовом.

Э. К. отчетливо понял стихотворение; он называл себя, тихо посмеиваяся — «старинным другом»[1330].

В этом пассаже есть, как кажется, не только воспоминание о светлом прошлом («ясная дружба»), не только констатация разлуки в настоящем («Смерть — победила: это вам — два гроба»), но и надежда на встречу в будущем («<…> наш разговор <…>, — продолжение какого-то единственного разговора, происходившего где-то; а продолжение отнесется в далекое будущее — может быть, — в иные вселенные <…>»). Примечательно, что дорнахская ссора 1915 года, подробно описанная в недавнем «Материале к биографии», не упоминается вовсе, а обмен враждебными книгами оказывается следствием трагического стечения обстоятельств, в которых ни Метнер, ни Белый не виноваты — это мистический рок, действие которого Белый пророчески предугадал в посвященном Метнеру стихотворении…

Можно предположить, что Белый хотел видеть Метнера в числе читателей и этой своей книги (он ведь не знал, что «берлинская» редакция «Начала века» не выйдет в свет). А тогда Метнер, безусловно, вспомнил бы, что в финале «Старинного друга» мечтания лирического героя о новой встрече и продолжении «единственного разговора» осуществились.

<…> Гроб распахнулся. Завизжала скоба.

Мне улыбался грустно-онемелый,

старинный друг, склонившийся у гроба.

Друг другу мы блаженно руки жали.

Мой друг молчал, бессмертьем осиянный.

Две ласточки нам в уши завизжали

и унеслись в эфир благоуханный, —

такова версия «Золота в лазури»[1331], которую Метнер, несомненно, знал наизусть. В «гржебинском» издании начало второй строфы выглядит иначе. Как кажется, усилен эффект радости от обретения прежней дружбы и «старинного друга»:

Мне улыбался грустно-онемелый,

старинный друг, склонившийся у гроба, —

Светящийся, прозрачный, несказанный…

В объятиях друг друга мы сжимали <…>[1332].

Думается, что, рассматривая отношения с Метнером сквозь призму юношеского стихотворения, оказавшегося актуальным, обвиняя в разрыве со «старинным другом» «рок» и подчеркивая мечты о новой встрече, при которой они будут «прежние», Белый, собственно говоря, и делал шаг к примирению. Ведь стихотворные строки, завершающие главу о Метнере в «берлинской» редакции «Начала века» («Бесцельно жду какого-то свиданья»), по мысли практически совпадают с тем «посланием», которое Белый в 1930 году передал через Г. С. Киреевскую Метнеру: «Б<орис> Н<иколаеви>ч ждет (но не просит, т<ак> к<ак> не считает себя виновным) моего прощения»[1333].

* * *

Начиная с Берлина, в том, что писал Белый о Метнере, прослеживались две борющиеся друг с другом тенденции: одна была продиктована желанием доспорить, довести до конца прерванный в 1915 году разговор о «Мусагете» и все же доказать свою правоту; другая — желанием превознести Метнера, сказать о нем много лестного, подчеркнуть его роль в своей жизни и, думается, таким образом наладить отношения. Эти тенденции друг другу не очень противоречили, так как, даже доспаривая, Белый все равно стремился представить себя жертвой, безвинно страдающей, незаслуженно обиженной, а потому требующей понимания и сочувствия (в том числе, а может, и в первую очередь от Метнера). Желание доспорить и доказать свою правоту в конфликте проявилось в автобиографическом очерке «Почему я стал символистом…» (1928)[1334], в мемуарах «Между двух революций». Желание примириться — в поздних редакциях «Начала века», в так называемых «кучинской» редакции (1930)[1335] и «московской» редакции (1932)[1336].

В книге «Ветер с Кавказа»[1337] обе тенденции представлены в полной мере. Вообще появление Метнера в книге, написанной в 1928‐м о впечатлениях от совершенного за год до того (в апреле — июле 1927-го) совместного с Клавдией Николаевной путешествия по Грузии, иначе как странным не назовешь. Ни к Грузии, ни к этому путешествию Метнер не имел решительно никакого отношения. Но по дороге домой — Белый со своей спутницей возвращался по Волге на пароходе «Чайковский» — случилась остановка в Нижнем Новгороде, где на писателя нахлынули ностальгические воспоминания о юности, хоть и полной острых переживаний, но по прошествии времени казавшейся вполне счастливой.

В Нижнем Новгороде Метнер, получивший там должность цензора, обосновался с конца 1902‐го (тогда же началась их бурная переписка)[1338]. А в марте 1904‐го Белый, запутавшийся в своих любовных отношениях с Ниной Ивановной Петровской[1339], к нему приехал, ища дружеской помощи и психологической поддержки: «Я действительно весной „убегаю“ из Москвы к Метнеру, в Нижний Новгород» (МБ. С. 101).

Толчком к «побегу» стало «обстоятельство совсем непредвиденное»:

<…> между Ниной Ивановной и мамой происходит столкновение, в котором и мама, и Н. И., каждая по-своему и правы, и не правы; конфликт между ними ставит меня в необходимость или поставить точку на «i» в наших отношениях с Ниной Ивановной, или мне отойти от нее; все предыдущие недели я осознавал ясно, что Н. И. не люблю и что я длю отношения с ней только из боязни, что она наделает глупостей (покончит с собой, или что-нибудь в этом роде); тогда я решаю остаться на несколько дней сам с собой и, пользуясь зовом Метнера приехать к нему в Нижний Новгород, уезжаю из Москвы (МБ. С. 102).

О характере нижегородских воспоминаний Белого, видимо, первоначально вполне благостных, свидетельствует запись в дневнике Клавдии Николаевны за 21 июля 1927 года:

Четырехчасовая прогулка. Сидели на набережной. Открывалось Заволжье. Глядели, прощаясь, на милую Волгу. Скоро все это скроется. — Б. Н. бывал прежде в Нижнем у Метнера. Водил меня с гордостью и показывал. А потом, зацепившись, пересказал еще раз — который! — всю историю с <Метнером>, Ниной Ивановной, Брюсовым. За Волгой зажглись огоньки, а мы все сидели[1340].

Именно в этом давнем эпизоде биографии Белого Метнер выступает не просто другом, но главным другом, понимающим собеседником и, можно сказать, спасителем. Об этом Белый с благодарностью пишет и в «Начале века», и в «Материале к биографии»:

Метнер меня встречает на вокзале. Мы с ним проводим около двух недель <…>. С Метнером у меня происходит ряд крупных разговоров; я отчасти намекаю ему на трудности своего личного положения; он дает мне понять, что надо мне с Н. И. решительно разорвать, что я и делаю, ибо и сам пришел уже давно к этому решению <…> (МБ. С. 102).

В «Ветре с Кавказа», куда Белый посчитал нужным вставить намек на свои нижегородские воспоминания («В Нижнем — прошлым охвачен»[1341]), пассаж про Метнера также начинается вполне благостно и ностальгически:

Пронеслись по зеленым бульварам над Волгой; они начинались с кремлевских обвалин: здесь двадцать три года назад бродил с другом; кипели беседы: о Гете, Бетховене, Канте; проблема культуры — вставала <…>[1342].

Однако затем к воспоминаниям о безоблачной дружбе присоединяется горестное осознание того, что славное время «прошло», потому что — «все проходит». Настоящее видится в грустном свете: «и друг, „друг старинный“, теперь полагает что — враг (основательно)»[1343]. Белый как будто сам сначала не может понять, кто ему Метнер: «„друг“ иль „враг“? „Друго-враг“, „враго-друг“?» — и отказывается отвечать на этот вопрос: «Отношенья людские сложнее словарного перечня „ясных критериев“». В детали объективных разногласий Белый здесь не вдается, но углубляется в анализ конфликта чувства и долга (принципа) в собственной душе:

<…> очень любя его лично, был принципиально я тверд с ним; не вынес: и все — разорвал с своим «другом»; спросил его я над двенадцатилетием принципиальной вражды, — с прежнею личною дружбой:

— Поняли вы, что та твердость — не злоба, а принцип, доказанный всей ситуацией жизни моей?[1344]

В этом пронзительном высказывании поражает многое. Во-первых, Белый если не вину, то инициативу в разрыве отношений со «старинным другом» берет на себя (редкий случай!). Во-вторых, он фактически признается Метнеру в том, что прежняя любовь-дружба жива, а ссору объясняет исключительно идейными разногласиями, тем принципом, который выше чувства. Белый напрямую, через головы читателей, обращается к Метнеру, ожидая понимания и, скорее всего, ответного жеста-признания.

Сделанный в итоге выбор в пользу вражды (из принципа), а не дружбы Белый объясняет, на первый взгляд, не очень логично — горьким опытом его отношений с Блоком, а точнее — с «памятью» об умершем в 1921 году Блоке:

«Друго-врагов», «враго-другов» не мало я видел: а — Блок? Написал я «восторженно», в светлые краски рисуя его, а себя обрисовывая шутовски. Зачем? Потому что иначе я должен бы был его жизни сказать, сжавши губы, — суровейше, принципиально:

— Бессмысленная, непутевая жизнь: Нет и нет!

Похоронные речи, — особые речи; им я отдал дань: зарисовкой «прекрасного» Блока; а над безобразием Блока — молчанье теней, безобразящих «Белого»; если бы все я сказал, то наверное, не было б повода, прочтя «Память о Блоке», оплевывать Белого[1345].

Вызван этот маловнятный эмоциональный всплеск был публикацией в 1928‐м «Дневника» Блока за 1911–1913 годы[1346]. Книга, знакомство с которой произошло как раз во время работы над «Ветром с Кавказа», не просто разочаровала Белого, но возмутила и ранила до глубины души: «Читаю „Дневник“ Блока: в ужасе от него», «Киплю „Дневником“ Блока. Кончил „Ветер с Кавказа“» (РД. С. 510)[1347]. Причины своего «ужаса» и «кипения» Белый подробно изложил в письме Иванову-Разумнику от 16 апреля 1928 года:

Дорогой друг, — недавно одна книжечка на неделю меня уложила в лоск до — припадков удушья <…>. Вы угадываете: книжечка — «Дневник» Блока. Могу сказать: кратко: читал-кричал! Т. е. прочтешь страничку, и — взорешь от негодования. Крепко любил и люблю А. А., но в эдаком виде, каким он встает в 11–13<-ом> годах, я вынести его не могу: никогда не мог; и всякий намек на такого, показанного в «Дневнике», Блока вызывает у меня крик страстной, может, пристрастной злобы и негодования; если бы в эпоху 11–13<-го> годов я был жизненно посвящен в труды и дни Блока (изо дня в день), — не было бы в этих годах наших встреч, и, разумеется, — не было бы нашей переписки; я и не подозревал, до какой степени эти «труды и дни»; и до какой степени вовсе не относится к фактам жизни (кутеж, пьянство, беспросветная, ничем не оправданная злость, ибо злость — на себя), а к несносному привкусу очерствения, гнилой мистики, бекетовской спеси и… народофобии; <…> сопоставьте надутое обещание говорить в «Дневнике» о важном с фактическим убожеством «мыслей» «Дневника», в котором 1/50 посвящена культуре, литературе, России вообще, а 49/50 — семейству Бекетовых, «Любе», «маме», «тете Мане» и «Тапсику». Между фразами «была няня Маня» и «выпил бутылку рислингу» — фраза: «Нелепое известие о Сереже Соловьеве». Сережа Соловьев — покушался на самоубийство и был увезен в психиатрическую больницу; Сережа Соловьев — вчера «самый близкий», но… «няня Маня» и «бутылка рислинга» куда более занимает сердце Блока, чем весть о трагедии человека, с которым столькое было пережито. <…> А приори я знал в Блоке такую линию жизни; in concreto, когда она подается на блюде, — со мной делается нечто вроде припадка ярости (Белый — Иванов-Разумник. С. 587–588).

Белый практически раскаялся в том, что в «Воспоминаниях о Блоке», под впечатлением от его смерти и влекомый чувством скорби, он Блока слишком превознес, восхвалил, романтизировал и, более того, признал в конфликтных ситуациях его правоту в ущерб собственным принципам и собственной репутации, как человеческой, так и литературной[1348]:

Если бы Блок исчерпывался б показанной картиной <…>, то я должен бы был вернуть свой билет: билет «вспоминателя» Блока; должен бы был перечеркнуть свои «Воспоминания о Блоке», отказаться от них в примечании такого рода: «Ознакомившись с материалом „Дневника“ 11–13<-го> годов, беру назад слова покаяния о том, что я де не понял Блока в эпоху наших прей и взаимных вызовов на дуэль; я, стало быть, понял Блока в 1906 году; мои рецензии на „драмочки“ и на „Нечаянную Радость“ — правильный ответ; и если Блок на протяжении всего „Дневника“ — то, чем он является в напечатанном томе, то я должен реставрировать в 28<-ом> году свой взгляд на Блока 1906 года: впредь до опубликования материалов, из которых было бы видно, что, кроме Блока, белогорячечного, „мистика“, народоненавистника, эгоиста и т. д., был Блок большой, — „впредь до…“ зачеркиваю свои надгробные слова о Блоке („De mortius aut bene, aut nihil“; мои слова отныне не „bene“, а — „nihil“ <…>» (Белый — Иванов-Разумник. С. 587).

Уже Иванов-Разумник в комментариях к своей переписке с Белым отмечал, что «отрицательное отношение АБ к этому „Дневнику“ немедленно отразилось на концовке „Ветра с Кавказа“, дописывавшегося в те же дни (март 1928 года)», а также на его других позднее написанных мемуарных произведениях (Белый — Иванов-Разумник. С. 589)[1349]. Последующая эволюции образа Блока была детально прослежена в работах А. В. Лаврова и Л. С. Флейшмана[1350].

Следует указать, что появление блоковской темы в финале «Ветра с Кавказа» композиционно мотивированно тем, что в Тифлисе Белый выступал с двумя лекциями, одна из которых была целиком посвящена Блоку[1351]. Незадолго до выступления писатель прочел вступительную статью И. М. Машбиц-Верова «Блок и современность» к сборнику стихов Блока, вызвавшую ярость: в статье утверждалось, что именно Белый заразил Блока увлечением мистикой и что Блок впоследствии от этого дурного влияния освободился[1352]. Как отмечено Н. В. Котрелевым, эта «статья Машбица-Верова была очередным и очень ярким знаком, показывающим, что в пространстве советской литературы места для Андрея Белого не предусмотрено, этот писатель литературе нового мира не нужен, следовательно, и не допустим»[1353]. В жесткую полемику с Машбиц-Веровым Белый вступил непосредственно на лекциях, а потом подробно пересказал свои аргументы и свое видение ситуации в «Ветре с Кавказа»[1354]. Так что вернуться в конце книги к теме, ранее поднятой, было логично, хотя, конечно, масла в огонь беловского возмущения, отразившегося в финале «Ветра с Кавказа», подлила прежде всего публикация «Дневника» Блока.

Для нас же важно, что публикация «Дневника» Блока повлияла и на восприятие Белым своих отношений с Метнером. Травмированный прочтенными записями и вынеся из этого урок на будущее, Белый объявил в «Ветре с Кавказа», что не будет впредь повторять былых ошибок («<…> мы — в настоящем, чтоб выучиться избегать прошлых промахов: глупого дон-кихотизма, себя-осмеянья для… памяти „друга“»[1355]) и отказываться от принципов в пользу личного чувства: «В случае с М. — показал себя твердым: М. — враг <…>»[1356].

Остается вопрос: кому Белый это объявил? Кто тот читатель, который мог бы адекватно или хотя бы приблизительно понять рассуждения Белого о дружбе-вражде с Метнером? Мало того, что тема Метнера (в отличие от темы Блока) появляется в «Ветре с Кавказа» совершенно неожиданно, но ведь имя Метнера в отрывке про него ни разу полностью не названо. Лишь дважды писатель обозначает «друго-врага» буквой «М.», что в Советской России под силу было расшифровать лишь нескольким близким людям. Невольно возникает ощущение, что Белый этот пассаж адресовал самому Метнеру (и только Метнеру), приглашая его к диалогу и выяснению (понимай — продолжению) отношений. Не обошлось здесь, как кажется, без литературной игры, без автоаллюзий. Описывая свой воображаемый разговор с Метнером в Нижнем Новгороде «над волжским откосом» в конце 1920‐х, Белый фактически инсценирует финальную сцену из стихотворения «Старинный друг» — сцену их встречи после долгой разлуки:

Здесь, над волжским откосом с «врагом» (бывшим другом) беседовал я — в том же месте, где некогда с «другом» (врагом) я беседовал; двадцать три года сомкнули круги…[1357]

В написанной сразу после завершения «Ветра с Кавказа» (9 марта 1928 года) работе «Почему я стал символистом…» (17–26 марта 1928 года) Метнеру даны, пожалуй, наиболее резкие оценки[1358]. И опять, как в «Ветре с Кавказа», имена Метнера и Блока — автора «Дневника» оказываются рядом, причем в жесткой связке, а не просто в числе тех, кто Белого в его стремлении развить символизм в антропософии, а антропософию в символизме не понимал и не поддерживал. Перечень непонимающих велик (и Вяч. Иванов, и Мережковские, и Бердяев, и Булгаков, и мн. др.), но Блок и Метнер в нем выделены:

<…> горько стоял над этими непониманиями, постоянно поворачивая в эту сторону разгляда меня в антропософии и антропософов, и неантропософов. И те, и другие с исключительной неохотою, почти с непосредственною враждой останавливали во мне эти попытки договориться: либо молчанием, либо не вполне тактичной переменой темы разговора, либо оскорбительным подозрением меня в хвастливости, неправде, либо диким криком и ругательствами (как Метнер), либо участием в распространении сплетен обо мне, как впавшем в прострацию (как Блок в своем «Дневнике»)[1359].

Отсылка к ужаснувшему Белого «Дневнику» Блока здесь не случайна. Она будет не только настойчиво повторена в сходном контексте еще раз, но и разъяснена:

<…> художественная, философская, религиозная и буржуазная Москва постановила: «Погиб, впал в идиотизм». Метнер под флагом сожаления обо мне не только разносил эту легенду по московским салонам, но и завез ее в Петербург, а Блок, к которому я обращался с роем объяснительных писем (понятно — он один мне меня не ругал), все объяснения обмолчал в «Дневнике», куда он заносил мелочи, вплоть до заявлений о том, что «выпил бутылку рислинга»; легенду же Метнера, обидную для меня, без оговорок закрепил в «Дневнике»: мне в «заупокой» и в «воздравие» клеветникам[1360].

Иными словами, ясно, что Белого возмутило не просто убожество дневниковых записей Блока, но конкретная запись о принятой Блоком «клеветнической» «легенде» Метнера. Здесь могла иметься в виду только запись за 20 января 1913 года, в которой отмечен визит Метнера и законспектирован разговор с ним о «Боре и Штейнере», а точнее — о деградировавшем Белом и дурном влиянии на него антропософии:

У нас обедал Метнер, ушел около 11-ти час. вечера. <…> мы с М<етнером> долго говорили…

О «человечности» Гете, у которого были все возможности «улететь», но который не улетел, работая над этим тяжко и сознательно. Не ускорять конец (теософия), но делать шествие ритмичным, т. е. замедлять (культура). О Боре и Штейнере. Все, что узнаю о Штейнере, все хуже. Полемика с наукой, до которой никогда не снисходил Ницше (который только приближал науку, когда она была нужна, и отталкивал, когда она лезла не туда, куда надо).

В Боре в высшей степени усилилось самое плохое (вроде: «я не знаю, кто я» … «я, я, я … а там упала береза»)… Материальное положение Бори («Мусагет», М. К. Морозова и «Путь», провал с именьем). Неуменье и нежеланье уметь жить. Иисус для Штейнера, — тот который был «одержим Христом» (?).

Скверная демократизация своего учения; высасывание «индивидуальностей». Подозрения, что он был в ордене (Розенкрейцеров) и воспользовался полученным там («изменник»). Клише силы. <…>

«Секта» искони (с перерывами) хранящая тайную подоснову культуры (Упанишады, Geheimlehre — Ареопаг, связанный с Элевсинскими мистериями).

Я возражаю, что этой подосновой люди не владеют и никогда не владели, не управляли. Несколько практических разговоров о «Мусагете», «Сирине», Боре и мне[1361].

Выходит, что Белый, прочитав «Дневник», обнаружил истинное отношение к себе двух ближайших, как он считал в то время, друзей, по сути — двойное предательство. И Метнеру, и Блоку в начале января Белый отправлял пространные письма с рассказами о взглядах и личности Штейнера, о своей антропософской жизни и пережитых на пути антропософского ученичества потрясениях. Белого обидело то, что не эти его письма произвели на Блока впечатление, а враждебные, направленные и против него, и против Штейнера слова Метнера. Получилось, что за его спиной Блок и Метнер, объединившись, оказались согласны в негативной оценке Штейнера, антропософии и его самого. Именно с этой дневниковой записью, как кажется, во многом и связано «кипение» Белого не только в адрес Блока, но и в адрес Метнера, отразившееся в конечном выводе в «Ветре с Кавказа» («М. — враг») и в акценте на постоянной враждебности к нему Метнера в «Почему я стал символистом…».

* * *

Впрочем, «с прежнею личною дружбой» к Метнеру распроститься Белому так и не удалось, вскоре его оценки «друга-врага» помягчели. В 1930 году, когда Белый направил Г. С. Киреевскую к Метнеру с предложением о примирении, он как раз работал над «кучинской» редакцией мемуаров.

Повторное осмысление своей биографии эпохи символизма, видимо, вновь показало Белому, какое большое место занимал Метнер в его жизни и как многим он Метнеру обязан. Эта «учительская» и «воспитательная» роль Метнера подчеркнута в предваряющих главу «Эмилий Метнер» строках, не вошедших в окончательный текст «Начала века». «Эмилий Карлович Метнер, с которым я походя познакомился в 1901 году, а задружился — с 1902 года», — представляет Белый нового героя книги, — был тем человеком, «который провел глубочайшую борозду в моей жизни, заново переформировывая меня <…>». После общения с ним, признается Белый, он почувствовал себя «готовым и сформированным»[1362].

Напомним, что «кучинская» редакция «Начала века» (1930) принципиально отличается и от более ранней «берлинской» редакции (1923), и — хоть не столь значительно — от более поздней, «московской» редакции (1932), легшей в основу изданной в 1933 году в ГИХЛ книги[1363]. Отметим также, что, несмотря на отличия, продиктованные в частности и цензурным давлением на автора, во всех трех редакциях в главах, посвященных дружбе с Метнером, общий тон описания остается панегирическим.

Однако важно, что именно в 1930 году имя Метнера, причем в сугубо положительном и даже ностальгическом контексте, появляется не только в тексте мемуаров, но также в разговорах Белого со знакомыми и малознакомыми людьми. Так, например, в первой же беседе с Энвером Ахмедовичем Макаевым (1916–2004), в то время юношей, а впоследствии известным лингвистом, Белый неожиданно для собеседника стал превозносить Метнера и поставил его выше Шпенглера. В 2002 году Э. А. Макаев вспоминал:

Имя Эмилия Карловича Метнера <…> я впервые услышал в 1930 году, и было это вот каким образом. По моей просьбе знакомая нашей семьи решила познакомить меня с Борисом Николаевичем Бугаевым — Андреем Белым, которым я буквально грезил в те мои юношеские годы. Мы поехали в Кучино. И когда мы подошли к калитке небольшого сада, скорее даже маленького палисадника, я увидел на садовой дорожке во всем белом Бориса Николаевича — Андрея Белого. Было раннее лето, был светлый, солнечный день. После того как наша знакомая меня представила Борису Николаевичу, он посмотрел на меня своими неописуемо, неизобразимо прекрасными глазами — в то время его глаза были серые со стальным отливом. Он спросил меня: я математик? Когда я ответил ему, что я не математик, он спросил меня, что я читаю в данное время. Я сказал Борису Николаевичу, что читаю «Закат Европы» Освальда Шпенглера. Наступила некоторая пауза и потом Борис Николаевич, прямо смотря на меня, сказал: «А вы знаете, что у нас в России тоже был наш Шпенглер? Это Эмилий Карлович Метнер. Вы читали его книги?» Я покраснел, как обычно краснеет школьник, уличенный в неграмотности, и сказал: «Нет, не знаю, Борис Николаевич». — «А вы обязательно прочтите его книги». Вот так началось мое знакомство с Борисом Николаевичем Бугаевым — Андреем Белым и вот при таких обстоятельствах я впервые услышал имя Эмилия Карловича Метнера[1364].

Идея представить Метнера как мыслителя, сопоставимого с культовыми фигурами современной философии, психологии и культурологии и намного их опередившего, в «Воспоминаниях о Блоке» и в «берлинской» редакции «Начала века» 1923 года лишь намечена:

<…> философию брал необходимой нотой он в аккорде сцепления знаний, которое называем культурою; в исследователях культуры всегда поражает каприз аналогий, сближений, сплетений меж разными сферами духа; чем блещет в деталях мысль Шпенглера, — было предметами наблюдения Метнера <…>[1365].

Или:

<…> в исследователях культуры взвит смелый аккорд аналогий, переплетений и перемигов между раздельными сферами; чем движется в маленьких гранях мысль Шпенглера, или Леонтьева, Гобино, Чемберлена и Ницше, — то было предметом подглядения Метнера <…>[1366].

Зато в «кучинской» редакции 1930 года задача вписать Метнера в европейский философский контекст осуществлена в полной мере:

<…> в Метнере же схватились: мыслитель и композитор тем, которые прозвучали в культуре Запада запоздалым откликом на думы его юности — у Шпенглера, Чемберлена, Файгингера, Фрейда, Вейнингера, Мережковского, но — ýже и догматичней; шире, богаче, свободней жили они в душе молодого Метнера, как гениальный подгляд без внятного оформления[1367].

Парадоксальная мысль о том, что Метнер — это «русский Шпенглер», апробированная на юном Макаеве, дважды повторена в «кучинской» редакции мемуаров.

Один раз Белый сравнивает метнеровскую концепцию культуры, увиденную сквозь призму бетховенской симфонии, с концепцией основной работы О. Шпенглера «Закат Европы» (1921–1923) и педантично высчитывает, на сколько лет Метнер опередил Шпенглера:

<…> став золотым и светящимся, он говорит про гимн к радости (тема Девятой симфонии): музыка в ней — культура; в ней — будущее; так, связав образ «Сказки» с мелодией брата, с культурой по Гете, он Гете, Бетховена, Канта, меня, нас — сплетает утонченными аналогиями в стиле Шпенглера: за восемнадцать лет до появления книги его <…>[1368].

Во второй раз при сопоставлении Метнера со Шпенглером Белый подчеркивает, что Метнер — еще и настоящий самородок, дошедший до прославивших Шпенглера идей «своим умом», без опоры на традицию.

Более богатый культурой, чем Брюсов, он был замурован без единой отдушины; никто не слушал; не умел сказать; не было и трудов, на которые он мог бы сослаться. Ницше и Гобино еще не были в России известны; и он хватался… за Константина Леонтьева, за Аполлона Григорьева, ломая в себе собственный труд «Философия культуры» <…>[1369].

Этот гипотетический труд, содержащий свод мыслей Метнера о культуре, мог бы, по оценке Белого, прославить Метнера, а Шпенглера сделать фактически его эпигоном:

<…> напиши он его, — мы бы твердили: «по Метнеру»; а мы твердим: «по Шпенглеру» <…>[1370].

То, что этот грандиозный труд остался «без внятного оформления», вызывает боль и сожаление Белого: «<…> две им написанные книги — „Музыка и модернизм“ и „Размышления о Гете“, — перепевы фальшивым голосом ему звучавшей симфонии»[1371]. Однако это, по мысли Белого, не умаляет значения Метнера как мыслителя. Ведь для самого Белого и символистов его круга Метнер, как объяснено в «кучинской» редакции «Начала века», был и остался фигурой более авторитетной и влиятельной, нежели Шпенглер:

<…> но труд, не написанный им, в сознанье моем перевертывал свои страницы, играя и краской, и линией правды: в десятилетиях дружбы, в сотнях писем, в тысяче им мне подаренных часов, когда он, немой в большом обществе, но светозарный в своем круге, вписывал свой труд в наши сердца: с деталями, с комментарием к каждой значительной книге <…>[1372].

О том, что в 1930 году в процессе работы над «кучинской» редакцией «Начала века» Белый говорил и думал о Метнере, свидетельствует также его друг и литературный секретарь П. Н. Зайцев в мемуарах «Последние десять лет жизни Андрея Белого»:

В связи с продолжением своих воспоминаний Борис Николаевич заговорил о друзьях юности, Сергее Михайловиче Соловьеве и Эмилии Карловиче Метнере.

— С Сергеем Михайловичем дружба была теснее, душевнее, ближе. Это была привязанность с детства, но сейчас нас с ним многое разделяет. Сергей Михайлович не принимает мой духовный путь, я — его католичество. Но над этим неприятием остаются добрые отношения детской дружбы. Если исключить «это» и «то» из беседы, что всегда взвинчивает, нервирует, то останется нечто очень хорошее, прежнее…

С Эмилием Карловичем Метнером было иначе. С тем и встреча была позднее, уже в студенчестве. Бориса Николаевича с Метнером познакомил случайно, на улице Алексей Сергеевич Петровский. Отношения с ним были глубже и совсем как-то в ином звучании. Метнер, будучи старше Бориса Николаевича лет на семь-восемь, сильно влиял на него. Эмилий Карлович был в некотором смысле Стирфорсом, а Борис Николаевич — Дэвидом Копперфильдом, как несколько раз в разговорах, а потом и в мемуарах отмечал Белый[1373].

Сопоставление двух друзей юности, Сергея Соловьева и Эмилия Метнера, по степени близости и важности их дружбы не нашло прямого отражения в мемуарах Белого. Тем не менее вопрос о том, кто из спутников жизни был ему наиболее созвучен в духовных устремлениях, в 1930 году серьезно занимал Белого. Во фрагментах дневника писателя, изъятого сотрудниками ОГПУ при обыске в 1931‐м (приложены к следственному делу о контрреволюционной организации московских антропософов), сохранилась запись за 27 июня 1930 года, посвященная раздумьям на эту тему. Отдыхая в Судаке, Белый подводил неутешительные итоги своим «дружбам». Он переживал нарастающее охлаждение отношений с Ивановым-Разумником (который после возвращения из Дорнаха занял в его жизни место Метнера):

Отношения с Разумником — взаимные «пыхи» усилий говорить друг с другом, не оскорбляя друг друга <…>. «Пыхи усилий» — досадная помеха к общению.

Разумник не откликается на нерв моего жизнеощущения, а я устал откликаться на его «кредо» <…>. Я не понимаю, чем он живет[1374].

Однако, начав с оценки актуальных отношений с Ивановым-Разумником, Белый переходит к анализу отношений с Сергеем Соловьевым и — шире — с семейством Соловьевых, многократно описанных и воспетых в его мемуарах (а потом «выходит» на Метнера). Глядя на прошлое из 1930 года, Белый чувствует не столько сентиментальное умиление, сколько отчуждение и раздражение:

Вижу, что и Соловьевы, бывшие мне столь близкими в личном общении (от «Я» — к «Я») в родовом разрезе, как «Соловьевы» были далеки, чужды. Утонченность до болезненности с одной стороны, культурный аристократизм, при весьма далеком отставании от вершин западно-европейской культуры. Смесь Тургенева, Фета, «Попа» в них меня отталкивала, этого духа — никогда не любил. <…>

Идя к Сереже, или к М. С. Соловьеву, я шел к личности, а не к «Соловьеву».

Припах «Соловьевства», в Соловьеве всегда ощущал как неприятную акциденцию при ценной субстанции. Отталкивало подразумеваемое «мы Соловьевы», т. е. «мы не Толстые», а получше «Толстых». Я и «Толстых» как «Ых» — не любил[1375].

Напротив, на фоне этих весьма неутешительных выводов как светлая альтернатива и Соловьевым, и, как кажется, даже Иванову-Разумнику возникает… Эмилий Карлович. «Насколько мне был ближе в теме, в темпе Метнер!»[1376] — восклицает, подводя итог своим размышлениям, Белый.

В отличие от сравнения Метнера с Соловьевым, отмеченная П. Н. Зайцевым попытка Белого представить отношения с Метнером по модели диккенсовского романа («Эмилий Карлович был в некотором смысле Стирфорсом, а Борис Николаевич — Дэвидом Копперфильдом») в мемуарах «Начало века» отражение нашла. В опубликованном тексте и в «московской» редакции глава «Эмилий Метнер» и начинается отсылкой к Диккенсу, задавая таким образом тон всему последующему повествованию:

Вспомните роман «Давид Копперфильд»: Тротвуд[1377], юноша; и — Стирфорс, блеск талантов, старший товарищ Тротвуда; история друзей — себя повторяющий миф; у каждого бывает свой Стирфорс, свой блеск; жизнь отнимает Стирфорса; но сон о нем длится (НВ. С. 87).

В «московскую» редакцию этот зачин перешел из «кучинской» редакции 1930 года. Однако в «кучинской» редакции у главы «Эмилий Метнер» не один, а два зачина. Первый — черновой, многократно правленый, перечеркнутый и трудно читаемый. И второй — чистовой, сокращенный, перенесенный без изменений в 1932 году в «московскую» редакцию и опубликованный в 1933‐м в книге.

Приведем черновой зачин:

Вспомните роман Диккенса «Давид Копперфильд»; и перед вами встанет пара: мальчик, потом юноша, Тротвуд и поражающий блеском своих талантов старый его товарищ, Стирфорс; Стирфорс — яркий период жизни Тротвуда; незабываемая эпоха; у Диккенса Стирфорс не оказался недостойным уважения; это случайно; не случайна боль <нрзб.> Тротвуда о том, что он потерял Стирфорса <сверху вписан вариант: не случайна боль утраты Стирфорса>.

История отношений Тротвуда к Стирфорсу, — вечная сказка, повторяющая себя: в жизни у каждого становящегося на ноги сознания появляются свои Стирфорсы; мы им верим беззаветно; мы любим их; сны поражают воображение блеском <сверху вписан вариант: появляется свой Стирфорс, которому часть жизни мы беззаветно верим, как поразившему воображение блеску>[1378].

Как представляется, именно этот черновой вариант 1930 года в большей мере, чем опубликованный, отражает чувства Белого того времени. Наиболее важными кажутся слова о боли, переживаемой в связи с потерей Метнера, и о влиянии Метнера на его сознание. Для антропософа Белого, сделавшего развитие сознания индивида и сознание человечества в целом основной темой позднего творчества, оценка более чем высокая. В этой связи кажется интересной еще одна панегирическая характеристика Метнера, данная в «кучинской» редакции 1930 года, но не включенная в напечатанный текст: «Я же, глядя на Метнера, думал: — Ты организуешь сознание!»[1379].

И наконец: самое важное отличие «кучинской» редакции от напечатанного текста находится в финале главы о Метнере, где Белый проводит (как уже отмечалось ранее) аналогию между разлукой героев стихотворения «Старинный друг» и своей ссорой с Метнером, произошедшей спустя десять с лишним лет после того, как стихотворение было написано. Напомним, что в напечатанном варианте («московская» редакция) глава завершается рассказом о том, как Белый послал Метнеру в 1904 году стихотворение «Старинный друг», в котором «описывалось возвращение сквозь сон позабытого, древнего друга, зовущего из катакомбы — на солнце, на воздух: к свободе». Однако в «конце же стихотворения появляется гном <…>; он нас заключает обратно в гроба» (НВ. С. 101). От «пророческого» стихотворения Белый перебрасывает мостик к окончательному разрыву отношений с Метнером. Повторим цитату:

Через тринадцать лет понял: эти «гроба» — разделившие нас идеологии, о которых разбилась прекрасная дружба: с 1915 года уже не встречались мы; Метнер стал — «враг» (НВ. С. 101).

Если в опубликованном тексте мемуаров весомым словом «враг» глава о Метнере заканчивается, то в «кучинской» редакции 1930 года после слова «враг» следует пассаж, явно свидетельствующий о стремлении Белого к сближению с Метнером и о его вере в то, что «враг» снова может стать «старинным другом»:

<…> «рог», в котором старинный мой друг подавал вино жизни, стал рогом от рока; иные из наших «друзей» между нами сознательно <сверху вписан вариант: гнусно> вырыли пропасть из сплетен обманчи<вых?> сверху вписан вариант: мороков лживых>; сквозь все поднимаю я рог, рог с вином, поднесенным мне некогда: другом старинным. И пью за старинного друга![1380]

В этом фрагменте — то же примиренческое устремление, что и в «берлинской» редакции «Начала века», но еще более четко выраженное. Вина за разрыв возлагается теперь не на безличный, мистический и непреодолимый рок, а на «друзей», «вырывших пропасть из сплетен», то есть оклеветавших Белого и настроивших против него Метнера. Образ «„рога“, в котором старинный мой друг подавал вино жизни», вновь отсылает к стихотворению «Старинный друг», но не в варианте «Золота в лазури», а в последующих переработках. В «гржебинское» издание Белым были добавлены такие строки:

Сними со стен рог выдолбленный, турий

С пурпуровым вином: на древнем склепе

Старинные, старинные лазури

Ликуют сном былых великолепий[1381].

Далее идет уже цитировавшаяся выше строфа про то, что «мы — прежние». Однако в автоцитате Белого наиболее явной кажется отсылка к более ранней переработке «Старинного друга» — для «Собрания стихотворений» 1914 года, не опубликованного при жизни Белого:

Ты подал мне рог выдолбленный, турий

С пурпуровым вином… Распались цепи,

Въедавшиеся в старческие кости,

Железом нас приковывая к гробу.

Все кончилось: мы, победивши злобу, —

Тысячелетий пиршественных гости![1382]

В финале главы о Метнере в «кучинской» редакции Белый вновь переводит Метнера из стана «врагов» в стан «друзей» («И пью за старинного друга!»), преодолевая таким образом и идеологические расхождения, и «гнусные» козни людей, и «мороки живые», и волю рока… Несомненно, этот финал можно расценивать как еще один шаг Белого навстречу Метнеру, как призыв к примирению.

Пока остается лишь догадываться, почему этот благородный «тост-призыв» не был включен Белым в опубликованный текст мемуаров. Возможно, он ждал дополнительных сигналов от Метнера, подтверждающих, что «примирение состоялось», и не дождался их.

В 1931 году Белый снова радикальное переписал — для сборника «Зовы времен» — стихотворение «Старинный друг»[1383]. В этом, уже последнем варианте отсутствуют сцены радостной экзальтированной встречи после разлуки, а друг-Метнер не является действующим персонажем цикла: он лишь призрачно маячит в воображении лирического «я»:

Я восстаю,

Внимая тем же зовам;

И вижу я:

Две ласточки, дерзая, —

В эфире тонут

Бледно-бирюзовом, —

<…>

Там ясно золотеет

Шлем двурогий;

И красный плащ

Над серым склепом веет:

— «Ты, ты ли, — друг, —

Старинный, богоданный?..»

Туман сползает;

Вычертились дали; —

И пропылал

Эфир благоуханный;

И ласточки, слетаясь,

Щебетали. <…>[1384]

Торжествует смерть; надежда на примирение почти исчезает, лишь брезжит. Остается лишь тоска и воспоминание о незаконченном «единственном разговоре»:

И мне звучат

Твои родные речи;

Огненное облако

Дымится;

Из огненного облака

На плечи

Щебечущая ласточка

Садится[1385].

Возможно, Белый еще раз обдумал рассказ Г. С. Киреевской о цюрихской беседе с Метнером и понял, что принял желаемое за действительное и слишком рано обрадовался примирению. В конце жизни в Белом победило желание доспорить и доказать свою правоту, что и было осуществлено им в главе о «Мусагете» в мемуарах «Между двух революций».

И последнее. «Сигналы», посылаемые Белым Метнеру, рано или поздно, но достигали адресата. Метнер не только откликнулся на предложение Г. С. Киреевской о встрече. Он следил за поздним творчеством Белого. В описи его библиотеки значится и «гржебинское» издание стихотворений (1923) с переработанным «Старинным другом», и мемуары «Начало века», «Между двух революций»…[1386] Две последние книги Метнер попросил прислать ему из Москвы свою племянницу В. К. Тарасову. 15 апреля 1934 года он писал ей: «Искренность и теплота в отношении ко мне была всегда у А. Белого (с 1902 г.); я знаю, что он любил меня м<ожет> б<ыть> больше, чем Блока и С. М. Соловьева»[1387].

Не исключено, что это убеждение Метнер вынес не только из личного общения с Белым, но и из прочтения «Воспоминаний о Блоке»[1388].

В том же письме к В. К. Тарасовой Метнер дает пространную и весьма проникновенную характеристику Белому:

А. Белый был вообще не человек, а <…> какая-то стихия, одевшаяся в человека (или обросшая человеческой плотью); полуангел-получерт; с него взятки гладки; <…> это, конечно, страшно — быть оседланным гениальностью и ею zu Schanden geritten; поэтому в его индивидуальном отношении к людям, мировоззрениям, произведениям искусства или науки, ко всему царил принцип, кот<орый> лучше всего выразился в его же любимом словечке «покакому-то!». И меня он обожал, но — «покакому-то!» — и меня же предавал — тоже «покакому-то!» — Психологически говоря, все у него было «амбивалентно»; он маячился между противоположностями; его любовь это — Hassliebe; но ненависть тоже: Liebehass. Гениальный путаник русской литературы[1389].

Такая трактовка амбивалентной природы Белого фактически снимает с него вину за нанесенную Метнеру обиду (аналогичным образом в «Воспоминаниях о Блоке» Белый объяснял «житейские недоразумения» «музыкальным слухом» и «дирижерским талантом» друга). А это, можно предположить, шаг если не к прощению и примирению, то к пониманию… В этом плане любопытно и то, что в уже цитировавшемся ранее апрельском письме 1934 года Иванову Метнер — как и Белый в мемуарах, но совершенно от Белого независимо — тоже вспоминает стихотворение «Старинный друг». Повторим цитату из этого письма:

Единственное, что меня потрясло, это — известие, будто он за несколько часов до смерти просил прочесть ему стихотворение, по содержанию кот<орого> (как мне его передавали) я не мог не вспомнить тех, что он посвятил мне (это «закатные» и о «старинном друге») — Потрясло это меня не эстетически-сентиментально, а как предсмертный упрек, что я не простил его <…>[1390].

Несомненно, Метнер перепутал стихотворение «Старинный друг» со стихотворением «Друзьям» («Золотому блеску верил, а умер от солнечных стрел…»[1391]), которое в среде русской эмиграции осмыслялось как пророческое и породило миф о том, будто бы Белый на смертном одре просил прочитать его. Именно стихотворение «Друзьям» многократно цитировалось в некрологах Белому[1392]. Эта ошибка Метнера кажется более чем симптоматичной. Значит, и Метнер, несмотря на вербальный отказ простить Белого, отношения с ним воспринимал через сюжет посвященного ему стихотворения, что предполагало — пусть и не в этой жизни — любовное воссоединение после долгой разлуки.

4. «МЫ И В САМОМ ДЕЛЕ СТАНЕМ В „РАЗНЫХ ЛАГЕРЯХ“»

О ПОЭТИЧЕСКИХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ РАЗНОГЛАСИЯХ АНДРЕЯ БЕЛОГО И ИВАНОВА-РАЗУМНИКА

4.1. «Но — ничего! ничего! молчание!..»: разногласия политические

Дружба писателя-символиста Андрея Белого и критика-неонародника Иванова-Разумника оставила серьезный след в истории отечественной культуры. Свидетельство тому — знаменитые статьи Иванова-Разумника о Белом[1393] и огромный том их переписки (Белый — Иванов-Разумник), содержащей интерпретации произведений Белого, пояснения к его биографии, описания внутреннего мира, настроений, духовных исканий.

Политическая составляющая отношений Белого и Иванова-Разумника не менее существенна, чем собственно художественная. Они познакомились в 1913 году в связи с подготовкой к печати романа «Петербург» в издательстве «Сирин». Однако подлинное сближение произошло после возвращения Белого из Дорнаха в Россию (1916), в канун и в годы Русской революции[1394]. В то время Белый находился на распутье — политическом и нравственном. Он метался между «кадетской общественностью», представленной в окружении писателя З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковским, Н. А. Бердяевым, А. В. Карташевым, а также лидерами партии конституционных демократов Ф. Ф. Кокошкиным и Ф. А. Головиным, — и Ивановым-Разумником, «духовным максималистом»[1395], ставшим левоэсеровским литератором (заведовал литературными отделами в газете «Знамя труда» и журнале «Наш путь»[1396]). Ненавидящий декадентство и кадетскую умеренность, Иванов-Разумник приложил немало усилий для того, чтобы отвратить Белого от тех его друзей, которые хотели остаться в рамках Февральской революции[1397]. Именно Иванов-Разумник объединил Андрея Белого, Александра Блока, Сергея Есенина, Николая Клюева и других в неформальную в группу «Скифы»[1398], став ее идеологом и редактором двух одноименных альманахов[1399], объяснил писателям-«скифам» необходимость принять кровавые издержки революционных преобразований, неизбежные, по его мнению, на пути от революции политической к революции социальной и от революции социальной к революции духа. Процесс своего политического самоопределения Белый описывал в «Ракурсе к дневнику» как процесс неуклонного «полевения», приведшего к соединению с Ивановым-Разумником, «занимающим ультра-левое положение в эс-эровских кругах» (РД. С. 434). Именно под влиянием Иванова-Разумника «определилась до конца <…> политическая левизна» Белого (РД. С. 432) и в конце концов его выбор в пользу Октябрьского переворота.

Однако ко второй половине 1920‐х ситуация кардинально изменилась. Иванов-Разумник занял позицию стойкого неприятия советской власти:

Стояли мы в свое время за «углубление» политической революции до социальной; <…>. Социальная революция висела в воздухе <…>. Ошибка была в другом. Как мог я, всю свою литературную жизнь боровшийся с русским марксизмом, <…> как мог я на минуту поверить в возможность хотя бы временного «пакта» с большевизмом, с его обманной «диктатурой пролетариата», с его компромиссами и всем тем, что восхищает его сторонников: «нет краше зверя сего!» Зверь сей сумел, сперва прикинувшись лисой, по одиночке проглотить всех: в январе 1918 г. — учредительное собрание и правых эсеров, в апреле анархистов, в июле — левых эсеров… Да что там эсеры! Вот и четверть века прошло, а лисий хвост и волчья пасть остаются верны себе <…>[1400].

Белый же, напротив, все больше старался продемонстрировать свою лояльность. «Давняя дружба соединяла нас, но за последнее время стали омрачать ее непримиримые политические разногласия; не то, чтобы черная кошка пробежала между нами, но черный котенок не один раз уже пробовал просунуться, — с тех пор, как в книге „Ветер с Кавказа“[1401] Андрей Белый сделал попытку провозгласить „осанну“ строительству новой жизни, умалчивая о методах ее», — вспоминал Иванов-Разумник[1402].

В мемуарах «Тюрьмы и ссылки» Иванов-Разумник рассказал, как в Детском Селе в беседе с соседями и друзьями (Андреем Белым, К. С. Петровым-Водкиным и А. Н. Толстым) он — практически в форме манифеста — изложил свои взгляды на современную политическую ситуацию и на ту позицию, которую надлежит занимать художнику в Советской России. Вероятно, по-прежнему чувствуя себя идеологом литературной группы, он раскритиковал собеседников за конформизм и призвал следовать сформулированной им бескомпромиссной программе:

Говорил же я следующее. <…> бывают эпохи, когда писатель не имеет права быть публицистом, ибо если можно сказать только полуправду, то она будет вреднее и постыднее полной лжи. Уж лучше тромбонно провозглашать «гром победы раздавайся!» — как это и делают девять десятых современных писателей, — чем монотонно расхваливать лицевую сторону медали, не имея возможности сказать хотя бы одно слово об оборотной стороне. «Индустриализация» — лицевая сторона медали, «коллективизация» и миллионы ее жертв — сторона оборотная. Ты ничего не смеешь сказать о последней? Молчи же и о первой: бывают эпохи, когда писатель обязан не быть публицистом. Но все, что касается публицистики, относится и вообще к литературе, и вообще к искусству. <…> Зачем же вам, художникам слова и кисти, вступать на этот гибельный путь? Для персональных пенсий, для тетушкиных пайков, для житейского благоденствия? <…>

И — заключение: надо ли нам, писателям и художникам, не имеющим возможности рисовать обратную сторону медали, вообще складывать руки и отказываться от работы? Конечно, нет. Андрей Белый может писать не «Ветер с Кавказа», а следующие тома романа «Москва»; Петров-Водкин может писать не «Смерть комиссара», а превосходные свои натюрморты; Алексей Толстой может писать «Петра», а не беспомощные публицистические статейки. Что касается меня, то мне цензурой заказаны пути критической, публицистической, социально-философской работы, но остался путь историко-литературных исследований. Если цензура преградит мне и этот путь — перестану писать, сделаюсь корректором, техническим редактором, сапожником, кем угодно, но только не писателем, который готов поступиться своим «я» ради мелких и временных интересов. Ведь «временно бремя и бременно время!»[1403] Останьтесь же сами собой. Не будем ни Личардами верными, бегущими у стремени хозяина, ни Дон-Кихотами, воюющими с ветряными мельницами. Политическая борьба с коммунизмом бессмысленна и вредна: но ликующая осанна — позорна и постыдна[1404].

Проповедь Иванова-Разумника пришлась на самое неподходящее для Белого время[1405]. В мае 1931‐го по делу о контрреволюционной организации антропософов было арестовано почти все его окружение, изъят сотрудниками ОГПУ его личный архив, а в июне из Детского Села увезли в Москву и заключили в тюрьму Клавдию Николаевну Васильеву[1406] (с 1931-го — Бугаеву; их брак был зарегистрирован 18 июля 1931 года). В результате неимоверных усилий Белому удалось добиться сначала ее освобождения, а потом — разрешения покинуть Москву и вернуться в Детское Село (это произошло в сентябре 1931-го). В Детском Селе супруги Бугаевы не просто жили, но еще и прятались: Белый прежде всего хотел оградить от «подозрительных» контактов с московскими антропософами жену: «K<лавдию> Н<иколаевну> надо изолировать от Москвы, где ей сейчас быть просто рискованно (посещения!!)»[1407]. Опасался он и за себя, так как понимал, что в деле о контрреволюционной организации антропософов проходит как главный идеолог преступной группы[1408]).

Вряд ли при таких обстоятельствах Белый мог согласиться с требованием Иванова-Разумника внутренне противостоять режиму. Неизвестно, что конкретно тогда испуганный писатель ответил на призыв к «духовному максимализму», но, как кажется, он продумывал в Детском Селе прямо противоположную литературно-политическую стратегию: доказать, что он не враг, даже не попутчик, а горячий сторонник советской власти, и таким образом обеспечить семье безопасное и по возможности благополучное существование.

Именно в это время «черный котенок», как выразился Иванов-Разумник, начал настойчиво «просовываться» в их отношения. Причиной разногласий стала книга «Мастерство Гоголя», над которой Белый тогда работал[1409]. «<…> в Д<етском> Селе, когда Б<орис> Н<иколаевич> писал (и читал нам) эту свою книгу, — у нас вспыхивали „дискуссии“; как часто отражение их, полемическое, нахожу в тексте!» — вспоминал Иванов-Разумник уже после смерти Белого в письме от 1 июля 1934 года к К. Н. Бугаевой и конкретизировал свои претензии: «И до сих пор для меня совершенно неприемлемы две стороны этой книги: „переверзевская“ и „мережковская“. Для меня это — темные пятна»[1410].

Обвинение в «мережковщине», касавшееся конструкции мысли и натяжек в аргументации, видимо, не слишком задевали Белого, да и никому, кроме Иванова-Разумника, не были видны. Зато обвинения в «переверзевщине» (проявлявшейся, как указывал Иванов-Разумник, в стремлении Белого «говорить о „классах“», о «динамике капиталистического процесса», о «перерождении дворянского рода в мещанство» и пр.) ранили серьезно, так как фактически уличали автора «Мастерства Гоголя» в конформистском стремлении «натянуть на себя марксизм»[1411]:

Все это — глубоко неприемлемо для меня, и об этом у нас с Б<орисом> Н<иколаевичем> — помните? — в Д<етском> Селе происходили частые споры; все такие места в книге — точно уколы иглы. Я понимаю и знаю, что Б<орис> Н<иколаевич> считал, будто нельзя провести книгу через цензурно-издательские Фермопилы, не омарксичив ее, — и в этом он очень ошибался[1412].

В письме А. Г. Горнфельду от 18 апреля 1934 года эту же позицию Иванов-Разумник выразил еще более ригористично:

Тесная двадцатилетняя дружба не мешала и не мешает мне быть объективным, видеть провалы и слабости <…>; но слабость эта — не художественная и не идейная, а слабость приспособленчества, которая, конечно, отражалась и на идеях, и на художестве[1413].

В памяти Иванова-Разумника от споров в Детском Селе осталось то, что Белый воспринимал его критику конструктивно: «У меня бывало много возражений, иной раз острых. Кое с чем он соглашался и исправлял, кое-что отстаивал до конца»[1414]. А также то, что Белый был… необидчив. «Открою Вам один свой секрет, который как-то к случаю открыл и Белому (а он — не обиделся)», — рассказывал Иванов-Разумник М. М. Пришвину в письме от 30 января 1934 года:

<…> Как-то раз за вечерним чаем вспыхнул жаркий бой: Белый, весь «огоголенный», вдруг опрокинулся со всею яростью (а в ярости он бывал великолепен) на прозу Пушкина, считая ее мертвой, сухой, безжизненной — и восторгаясь ритмически певучей и образной фразой Гоголя. Я принял вызов, и у нас состоялась своеобразная дуэль, при наших женах-секундантах. Каждый из нас должен был прочитать вслух страницу прозы «своего» автора, а потом честно признаться в своем впечатлении. <…> Он честно признал себя побежденным и взял назад все свои нападки на прозу Пушкина.

Тут-то к слову я и открыл ему свой секрет, которого никому не открывал, а теперь второму открываю Вам: для меня Белый — безмерно усложненный Гоголь наших дней (говорю о прозе); я изумляюсь, восторгаюсь, изучаю его слово за словом, даже букву за буквой <…>, — но все это мне, в конце концов, враждебно, как между нами говоря, и весь Гоголь. <…> И Белый — не обиделся <…>[1415].

Однако Иванов-Разумник серьезно заблуждался. Белый очень обиделся, но только, видимо, смог тогда сдержаться и не показать обиды. Его уязвленность выплеснулась чуть позже, в жалобах Д. М. Пинесу — накануне намечавшегося на март 1932‐го визита в Детское Село:

<…> все эти недоразумения в понимании слов, обещаний, шуток, идеологий, интересов <…> казалось «бездной», <…> развернувшейся между мной и Р. В. <…> «конкретное» мне — ему абстрактно, враждебно, ненавистно до… чертиков <…> он «грыз» меня с сентября, создавая каждый день «маленькие неприятности» моей работе, как умел только он, — «ненавижу Гоголя», «ненавижу все, что ни коренится в Гоголе» с подчерком: «Не думайте, что люблю Вас, как писателя: ц-е-н-ю, ненавидя собственно» — То, что он кидался на меня, когда я читал по просьбе других отрывки-черновики, — лишь следствие каждодневных разговоров, в которых «приятная соль» была всегда сильно присыпаемою с какой-то странной веселостью: причинить боль для боли[1416].

Тем не менее ни Белый, ни Иванов-Разумник идти на открытый конфликт не хотели. Все же слишком давними и глубокими были их отношения. «Знаю, что неравновесия между мною и Разумниками, как столкновения двух ритмов жизни, изгладятся скоро и останется к Р. В. дружба, любовь и огромное уважение <…>», — с надеждой на лучшее писал Белый[1417]. Но «неравновесия» не «изгладились», а, наоборот, усугубились и вскоре привели к полному разрыву.

Причина ссоры крупнейшего писателя-символиста и его самого проницательного критика оказалась до обидного мелка, одновременно и комична, и трагична: некогда ближайшие друзья и единомышленники не сошлись в оценке творчества… Г. А. Санникова, молодого поэта-коммуниста, написавшего актуальную производственную поэму «В гостях у египтян. Из документов пятилетки» — о борьбе за урожай хлопка в Средней Азии.

Андрей Белый познакомился с поэмой в рукописи, еще до ее публикации в журнале «Новый мир» (1932. № 5. С. 92–123), и имел неосторожность поделиться впечатлениями с Ивановым-Разумником, который, как следует из его же собственного комментария, не разделил восторгов друга:

В разговоре с ИР в Детском Селе, в марте 1932 года АБ очень хвалил поэму Г. Санникова (еще не напечатанную) «В гостях у египтян», впоследствии он даже написал о ней целую хвалебную статью <…> ИР относился скептически к достоинствам этой поэмы, судя о ней лишь по тем отрывкам, которые запомнил АБ <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 707)[1418].

О том, за что Белый «очень хвалил» поэму «В гостях у египтян» Иванову-Разумнику, неизвестно, но об этом можно судить по его письму Г. А. Санникову, отправленному примерно в то же время:

Дорогой друг, поздравляю Вас! Вчера неотрывно читал Вашу поэму: сызнова (с начала до конца): и впечатление — необычайной силы и яркости; великолепно! Уже то, что написано, единственно в поэзии последних 10<-ти> лет; Вы нашли форму, новую, яркую, синтезирующую отдельные лабораторные опыты. До сих пор — не было поэзии производства: были попытки ее дать. А тут — свершение. Спасибо Вам от всего сердца. Любящий Вас Борис Бугаев[1419].

Трудно предположить, как воспринял бы Белый «достоинства этой поэмы», если бы написал ее другой, незнакомый ему автор. Но с Санниковым случай был совершенно особый. Григорий Александрович Санников (1899–1969) в 1918–1920 годах посещал литературную студию Пролеткульта и был учеником Белого[1420]. В конце 1920‐х их общение возобновилось (Санников тогда работал в редакции журнала «Красная новь» и пригласил Белого печататься). Вскоре Санников стал своим человеком в доме Бугаевых, заменив арестованного и сосланного по делу о контрреволюционной организации антропософов П. Н. Зайцева. Уже в сентябре 1931‐го Белый характеризовал его Зайцеву как свое доверенное лицо («<…> если Вы будете в Москве, то как-нибудь зайдите к Санникову (он все мои дела знает) <…>»[1421]), считал «опытным» человеком и прислушивался к его советам[1422]. И действительно, Санников с энтузиазмом помогал бывшему учителю в издательских, бытовых и прочих делах (собирал многочисленные справки, составлял официальные письма и т. п.). Поддержать своим писательским авторитетом творческие начинания молодого поэта, оказывавшего ему неоценимые услуги, — вот то немногое, чем Белый мог отблагодарить его. К тому же Санников (в отличие, например, от Зайцева) казался в то время литератором вполне успешным и перспективным: он был связан с И. М. Гронским и возглавляемым им журналом «Новый мир», в котором вскоре появилась и поэма «В гостях у египтян», а потом и пространная рецензия на нее Андрея Белого — «Поэма о хлопке» (1932. № 11. С. 229–248). Скорее всего, с помощью Санникова и «хвалебной статьи» о его поэме Белый хотел заявить о себе как о передовом советском критике, методологе и теоретике.

Не вполне только понятно, зачем Белый стал рекламировать «В гостях у египтян» Иванову-Разумнику: возможно, без всякой задней мысли, по наивности, но возможно, что и в полемическом задоре, провоцируя на спор и демонстрируя идейную от него независимость. Реакцию Иванова-Разумника на поэму Санникова трудно было не предвидеть, ведь в ней воплотилось все то, что Иванов-Разумник решительно не принимал в советской литературе и что жестко заклеймил в детскосельской речи 1931 года. И действительно, в поэме «В гостях у египтян» воспевались достижения первой пятилетки, успехи коллективизации и подвиг трудовой интеллигенции (агрономов), разоблачались козни вредителей, связанных с иностранными разведками, и даже сотрудник ОГПУ выступал в качестве положительного персонажа. Восхищение Белого произведением такого рода не могло не покоробить Иванова-Разумника. А намерение написать на него хвалебную рецензию в системе ценностей Иванова-Разумника было чистым примером той самой советской «публицистики», против обращения к которой он Белого в детскосельской речи предостерегал.

Прочтя в «Новом мире» «всю эту уже напечатанную поэму», Иванов-Разумник «мнения о ней не изменил» (Белый — Иванов-Разумник. С. 707)[1423]. Более того, он, как рассказала К. Н. Бугаева в 1944 году Д. Е. Максимову, «прислал Б<орису> Н<иколаевич>у оч<ень> ехидную открытку с насмешками по поводу разбора Б<орисо>м Н<иколаевич>ем поэмы Санникова»[1424]. Письмо Иванова-Разумника не сохранилось, но, судя по ответным посланиям Бугаевых, оно было посвящено бытовым и семейным проблемам (возвращение дочери, откладывающийся переезд на новую квартиру[1425]). «Ехидство» содержалось в «лаконичной» приписке, видимо, практически дословно воспроизведенной в комментариях Иванова-Разумника к своей переписке с Белым: «<…> написал в P. S. письма к АБ: „Поэму Санникова прочел… Но — ничего! ничего! молчание!..“»[1426]

Легко узнаваемый, варьирующийся рефрен из «Записок сумасшедшего» («Ай, ай!.. ничего, ничего. Молчание!») Белый анализировал в «Мастерстве Гоголя»:

<…> повторная фраза «ЗС»: «Ничего… Ничего… Молчание!» <…> оттеняет по-новому содержание, ей предшествующее: звучит иронически, трагически, юмористически; переменяется ее тональность, знаки препинания в ней, но не слова; мелодии ее: разгон, разгон; и — претык[1427].

Смысл приведенной Ивановым-Разумником цитаты был воспринят Белым с учетом идеологической подоплеки детскосельских споров и привел писателя в ярость. В дневнике Белого за 1932 год (запись за 2 сентября) «домысливается» то, что хотел сказать Иванов-Разумник о поэме Санникова, но что предпочел выразить не прямо, а лишь намеком:

«Ай, ай — молчание!» «Ай, ай» — очередное жало; острота его в «политике»: я де расхваливаю «производственную» поэму; этот человек понимает, что я пишу искренне, но злится, что я не стою в его позе «оскорбленного, никчемного величия»; но «ослиного» величия я не желаю иметь[1428].

О бурной реакции Белого К. Н. Бугаева впоследствии рассказывала Д. Е. Максимову: «Взбешенный Б. Н. написал огромнейшее (2 печ. л.) ответное ругательное письмо Разумнику, но посылать его отсоветовали. Ответил кратко»[1429]. Однако и краткого ответа оказалось достаточно для того, чтобы многолетняя эпистолярная связь писателя и критика прервалась: письмом от 4 сентября 1932 года, содержащим этот ответ, завершается том переписки Белого и Иванова-Разумника.

Письмо было выдержано в обычном доброжелательном тоне («Дорогой друг», «Остаюсь сердечно любящий Вас»), и рассказывалось в нем исключительно о радостях отдыха в Лебедяни, где Белый и К. Н. Бугаева проводили лето. Поэма «В гостях у египтян» не упоминалась вовсе. Не затрагивалась и тема политических или художественных разногласий. Однако взрывоопасный смысл письма заключался в постскриптуме, содержащем иронически поданные цитаты из Н. К. Михайловского и завершающемся той же фразой из «Записок сумасшедшего», которую ранее использовал Иванов-Разумник при оценке поэмы Санникова:

На днях внимательно читал Михайловского «Литер<атурные> воспоминания и совр<еменная> смута»[1430].

И — прочел: о Волынском: «В похвалах подобных господ не то, что бесчестие (?!?)… для себя, — потому что чем же я виноват? — а все-таки неприятность» (стр. 415); о Страхове: «Он до такой степени лишен критического чутья (!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?), что» и т. д.; о Чехове: «Раз уже г. Чехов попал в историю литературы, должны в нее попасть и» — хвалители Чехова (ракурс мой), «не из тучи эти громы» (хвалений); «не великие критики… но при всей малости»… «они характернее г. Чехова» (?!?!? и т. д.). Карраул, — грабят!

«Ничего! Ничего! Молчание!» (Белый — Иванов-Разумник. С. 706).

В дневнике 1932 года (запись за 31 августа) «претензии» Белого к Михайловскому выражены более внятно, чем в сумбурном постскриптуме письма Иванову-Разумнику. Писатель буквально бурлит от негодования:

Эти дни читал Михайловского: «Литерат<урные> воспоминания и современная смута». Бездарней, никчемней книги не читал давно, перед ним и Скабичевский — звезда первой величины; человеку вспомнить нечего; «воспоминания» — разжевывание вялой канители о «бездарном» периоде русской журналистики, пожалуй, самым бездарным из этой фаланги; клевал носом от скуки, читая выращивание мыльных пузырей из мыльной слякоти: пу — пу — пу — уфф — пу — пу! И — дуется «Елисеев»; хлоп — нет мыльного пузыря; потом дуется — Благосветлов; потом — Шелгунов; пуф, пуф — ничего нет: одна слякоть! Гадкие подкалыванья Толстого; кроме того это ничтожество пишет о «господах» Чеховых так, как будто он не желает удостоить его внимания; об умнейшем из русских критиков, Страхове, перед вкусом которого трепетал Толстой, эта «тупица» пишет, будто Страхов не имел литерат<урного> вкуса; о Волынском пишет, как о «тле». Гаже этой книги редко что читал; Михайловский — даже не Задопятов[1431]; этот — просто ничего, а Михайловский — ничто, надутое «сероводородом»[1432].

Казалось бы, при чем здесь Н. К. Михайловский? Дело в том, что Иванов-Разумник высоко ценил его (и как критика, и как публициста, и как теоретика народничества), считал себя его продолжателем и неоднократно обращался к анализу его творчества и мировоззрения. Более того, апологетическая статья о Михайловском была литературным дебютом Иванова-Разумника[1433]. Таким образом, резкие насмешки Белого над Михайловским метили непосредственно в Иванова-Разумника, в его литературно-эстетические и идейные пристрастия.

В дневнике 1932 года эта связь обнажается. В записи за 2 сентября Белый сначала перечисляет показательные «перлы из Михайловского» (те же самые суждения о А. Л. Волынском, Н. Н. Страхове, А. П. Чехове, которые через два дня, 4 сентября, он дословно перепишет из дневника в «краткий» ответ Иванову-Разумнику). Потом выносит Михайловскому оценку: «А? Надутый пыжик!» И наконец, прямо проговаривает то, на что в письме Иванову-Разумнику он лишь прозрачно намекнул: «Иванов-Разумник сей источник болтовни и безвкусицы по сие время чтит: „ай, ай!“ Но — „Ничего, ничего! Молчание“»[1434]

Хотя прямые нападки на Иванова-Разумника Белый из постскриптума письма изъял, его подтекст был адекватно считан адресатом, объяснившим впоследствии (в комментарии к письму Белого) суть пикировки: «АБ решил отплатить той же монетой — и в этом причина его цитат из Михайловского и повторения гоголевской концовки» (Белый — Иванов-Разумник. С. 707). Обмена ехидными намеками-постскриптумами хватило для разрыва отношений. «Так фразой „Ничего! Ничего! Молчание!“ суждено было закончиться двадцатилетней переписке», — с грустью констатировал Иванов-Разумник (Белый — Иванов-Разумник. С. 707).

4.2. «Ругательное письмо Разумнику» (1932)

Итак, в 1932 году Иванов-Разумник и Белый «обменялись любезностями». Иванов-Разумник демонстративно отказался говорить о поэме Санникова «В гостях у египтян» как о явлении в современной поэзии. Белый в ответ выразил столь же демонстративное неприятие Н. К. Михайловского и показал, что не понимает, как Иванов-Разумник может его почитать.

До последнего времени о чувствах, переполнявших Белого, можно было судить только по его «краткому», сдержанному ответу (от 4 сентября 1932 года). О неотправленном «ругательном» письме Белого — том самом, первоначальном, о котором К. Н. Бугаева рассказывала Д. Е. Максимову, — ничего не было известно. Однако не так давно его «судьба» прояснилась. В дневниковой записи от 31 августа 1932 года Белый сначала говорит об успешном завершении хвалебной статьи о Санникове («Поэма о хлопке»), далее обрушивается с критикой на Михайловского, а затем — в подтверждение свидетельства К. Н. Бугаевой — сообщает: «Написал Раз<умнику> В<асильевичу> письмо: не отправляю его, а прилагаю к „Дневнику“»[1435]. В дневнике писателя это черновое, незаконченное письмо и было сохранено.

Оно представляет собой развернутый ответ на постскриптум Иванова-Разумника с оценкой поэмы Санникова, а точнее — на те упреки, которые Белый «вычитал» в подтексте гоголевской цитаты: «Но — ничего! ничего! молчание!..» Приведем текст письма полностью[1436], а после — проанализируем ряд скрытых в нем смыслов:

Лебедянь 31 авг<уста> 1932 года

Дорогой друг, Разумник Васильевич,

Только теперь «от» чухался от странного перегона месяцев: апрель — май — июнь — июль; могу сказать вместе с Поприщиным, что «времени — не было»; «месяца — тоже не было», было «чорт знает что»[1437]:

месяца — Бонч[1438]; «времегод» — Гихл-л[1439]; недели — Сац, Колосенков, Каменев[1440]; и — кто еще? Вместо погоды — «подхвостье» и ветер «из-под-подольный», оплескивавший не дождем и зефиром, а пылью и подподольными блохами с частым «градом» каблуков, от которых разбивались стекла[1441]; и с рядом пикантных бесед и встреч с политредакторами, обвинявшими меня в «переверзианстве» — тем не менее, хотя Воронский[1442] все время шутил («не Вам бояться Переверзева, а Переверзеву след<ует> бояться Вас»); с Бончем рассуждали о замечательных личностях в нашем сектантстве[1443]; хвосту[1444] держал ежевечерние лекции о том, что «Вы есть овцы неосмысленные»; представляете: раз после этого из далей «хвоста» в Долгом раздались аплодисменты; и даже доходил до подвигов Микулы Селяниновича: вылезал из подвальной дыры и в 12 часов ночи сшибал старух с тротуара (оне — «мягкие, как мухи» и жужжат, как мухи, когда их ловишь горстями); тут же, как в чаду, между «хвостом», «Переверзевым», «Бончем» неожиданно произнес «критическую» речь на банкете «Гихла», в результате которой меня избрали в Группком Гихла (и даже заместителем производственного отдела)[1445] и все это вместе, без передышки: «хвост — архив — Бонч — банк — политредактура» и залп из трех выслушанных пушкиноведческих рефератов[1446] <нрзб.> единовременно; оттого и утратил всякое представление о времени; не месяцы, а чорт знает что, вплоть до <нрзб.: боданья?> с Машбиц-Веровым[1447], ставшим очень вежливым после моей речи на банкете о критике с Крита[1448], вежливым до того, что он предложил мне написать крит<ическую> статью в им редакт<ируемый> сборник о… Безыменском: «Ему полезно узнать ваше мнение, как специалиста, а то — он возомнил о себе». Я же предложил ему вместо Безыменского разбор поэмы Санникова, ибо Безыменский мне как поэт и не известен и не интересен, а вот Санников — это и ново, и хорошо; но представьте, на лице Машбиц-Верова появилось выражение, будто он меня, как и вы, предупреждал: «Ничего, ничего — молчанье». Тогда я из озорства захотел именно наперекор моде и заказу редактора-единоличника писать не о Безыменском, а о Санникове (Санников — это‐де не интересно, не модно, не пряно, и не содержательно, ибо он не «хает», а «героизирует» трудовую интеллигенцию); и доказать, что «это» — очень хорошо и очень нам нужно (а не Безыменский, и не Сельвинский[1449], и даже не «Сусальный Сусе» Клюева[1450]).

Но о Санникове, дорогой друг, — ниже.

Пока о том, что из «чи-666-сла» попал в «9-ое августа» самого настоящего времени, из «чорт знает чего» подхвостья; и оказалось, что это — Лебедянь[1451], которая — Благодань, веющая ветрами сладостными, как лебединые крылья, в лицо; и вот с той поры отдаюсь ветрам и творожным оргиям; живу под крыльями двух сестриц-Лебедей[1452], упитанный и обласканный, раздираю рот до ушей 20 дней от восторга, чего со мной не было давно; и делаю «Ай-ай», т. е. пишу хвалебную статью о поэме Санникове, впервые вернувшего русло поэзии к «героическому эпосу» и доказавшему, что производственная поэма — возможна (до сих пор — не верилось); поэму перечел раз 6 и каждый раз находил в ней новые, достойные внимания штрихи; таково содержание моего «Ай-бя», сегодня отвозимого в Москву, и из‐за него, дорогой друг, пожалуй, мы и в самом деле станем в «разных лагерях», как вы однажды заметили мне: разумею в «по-э-ти-че-ских»!

_______________________________________

Дорогой друг, прежде чем продолжать письмо, сделаю разъяснение; <нрзб.> если я сопоставляю Машбиц-Верова с Вашим «Ай-ай», — это потому, что мне кажется глубоко симптоматичным факт, мной наблюдаемый давно: люди самых противоположных лагерей (коммунисты, эстеты, рапповцы, пассеисты, люди ума и вкуса вместе с людьми «моды») при упоминании о Санникове морщатся; мне кажется, что я знаю, почему это; люди слева на него нападают за то, что он мужественно не признавал крайностей «Раппа» (рапповцы его ругали за «байронизм») в эпоху, когда против «Раппа» нельзя было пикнуть; людей справа отталкивало, что поэзия его началась в коммунизме: в 1918 году я встретился еще с юношей, с ним; и он был убежденным партийцем[1453], глубоко честным, глубоко чистым человеком; в политическом отношении и он был «сам собою», «вне мод»; в поэтическом отношении он, не обладая мощными «нутряными» дарами, неуклонно развивался; первые его стихи были явно слабы; но в годах, шаг за шагом, он вырастал до «Поэмы о египтянах», которая мне тем именно нравится, что в ней сознательно ищут новой формы, мимо дешевого опрощенчества (в технике), мимо культа «классического» стиха; и мимо ультралевых куаферных пере-про-завиваний эдак и так строки; он не прянен, как Хлебников (никакого «зензиверова пуза»[1454] не встретишь в его стихах); то, что некогда символисты противопоставили надсоновщине, что потом заострили футуристы, имело значение; «трелящая» по-птичьему техника выродилась в побивание рекордов; и стало почему-то считаться: если поэт не «чокает» и не «тиули-пи-фьютит» по‐птичьему, он‐де не поэт; ритмический «чок» я люблю; но люблю и содержание; оригинальность же в модуляции «чока» («чик-чек-чак-чуки» эдакие!) — перестала быть оригинальной; Сельвинский давно так «обчукал» и «пере-про-чокал» чок[1455], что успехи в сем соловьином искусстве пахнут глубоким провинциализмом моды «третьего дня»; что строка Санникова не так музыкальна и красочна, как у Клюева, — да: но Клюев, неповторимый мастер в одном даже не виде, а разновидности поэзии, не покрывает собой поэзии; а для меня вся прелесть его ритмов опасна тем, что моральное содержание его поэзии — сомнительно: его Христос — не Христос, а «Сусе-сус»; и этот «Сусесос» — объект гомосексуальной «слюнявой» патоки; со стороны содержания этот несравненный музыкант стиха — только реставратор «нео-городского письма»; почтенное искусство; но и оно не адекватно поэзии; и не оно в первую голову нужно современности. Санников технически полон рядом дефектов; но — тема его поэзии — «новая»: выдержать 3000 строк на «3» труднее, чем написать лир<ическое> стихотворение в 50 строк на «5»; блеснуть технической деталью в реставрации ямба по Пушкину легче, чем дать «в стиле доклада» поэтический и вместе конкретный образ хлопка (см. 6-ая глава поэмы); «вольный размер» большей части поэмы — мускулист; фабула разработана так, что я ей завидую (вспомните скучищу многих сот строк бессюжетной поэмы Гиппиуса[1456], которой стих безукоризнен, — и Вы поймете, что затоскуешь по фабуле); фабула нова, этична; «оригинальному» закручиванию строк соответствует оригинальность в тематике и композиции.

Но те, кто хочет видеть в 3000 стихах лишь «чок», или видеть только «идеи», не свойственные этому честному и убежденному коммунисту, — тому поэма не понравится, конечно; и тут утонченный Воронский, стиховед, Вы — увы — совпадете не только с Сельвинским, но и увы — с Машбицем-Веровым.

И я знал наперед, что люди «вкуса» встретят мою оценку с «Ай-ай».

Должно быть я в старости потерял всякий вкус к стихам! Но я и не горюю; и продолжаю утверждать: «Это — поэзия!»

4.3. «„Ослиного“ величия я не желаю иметь»: разногласия эстетические

Письмо демонстрирует, как сильно Белый был взбешен позицией Иванова-Разумника и как серьезно готовился встать на защиту Санникова. Если в отправленном письме (от 4 сентября) Белый осмеял только преклонение Иванова-Разумника перед Михайловским, то в неотправленном (от 31 августа) оспариваются и другие его литературные пристрастия.

Так, ставя в заслугу Санникову объем поэмы «В гостях у египтян» («3000 строк») и восхваляя динамичность ее фабулы, Белый предлагает — для контраста — вспомнить «скучищу многих сот строк бессюжетной поэмы Гиппиуса, которой стих безукоризнен». Речь здесь идет о поэте-модернисте Владимире Васильевиче Гиппиусе (1876–1941) и его поэме «Лик человеческий», проигрывающей, по запальчивому утверждению Белого, при сравнении с поэмой Санникова. Это сравнение, как и в случае с Михайловским, было прямым выпадом против друга-критика, высоко ценившего Гиппиуса[1457] и относившего «Лик человеческий» к высочайшим достижениям русского символизма. Константин Эрберг вспоминал, как эту «огромную поэму» они вместе «с Р. В. Ивановым-Разумником слушали в чтении автора еженедельно чуть ли не в течение всей зимы 1922 г. Зима была тогда холодная и голодная. Слушали, сидя в шубах в нетопленой комнате»[1458]. В том же 1922 году Иванов-Разумник решил открыть этой поэмой первый номер журнала издательства «Эпоха» (проект не осуществился, но сохранилась «подробная роспись содержания» — Белый — Иванов-Разумник. С. 15) и опубликовал хвалебный отзыв. В статье «Три богатыря» (1922), посвященной последним достижениям «золотого века новой русской поэзии», он писал:

Только что прочел я и прослушал три новых больших поэмы «старших богатырей» — и весь под впечатлением радостного чувства приобщения к ключам подлинного, неумирающего искусства. Подлинного и большого, всеоружие техники соединяющего с глубокими внутренними достижениями[1459].

Тремя богатырями русской поэзии, по мнению Иванова-Разумника, оказались Владимир Гиппиус, Николай Клюев и Сергей Есенин. В разделе, посвященном Гиппиусу, Иванов-Разумник доказывал, что «Лик человеческий» — «новое большое явление в искусстве» и «подлинная радость» для знатоков поэзии:

<…> именно от него, поэта остро лирического, никто не ждал осуществления эпической поэмы — и какого размаха! <…> с недоверием подходили мы, слушавшие, к этой неожиданной громадной эпической поэме, с ее певуче-старомодным пятистопным ямбом и шестистрочными строфами… И после первой же песни почувствовали силу и размах, глубину и свободу. О всеоружии техники не говорю: свободные рифмы (намеренно перебиваемые простейшими, глагольными), остро ломающийся размер (иногда хореический среди ямба), прихотливо играющая цезура — обо всем этом подробно расскажут когда-нибудь специалисты формального метода. Но внешняя сила соответствует здесь силе внутренней <…>. Поэма — широкого размаха <…>[1460].

Вольно или невольно, но приемы анализа Белым поэмы Санникова фактически повторяют приемы, использованные Ивановым-Разумником при анализе поэмы Гиппиуса. Оба критика хвалят поэтов-лириков за обращение к эпическому жанру, оба дают оценку формальной стороне стиха и оба указывают на глубокое духовное содержание, скрывающееся за эпической формой. Главное же, что и Иванов-Разумник, и Белый считают, что превозносимые ими поэты заполнили своими произведениями пустующие литературные ниши и именно этим вписали себя в историю. Если для Белого Санников стал создателем производственной поэмы, то для Иванова-Разумника Гиппиус — создателем поэмы символической:

Эпическая, философская, символическая поэма — ее не хватало в истории нашего символизма. Огненное «Возмездие» Блока — осталось незавершенным; «Младенчество» Вяч. Иванова едва начато; из задуманных «Трех свиданий» Андреем Белым написано пока лишь «Первое свидание». И законченная, цельная «поэма песен в двадцать пять» Влад. Гиппиуса заполняет свободное место, а самого его, мало кому известного лирического поэта, ставит в первые ряды старших поэтов символизма[1461].

Несомненно, статья «Три богатыря» была Белому известна. Высокая оценка Ивановым-Разумником творчества Гиппиуса могла и в 1922 году казаться Белому неочевидной и даже несколько обидной: поэме «Лик человеческий» друг-критик отводил в истории символизма более важное место, чем его «Первому свиданию»… Безапелляционно обозвав «Лик человеческий» «скучищей», Белый, конечно, не рассчитывал на то, что Иванов-Разумник согласится, а лишь хотел больнее уколоть его.

Не исключено, что полемический запал есть также в сравнении языка Санникова с языком Хлебникова («<…> он не прянен, как Хлебников (никакого „зензиверова пуза“ не встретишь в его стихах)») и других представителей зауми. Согласно Белому, заумь уже давно устарела и деградировала, но глухие к новым веяниям критики по-прежнему с оглядкой на нее оценивают мастерство поэта: «<…> „трелящая“ по-птичьему техника выродилась в побивание рекордов; и стало почему-то считаться: если поэт не „чокает“ и не „тиули-пи-фьютит“ по-птичьему, он‐де не поэт <…>».

Резкую критику защитников зауми так же можно рассматривать в качестве выпада против Иванова-Разумника. В этом случае, думается, под прицелом оказалась его статья «„Мистерия“ или „Буфф“ (о футуризме)», в которой современные эксперименты со словом возводились к аналогичным опытам Аристофана в комедии «Птицы»:

И если припомнился Аристофан, то уж не футуризм ли и его знаменитый птичий язык:

ἘрпрпрпрпрпрпрпрпрпрпЯ…

йщ йщ йфщ йфщ йфщ йфщ…

фйь фйь фйь фйь фйь фйь фЯь…

фпспфпспфпспфпспфо

кйккбвЬх кЯккбвЬх.

фпспфпспфпспфпсплйлйлйо…

(Пснйие 227)

Чем же этот птичий язык хуже «заумного языка» футуристов?[1462]

Процитированные Ивановым-Разумником строки из песни Удода звучат именно теми птичьими трелями, которые спародированы в неотправленном письме Белого:

Э по-пой, по-пой, по-по-по-попой!

Ио-ио-ито-ито-ито-ито! <…>

Тьо-тьо-тьо-тьо-тьо-тьо-тьо-тьо! <…>

Торо-торо-торо-торо-торо-торо-тикс! <…>

Ки-ка-бау, ки-ка-бау!

Торо-торо-торо-торо-ли-ли-ликс![1463]

Как продолжателя этой аристофановской традиции зауми рассматривал Иванов-Разумник в статье «„Мистерия“ или „Буфф“» и «талантливого маньяка» Хлебникова, которому «лишь изредка — и как раз в самых осмеянных Улицею стихах — удавалось <…> совладать с бурно текущим через него потоком слов». Себя Иванов-Разумник относил к тем избранным ценителям поэзии, которые смогли «почувствовать в тягостном косноязычии новую силу и правду вечно рождающегося Слова»[1464]. Примечательно, что, приводя примеры этого нового «Слова» Хлебникова, Иванов-Разумник на первое место поставил те же строки из стихотворения «Кузнечик», которые впоследствии в неотправленном письме от 31 августа 1932 года решил «вернуть» ему Белый:

И лишь немногие тогда (я помню среди них А. Блока) чувствовали это в самых обсмеянных строках В. Хлебникова: «крылышкуя золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер. Пинь, пинь, пинь! Тарарахнул зинзивер». Или: «я смеярышня смехочеств смехистелинно беру нераскаянных хохочеств кинь злооку — губирю»… Или еще «немь лукает луком немным в закричальности зари»[1465].

Беспрецедентная по грубости атака Белого на Клюева имела подоплеку и предысторию. Полемика Белого с Ивановым-Разумником о достоинствах и недостатках поэзии Клюева началась задолго до того, как Белый посчитал своим долгом выступить в защиту Санникова. Как известно, в эпоху «скифства» и Белый, и Иванов-Разумник считали Клюева ведущим поэтом современности и оба отзывались о нем восторженно[1466]. Однако впоследствии их мнения разошлись. Если Иванов-Разумник полагал, что «конец двадцатых и начало тридцатых — были годами расцвета творчества Николая Клюева»[1467], то Белый, напротив, — что это был период его морального упадка[1468]. Причиной разногласий стала поэма «Погорельщина», фрагменты которой — видимо, сопровожденные похвалами — Иванов-Разумник прислал Белому для ознакомления летом 1929-го. Однако Белый не только не разделил его восторгов, но написал пространный и очень эмоциональный критический разбор поэмы, объясняя свое решительное «„нет“ Клюеву»:

<…> спасибо за отрывки из Клюева; вероятно, — «Погорельщина» вещь замечательная; <…> стихи технически — изумительны, зрительно — прекрасны; морально — «гадостны»; красота имагинации при уродстве инспирации. <…> «Виноградье мое со калиною» воняет морально: от этих досок неотесанных, на которых «нагота, прикрытая косами», идет дух мне неприемлемого, больного, извращенного эротизма; <…> от стихотв<орений> Клюева, прекрасных имагинативно и крупных художественно, разит «смесью трупа с цветущим жасмином» <…>. Невыразимо чуждо мне в этих стихах не то, что они о «гниловатом», а то, что поэт тончайше подсмаковывает им показываемое <…>. Клюев не верит ни в то, что Иродиада — Иродиада, ни в правду «песни», долженствующей склонить «сосцы» (непременно «сосцы»!), ни в «Спаса рублевских писем», которому «молился Онисим». «Спаса писем — Онисим» — рифма-то одна чего стоит! Фу, — мерзость!

Так Спаса не исповедуют!

<…> в 29<-ом> году не так говорят о духовном; не говорят, а живут и умирают в духе… <…> А поэзия его изумительна; только подальше от нее <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 650)[1469].

Неизвестно, как воспринял Иванов-Разумник эту критику и постарался ли переубедить Белого. Но вряд ли столь решительная отповедь могла быть ему приятна. Защищая поэму Санникова, Белый в неотправленном письме от 31 августа 1932 года фактически повторил прежние обвинения:

<…> для меня вся прелесть его ритмов опасна тем, что моральное содержание его поэзии — сомнительно: его Христос — не Христос, а «Сусе-сус»; и этот «Сусесос» — объект гомосексуальной «слюнявой» патоки; со стороны содержания этот несравненный музыкант стиха — только реставратор «нео-городского письма»; почтенное искусство; но и оно не адекватно поэзии; и не оно в первую голову нужно современности[1470].

Признавая техническое мастерство Клюева, Белый решительно отверг то начало его поэзии, которое Иванов-Разумник считал «торжественной песнью плоти»[1471]. В 1929‐м Белый писал о «больном, извращенном эротизме» Клюева, а в 1932‐м даже позволил себе открыто говорить о «гомосексуальной патоке» в его творчестве.

Нетрудно заметить, что ситуация «Иванов-Разумник — Клюев — Белый» и ситуация «Белый — Санников — Иванов-Разумник» сходны. В обоих случаях рекламируется и рекомендуется новое произведение и в обоих случаях рекламируемое произведение не нравится. Но Белый подробно изложил Иванову-Разумнику причины своего неприятия Клюева, а Иванов-Разумник не удостоил Белого отзывом о Санникове. Цитата из Гоголя («Но — ничего! ничего! молчание!..»), присланная вместо анализа поэмы «В гостях у египтян», фактически означала, что Иванову-Разумнику с Белым и говорить по этому поводу не о чем. Скорее всего, именно это и возмутило Белого больше всего.

Белый постарался ответить той же монетой. Он остановил внимание именно на тех поэтах, которых Иванов-Разумник особенно ценил, считая знаковыми фигурами литературного процесса.

Начиная с изумительной поэмы «Ночной обыск» Хлебникова <…>, продолжая исключительным по мастерству «Первым свиданием» Андрея Белого, затем поэмой Владимира Гиппиуса «Лик человеческий», и кончая поэмами Клюева, стихами Есенина — все это было продолжением и завершением «золотого века» русской поэзии, начало которого совпало с началом ХХ‐го века[1472], —

писал он в конце жизни, демонстрируя верность прежним оценкам. Будто бы ненароком давая им уничижительные характеристики, Белый стремился показать, что весьма сомневается в бесспорности литературного вкуса Иванова-Разумника. Безупречно выстраивая логику защиты и обвинения, Белый постарался не заметить принципиального различия между авторами, пользовавшимися любовью Иванова-Разумника, и Санниковым: если Гиппиус, Хлебников и Клюев решительно не вписывались в мейнстрим советской литературы, были непризнанны, осмеяны и гонимы, то «благополучный» Санников, наоборот, старался «вписаться», воплощая в поэзии политику партии и правительства. Его поэма «В гостях у египтян. Из документов пятилетки», рассказывающая о том, как в Туркменистане начинают разводить лучшие египетские сорта хлопка, фактически «иллюстрировала» деятельность на местах по выполнению постановления ЦК ВКП(б) «О работе Главхлопкома» от 18 июля 1929 года, требующего скорейшего достижения хлопковой независимости СССР за счет расширения посевных площадей и поднятия урожайности. Она была чистым примером той самой публицистики, которой, по мнению Иванова-Разумника, не должен заниматься уважающий себя писатель.

Однако сомнением в литературном вкусе Иванова-Разумника Белый не ограничился. Он припомнил и прежние обиды, полученные еще в Детском Селе при обсуждении «Мастерства Гоголя». В 1932‐м книга как раз проходила стадию издательской подготовки в ГИХЛ. Вроде бы мимоходом, рисуя тяготы и суету московской жизни, Белый упоминает о ряде «пикантных бесед и встреч с политредакторами», обвинявшими его в «переверзианстве». Эти обвинения действительно имели место. В дневниковой записи за 30 июля 1932 года он рассказал об одном из таких неприятных разговоров и о своих попытках защитить книгу от правки:

<…> опять разговор с Колосенко, который был у меня 27-го; и вел себя вызывающе, как полит-редактор; указывая, что у меня в «Гоголе» — переверзевщина; я его осадил и сказал, что менять текста не буду, что то, что он называет «переверзевщиной», просто идея центрального образа Тэна, или «прототип» Гете; Переверзев ни при чем; а если он повторяет старую, как мир, истину, так это еще не основание называть эту истину истиной Переверзева[1473].

Громкая идеологическая кампания по разоблачению «переверзевщины» продолжалась с 1929 года (литературоведческая концепция В. Ф. Переверзева была признана вульгарно-социологической и меньшевистской[1474]), а потому обвинения политредакторов представляли реальную опасность для книги. Тем более что Белый в «Мастерстве Гоголя» действительно использовал переверзевский классовый подход при анализе произведений, да к тому же еще и неоднократно ссылался на монографию В. Ф. Переверзева «Творчество

Гоголя»[1475]. Однако очевидно, что упомянул он в письме Иванову-Разумнику о политредактуре не только и не столько для того, чтобы пожаловаться на цензурные притеснения. Белому важно было показать, что издательские чиновники обвиняют его ровно в том же, в чем и бескомпромиссный оппозиционер Иванов-Разумник. И опять Белый посчитал несущественным тот факт, что Иванов-Разумник упрекал его в «переверзевщине» за стремление приспособиться к советской власти, а политредакторы — за отступление от генеральной линии партии…

Аналогичный прием — уравнивание Иванова-Разумника с охранителями режима — использовал Белый и в той части письма, в которой рассуждал непосредственно о поэме Санникова «В гостях у египтян» и о своей статье «Поэма о хлопке»:

<…> люди самых противоположных лагерей (коммунисты, эстеты, рапповцы, пассеисты, люди ума и вкуса вместе с людьми «моды») при упоминании о Санникове морщатся <…>, — возмущается он, — <…> люди слева на него нападают за то, что он мужественно не признавал крайностей «Раппа» <…>; людей справа отталкивало, что поэзия его началась в коммунизме <…>.

Белый со злорадным удовольствием перечисляет имена тех гонителей Санникова, с которыми Иванов-Разумник «совпадает» в оценке творчества этого «честного и убежденного коммуниста»: и «утонченного Воронского», и идеолога ритмического «чока» Сельвинского, и одиозного рапповца, автора журнала «На литературном посту» И. М. Машбиц-Верова. Последнее имя особенно значимо: Машбиц-Веров явно стоял в одном ряду с политредакторами. «<…> боюсь Машбица-Верова, который ловит меня по коридорам „Гихла“ и предлагает писать длинную статью о Безыменском, а я — не хочу; я буду писать о поэме Санникова <…>», — отметил он в дневнике в записи за 6 августа 1932 года[1476].

В неотправленном письме этот эпизод обрастает деталями: «<…> представьте, на лице Машбиц-Верова появилось выражение, будто он меня, как и вы, предупреждал: „Ничего, ничего — молчанье“». Оскорбительность этого отождествления, усугубленного еще и гоголевской цитатой, Белый прекрасно понимал. Именно этим он после — в дневниковой записи за 2 сентября 1932 года — объяснит, почему не послал письмо адресату: «Не окончил и не отправил письма Разумнику Васильевичу, боясь, что он обидится за сравнение его с Машбиц-Веровым; но оно ответ на „Ай, ай — молчание!“»[1477].

Примечательно, что, сдержавшись и решив не отправлять «ругательное» письмо, Белый «проговорился» об обиде на Иванова-Разумника… Санникову. В письме Санникову, написанному в тот же день, что и неотправленное письмо Иванову-Разумнику (31 августа 1932 года), Белый — не называя имени обидчика — жалуется на Иванова-Разумника и на давление, которое оказывают на него представители разных литературных и политических лагерей:

<…> уже получил от одного «критикана» письмо с критикой Вашей поэмы, — которому ее хвалил; ведь есть персоны, которые во всех моих проявлениях ищут повода к ехидным осуждениям меня (де прилаживаюсь к современности); живешь под двойной цензурой (не только слева, но и справа) <…>[1478].

И в неотправленном письме Иванову-Разумнику, и в отправленном письме Санникову, и даже отчасти в дневниковых записях Белый пытается представить себя как человека искренних убеждений, чуждого ангажированности и не подстраивающегося под вкусы, моды и тенденции, а рецензию на поэму «В гостях у египтян» — как мужественный и принципиальный поступок, совершенный вопреки издевкам Иванова-Разумника и рекомендациям Машбиц-Верова. Однако эта картина весьма далека от реальности. Сам Белый в дневниковой записи за 6 августа 1932 года проговаривается: «<…> я буду писать о поэме Санникова и не для Машбица, а для Гронского»[1479]. И действительно, статья «Поэма о хлопке» писалась не как крик души, не как протест против «двойной цензуры (не только слева, но и справа)», а по согласованию с И. М. Гронским, который в то время был фигурой гораздо более могущественной, чем Машбиц-Веров и все другие якобы «гонители» Санникова, вместе взятые: он возглавлял не только журнал «Новый мир», но и газету «Известия». В этом плане примечательно, что — как выясняется из письма Санникову от 18 августа 1932 года — Белый первоначально планировал напечатать рецензию (видимо, в связи с актуальностью производственной тематики «В гостях у египтян») в «Известиях» (что автоматически выдвигало бы его в ряд ведущих советских публицистов) и лишь в процессе работы понял, что из‐за большого объема она не подойдет для газеты:

<…> боюсь, что размер статьи не менее листа и что не для «Известий» (по размеру), хотя по языку стараюсь писать изо всех сил просто. Думаю, что статья скорее для «Нового мира»; а может быть, в сборнике, редактируемом Гладковым, если там есть место статьям, нашлось бы ей место. Вам, или Гронскому, будет виднее[1480].

Иными словами, на заказную поэму «В гостях у египтян» (Санников ездил в 1930 году в Туркменистан в составе Первой ударной бригады писателей и обязан был «отчитаться» публикацией о поездке[1481]) Белый написал заказную рецензию «Поэма о хлопке» и очень обиделся, когда Иванов-Разумник ему на это намекнул («де прилаживаюсь к современности»).

Почему же Белый не отправил «ругательное» письмо Иванову-Разумнику, а заменил его кратким и более доброжелательным? Что же остановило обиженного и разгневанного писателя? К. Н. Бугаева в беседе с Д. Е. Максимовым сообщила туманно, что «ответное ругательное письмо Разумнику» не было отправлено, так как «посылать его отсоветовали»[1482]. Она не уточняет, кто отсоветовал, но если учитывать, что в то время Белый был не в Москве, а в Лебедяни, то есть в отрыве от своего литературного круга общения, то отсоветовать могли лишь двое — сама Клавдия Николаевна и ее сестра Елена Николаевна Кезельман, у которой Бугаевы в Лебедяни и гостили. Скорее всего, женщины действительно хотели сгладить конфликт. То, что К. Н. Бугаева после смерти Белого вступила с Ивановым-Разумником в переписку, а также то, что в дневнике Белого за 1933 год она собственноручно вырезала и вымарала нелестные слова мужа в его адрес[1483], косвенно об этом свидетельствует. Сам Белый, несмотря на то что был взбешен реакцией Иванова-Разумника, окончательного разрыва отношений тоже не хотел. Решение не отправлять ругательное письмо он, как уже говорилось ранее, объяснил нежеланием оскорбить Иванова-Разумника сравнением с Машбиц-Веровым.

Однако в дневнике Белого — в записи за 31 августа 1932 года — есть и еще одно, не вполне внятное, но, можно сказать, мистическое объяснение: «Написал Раз<умнику> В<асильевичу> письмо: не отправляю его, а прилагаю к „Дневнику“, Смоленская запретила посылать»[1484]. Под «Смоленской», скорее всего, имеется в виду Смоленская икона Божьей Матери. В главном храме Лебедяни, соборе Казанской иконы Божией Матери (закрыт около 1937 года), был придел Смоленской иконы Божией Матери[1485]. Получается, что Белый, несмотря на душивший его гнев, настолько переживал ссору с Ивановым-Разумником, что ходил в храм молиться, испрашивать совета, как поступить в сложившейся ситуации. И полученный ответ («Смоленская запретила посылать») определил то, что письмо было зачеркнуто и осталось в дневнике…

Решение не отправлять «ругательное письмо» не спасло отношений Белого и Иванова-Разумника. Хватило и краткого, показавшегося Белому более деликатным. В итоге Борис Николаевич и Разумник Васильевич окончательно поссорились. Опубликованная в «Новом мире» статья о поэме Санникова «В гостях у египтян» выявила то, о чем, видимо, некогда предупреждал Белого Иванов-Разумник. Это предупреждение, похожее на угрозу, Белый припомнил в неотправленном письме: «<…> таково содержание моего „Ай-Ая“ <то есть рецензии>, сегодня отвозимого в Москву, и из‐за него, дорогой друг, пожалуй, мы и в самом деле станем в „разных лагерях“, как вы однажды заметили мне: разумею в „по-э-ти-че-ских“!». Приписка Белого о том, что подразумевается «поэтический» антагонизм, была эвфемизмом, скрывающим то, что друзья-единомышленники разошлись по разным политическим лагерям.

За «Поэмой о хлопке» последовало выступление на Первом пленуме оргкомитета Союза советских писателей (в октябре 1932-го)[1486], была написана рецензия на роман Федора Гладкова «Энергия»[1487], задуманы производственный роман[1488] и статья о социалистическом реализме[1489]. «А. Белый умер советским писателем», — этой фразой заканчивался некролог ему в газете «Правда» 11 января 1934 года.

Иванов-Разумник пошел другим путем — тем, который наметил в детскосельской речи 1931 года. В 1932‐м он был арестован и в ссылке узнал о смерти Белого. Иванов-Разумник искренне горевал, но ссоры, вызванной поэмой Санникова, не забыл. «Он был „никаким“ критиком: мог же он (в разговорах со мной) ставить дюжинную поэму Санникова выше „Возмездия“ Блока, мог же он в последний год жизни написать статью о Гладкове (которую я не читал, но довольно и заглавия) <…> — слабость приспособленчества причиной <…>»[1490], — объяснял он грехи Белого. Пророчество о том, что бывшие друзья и единомышленники «станут в разных лагерях», сбылось. Характеризуя сильные и слабые стороны Белого, Иванов-Разумник подчеркивал: «воздавать должное можно и идейному врагу»[1491].

VIII. «И эмбрионы мыслей, и личные отметки»: дневники в жизни и творчестве Андрея Белого

Интерес к пристальному разглядыванию собственного «я» был вообще свойственен Серебряному веку с его установкой на жизнетворчество, но в случае Андрея Белого этот интерес можно считать не просто большим, но гипертрофированным[1492]. Автобиографические сочинения составляют весомый сегмент его творческого наследия. Автобиографический компонент проявился уже в дебютном произведении Белого — в «Симфонии (2‐й, драматической)» (1902). Серьезный биографический подтекст обнаружился в рассказе «Куст» (1906), в романе «Серебряный голубь» (1909) и еще в большей степени — в «Петербурге» (1913–1914).

Радикальный поворот к автобиографизму начался у Белого в период увлечения антропософией. Развитию автобиографического жанра способствовали Первая мировая война и революционные потрясения в России. Переживания этих событий совпали с острым ощущением глобального цивилизационного кризиса, выход из которого виделся Белому в работе каждого индивида над своим духовным «я». Писатель решил начать с себя, и анализ своего пути стал главной темой его послереволюционного творчества, как художественного, так и публицистического. Можно сказать, что «советский» Белый насквозь автобиографичен.

Автобиографические произведения представлены у Белого в большом разнообразии форм. Это и поэма «Первое свидание» (1921), и задуманная еще в Дорнахе эпопея «Я» («Моя жизнь»), частями которой стали повести «Котик Летаев» (начата в Дорнахе в 1915‐м), «Преступление Николая Летаева» («Крещеный китаец»; 1921), «Записки чудака» (1919). В них Белый дает герою вымышленное имя, но наделяет своей биографией. Другой вариант автобиографизма, скрытого, — рассказ «Иог» (1918), где герою дана чужая биография, но он наделяется узнаваемым эзотерическим опытом автора. В романном цикле «Москва» («Московский чудак» — 1926; «Москва под ударом» — 1926; «Маски» — 1932) Белый отдает свою биографию одному герою, Мите Коробкину, а свой эзотерический опыт и свое мировидение — герою другому, Митиному отцу профессору Коробкину. Начиная с 1921 года, Белый практически безостановочно работает над мемуарами: создает «Воспоминания о Блоке» (в нескольких редакциях; 1921–1923), «Воспоминания о Штейнере» (1928), пишет о себе и своей эпохе в берлинской редакции «Начала века» (1923) и в мемуарной трилогии уже советского времени — «На рубеже двух столетий» (1930), «Начало века» (1933), «Между двух революций» (1934). В 1927 году появляется «Линия жизни» — грандиозное красочное автобиографическое панно, представленное в экспозиции Мемориальной квартиры Андрея Белого (ГМП).

Особое, весьма значительное место в этом многообразии жанров (проза, поэзия, мемуары, эссе, автобиографические схемы и др.[1493]) занимают произведения, в большей или меньшей степени ориентированные на дневники, стилизованные под них[1494].

Прежде всего это относится к травелогам Белого. Так, вторую часть «Путевых заметок», рассказывающую о путешествии с А. А. Тургеневой по Африке, Белый называет «Африканским дневником» и в предисловии к сочинению настаивает именно на таком определении:

Будучи в 1911 году с женою в Тунисии и Египте, все время мы посвящали уразуменью картин, встававших перед нами; и, собственно говоря, эта книга не может быть названа «Путевыми заметками». Это — скорее «Африканский дневник»[1495].

«Африканский дневник» не был напечатан при жизни Белого, а вот первая часть травелога была издана дважды — под заглавием «Офейра. Путевые заметки» в «Книгоиздательстве писателей в Москве» (1921) и под заглавием «Путевые заметки. Т. 1. Сицилия и Тунис» берлинским издательством «Геликон» (1922). Правда, изначально планировалось выпустить книгу в издательстве «Алконост», причем с подзаголовком, указывающим на дневниковый жанр: «Путевые заметки. Дневник путешествия»[1496].

Если в обеих частях «Путевых заметок» каждая главка сопровождается указанием лишь на место и год написания (многие главки писались непосредственно во время путешествия как фельетоны для газет), то в книге «Ветер с Кавказа», отражающей впечатления от поездки в Грузию в 1927 году, отмечены также месяц и число каждого «впечатления», что обычно и делается в дневниковых записях. О том, что эта книга представляет собой лишь слегка переработанный дневник, Белый сразу же предупреждает читателя: «<…> мои „Кавказские впечатления“ не претендуют на многое; они появились, как оформление личной, дневниковой записи для себя и нескольких друзей <…>». Этим автор объясняет специфику изложения и композиции травелога: «<…> отсюда оправданы и все случайности дневникового стиля; чтобы не придавать книге искусственности, я положил в основу ее свой личный дневник, прием, оправданный и прошлым и настоящим»[1497]. В обзоре «Литературное наследство Андрея Белого», составленном К. Н. Бугаевой, А. С. Петровским и Д. М. Пинесом, указано, что «первоначальный „список заглавий“» к книге был «разнообразен»; рассматривались и «дневниковые»: «„Дневник Кавказа“, „Кавказский дневник“ <…> и даже — „Горовороты“ („Дневник“)»[1498].

Однако к дневникам в творчестве Белого тяготели не только травелоги. Ему была также близка мысль о дневниковой публицистике, о литературных писательских дневниках. В 1911 году он с энтузиазмом воспринял идею выпускать в издательстве «Мусагет» журнал «Дневник трех поэтов», в котором должны были основное участие принимать он, Вяч. Иванов и А. А. Блок[1499]. Замысел не осуществился, и Белый постарался реанимировать его с привлечением более широкого круга участников (тоже неудачно) в планировавшейся к периодическому выпуску «Хронике Мусагета»: в форме рубрики «Дневник», для которой были бы «желательны афоризмы, схемы бесед, записи на полях книги, дневник современной души»[1500]. Такой хроникой-дневником «Мусагета», по мысли Белого, должна была бы «питаться <…> вообще жизнь нашего издательства»[1501].

«Дневником писателей», согласно первоначальному замыслу, назывался журнал-альманах издательства «Алконост», впоследствии переименованный в «Записки мечтателей» (1919–1921). В его создании и подготовке номеров Белый принимал живейшее участие и активно в нем печатался. Примечательно, что и после переименования «Дневника писателей» в «Записки мечтателей» Белый по-прежнему воспринимал журнал «Алконоста» как журнал-дневник[1502] и, следуя этой установке, написал цикл для него цикл статей «Дневник писателя»[1503].

В этом плане показательно, что и автобиографическая повесть (или роман) Белого «Записки чудака», впервые напечатанная в «Записках мечтателей», первоначально называлась «Дневником чудака»[1504]. Под таким заглавием — «Дневник чудака. Писатель и человек (Отрывок из повести)» — публиковался ее фрагмент в журнале «Наш путь»[1505]. Как дневник анонсировалось это произведение и в планах издательства «Алконост»: «„Дневник чудака“. Роман. Хроника современной души (Готовится)»[1506].

Финальное переименование «Дневника…» в «Записки…» носило чисто формальный характер и было связано исключительно с желанием Белого подстроиться под изменившееся название альманаха. В частности, Белый продолжал называть свое произведение дневником и в переписке, и в самом тексте «Чудака» уже после того, как переименование состоялось. Основная цель этой книги — «сорвать маску с себя как с писателя; и — рассказать о себе, человеке, однажды навек потрясенном» — формулируется в главе с характерным заглавием: «Назначение этого дневника» (ЗЧ. С. 305). Именно ориентацией на дневниковый — хаотичный, необработанный, но предельно честный и открытый — стиль Белый опять-таки (как и в «Ветре с Кавказа») объясняет те особенности произведения, которые были восприняты критиками как явные недостатки и недоработки: «<…> в дневнике своем я предлагаю вниманью „леса для постройки“; „постройки“ (романа иль повести) нет в нем»; «<…> перед читателем пробегут лишь „негодные средства“: обрывки, намеки, потуги, искания; ни отточенной фразы, ни цельности образа не ищите вы в них; косноязычие отпечатлеется на страницах его дневника; нас займут не предметы сюжета, а — выражение авторского лица, ищущего сказаться; и — не могущего отыскать никаких выражений» (ЗЧ. С. 306, 304).

Как «дневники философских мыслей» определил Белый жанр эссе, выпущенных в 1918 году в виде брошюр также в издательстве «Алконост» под общим заглавием «На перевале» («Кризис жизни», «Кризис мысли»)[1507].

Имеющим «вид автобиографии-дневника» называл Белый в описи своего архива очерк 1928 года «Почему я стал символистом…», в котором предпринял «попытку анализировать себя, как символиста, и анализировать свою общественную физиономию»[1508]. «Этот дневниковый ход мысли писал для двух-трех близких <…>», — подчеркивал Белый, не планировавший отдавать эту работу в печать, но распространявший ее в машинописных копиях среди друзей (Белый — Иванов-Разумник. С. 597)[1509].

И уж вовсе имитирует интимный дневник «Материал к биографии», освещающий период с рождения до августа 1915-го, в котором «автор брал себя, как объект анализа; центром его должны были быть переживания 1912–1916 годов; автор в эпоху 1913–1915 годов был крайне переутомлен; у него был ряд болезненных переживаний, которые он хотел записать сперва так, как они предносились ему в 1915 году» (МБ. С. 29). Если не знать, что «Материал к биографии» Белый «начал протокольно записывать» только в 1923 году, «чтобы при случае дать на основании его художественное произведение (роман-автобиографию)» (МБ. С. 29), то легко можно и обмануться, приняв воспоминания, структурированные по годам и месяцам, за настоящий дневник[1510].

«Дневниковый ход мысли» характерен не только для автобиографической прозы Белого, но также для его эпистолярного наследия, прежде всего для пространных, порой писавшихся по несколько дней посланий А. А. Блоку, Э. К. Метнеру и особенно — Иванову-Разумнику. Давая «краткий обзор» огромного корпуса писем Белого за весь период их дружбы (1913–1932), Иванов-Разумник отмечал, что вся его жизнь «за два последние ее десятилетия нашла в этих письмах свое почти „дневниковое“ отражение» (Белый — Иванов-Разумник. С. 33). Да и сам Белый воспринимал свои письма Иванову-Разумнику как произведения дневникового жанра: «<…> думал, что буду вести изо дня в день это письмо-дневник Вам <…>», — сообщал он 30 ноября 1919 года (Белый — Иванов-Разумник. С. 192)[1511]. В письмах 1920‐х он приравнивает эпистолярное общение к обмену личными дневниками, называет свои послания «дневником сознания», «дневником сердечного разговора»:

Сейчас в Москве получил Ваше письмо; сердце сердцу весть подает; за 2–3 дня до того написал Вам письмище, твердо зная, что на днях будет оказия <…>.

Ужасно я разогорчился, что Вы уничтожаете письма ко мне. Ведь именно мне как-то внутренно нужно, чтобы Вы мне писали обо всем и как угодно, хотя бы на заумном языке. А то я буду терзаться, что в своем письмище безо всяких поводов вывалил Вам весь материал моего сознания одной, случайной ночи, находясь в случайном и весьма мрачном настроении. Но в дни, когда так трудно жить, когда пишешь урывками по ночам, единственный смысл переписки — это возможность вести друг в отношении к другу дневник сознания, не ручаясь за весь тот субъективизм, который наклеивают на него дни и часы (Белый — Иванов-Разумник. С. 325)[1512].

Или:

<…> я хожу всегда как бы с письмом в сердце к Вам; и всегда, при всех жизненных ситуациях встает: «Что подумал бы о том-то и том-то Разумник Васильевич». Но оттого-то и трудно бывает собраться Вам написать; было б легче вести sui generis дневник сердечного разговора с Вами и периодически Вам посылать лохматые клоки многих листов с лохматыми мыслями и переживаниями <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 346)[1513].

Примечательно, что советом вести дневник Белый в письме от 26 июня 1929 года отвечает на сетования Иванова-Разумника о невозможности продуктивно работать над главным сочинением его жизни — «Антроподицеей»: «<…> записывайте мысли к ней хоть в „дневниковой“ форме, как материал к многотомному труду» (Белый — Иванов-Разумник. С. 637).

На фоне этой тяги к дневниковому жанру кажется весьма странным, что настоящих, синхронных описываемым событиям и переживаниям дневников Белого сохранилось крайне мало[1514]. Судьба была к ним неблагосклонна. О том, что такие дневники действительно существовали, а также о том, когда и для чего велись, можно судить по беглым упоминаниям в письмах, автобиографических произведениях и сводах (прежде всего — в «Материале к биографии» и «Ракурсе к дневнику») и по незначительным уцелевшим фрагментам. Собранные воедино, эти упоминания наглядно показывают, что Белый вел дневники практически на протяжении всей жизни, и позволяют ощутить, сколь велика утраченная часть его литературного наследия. Проследим историю и судьбу дневников Андрея Белого, выстроив рассказ о них в хронологической последовательности.

1. «ГРОМАДНЫЙ КРИТИЧЕСКИЙ ДНЕВНИК». 1896–1902

Юный автобиографический герой «Записок чудака» «видит» себя 16-летним за характерными занятиями:

<…> я — начитанный отрок, ведущий дневник, застаю в кабинете отца втихомолку читающим книги — себя: над «Вопросами Философии» я. Перевод Веры Джонстон «Отрывки из Упанишад». Начинаю читать (ЗЧ. С. 449).

Знакомство с «Отрывками из Упанишад», опубликованными в журнале «Вопросы философии и психологии» (1896. Кн. 31 (1). С. 1–34), Белый в «Материале к биографии» относил к весне 1896-го. Там же, чуть позже, сентябрем 1896‐го отмечено: «Я начинаю искать литературу по тайным наукам <…>. Начинаю вести дневники и делать выписки из интересующей меня литературы» (МБ. С. 42). Примечательно, что в «Материале к биографии», как и в «Записках чудака», обращение к дневнику связано не с важными событиями личного свойства, но с откровениями духовными и интеллектуальными: с «сильным проявлением мистической жизни», с увлечением новыми идеями и книгами.

Следующая вспышка дневниковой активности Белого относится к рубежу веков и опять-таки оказывается связана с литературно-художественными интересами начинающего писателя, с его «самоопределением себя, как „символиста“», и, что важно, с началом творческой деятельности. В «Материале к биографии» Белый называет свой дневник «идейно-литературным» и датирует обращение к нему мартом — апрелем 1899-го: «<…> я предпринимаю длиннейшее критическое исследование о драмах Генрика Ибсена и начинаю вести свой идейно-литературный дневник (все — пропало)» (МБ. С. 51).

В «Ракурсе к дневнику» уточнено, что этот дневниковый период начинается чуть раньше, с самого начала года. Так, в записи за январь 1899‐го отмечено: «Много читаю: Рэскин, Белинский, Ибсен, „Поэтика“ Аристотеля. Подробнейше изучаю вышедшую книгу Бальмонта „Тишина“. Веду „Дневник“ (пропавший) <…>». В записи за февраль («<…> пишу себе рецензии на художественные выставки и концерты; <…> волнуюсь „Художеств<енным> Театром“») и за март («Продолжаю работать над „Дневником“ и над своею статьей об Ибсене, разрастающейся весьма монументально») (РД. С. 329) — аналогичная картина литературно-художественных увлечений, отражающихся пока не в публикациях, а в записях «для себя», то есть в дневнике.

Этот период, если верить «Ракурсу к дневнику», длится (возможно, с перерывами) до начала 1902-го: «Февраль. <…> Веду дневник» (РД. С. 342). О том же свидетельствует относящийся к той же эпохе рубежа веков следующий пассаж в работе «Почему я стал символистом…»: «Я пишу стихи, ультра-декадентские отрывки в прозе, громадный критический дневник (все — потеряно) <…>»[1515].

Однако вопреки уверениям Белого, что «все — потеряно», «все — пропало», пропало и потерялось отнюдь не все. Самые первые дневниковые записи 1896 года, по-видимому, действительно исчезли бесследно, но сохранилось две тетради заметок за апрель — май 1899‐го и три тетради за апрель — ноябрь 1901-го. Эти весьма объемные тетради (в некоторых более 140 листов)[1516] представляют собой скорее творческие записные книжки («громадный критический дневник») и, согласно справедливому определению А. В. Лаврова, осуществившего их частичную публикацию[1517], «могут быть названы дневниками лишь условно»:

В них совершенно не отражены конкретные биографические реалии, почти отсутствуют и непосредственные признания о событиях личной жизни. Не являясь дневником в обычном понимании, эти записи характеризуют исключительно становление миросозерцания Андрея Белого, вводят в мир его идейных и творческих интересов, демонстрируют симпатии и антипатии начинающего писателя в различных сферах духовной жизни — литературе, музыке, живописи, философии[1518].

2. «ИНТИМНЕЙШИЕ „ДНЕВНИКИ“ ЭСОТЕРИЧЕСКИХ УЗНАНИЙ». 1912–1913

Трудно сказать, вел ли Белый дневники в 1900‐е и в начале 1910‐х. Возможно, какие-то записи и были[1519]. Но совершенно определенные указания на обращение к дневниковому жанру появляются только в текстах, отсылающих уже к эпохе увлечения антропософией и жизни в Дорнахе. Снова напомним, что с 1912 года Белый начал посещать лекции Штейнера, получать от него задания, помогающие развитию сверхчувственных способностей, активно заниматься медитациями, а в 1913 году его успехи на этом поприще были вознаграждены принятием в «Esoterische Stunde», эзотерическую школу. Белый пояснял, что это были «собрания для учеников, применяющих методы к себе духовной науки; здесь все указания д-ра специальны, техничны; в „E. S.“ допущены были не все члены А<нтропософского> О<бщества>)» (МБ. С. 136–137).

Рассказывая о встречах со Штейнером того времени, Белый всегда отмечал, что учитель регулярно давал ему медитации, а потом контролировал, просматривал выполнение учеником «домашнего задания», оформлявшегося в виде рисунков, схем и дневников. «Я, — писал Белый Э. К. Метнеру о том, что происходило в сентябре — октябре 1912-го, подчеркивая, что „это между нами“, — <…> вел Доктору дневник виденного физическими глазами; из того, что я видел в то время, многое оказалось впоследствии почти вполне объективным; из этого явствует: оккультная работа бурно шла во мне <…>» (Белый — Метнер. Т. 2. С. 460)[1520]. В «Воспоминаниях о Штейнере» Белый предстает как эзотерический ученик доктора, «носящий ему интимнейшие „дневники“ эсотерических узнаний» (ВШ. С. 375), и там же подробно описывает «технологию» работы над этими «наглядными» дневниками, вызванную к жизни, с одной стороны, переполнявшими начинающего эзотерика впечатлениями, а с другой — незнанием немецкого языка:

С первого появления у доктора (в июне 12‐го года), он призывал меня (сперва — раз в неделю, потом — реже, все реже), ему сдавать отчет об итоге медитативной работы и о том, что она вызывает во мне: в чисто познавательном смысле, в смысле интимных переживаний, в смысле моральной фантазии; и даже: в мире просто ощущений; так сложилось, что мой первый отчет о данной мне работе вылился у меня в ряде немых схем, положений, являющих попытку и познавательно проработать итоги «упражнений»: узнаний и неузнаний; кроме того: я вел особый «дневник» того, что, простите за выражение, я себе называл «медитативным сырьем»; подгляды, полуподгляды, образы, полуобразы, мысли об ощущениях, ясные, невнятные, самые ощущения, иногда пренелепо показанные (в символах зарисовок), язык знаков, особая гиероглифика (из нее позднее прорастали во вне все мои схемы, вплоть до лекционных). <…> К схемам, знакам, зарисовкам — прибег сперва я ввиду трудности мне с ним объясняться по-немецки (еще опыта не было); необходимость быть точным до педантизма — развязала не рот, а руку (ВШ. С. 362).

Первые упоминания о такого рода «медитативном сырье» относятся в автобиографических сводах Белого («Свидания с доктором») к июлю 1912-го:

4-ое свидание. 31 июля.

Отчет Доктору о своей работе; представил схему; изложили странное происшествие 29‐го июля. Доктор из моих чертежей дал мне задачу; прибавил к имеющейся медитации еще. Мюнхен.

5-ое свидание. 24 сентября.

Подробный отчет Доктору о ходе работы. Одобрение Доктора. Присоединил к 3 медитациям четвертую. И задал работу. Базель.

6-ое свидание. 29 ноября.

Передали Доктору наши тетради и получили по новой медитации. Мюнхен[1521].

Последнее (в «Материале к биографии») — к декабрю 1913-го:

<…> я усиленно подготовляю д-ру отчет о медитациях, развертывающийся в дневник эскизов, живописующих жизнь ангельских иерархий на луне, солнце, Сатурне в связи с человеком; этот человек — я, а иерархии — мне звучащие образы (именно «звучащие»); я прибегаю к Асе, как художнице; и прошу ее мне помочь; целыми днями раскрашиваю я образы, мной зарисованные (символы моих духовных узнаний) <…> (МБ. С. 143).

В многочисленных упоминаниях про «интимнейшие „дневники“ эсотерических узнаний» Белый неизменно подчеркивал, что они с А. А. Тургеневой и многими другими учениками Штейнера «вели дневники рисунков», что «отчет был регистрацией в рисунках с ними бывшего» (ВШ. С. 367):

Вы и представить не можете, с какою осмелевшею «прыткостью» всю последующую неделю (с утра до ночи) я, «обмозговывая», вертел, сложнил свои же схемы, тронутые ретушью его; вдохновляясь его же словами, чтобы они задвигались; на следующей неделе я явился уже не с листом, а… с портфелем листов; и он опять внимательно со мною их разглядывал: и те, что были обращены к познанию, и те, что были экстрактом «дневника», т. е. «схемы» еще кипятящиеся в ощущениях, в хаосе первого становления.

Поскольку мой опознанный материал являл собою вид строго вычерченных рисунков с кругами, проведенными циркулем, с линиями, проведенными линейкой, где пересечения оттенялись всеми оттенками цветных чернил (фланг пузырьков угрожал столам и подоконникам), — постольку «сырье» было каракулями в смысле уродцев и гротесков, изображенных там с комментариями «гротесков» текста, и по содержанию, и по ужасающему нагромождению этимологических и синтаксических ошибок (ВШ. С. 362–363).

И действительно, около сотни такого рода медитативных рисунков сохранилось в архиве «Наследие Р. Штейнера» в Дорнахе; уцелело, возможно, и несколько схем, подобных тем, о которых пишет Белый. Однако рассказы о духовной работе и жизни того времени позволяют предположить, что только рисунками и схемами Белый не ограничивался.

Например, в «Ракурсе к дневнику», в записи за январь 1913-го, он указывает: «Весь месяц усиленнейшие медитации; <…> веду дневники и отчеты» (РД. С. 401). В записи за февраль 1913‐го дневники и отчеты также оказываются отнюдь не тождественны друг другу: «Свидание с доктором Штейнером; сдаю отчет ему в работе и дневники» (РД. С. 401). Уже много лет спустя, в знаменитом автобиографическом письме Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 года, Белый подчеркивал, что в четырехлетие «1912–1915» «никаких литературных „трудов“» (за исключением «Котика Летаева» и книги «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности») не было, но было «множество других: медитативных схем, дневников, отчетов доктору» (Белый — Иванов-Разумник. С. 502). Да и в приведенной выше цитате из мемуаров, описывающей технику подготовки отчетов, Белый указывал, что некоторые из сдаваемых рисунков и схем были «экстрактом „дневника“».

То, что в этот период Белый делал для отчетов не только рисунки и схемы, но и вел дневники словесные, со всей определенностью следует из его письма Н. А. Тургеневой, посланного в начале декабря 1912-го:

С Vitznau мы Д<окто>ру приготовили много: мы с Асей по тетради, своего рода Vortrag о наших медитациях; кроме того: с Базеля Ася зарисовывала Д<окто>ру все ей виденное; зарисовывал и я. Кроме того: у меня был с собой своего рода «Дневник ощущений». Большинство материала Д<окто>р из Мюнхена взял с собой, чтобы просмотреть заранее. <…> Наши Vortrage Д<окто>р назвал субъективно-реальными; подробно охарактеризовал, откуда и как получаются наши схемы; определил их, как продукт соединения имагинации с логикой[1522].

Итак, если, по свидетельству самого Белого, отчет Штейнеру «был регистрацией в рисунках» происходившего с ним на «духовном плане», то что тогда представляли собой дневники, фигурирующие в письмах и мемуарах Белого наряду с рисунками и схемами? Намекая на то, что во время одного из «свиданий со Штейнером» (в Берлине, 13 ноября 1912 года) между ним и учителем произошел важный разговор, Белый отметил: «Сущность разговора конспективно записана у меня»[1523].

Где записана? Возможно, в том самом дневнике, о судьбе которого ничего на данный момент не известно. Логично предположить, что Белый, уезжая осенью 1916‐го из Швейцарии в Россию, оставил его, как и медитативные рисунки-отчеты, в Дорнахе[1524].

3. «ДНЕВНИК МЫСЛИ». 1914–1918

Столь же неясна судьба еще одного дневника Андрея Белого, связанного одновременно и с эзотерическими переживаниями Дорнаха, и с началом (август 1914-го) Первой мировой войны. В «Материале к биографии», в записи за сентябрь 1914-го, Белый отмечает:

Мы начинаем привыкать к быту военного времени; <…> очень много занимаюсь схемами и раскраскою их; <…> к концу месяца мне особенно тягостно, неуютно; я начинаю писать дневник, из которого впоследствии вышел материал моих кризисов (МБ. С. 186).

В письме Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 года говорится о том же, но чуть более развернуто: «<…> осенью <в> 1914 году веду свой дневник мысли, но это — зерна к имеющим из них восстать моих четырех кризисов» (Белый — Иванов-Разумник. С. 502).

Под четырьмя «Кризисами» подразумеваются философско-антропософские эссе «Кризис жизни», «Кризис мысли», «Кризис культуры», выпущенные в цикле «На перевале» издательством «Алконост» (первые два — в 1918‐м, третий — в 1920‐м), и «Кризис сознания», так и не увидевший свет.

Во вступительной заметке («Вместо предисловия») к «Кризису жизни», датированной июлем 1918-го, Белый так представляет читателю свое произведение:

Предлагаемый «дневник» мыслей есть часть дневника, который пришлось мне вести в Швейцарии в 1915-ом и 1916 году; части из этого дневника в свое время были мной напечатаны в отрывках; другие же части вошли в мою книгу «Кризис сознания», увы, не могущую появиться на свет по условиям нашего времени. Перечитывая этот дневник, убеждаюсь невольно: не устарел он; охвачены тем же мы легкомыслием; события, ударявшие нас, озлобляли нас друг против друга; на себя самих не повернулись доселе мы.

«О человек, познай себя!»

Андрей Белый[1525]

Показательно, что Белый здесь четко разделяет «дневник» (в кавычках) как жанр публицистики, как своего рода стилизацию под дневник, и собственно дневник (без кавычек), то есть реальный дорнахский дневник, который стал «сырьем» для «дневника» (в кавычках), то есть для книги. Как указывает Белый, этот дорнахский дневник уже использовался им ранее при подготовке серии очерков, публиковавшихся с 15 марта по 23 августа 1916 года в газете «Биржевые ведомости»[1526] и после, в 1918‐м, в газете «Жизнь»[1527]. Эти очерки, то есть «первую производную» исходного дневника, Белый также инкорпорировал в текст «Кризиса жизни», разбросав куски напечатанных очерков по разным главам[1528].

Подтверждает серьезную опору «Кризиса жизни» на дневниковое «сырье» и то, как Белый в «Ракурсе к дневнику» (запись за июнь 1918-го) характеризовал свою технику подготовки произведения к печати: «<…> работаю над составлением текста „Кризиса Жизни“» (РД. С. 442). Получается, что он не писал книгу, а составлял ее из фрагментов дневника, ранее уже частично переработанных в газетные очерки, добавляя, вероятно, какие-то новые материалы и соображения.

Так же описана подготовка к изданию следующего эссе, начатая тоже в июне 1918-го: «Начинаю 2-ой кризис „Кризис Мысли“ (т. е. перерабатываю имеющийся материал для отдельной книжки)» (РД. С. 442). «Имеющийся материал» — это, видимо, те же дневники, но еще не «причесанные» для газетных очерков.

Думается, что несколько меньше с дневниковым «сырьем» 1914–1916 годов был связан «Кризис культуры», не упоминавшийся в записях за дорнахский период. В «Ракурсе к дневнику» в записи за сентябрь 1918‐го говорится: «Живем в гостинице, где задумываемся над „путем жизни“; <…> быстро дописываю „Кризис Культуры“» (РД. С. 445)[1529]. То есть можно предположить, что третий «Кризис» Белый не составляет, не перерабатывает, а именно пишет.

Делать какие-то предположения относительно «Кризиса сознания» еще сложнее, к тому же планируемый Белым состав книги на протяжении 1917–1920 годов менялся[1530]. Вместе с тем слова из заметки «Вместо предисловия» о том, что «части» неиспользованного в «Кризисе жизни» дневника «вошли в <…> книгу „Кризис сознания“»[1531], кажутся крайне значимыми. Они, можно сказать, «рифмуются» со словами предпоследней главки «Кризиса сознания» («Кончил. Довольно: пучок этих мыслей — дневник, прорастающий будущим в книги; они не написаны; кризис сознания длится <…>»[1532]) и позволяют воспринять указание на дневник, лежащий и в основе четвертого «Кризиса», не метафорически, а вполне реально.

Однако наиболее важным в заметке «Вместо предисловия» представляется следующий пассаж: «Перечитывая этот дневник, убеждаюсь невольно: не устарел он <…>». Из него можно сделать вывод, что дорнахский дневник 1914–1916 годов (в отличие от более раннего дневника «эзотерических узнаний») приехал вместе с Белым из Швейцарии в Россию и был у него перед глазами в 1918‐м во время подготовки «Кризиса жизни» к печати.

В этой связи возникает целый ряд вопросов. Главный из них: куда этот дневник делся? Ответа на данный момент нет. Но не менее интересно, продолжал ли Белый вести дневник после того, как осенью 1916‐го вернулся из Дорнаха в Россию? На предположение о том, что — да, продолжал, наводит хранящийся в фонде Белого в ОР РГБ небольшой текст (чистовой автограф) в форме дневника, озаглавленный «Мысли из лени»[1533]. Он представляет собой записи за два дня — «К 2‐му июня (20 мая)» и «3 июня н. ст.». Год не указан, но легко определяется по фразе: «золотой фонд богатств — подменили мы „керенками“»[1534]. Керенками называли не подкрепленные золотым запасом денежные знаки, выпускавшиеся Временным правительством с сентября 1917 года[1535]. На «позднее» время указывает и авторская датировка записей, данная одновременно по григорианскому календарю (так называемому «новому стилю», введенному в России 21 января 1918 года) и по старому, дореволюционному стилю (юлианскому календарю).

Судя по гладкости языка, отсутствию каких-либо бытовых подробностей и авторскому заглавию, «Мысли из лени» могли быть кусочком дневника, но не исконным, а находящимся в процессе литературной обработки для публикации в виде очерка. Ведь таким же образом Белый поступил с дорнахским дневником, переделав в 1915–1916 годах его фрагменты в очерки для «Биржевых ведомостей», а потом инкорпорировав их в текст «Кризиса жизни». В 1918 году Белый опубликовал три очерка в газете «Жизнь», два из которых («Верное знание» — 4 мая (21 апреля), «Жизнь» — 12 мая (29 апреля)) также вошли в «Кризис жизни»[1536]. Думается, что и «Мысли из лени» предназначались для газеты «Жизнь», издававшейся А. А. Боровым и Я. И. Новомирским с 22 (10) апреля по 6 июля 1918 года. С этой газетой Белый был связан организационно[1537]. В записи за апрель 1918‐го в «Ракурсе к дневнику» отмечено: «Становлюсь сотрудником газеты Борового <…>; встречи — с Боровым и сотрудниками газеты» (РД. С. 442). Не вполне ясно, почему эта публикация не состоялась; скорее всего, Белый просто не успел ее сдать в печать до закрытия газеты. Тем не менее «Мысли из лени», как и другие литературно обработанные части «дневника философских мыслей», были включены в «Кризис жизни» — в главки 31–35.

4. «УЦЕЛЕВШИЙ КОНЧИК „ДНЕВНИКА“». 1919

Небольшой отрывок из подлинного дневника 1919 года, охватывающий период с 27 марта по 7 апреля, сохранился в фонде Белого в РГАЛИ и был опубликован А. В. Лавровым и Дж. Малмстадом в томе 105 «Литературного наследства» вместе с другими автобиографическими сводами писателя[1538]. Большая часть этого дневника посвящена детальному обзору двух публичных мероприятий: докладу А. В. Луначарского «Абсолютный покой Бога как основная ошибка мистиков» 27 марта во «Дворце искусств» с последующими выступлениями оппонентов (Вяч. Иванов, Г. И. Чулков, М. П. Столяров и сам Белый) и диспуту в Политехническом музее («митингу искусств») 29 марта, на котором выступали Белый, Луначарский, К. Д. Бальмонт и др. В дневнике также лаконично отмечены другие выступления, встречи с разными людьми и темы их бесед, издательские дела, погода и самочувствие.

В последней записи Белый объявляет об отказе от ведения дневника, объясняя это тем, что существование в послереволюционной России не приносит радости и недостойно описаний: «Прекращаю за неимением времени на нее эту жалкую пародию на дневник. 7‐го апреля. Жизнь — собачья»[1539].

Здесь опять-таки возникает вопрос: если 7 апреля 1919 года Белый прекратил вести дневник, то когда он его начал? Ответ, как кажется, дают две пометы Белого, поясняющие характер рукописи: «Остаток пропавшего „Дневника“, который вел в 1918–1919 гг. А. Белый»; «Уцелевший кончик „Дневника“, который вел в 1918–1919 году. „Дневник“ утрачен. 14 страниц»[1540]. Почти так же назвал этот документ Белый в описи своего архива, сделанной в 1932 году при передаче его в Литературный музей: «Кончик „Дневника“, веденного в 1918–1919 гг. „Дневник“ потерян»[1541].

Если уцелело всего «14 страниц», то сколько их было в дневнике 1918–1919 годов изначально? Это на данный момент неизвестно. Также остается лишь строить предположения о том, как соотносились между собой три дневника 1910‐х: дневник эзотерических «узнаний», о котором Белый упоминает, начиная с 1912 года, «дневник мысли», который Белый вел с начала Первой мировой войны, и дневник 1918–1919 годов? Продолжали ли они друг друга или существовали как отдельные документы?

Обращает на себя внимание и еще одна помета-заголовок на рукописи 1919 года: «продолжение внешней записи дневника». Ее, думается, можно понять как указание на существование дневников двух типов: дневника «внешней записи» и дневника «внутреннего» («интимного»). К «внешнему» типу относились дневники, в которых фиксировались жизненные события и происшествия. К «внутреннему» типу, по-видимому, — дневники интимные, духовные и творческие, из которых черпался материал для будущих произведений. Если остаток дневника 1919 года Белый считал «внешним», то, вероятно, «дневник философских мыслей», в котором он предлагал искать «зерна к имеющим из них восстать» четырем «Кризисам…», являлся дневником «внутренним».

Парадоксальным образом это деление дневников на внешние и внутренние коррелирует с аналогичным делением в «Записках чудака» биографии человека вообще:

Душа, сбросив тело, впервые читает, как книгу, свою биографию в теле; и видит, что кроме своей биографии в теле еще существует другая, которая есть биография — собственно; (во второй биографии видит она ряд отрезков, — периодов облечения в тело себя) (ЗЧ. С. 417).

Или:

Развитие биографической личности — ложь: описует оно облетание кожных покровов; о каждом мы можем сказать: вот он юн, вот уже пробивается в нем борода, борода поседела. Он — умер; установление биографии не задевает ядра человеческой жизни (ЗЧ. С. 189).

Этот общий принцип двух биографий Белый применяет прежде всего к биографии собственной:

В моей жизни есть две биографии: биография насморков, потребления пищи, сварения, прочих естественных отправлений; считать биографию эту моей — все равно что считать биографией биографию этих вот брюк.

Есть другая: она беспричинно вторгается снами в бессонницу бденья, когда погружаюсь я в сон, то сознанье витает за гранью рассудка, давая лишь знать о себе очень странными знаками: снами и сказкой (ЗЧ. С. 418).

Или:

Я заполнил десять раз в переезд листы рядом цифр, устанавливающих год и день моего появления на свет; это все — эфемерные даты; второй биографии, подлинной, нет в этих датах; а биография первая укрывает зерно человеческой жизни моей <…> крапами мелких событий, скрывающих дух Человека (ЗЧ. С. 289).

5. «БЛОКОВСКИЙ ДНЕВНИК». 1921

Итак, в апреле 1919‐го Белый прекратил вести дневник, начатый в Советской России в 1918‐м. Но доподлинно известно, что он вновь обратился к дневниковым записям в 1921 году, на следующий день после смерти А. А. Блока (7 августа), и делал эти записи до 6 сентября[1542]. По словам публикаторов (С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова), дневник 1921 года важен «и для воссоздания эпизодов, фактов и подробностей, связанных с этим трагическим событием, и для характеристики взаимоотношений двух поэтов. По существу, это была первая попытка итогового осмысления их почти двадцатилетнего общения»[1543]. Он содержит также и «разнообразные свидетельства о поэте как самого Белого, так и со слов других лиц»[1544], и описания первых собраний «памяти Блока».

Записи прервались именно в тот день, когда Белый выехал из Петрограда в Москву. Перед отъездом дневник был отдан Иванову-Разумнику, в архиве которого и сохранился — к сожалению, «в дефектном состоянии». Как отмечено публикаторами, «многие листы автографа были утрачены, некоторые дошли в поврежденном виде, от нескольких листов уцелели лишь клочки, по которым невозможно реконструировать содержание текста. Часть текста восстанавливается по машинописной копии, снятой с рукописи Ивановым-Разумником, но и она также уцелела не полностью. Некоторые фрагменты (составляющие около 1/5 всего текста) не сохранились ни в автографе, ни в машинописной копии»[1545].

Впоследствии, в письме к К. Н. Бугаевой от 1 июля 1934-го, Иванов-Разумник вспоминал: «Б. Н. с 7‐го августа 1921 года по начало сентября, целый месяц, вел дневник, очень подробный, день за днем отмечавший его впечатления и настроения — с того момента, когда я, вернувшись домой в Д<етское> Село с квартиры Блока, сообщил Б. Н. о смерти (Б. Н. тогда жил у нас). Этот „блоковский дневник“ Б. Н. подарил мне, уезжая осенью 1921 года за границу. Дневник — ценнейший для Б. Н. и для Блока <…>»[1546]

Такой подарок на первый взгляд кажется странным, но Белый ясно осознавал общественную значимость своих свидетельств и, вероятно, оговорил с Ивановым-Разумником возможность их публичного оглашения, выделив даже (красным карандашом на полях) наиболее важные места текста. «Передавая его мне в прошлом году, Борис Николаевич разрешил пользоваться им „по мере разумения“ <…>», — сообщал 28 августа 1922 года Иванов-Разумник вдове поэта Л. Д. Блок[1547].

Это разрешение было реализовано уже после отъезда Белого в Берлин. Так, в объявлении о посвященном памяти Блока заседании Вольной философской ассоциации 27 августа 1922 года указывалось, что заседание «закончится чтением отрывков из дневника Андрея Белого (август — сентябрь 1921 года), которые переносят в настроение первых дней и недель после смерти Блока»[1548]. Зачитывал дневник Белого («то, что помечено сбоку красным карандашом»[1549]) сам Иванов-Разумник. В том же письме к Л. Д. Блок он рассказывал, что при чтении «вместо имен называл лишь условные буквы, за исключением перечня имен известных — при описании панихиды и похорон», и что «прочел даже не все отмеченное красным; кончил местом, где цитата: „Он весь — свободы торжество“. Впечатление, по общему отзыву, было очень сильное»[1550].

28 августа, на следующий день после заседания Вольфилы, Иванов-Разумник отправил дневник Белого Л. Д. Блок («Посылаю Вам для прочтения дневник Андрея Белого»[1551]), сделав предварительно и, вероятно, именно для этого машинописную копию с автографа. Не исключено, что Л. Д. Блок была не единственной, кому он давал возможность ознакомиться с записями Белого.

Предупредив в письме к Л. Д. Блок, что дневник Белого «не для печати», Иванов-Разумник тут же добавил: «<…> во всяком случае еще не скоро для печати». Такое добавление, как кажется, указывало не столько на интимность и секретность документа, сколько на возможность его переработки в литературную продукцию. И примечательно, что, приведя в сборнике «Вершины» (1923) обширную цитату из записей Белого (за 31 августа 1921 года), Иванов-Разумник представил ее не как фрагмент личного дневника, а как «слова самого Андрея Белого из одной неизданной его заметки»[1552]. Продолжая мысль Иванова-Разумника, допустимо предположить, что неизданное сегодня будет издано в будущем…

«Блоковский дневник» за август — сентябрь 1921 года можно — подобно дорнахскому «дневнику мыслей», в котором вызрели «зерна» «Кризисов», — рассматривать как «сырье» для мемуаров о Блоке, работу над которыми Белый начал уже в августе 1921‐го и продолжил в Берлине[1553].

Опять-таки без ответа остается вопрос — не являются ли отданные Белым Иванову-Разумнику записи за период со смерти Блока до 6 сентября частью более пространного дневника? Не продолжил ли Белый его вести после возвращения из Петрограда в Москву и отъезда в Германию в октябре 1921-го?

6. БЕРЛИНСКИЕ ДНЕВНИКИ: НАЙДЕННЫЕ И ПРОДАННЫЕ. 1921–1923

До недавнего времени никаких сведений о дневниках Белого берлинского периода не было. Но 9 декабря 2016 года на парижском аукционе Collin du Bocage, проводимом аукционным домом Drouot и посвященном теме «Россия. История и искусство»[1554], был представлен большой комплекс материалов, оставленных или забытых Белым у своего друга и издателя С. Г. Каплуна перед отъездом из Германии в Россию. В конце 1920‐х Каплун перебрался в Париж, где скончался в 1940 году. О вывезенном Каплуном из Берлина архиве Белого стало известно, только когда он появился на предаукционной выставке (ноябрь — декабрь 2016-го) и на торгах. В характеристике лота № 266 было сказано, что архив обнаружен в подвале одного из парижских домов, причем в сильно поврежденном состоянии, с утратами. Он был приобретен неизвестным лицом[1555], а потому о сохранившихся материалах можно пока судить лишь по названным в каталоге аукциона документам и их лаконичному описанию. Однако и этого достаточно, чтобы понять, насколько активно в период жизни в Германии Белый вел записи автобиографического характера. Так, в первый раздел лота был выставлен «Дневник берлинской жизни (внешней) А. Белого»:

Шесть тетрадей формата in-folio по десять/пятнадцать листов каждая. Содержат вырезки из публикаций, рассказывающих о событиях в русской литературной среде и касающихся творчества Андрея Белого в Берлине с 18 ноября 1921. Почти каждый лист сопровожден многочисленными пояснениями Андрея Белого. На оборотной стороне некоторых листов находим рукописные тексты Андрея Белого. Архив долгое время пролежал в подвале. 10 листов подверглись воздействию влаги, что привело к значительным утратам текста.

Также в отдельный раздел выведены «Рукописи-дневники периода с 1916 по 1923 г. (записки, черновики, воспоминания, участие в кружках, ассоциациях, собраниях, перечень прочитанных лекций, выступлений и т. д.)». Конкретизируется этот набор то ли собственно дневников, то ли автобиографических «регистрационных сводов» (подобных тем, что были опубликованы в 105‐м томе ЛН) следующим образом:

— Вольная философская ассоциация в Петербурге. 7 листов in-4°.

— Общественная деятельность в форме дневника с марта 1916 г. в Москве и Петербурге. Работа для себя с сентября 1916 г. до октября 1921 г. 20 листов in-4°.

— Жизнь за границей. Книги, изданные за границей. Падение марки. Лист in-folio.

— Список общественных выступлений. 6 листов in-4°, двойной лист in-folio.

— «В Берлине». Двойной лист in-folio.

— В каких обществах или кружках состоял.

— Список книг, провозимых в Россию и список авторских книг А. Белого. Двойной лист in-folio.

Остается мечтать, чтобы эти материалы когда-либо стали доступны читателям и исследователям. Сейчас же можно лишь с уверенностью утверждать, что в эмиграции Белый вел и дневники, и родственные дневникам записи как синхронного, так и ретроспективного характера. И еще: отталкиваясь от того, что у Каплуна остался «Дневник берлинской жизни (внешней)», можно предположить и существование дневника «внутренней» жизни, которая в тот период была полна боли и разочарований (уход любимой жены Аси Тургеневой, конфликт с Антропософским обществом и пр.). Ведь за 76 лет, прошедших со смерти Каплуна до обнаружения в парижском подвале материалов, выставленных на аукционе, что-то могло и пропасть. Да и не только у Каплуна, бывшего хоть и давним, но отнюдь не самым задушевным другом Белого, могли остаться материалы писательского архива.

7. «КУЧИНСКИЙ ДНЕВНИК». 1925–1931

Белый возвращается из Германии в Россию осенью 1923-го. Он активно участвует в литературной жизни Москвы, пытается писать и печататься. Жить ему трудно, но главной неразрешимой проблемой становится отсутствие своей квартиры. Сначала он ютится у московских знакомых, а в 1925 году переезжает в подмосковную деревню Кучино, где снимает комнаты (с мая — у И. А. Левандовского, с середины сентября — у Н. Е. и Е. Т. Шиповых). Вместе с Белым в Кучине поселяется его спутница, а потом вторая жена Клавдия Николаевна — урожденная Алексеева, в первом браке Васильева, с 1931 года Бугаева.

В конце 1925 года Белый начинает снова вести дневник и ведет его до конца марта 1931-го. Судьба этого — можно сказать без преувеличения — грандиозного литературного памятника оказалась поистине трагичной.

В 1931 году в Москве было заведено дело о контрреволюционной организации антропософов, идеологом которой «назначили» Белого[1556]. Аресты начались 27 апреля и продолжались до 30 мая. Незадолго до этого (9 апреля) Белый и Клавдия Николаевна (в то время она еще официально числилась замужем за П. Н. Васильевым и носила его фамилию) переехали из подмосковного Кучина в Детское Село. В их отсутствие — в ночь с 8 на 9 мая — в квартире П. Н. Васильева (Плющиха, д. 53, кв. 1) произошел обыск. Хозяина арестовали, а сундук с рукописями и документами, оставленный Белым у П. Н. Васильева на время отъезда в Детское Село, увезли в ОГПУ. В сундуке хранился и этот дневник.

О судьбе своего творческого наследия («рукописи-уникумы <…>, книги-уникумы, заметки и все наработанное за десять лет»[1557]) писатель переживал едва ли не больше, чем о судьбе арестованных друзей-антропософов. Он предпринял серьезные попытки вернуть содержимое сундука, частично удавшиеся: большинство материалов позволили забрать, но сам дневник так и не отдали[1558]. Он, как считается на сегодняшний день, сгинул в недрах ОГПУ. Несомненно, это самая значительная — и по объему, и по содержанию — среди утраченных рукописей Андрея Белого.

Что же представлял собой пропавший дневник?

В нем, как указывал сам Белый, были «бытовые записи, выписки, рецензии о книгах, дневники путешествий, интимно-биографические воспоминания, ряд начатых работ и т. д.»[1559]. Более подробные сведения можно почерпнуть в «Ракурсе к дневнику» — очень кратком конспекте изъятого дневника[1560], а также в письмах Иванову-Разумнику. Кое-что можно предположить по сохранившимся небольшим выдержкам из него, обнаруженным в следственном деле антропософов (об этом см. ниже), и по аналогии с сохранившимися поздними дневниками 1930‐х. Этого, безусловно, мало для реконструкции утраченного памятника, но достаточно, чтобы, пусть в самых общих чертах, «вычислить» его основные параметры и характеристики.

Первое упоминание о дневнике относится к ноябрю 1925-го: «<…> с 15 ноября до 15‐го декабря нервно заболеваю; мы с К. Н. замыкаемся в Кучине; из полного отчаяния начинаю писать свой „Кучинский Дневник“» (РД. С. 488). Осенью этого года писатель постоянно выезжал из Кучина в Москву, во МХАТ 2‐й на репетиции пьесы «Петербург» и для чтения в театре курса лекций «История становления историч<еского> самосозн<ания>» (который даст толчок к написанию «Истории становления самосознающей души»[1561]). Собственно постановка «Петербурга» и повергла Белого в отчаяние: «<…> 10 ноября генер<альная> репетиция: провал; переживаю нечто ужасное <…>» (РД. С. 488). Следствием «провала» стало «замыкание» в Кучине и обращение к дневнику, способствующее успокоению и, в конечном счете, исцелению от «нервного заболевания».

Конец ноября и весь декабрь Белый интенсивно изучал литературу по истории церкви и средневековой философии. Круг чтения был связан с начатым в октябре курсом ’История становления историч<еского> самосозн<ания>’:

Во мне поднимается тема схоластики; кроме того: все более и более выдвигаются задания: в антропософии конкретно связать темы: самосознающей души, интеллекта, истории наук, архангела Михаила; средние века, как генезис тем, все более и более притягивают; <…> исторические темы моего курса чалят туда же (РД. С. 489).

Перечень освоенных книг и новых увлекших Белого тем завершается констатацией: «Пишу „Дневник“» (РД. С. 489).

Записи за декабрь 1925‐го очевидно отражают то, что он за этот месяц прочитал и продумал. Это — самые первые наброски к трактату «История становления самосознающей души»[1562]. Однако вскоре, уже в начале 1926 года, трактат перестает умещаться в форму дневника и от него «отпочковывается»: «С января „Кучинский Дневник“ выливается в спешное писание черновика „Истории становления самосознающей души в пяти последних столетиях“» (РД. С. 489).

До осени 1926‐го «спешное писание черновика» будущей книги целиком поглощает Белого, и дневник он полностью или почти полностью забрасывает. Написав к сентябрю основной массив текста, Белый, однако, вместо радости испытывает гнетущую тоску: «С грустью вижу, что книга в том виде, как она видится мне, займет много месяцев работы, а денежный кризис заставляет думать о средствах к жизни» (РД. С. 492). И снова, как и в конце 1925 года, от тоски и отчаяния обращается к дневнику как к проверенному целительному средству. В октябре 1926‐го он записывает в «Ракурсе к дневнику»: «Возвращаюсь к „Дневнику“, ибо все мысли для выхода в свет — заперты; для книги — нет времени <…>» (РД. С. 492).

В письме Иванову-Разумнику от 18–22 февраля 1927 года Белый перечисляет занятия, заполнявшие его «„трудовой“ день», расставляя их в порядке личных приоритетов.

Мои «труды» суть 1) расчистка снега, 2) мой «Дневничок», 3) чтение, 4) и многообразные думы <…>; 5) наконец — необходимая работа, к которой я себя тащу, схватывая себя за ослиные уши <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 449).

На первое место — несколько ернически — Белый ставит уборку двора кучинского дома, свое любимое занятие. На последнее попадает работа по издательским договорам и для денег (в данном случае речь идет о романе «Москва», который очень трудно писался). Дневник, названный здесь ласково — «дневничком», оказывается на почетном втором месте, как дело, приносящее удовольствие и удовлетворение. В том же письме Белый несколько витиевато представляет дневник как пространство свободы — личной и духовной:

Итак, «живу умственной жизнью»; <…>; стараюсь, чтобы ветер ходил в голове; и никогда не знаю, о чем буду мыслить через пять минут. К. Н. называет это «чириком» во мне; и говорит иногда: «А вы бы спели, Борис Николаевич», — поддразнивая и педалируя на точку «быта» во мне: на инстинктивный, врожденный стыд «запеть», проходящий сквозь всю жизнь <…>.

И тут уж открою Вам тайну жизни моей за ряд последних месяцев. Иногда сажусь к «Дневнику»: ветряно поверещать; пишу-то себе, никто не узнает, пишу кое-как, и порой такое, что потом даже стыдно себе прочесть; словом, «чирик» уже не никакой, а каковский, таковский: т. е. удивительно «глупый». И эту мою удивительную глупость, даже тупость, К. Н. великолепно проницает <…>; и называет ее «Гришкой», т. е. 13-летним, болванообразным гимназистом, у которого — оттопыренные уши, низкий лоб, грязная шея, пальцы с заусенцами <…> и руки, схватывающиеся за ремень, ибо не знает, куда девать.

«Борис Николаевич» неделями составляет библиографию для нужной ему цели, а «Гришка», по словам К. Н., с удовольствием ждет, когда «Борис Николаевич» окончит работу, чтобы с гимназическим идиотизмом и «весьма ненужно» подписать под «Библиография» свое «для личного пользования». «Гришка» любит систематизировать все, что угодно, вести рубрики чего угодно и т. д. Это — говорю не я, а К. Н. Заметьте, что это ни Борис Николаевич, ни «Котик Летаев», — а «Гришка», не ребенок, не муж, а глупый, тупой «мальчишка»; когда Б. Н., уже не имеющий своей «системы», сидит за «Дневником» и устанет, — «Гришка», воспользовавшись усталостью, водит пером; и оттого иногда — просто стыдно перечитать, что выскочит в «Дневнике». «Ветер в голове» приносит грязную бумажку; и — только (Белый — Иванов-Разумник. С. 465).

Не столь образно, но более внятно объясняет Белый назначение дневника и его роль в своей жизни: «„Дневник“ становится мне складочным местом: сюда валю и эмбрионы мыслей, и личные отметки» (РД. С. 492). То есть «Кучинский дневник» служил для фиксации текущих событий, впечатлений, раздумий («личные отметки») и одновременно выполнял функцию творческой записной книжки, так как в него заносились и в нем вызревали те «эмбрионы мыслей», из которых вырастали будущие произведения.

Осенью 1926 года «эмбрионы мыслей» были связаны с периодом антропософского ученичества и жизнью в Дорнахе (1912–1916):

Так: в октябре из «Дневника» вытягиваются мои воспоминания о духовной работе у Штейнера; потом обрываю воспоминания на том месте, где они еще не анализированы сознанием (довожу анализ моих «медитаций» до Христиании); и перехожу к теме просто «Воспоминаний о Штейнере» (РД. С. 492).

То есть сначала от дневника «отпочковался» трактат «История становления самосознающей души», а вскоре — еще и «Воспоминания о Штейнере». По-видимому, в ноябре черновые наброски к ним заносились еще в дневник: «Весь месяц — листики, „Дневник“, в котором вытягиваются „Воспоминания о Штейнере“» (РД. С. 492).

Более развернуто о том, как в недрах дневника вызревала книга, Белый написал Иванову-Разумнику 28 ноября 1931 года:

<…> завел нечто вроде дневника, <…> стал записывать свои воспоминания о Штейнере (и важные, и летучие: ряд эскизов-силуэтов: Штейнер и то-то, Штейнер и это-то…). Так лень и отлынивание от выбора вытянулось в незаметно набросанных 200 страниц текста черновых набросок о Штейнере; прочел «нашим»; они говорят: «Да это — книга». Увы, — была бы книгой, если бы 2 месяца свободной работы <…>. Это все уже осозналось, когда были написаны 200 страниц в шутку (себе самому «дневниковые» записи) <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 432).

Несмотря на отсутствие свободного времени и вынужденность трудиться «для денег», в декабре Белый уже, видимо, отделил работу над книгой от записей в дневнике: «Пишу „Дневник“ и воспоминания о Штейнере» (РД. С. 492).

В 1927–1928 годах дневник становится главной формой творческого и личностного самовыражения писателя, постоянным «спутником дней» (Белый — Иванов-Разумник. С. 539). В этот период Белый ведет записи наиболее интенсивно, без перерыва и явно с большим увлечением. Он, как кажется, находится в постоянном азарте, скрупулезно подсчитывая, сколько страниц заполнено им за текущий месяц. Так, за январь 1927‐го им было «написано сырья в „Дневнике“ 157 страниц» (РД. С. 494), за март — 258 страниц, за апрель — 92 страницы, за май — 123 страницы, за июнь — 151 страница, за июль — 124 страницы, за август — 90 страниц, за сентябрь «написано в „Дневник“ лишь 39 страниц» (РД. С. 504), за октябрь — 60 страниц, за ноябрь — 64 страницы, за декабрь — 71 страница. В конце декабря Белый суммирует свои достижения и подводит впечатляющий итог: «Всего за год в „Дневнике“ записаны: 1357 страниц» (РД. С. 507). Это был абсолютный рекорд Белого.

Скорее всего, «личных отметок» в этой кипе листов было гораздо меньше, чем «эмбрионов мыслей». О том, какие из них заносились в дневник, можно судить по кратким указаниям в «Ракурсе к дневнику». Так, в январе он записывает «домыслы о годовом ритме», соображения «о химии», природе материи и др. В феврале — «записал о звуковом рельефе», «записал на тему „Я есмь виноградная лоза“», «мысли об антиномии: „путь“ и „искусство“», «мысли об испытании огнем; открылось, что не выдержал испытания воздухом». Однако, как отмечено самим Белым, в феврале «интерес месяца, явный — научный материализм», выразившийся в «мыслях об атоме», «мыслях о материи» и, по-видимому, в откликах на прочитанную по этой теме литературу (РД. С. 492–495).

В марте 1927-го, самом «урожайном» месяце этого года, интерес к научному материализму доминировал: «Весь месяц интенсивная работа над материей; набросал сырья в свой „Дневник“ за март 258 стр<аниц>» (РД. С. 496). Скорее всего, этот труд так и не выделился в самостоятельное сочинение и пропал вместе с дневником (впрочем, частично это «сырье» могло попасть и в «Историю становления самосознающей души»).

Зато очевидно, что также очень большой по объему дневник за апрель — июль (путешествие по Грузии) лег в основу книги «Ветер с Кавказа», написанной и изданной в 1928 году. К. Н. Бугаева, сопровождавшая Белого в путешествии и бывшая свидетельницей подготовки «кавказских впечатлений» к печати, подчеркивала:

Они <…> сохранили форму дневника, где впечатления от местности (природа, Загэс и т. д.) переплетаются с событиями личной жизни, полемикой с литературными противниками, размышлениями о взаимоотношениях «читателя и писателя», материалами к собственному процессу творчества, встречами с людьми (Мейерхольд, Шкловский, грузинские поэты, пианист Эгон Петри)[1563].

О том же Белый писал в цитировавшемся выше предисловии к книге и позже, в 1930 году, в эссе для сборника «Как мы пишем»[1564], иронически характеризуя такой метод работы как пример допустимой «полу-халтуры»[1565]:

Два года назад я использовал свой личный дневник, переделав его в книгу «Ветер с Кавказа»; процесс работы опять-таки совпадает с временем написания; я переписывал свой дневник, наводя на него легкий литературный лоск и использовав прежние достижения «Белого»; работа, учитываемая почтенным количеством часов, проведенных за скрипением пера, но пустяковая в сравнении с художественной; ведь писал публицист; в итоге — очерки, подобные открыткам с видами[1566].

Однако к самим дневниковым записям, сделанным во время путешествия (апрель — июнь), Белый относился не как к «халтуре», не скептически-уничижительно, а более чем серьезно. «Я когда-нибудь почитаю Вам записи в моем „Дневнике“ — себе самому: о первых, смутных впечатлениях от Казбека и Военно-Груз<инской> дороги, — если не будете скучать», — предлагал он Иванову-Разумнику после возвращения из Грузии, в письме от 19–21 августа 1927 года (Белый — Иванов-Разумник. С. 531). Этому предложению предшествует в письме пересказ кавказских впечатлений, «срифмовавшихся» у Белого с мыслями о строении материи, с идеями, которыми он был поглощен до поездки, в феврале — марте.

Меня, как нарочно, швырнуло из Кучина на Кавказ; и я смеялся, говоря, что «К» соединяет эти столь различно звучащие местности: К-учино, К-авказ; буква «К» — звук минеральной материи… В Кучине в феврале-марте я по-новому пережил материю; мне открылась тайна прокропленности Солнечно-Христовым светом атомного ядра, этой недоступной, но и Неопалимой Купины; я чуть не сошел с ума в Кучине, дешифрируя тайны атомных мистерий: мистерий химических; и тогда нас швырнуло к батумским камешкам <…>, пережитым, как минералогическая мистерия; у Казбека и в Дарьяльском ущелье открылись тайны геологической мистерии (слоев, сбросов, сдвигов и выпирания первозданных гранитов); и тут же связались эти мистерии с мифами о первозданных культурах Кавказа: с мистериями антропологическими; Кучино и Кавказ связались мне в «К»; и я шутил на Казбеке, доказывая Кл<авдии> Ник<олаевне>, что К-учино учит, а К-ав-каз — кажет; кучинская наука встала мне наглядным показом на Кавказе, к которому отныне влекусь всей душой (Белый — Иванов-Разумник. С. 531).

Думается, что этот пассаж, а также другие пространные описания в письмах с Кавказа можно считать краткой аннотацией тех дневниковых записей, с которыми Белый хотел ознакомить Иванова-Разумника при встрече. Однако в напечатанный текст эти рассуждения попали в существенно урезанном виде — без мистериальных и религиозных образов, без инспирированных антропософией рассуждений. Очевидно, что при переработке исходного «сырья» в книгу Белый не столько улучшал дневник, сколько его упрощал и подстраивал под жесткие идеологические требования времени. Тем не менее именно «Ветер с Кавказа» остается произведением, наиболее тесно связанным с утраченным дневником.

Примечательно, что во время кавказского путешествия — если судить по «Ракурсу к дневнику» — в дневник попадают не только путевые заметки, но и, например, в апреле 1927-го — «Мысли об ’А<нтропософском> О<бществе>’»; записи «об „Обществе“, как таковом: всяком» (РД. С. 497), связанные скорее всего с завершением «Воспоминаний о Штейнере», но также, возможно, с началом раздумий о будущем эссе «Почему я стал символистом…», а в июне — с «эмбрионами» будущей работы «Ритм как диалектика и „Медный всадник“».

Вскоре черновые наброски к книге «Ритм как диалектика», подобно черновикам «Истории становления самосознающей души» и «Воспоминаний о Штейнере», выделились в самостоятельный текст. Этим отчасти объясняется относительное сокращение записей в конце года: «В этом месяце в „Дневнике“ 64 страницы. Весь месяц писал книгу „Диал<ектика> ритма“ и вычислял» (РД. С. 506. Запись за ноябрь). Некоторое падение дневниковой активности могло быть также вызвано и нахлынувшей на Белого тоской. «„Глаза“ и душа мои отворачиваются даже от спутника дней моих: от „Дневника“; и тут — молчишь, стиснув губы», — писал он Иванову-Разумнику 3 октября 1927 года (Белый — Иванов-Разумник. С. 539). Впрочем, скорее всего, провозглашенное в письме желание «отвернуться» от дневника все в том же дневнике было описано Белым в мельчайших подробностях.

В 1928 году продолжилась такая же дневниковая гонка: за январь — 75 страниц, за февраль — 45 страниц, за март — 236 страниц, за апрель — 40 страниц, за май — 38 страниц, за июнь — 53 страницы, за июль — 204 страницы, за август — 124 страницы, за сентябрь — 71 страница, за октябрь — 32 страницы, за ноябрь — «вписано в „Дневник“ 68 стр<аниц>», за декабрь — «около 66 страниц». Рекорд 1927 года не был побит, но результат тоже оказался внушителен: «Всего в „Дневнике“ за 1928 год около 1083 страниц» (РД. С. 509–517)[1567].

Резкое увеличение (или уменьшение) месячной порции дневника в 1928‐м, как и в предыдущие годы, напрямую было связано со стадией работы над тем или иным произведением. Так, мартовский максимум в 256 страниц обусловлен тем, что в дневник «вписан черновик рукописи „Почему я стал символистом“» (РД. С. 511), а гигантский объем записей за июль — август (204 + 124 = 328 страниц) — тем, что Белый «подходит» к мемуарам «На рубеже двух столетий» («Запись о воспомин<аниях> отрочества»; «Записываю воспоминания о Моск<овском> Универс<итете>»; «Записано: воспом<инания> о профессорах» (РД. С. 515) и др.). Напротив, скромные результаты, например, за апрель (40 страниц) означали, что работа над очерком «Почему я стал символистом…» близилась к завершению, а минимум октября («в „Дневнике“ лишь 32 страницы») Белый объяснил тем, что в «этот месяц, можно сказать, написана 1-ая глава 2-ого тома „Москвы“» (РД. С. 519).

В 1929 году ежемесячный подсчет страниц дневника прекратился — последняя отметка об этом в «Ракурсе к дневнику» датирована январем: «в „Дневник“ написано: 81 стр<аница>» (РД. С. 523). Подневная роспись обрывается 6 февраля указанием: «Начал писать „На рубеже двух столетий“» (РД. С. 523). Очевидно, что работой над мемуарами объясняется пренебрежение дневником в оставшейся части февраля («Весь месяц сперва правка, а потом переписка первой половины книги „На рубеже двух столетий“») и в марте («Весь месяц бешеная работа над „На рубеже двух столетий“, иногда правка „Золота в Лазури“») (РД. С. 523).

Однако уже 1 апреля 1929 года (хотя мемуары еще не полностью закончены) частые записи в дневнике возобновляются и регулярно ведутся до сентября. Можно предположить, что во время очередной поездки на Кавказ (с 26 апреля по 24 августа) записи велись достаточно подробно. Когда же с осени Белый начал интенсивно писать роман «Маски», дневниковая продукция, как и в предыдущие разы, сократилась: «Подводя итог этой трети года сентябрь — декабрь, скажу, что отчаянная работа над „Маски Москвы“ взяла все силы; все иные восприятия — „из-под“ депрессии утомления от работы» (РД. С. 534). Судя по тому, что записи за сентябрь — декабрь даны не по дням, а по месяцам и носят суммарно-обобщающий характер, Белый в этот период или вообще не вел дневник, или (что более вероятно) обращался к нему эпизодически.

Упомянутая выше «депрессия», как кажется, была вызвана не только творческой усталостью, но также тяжелыми жизненными обстоятельствами и угрожающими политическими тенденциями.

Совсем атрофировалась «нота» Дневника; кучинский «Дневник» дышит на ладан; частью оттого, что все силы мысли стали техническими, при «Москве», отчасти потому, что положил себе за правило воздерживаться от культа в себе нот отчаяния; а отчаяние берет, что делается с людьми: смерти, болезни, катастрофические ситуации; бьет отвесно; и хочется, схватясь зá голову, спрятаться еще глубже. И «Дневник» есть: только он уже не выливается на бумагу; уже и «Дневник» волей рока вытеснен из поля жизни (РД. С. 535), —

подводил Белый не количественный, как прежде, а качественный и неутешительный итог 1929 года.

Однако и это заявление Белого о том, что дневник «уже не выливается на бумагу», не стоит воспринимать буквально. Отказа от дневника не произошло. Наоборот, с начала 1930 года Белый вновь продолжил его вести, что подтверждается и записями в «Ракурсе к дневнику», и теми «Выдержками из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г.»[1568], о которых речь пойдет далее.

Полугодовое пересечение «Ракурса к дневнику» (он обрывается на июне 1930-го, на решении отправиться на отдых в Судак) и «Выдержек…» (начинающихся с января 1930-го) дает наглядное представление о том, как количественно и содержательно соотносится с пропавшим дневником его «Ракурс».

Судя по сохранившимся «Выдержкам…», Белый и в 1930‐м, и в 1931‐м вел дневник практически ежедневно. Первая из выдержек за 1930 год датируется 1 января, а последняя — 28 декабря; представлены также записи за весну, лето и осень. Примерно та же картина просматривается и в 1931‐м: первая выдержка датируется 5 января, а последняя — 30 марта.

Отметим, что записью за 1 апреля 1931 года начинается не попавший в ОГПУ фрагмент дневника за 1931‐й[1569].

Таким образом, можно почти с уверенностью говорить о том, что без записи в дневнике в этот период не обходился ни один день писательской жизни. Как кажется, «атрофией» дневника плодовитый Белый считал ежемесячные 30–50 страниц текста. Такое количество он «выдавал» тогда, когда дневник заполнялся не пространными черновыми набросками к будущим произведениям, а преимущественно «личными отметками».

Суммарное количество страниц дневника, который Белый вел с ноября 1925‐го по март 1931-го, просчитать невозможно. Однако примерный объем утраченной рукописи Белый указывает: «до 150 печ<атных> листов»[1570].

Остались от этого гигантского текста лишь малые крохи. Несколько цитат из дневника Белый привел в письмах Иванову-Разумнику, «погрузив» их в контекст раздумий о разных жизненных проблемах.

Так, в письме от 3 октября 1927 года приводится запись за 1 января:

Когда теперь бывает душно и тяжело, то оказываешься душевно слабее своих же мыслей. Достал свой дневничок, и себе самому в назиданье, а не Вам, прочитываю написанное мною себе в Дневник скоро год тому назад. «Предстоящее семилетие будет особенно трудно для непознавших…; ведь обращение к ним… познать будет идти остраннением их кармы, которую они услышат стуком судьбы; а этот стук есть стук бед, трудностей, страданий…» (Кучинск<ий> дневник, 1 янв<аря> 1927 г., 1 час ночи).

Легче записывать рецепты для других, чем для себя. Остраннилась за эти десять месяцев и моя карма. Остраннение в том, что вижу Аримана почти воочию на физическом плане; и он пристает, цепляется, ущипывает пальцы, бьет трамваем, бросает об лед, обнимает медведем и вместо утешающих листиков бросает в глаза муть с песком и подставляет глухую стену, в которую и вперяешься; не говоря уже о том, что жизнь наша вполне, как темница. Кряхтишь вовсю. Но в темницу не верю. И не случайно в моем Кучинском дневнике запись 1‐го января кончается текстом, открывшимся мне в Книге в самый безысходный, темничный миг: «Темницу мы нашли запертою, но отворив, не нашли в ней никого» (Деян<ия> ап<остолов>). Речь идет о выведении из темницы апостолов ангелами. Так же «претерпевшие до конца» будут духом изведены из темницы. «Изведи из темницы душу мою» (Белый — Иванов-Разумник. С. 540–541).

В «Ракурсе к дневнику» в записи за 1–2 января 1927 года эти «новогодние» мысли, вероятно, нашли такое лаконичное отражение: «Тема ритма года» (РД. С. 492).

Или — другой пример. В письме от 23 октября 1927 года Белый вспоминал, как цепь случайных обстоятельств (знакомая мелодия, неожиданная встреча) всколыхнула в нем год назад память о душевных травмах, нанесенных ему в середине 1910‐х А. А. Тургеневой, М. Я. Сиверс (женой Р. Штейнера) и дорнахскими антропософами, и о том, как эти болезненные воспоминания перерождались в воспоминания светлые:

<…> в прошлом году, в октябре, чуть ли не 18-го, в понедельник, я уезжал из Долгого переулка в Кучино; перед отъездом К. Н. мне играла Шуберта (романсы), а я все искал романса, с которым связаны воспоминания юности; его не нашлось: «Не этот ли?» — сказала К. Н. и сыграла великолепный «Die Stadt»: описывается стояние перед городом путника; путник вспоминает, какую боль здесь некогда он пережил; разбилась его любовь; из шубертовских звуков, им соответствуя, встали старые улички Базеля, Базель, мы с Асей, Мария Яковлевна — между нами; «все» бурно поднялось во мне, как обида и… бунт; и я это сказал К. Н.; она меня успокоила; непроизвольно я заехал перед вокзалом к М. А.; и у него случайно встретил приехавшую из «Die alte Stadt» девушку, почитательницу и эвритмическую ученицу… Аси; сыгранный мне К. Н. «Die Stadt» был — предуведомлением; Асина «ученица» вознамерилась мне нечто передать от Аси; и я вернулся в Кучино — «бурей», дней 8 рвал и метал <…>. И это был путь от «боли» и «бунта» к теме, преодолевающей «Воспоминания» (Белый — Иванов-Разумник. С. 547)[1571].

Для подтверждения подлинности своего пути от «темных» чувств к свету Белый пересказывает прошлогодний дневник:

<…> мои дневниковые записи от октября 1926 года (на днях их перечитал: полезно!) — перечисление «кровных обид», полученных от Аси, Общества, Базеля и «старой дуры» (так в миги ярости зову «Frau Doktor Steiner»); 23‐го и 24‐го в «Дневнике» записи: «довольно», «нельзя» бурлить: лучше темное и интимное не вспоминать, а вспоминать — светлое, полученное от доктора; так «боль» и «бунт», исходящие от «Die alte Stadt», перешли в ноты «Воспоминаний» о докторе (ноябрь — декабрь), в темы «Пятого Евангелия» (январь 27<-го> года), «фантом»; и отсюда: в проблему эфирного тела, физич<еского> эфира (который — не физичен) и материи (февраль — март) до… Батума (Белый — Иванов-Разумник. С. 547)[1572].

В «Ракурсе к дневнику» в записи за октябрь 1926‐го значится:

Возвращаюсь к «Дневнику» <…>: сюда валю и эмбрионы мыслей, и личные отметки. Так: в октябре из «Дневника» вытягиваются мои воспоминания о духовной работе у Штейнера; потом обрываю воспоминания на том месте, где они еще не анализированы сознанием (довожу анализ моих «медитаций» до Христиании); и перехожу к теме просто «Воспоминаний о Штейнере» (РД. С. 492)[1573].

Вероятно, под упомянутыми в «Ракурсе к дневнику» «личными отметками» и тем «местом» мемуаров о Штейнере, которое еще «не анализировано сознанием», следует видеть те самые «кровные обиды» на А. А. Тургеневу, М. Я. Сиверс и западных антропософов, которые были записаны в «Кучинском дневнике», а потом пересказаны в письме Иванову-Разумнику.

Значительно большее представление о характере пропавшего дневника дают «Выдержки…» из него, приложенные к следственному делу о контрреволюционной организации антропософов и сыгравшие в этом деле весьма существенную роль. Об этом следует сказать особо.

8. «ВЫДЕРЖКИ…» ИЗ СЛЕДСТВЕННОГО ДЕЛА. 1931

Изъятие сотрудниками ОГПУ в 1931 году сундука с рукописями не только серьезно огорчило, но и не на шутку испугало Белого. В письмах с просьбами вернуть архив он по понятным соображениям акцентировал в первую очередь то, что не может без него работать («Без этого материала, я, как писатель, выведен из строя, ибо в нем — компендиум 10 лет <…> труда»[1574]). Но очевидно, что Белого больше всего волновала именно пропажа личного дневника: откровенные записи могли скомпрометировать и его самого, и Клавдию Николаевну, и все его окружение. Не будет преувеличением сказать, что Бугаев-человек остался на свободе, тогда как писатель Андрей Белый оказался целиком и полностью в руках ОГПУ.

Стараясь минимизировать катастрофические последствия случившегося, Белый пытался объяснить, на какие материалы, вместе с дневником унесенные из квартиры П. Н. Васильева следователям ОГПУ, стоит в первую очередь обратить внимание (дело вел СПО — Секретно-политический отдел полномочного представительства ОГПУ по Москве и области). Возможно, Белый искренне полагал, что использование некоторых его рукописей действительно принесет пользу арестованным, и потому настаивал на их приобщении к материалам следствия[1575]. Больше всего Белый уповал на очерк «Почему я стал символистом…», так как описанный там конфликт с немецкими антропософами мог, по его мнению, нейтрализовать обвинения в преступной зависимости русских антропософов от Запада:

Считаю нужным ознакомить следствие, ведущее дела моих арестованных друзей <…> с отобранной у меня личной рукописью <…> «Почему я стал символистом» — итог опыта жизни в западном обществе и разочарования в нем <…>. Прошу <…> ознакомившись с рукописью «Почему я стал Символистом» (антропософии посвящена 2-ая часть), решить, совместим ли тон рукописи, разделяемой К. Н. Васильевой и некоторыми моими друзьями, с «опасной» политикой и вытекающими из нее следствиями, — единственным поводом, по-моему, к аресту моих друзей[1576].

Примечательно, что из всего содержимого сундука Белый настойчиво подчеркивал значимость для следствия только этой работы:

<…> в числе рукописей <…> есть одна, которая должна заинтересовать цензора и которая озаглавлена «Почему я стал символистом» <…>; если бы прочли в числе 10-ков рукописей одну эту — «цензуре» бы стало ясно, что бессмысленно видеть «нос» там, где нарисованы «уши»; ведь все неприятности — сущее недоразумение! Я боюсь, что месяцы будут изучать неинтересные литературные материалы моего сундука, а то, что надо прочесть в первую голову, — отложат на последний срок: ведь месяцы — не шутка![1577]

Не исключено, что таким образом Белый хотел, как птица от гнезда, отвести внимание следователей от других, не столь благонадежных, на его взгляд, материалов, и прежде всего от совсем не благонадежного дневника.

Мне хотелось бы лично видеться с цензорами; и им объяснить, где в моем множестве бумаг, дневников и лит<ературных> материалов ответы на их занимающие вопросы; или: мне хотелось бы кому-нибудь из видных партийцев лично передать это и многое другое; или: чтобы кто-нибудь из друзей это передал <…>[1578], —

делился он своими надеждами с Мейерхольдом.

Впрочем, Белый напрасно опасался, что сотрудники ОГПУ не смогут самостоятельно найти ответы на «их занимающие вопросы». Месяцев на изучение «бумаг, дневников и лит<ературных> материалов» не потребовалось. Сундук, напомним, изъяли в ночь с 8 на 9 мая 1931 года, а машинопись с «Выдержками…» датирована 13 мая[1579]. То есть всего за пять дней «профессионалы» успели изучить содержимое сундука и вычленить из огромного корпуса текстов нужные, поняли значимость дневника, прочитали его, отобрали записи, необходимые для следствия, перепечатали их и приобщили к делу. Остается поражаться оперативности и аналитическим способностям сотрудников ОГПУ.

К следственному делу были приобщены не одни только «Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г.»[1580]. Однако именно они позволили без труда выявить истинное антисоветское лицо Андрея Белого и представить его в «Обвинительном заключении» как лидера контрреволюционной организации московских антропософов:

Политическая физиономия Белого в настоящем с достаточной полнотой характеризуется приводимыми выдержками из его дневника за 1930/31 г. В философии, политике и литературе Белый представляет собой ярко выраженную к/р фигуру. Успехи социалистического строительства, борьба за классовую выдержанность в литературе и искусстве, все основные мероприятия партии и Соввласти вызывают в нем открыто к/р реакцию[1581].

Достаточно пространные «Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г.» приведены непосредственно в тексте «Обвинительного заключения» (датированного 29 июня 1931 года).

Некоторые посвящены громким политическим процессам и арестам знакомых:

Утром впечатление: 48 расстрелов вредителей, а почему не расстреляли вредителей жизней, всего московского населения, посадивших население без дров в ужасный холод? Деревья целы, их никто не вредил, головы у коммунистов на плечах: могут додуматься до необходимости отопления…

Далее известили: арестованы Егоров, Готье, Любавский, т. е. историки. Арестованы Чаянов, Громан, Базаров и ряд лиц как вредители.

Далее слухи — де арестован Пильняк, Пантелеймон Романов.

Не записываю всего узнанного за двое суток, но записанного достаточно, чтобы понять настроение, с каким набрасываю эту запись.

Какое-то странное легкомыслие от озлобленности, избитости, вытолкнутости.

«Плачущие, как не плачущие».

Да, я не плачущий. Мы не плачем, мы только — надломлены… (запись за 24 сентября 1930 г.)[1582]

Или:

Начался процесс меньшевиков, страшно читать, на скамье подсудимых фигурирует, как главный вредитель ШЕР, которого я помню еще студентом, и Володя Иков, которого помню приготовишкой — ПОЛИВАНОВЦЕМ, в 7 и 8 классе я с ним дружил, тогда он напоминал мне юношу Белинского, он был уже убежденный марксист, мои первые бои против материализма за социализм — с ним. Просто не могу себе представить его в качестве «вредителя» (запись за 4 марта 1931 г.)[1583].

Некоторые содержат оценку идеологических кампаний против писателей, деятелей культуры, интеллигенции:

Каждый номер «Литер<атурной> газеты» — расплев кого-нибудь, геволт, матерная ругань, обещания стереть с лица земли всеми усовершенствованными орудиями ГПУ и всею силой мирового пролетариата. Прочтя очередной залп статей, начинает кружиться голова и охватывает ужас за того, кого оплевали: жив ли он, не расстрелян ли он, не покончил ли он самоубийством…

Как у плевателей хватает слюней. Нива — для оплева — богатая. Не пусти пулю в себя Маяковский, была бы новая тема. После оплевания «Бани» — оплевание Маяковского. Как жаль, что он поспешил, мог бы застрелиться оплеванным, не подождал, и вся та слюна, которая готовилась для него, вылетела в каких-то умопостигаемых клеветников, которые де будут распространять слухи о причинах его смерти (никто не распространял), просто слюну, приготовленную для Маяковского, надо было извергнуть под лозунгом «За Маяковского» (им же все равно, в кого плевать, только бы были плевательницы). Плевательница — воистину огромна: вся литература, вся живопись, вся музыка и т. д. <…>

Действительно, «Литературная газета», которой каждый следующий номер есть «осрамление» кого-нибудь (все равно кого), даже не может служить бумажкой для нужника, ибо она сама г…, и утираешься, его размазывая. <…> (запись за 12 мая 1930 г.)[1584].

Или:

Хочется скорее в Кучино, чтобы усесться на покое и быть ближе к друзьям, страдающим, недугующим, обремененным. Огромный ноготь раздавливает нас, как клопов, с наслаждением — щелкая нашими жизнями, с тем различием, что мы не клопы, мы — действительная соль земли, без которой народ — не народ. Нами гордились во всех веках, у всех народов, и нами будут гордиться в будущем[1585]. Только в подлом, тупом бессмыслии теперешних дней, кто-то, превратив соль земли в клопов, защелкал нами: щелк, щелк — Гумилев, Блок, Андрей Соболь, Сергей Есенин, Маяковский. Щелкают револьверы, разрываются сердца, вешаются, просто захиревают от перманентных гонений и попреков. И мое сердце, мужественно колотившееся, ослабевает. Не могу, не могу вынести тупого бессмыслия, раздавливающего лучших вокруг меня.

Это — не отчаяние, это — смертельное изнеможение от усилий бодрить себя и других.

Дышат на ладан Соловьев, Иванов-Разумник, Волошин, Орешин, Пастернак — сколькие, щелк, щелк — «клоп за клопом»! Скоро мы, аллегорические «клопы», будем все передавлены. Не видят, что от одних «клопов», расплодившихся мириадами, не аллегорических, а только настоящих, грозят беды. <…> (запись за 15 сентября 1930 г.)[1586].

Некоторые описывают бытовые невзгоды, осмысляют тяготы повседневной жизни в Кучине:

<…> Сегодня урезали хлеб, завтра отняли керосин, послезавтра — сахар, помаленьку, полегоньку — локотком подталкивают к срыву в голодную смерть, в тифозное заболевание или замерзание.

Нечто эпическое звучит в нашей катастрофе, мы на грани того, чтобы стать голытьбой (запись за 17 января 1931 г.)[1587].

Или:

Теперь всюду вопрос: «К чему прикреплены, где работаете?», т. е. крепостное право проводится во все сферы жизни. Так и писатель, если не сумеет доказать, к чему он прикреплен, т. е. чей «крепостной» — лишается продовольствия (запись за 17 марта 1931 г.)[1588].

Некоторые яркие цитаты из дневника даже удостоились чести попасть в декабрьский отчетный доклад Секретно-политического отдела ОГПУ «Об антисоветской деятельности среди интеллигенции за 1931 год»[1589].

В этом докладе, отпечатанном в количестве 60 экземпляров и разосланном «всем членам Коллегии ОГПУ, всем полномочным представителям ОГПУ, всем начальникам 4‐х отделений СПО местных аппаратов ОГПУ»[1590], а также отправленном в ЦК ВКП(б) «т. Поскребышеву для т. Сталина, т. Кагановичу, т. Постышеву, т. Молотову»[1591], сообщалось, что в «Москве вскрыта подпольная организация антропософов, состоявшая, главным образом, из педагогов средней и низшей школы и нескольких библ<иотечных> работников», что «организация имела связи с заграницей и по Союзу» и что «идейным вдохновителем и руководителем организации был писатель-мистик А. Белый»[1592]. Для иллюстрации этого тезиса в докладе приводилось несколько весьма вольно отредактированных и смонтированных, но особенно контрреволюционных цитат из дневника 1930–1931 годов:

Не гориллам применять на практике идеи социального ритма. Действительность показывает, что понятие общины, коллектива, индивидуума в наших днях — «очки в руках мартышки», она — «то их понюхает, то их на хвост нанижет»… Восток гибнет от безобразия своего невежества. Запад гибнет от опухолей «брюха», но не невежественному Востоку оперировать эту опухоль… Оперировать может умеющий оперировать. Не умеющий — зарезает, — и мы зарезаем себя и Запад.

…Все окрасилось как-то тупо бессмысленно. Твои интересы к науке, к миру, искусству, к человеку — кому нужны в «СССР»?..

Чем интересовался мир, на протяжении тысячелетий… рухнуло на протяжении последних пяти лет у нас. Декретами отменили достижения тысячелетий, ибо мы переживаем «небывалый подъем».

Но радость ли блестит в глазах уличных прохожих? Переутомление, злость, страх и недоверие друг к другу точат эти серые, изможденные и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Лица дрессированных зверей, а не людей.

Ближе к друзьям, страдающим, горюющим, обремененным. Огромный ноготь раздавливает нас, как клопов, с наслаждением щелкая нашими жизнями, с тем различием, что мы не клопы, мы — действительная соль земли, без которой народ — не народ. Нами гордились во всех веках, у всех народов, и нами будут гордиться в социалистическом будущем…

Мы — люди нового сознания — как Ной, должны строить ковчег, он в усилиях распахнется в Космос. Даже гибель земли — не гибель вселенной, а мы — люди вселенной, ибо мы — вселенная[1593].

То есть «Выдержками…» (было сделано как минимум четыре их копии) пользовались не только следователи, ведущие дело, но и составители годового отчета СПО ОГПУ.

Куда же делся сам дневник? Можно предположить, что его «перемещения» были напрямую связаны с итогами следствия по делу антропософов. Белого хоть и объявили главой и идеологом контрреволюционной организации, но не арестовали. Вместе с тем его и не освободили от бдительной опеки ОГПУ. «Обвинительное заключение» 1931 года заканчивалось многообещающим указанием: «Материал предварительного следствия в отношении гр-на Бугаева Бориса Николаевича (А. Белый) выделить из настоящего дела и передать в СПО ОГПУ»[1594]. Таким образом, в 1931‐м готовилось уже не групповое, а персональное дело против Андрея Белого по обвинению в контрреволюционной деятельности, в том числе и антропософской.

Думается, что рукопись дневника была в составе тех «материалов предварительного следствия», которые московский СПО передал в более высокую инстанцию того же ведомства для подготовки нового, более громкого судебного процесса. Эти материалы, как известно, не были пущены в ход и, видимо, пропали. Как бы то ни было, но наши попытки отыскать эти материалы (и предположительно находящийся среди них дневник) пока успехом не увенчались. Поэтому остается только горевать об утрате столь важного литературного памятника и одновременно радоваться тому, что Белый умер своей смертью, а также — довольствоваться тем, что уцелело: небольшими (около 1 печатного листа) «Выдержками из дневника Андрея Белого 1930–<19>31 г.», сделанными сотрудниками ОГПУ для подкрепления «Обвинительного заключения» по делу о контрреволюционной организации антропософов.

К сожалению, ремингтонистка, перепечатывавшая «Выдержки…», оказалась, мягко говоря, не очень профессиональной.

В машинописи много пропусков — очевидно, не удалось разобрать почерк Белого. В нескольких случаях слова и выражения вписаны от руки: похоже, «компетентный товарищ» пытался помочь (не всегда удачно) в расшифровке текста.

Также от руки вписаны все слова и выражения на иностранных языках. Сам Белый был небезупречен в немецком и французском, но в машинописи, сделанной в ОГПУ, многие слова оказались просто нечитаемыми. В большинстве случаев (но не во всех) их смысл все же удалось постичь.

Машинопись пестрит ошибками, вызывающими порой недоумение: «эксперименты мышей» вместо «экскременты мышей», «Добудет воля твоя» вместо «Да будет…», «Постернир» вместо «Пастернак» и т. п.

9. «КОНЧИК ДНЕВНИКА». 1931. ДНЕВНИКИ 1932–1933

С поздними дневниками Белого 1930‐х дело обстоит более благополучно: они находятся в его личном фонде в ОР РГБ[1595].

«Дневник 1931 года» начинается с записи за 1 апреля, то есть непосредственно продолжает «Выдержки…» (в них последняя запись датирована 30 марта). Этот фрагмент дневника уцелел, так как находился не в сундуке, изъятом сотрудниками ОГПУ, а «уехал» вместе с Белым в Детское Село. Апрельские записи доведены до 12‐го числа: они охватывают период сборов, переезд и первые впечатления от нового места жительства. Далее следует большой перерыв — до 22 мая (за это время сотрудники ОГПУ успели арестовать многих друзей-антропософов и изъять сундук с рукописями). Возможно, Белый просто не вел дневник в эти сорок пропущенных дней, но также не исключено, что он в страхе уничтожил некоторые страницы: запись за 22 мая начинается с нового листа.

Тогда же, 22 мая, Белый объявил о своем решении прекратить ведение дневника и объяснил его причины:

Кончаю «Дневник».

8‐го мая мой дневник за 6 лет (с 25 года до 31-го) вместе с сундуком рукописей уехал в ОГПУ. Ар<естован> П. Н. Васильев. Писал протестующее письмо Горькому.

Больше «Дневника» писать не буду: в СССР «Дневники» есть «пожива».

Буду отмечать лишь прочитанные книги[1596].

Вторая (она же последняя) майская запись датирована 30‐м числом, днем ареста Клавдии Николаевны в Детском Селе, и полна отчаяния: «Взяли мою милую: Это значит — больше, чем жизнь. Убит!»[1597]

Позже вписанная Белым карандашом в нижней части листа пояснительная фраза свидетельствует о намерении больше к дневнику не возвращаться: «Кончик Дневника, веденного с 1925‐го до 1931 года (все остальное изъято у меня и удержано в ОГПУ) <…>»[1598]. Однако вновь тяга к дневниковому самовыражению пересилила страх и унижение: записи возобновились 14 июля и велись до 24 августа. В них детально прослежены попытки Белого вызволить из ОГПУ свои рукописи, осмыслить арест своего антропософского окружения и освободить Клавдию Николаевну (вместе с П. Н. Васильевым, числящимся ее официальным мужем). Особенно выделена (сделана не синими, а черными чернилами, каждое слово подчеркнуто) запись за 18 июля 1931 года о разводе «милой» с П. Н. Васильевым и заключении брака с Белым:

Сегодняшний день — водораздел жизни: милая стала женой моей перед Богом и государством. Были в Заксе[1599]. Все прошло тихо, сериозно, хорошо. Господи, — какое строгое, сериозное успокоение; исполнилась правда: выпрямилась кривизна этих лет[1600].

* * *

«Дневник 1932 года» охватывает период с конца июня по начало октября. Судя по первой записи (25 июня), Белый не вел дневник почти год: «Возвращаюсь к прерванному „Дневнику“. Бросил его после ареста К. Н.»[1601]. Свою острую «потребность — вернуться» писатель объясняет подробно и аргументированно, апеллируя и к специфике творческого процесса, и к гнетущей атмосфере вокруг, и даже к отсвету Божественного в человеке:

<…> цель — самопознание, самопроверка; у меня — рост мыслей; и — атрофия словесных возможностей: к их выражению; всякая подстреленная в дневнике мысль, — подстреленная и быстро пролетающая от горизонта сознанья к горизонту птица. Не всегда попадаешь в нее. Но и попав, всегда ее кривишь; живая мысль, как молоко в июле, мгновенно прокисает на бумаге; но ведь и прокисшие продукты, — продукты; сметана и творог — не молоко; но они… от молока; так: мысль дневника, — каракули, искаженья, — мысли от Мысли. Без них ощущаешь пустоту; хочется вещественных знаков, намеков на то, что и в тебе — Жизнь: Мысль есть. Общение с людьми, кроме милой, не поджигает Мысли; наоборот: гасит ее. <…> Дневник необходим, как сводка простых отметок (пусть с ошибками), это в тебе живет превышающее тебя, это — оно обдувает тебя, как отрадным ветром; человеку нужна прогулка; нужен физич<еский> труд; и так же нужен дневник, чтобы знать, что за всеми искажениями его неполной записи есть неискажаемое, вечно живое[1602].

Значительная часть дневника 1932 года представляет собой трудночитаемые, а порой и вовсе не читаемые черновые наброски статьи Белого «Поэма о хлопке», посвященной поэме Г. А. Санникова «В гостях у египтян»[1603]. По ним, думается, можно судить о том, как были вмонтированы в пропавший «Кучинский дневник» 1925–1931 годов «эмбрионы мыслей» и черновые материалы к «Истории становления самосознающей души», «Воспоминаниям о Штейнере», мемуарам «На рубеже двух столетий» и другим произведениям.

Трудно сказать, существовал ли дневник, охватывавший осень — зиму 1932-го, а также часть 1933-го. Сохранившийся дневник 1933 года начинается с августа — сентября и заканчивается началом декабря[1604]. Его можно назвать последним, предсмертным дневником.

Напомним, что с мая по июль 1933‐го Белый с Клавдией Николаевной отдыхал в писательском Доме творчества в Коктебеле. 15 июля с ним случился тепловой удар, обостривший и усугубивший все болезни, ранее дремавшие в организме (Белый назвал это «солнечным перепеком» или «солнечным отравлением»[1605], а современные медики назвали бы, скорее всего, инсультом). 29 июля супруги Бугаевы решились выехать в Москву. Август прошел в борьбе с недугом. В сентябре Белому стало казаться, что силы понемногу возвращаются. Он вновь взялся за работу и за дневник.

Этот дневник открывается пометой-заголовком «август 1933 г.»[1606]. Однако сами события августа 1933‐го отражены в нем минимально: в основном перечисляются события, связанные с летним отдыхом в Коктебеле, и строятся планы на будущее. Указывается также на случившуюся в июле болезнь и на то, что с тех пор прошло полтора месяца. Это значит, что «августовский» дневник был начат в сентябре. Упорная борьба со смертельным недугом занимает здесь существенное место, но не господствующее. Писатель пытается читать и размышлять о прочитанном, слушать музыку, переписываться и общаться с друзьями, среди которых большую часть составляют единомышленники-антропософы. Самым близким Белому человеком предстает в дневнике Клавдия Николаевна Бугаева, чувство к которой он переживает с интенсивностью молодожена и передает в терминах мистической экзальтации. Ее присутствие в своей судьбе писатель воспринимает как обретение любви небесной, воплощение которой он долго и безуспешно искал в других земных женщинах, но нашел лишь на склоне лет в «Клоде»:

Клодя, — не могу о ней говорить! Крик восторга — спирает мне грудь. В эти дни моей болезни вместо нея вижу — два расширенных глаза: и из них — лазурная бездна огня. Она — мой голубой цветок, уводящий в небо.

Родная, милая, бесконечно близкая!

За эти три года я думал не раз: есть же предел близости, створения души с душой! И — нет: нет этого предела! Беспредельно слияние души с душой для меня. «Я», мое «я» — только отблеск ея взволнованной жизни:

Мой вешний свет,

Мой светлый цвет, —

Я полн тобой:

Тобой, — судьбой.

И —

Редеет мгла, в которой ты меня

Едва найдя, сама изнемогая,

Воссоздала влиянием огня,

Сиянием меня во мне слагая.

<…> Моя милая подарила меня семьей; мне тепло с новыми родными; к Анне Алексеевне у меня чувство сына к матери; Ек<атерина> Алекс<еевна> пленяет трогательной добротой; с Влад<имиром> Ник<олаевичем> уютно. Спасибо, родная, и за семью![1607]

Упоенный супружеским счастьем, Белый готов воспеть гимн благодарности всему, что содействовало их соединению, — даже ОГПУ: ведь арест «Клоди» подтолкнул ее к расставанию с первым мужем, доктором П. Н. Васильевым, и вступлению во второй брак — с Б. Н. Бугаевым.

<…> так радостно, что трагедия, длившаяся так долго, так радостно разрешилась: 1) мой разрыв с Асей 2) наш антагонизм с П. Н. (из‐за Клоди) 3) нерешительность К. Н. развестись. Арест Клоди в 31 году и моя вынужденность говорить с Аграновым на чистоту, — шаги, определившие развод для К. Н. и «Закс» со мною; собственно, — нас навсегда соединило с Клодей ГПУ[1608].

Обращает на себя внимание то, что осенью 1933‐го П. Н. Васильев оказывается одним из лечащих врачей писателя, да и, по-видимому, просто другом семьи: в «Дневнике» зафиксированы его частые посещения дома Белого.

Был Петр Николаевич Васильев; играл Моцарта. Дал мне ряд медицинских советов (забастовал желудок); нам было очень хорошо втроем; и невольно вспоминались те уже далекие времена, когда нам было втроем невыносимо (максимум тяжести 1925 и 1926 годы) <…>[1609].

Правда, в отличие от небесной любви и супружеского счастья, настоящего своего дома Белый так и не приобрел: вместе с женой и домочадцами он вынужден был ютиться в однокомнатной полуподвальной квартире того же доктора П. Н. Васильева (сам он в это время жил в другом месте, по-видимому, у новой супруги). Усилия решить наболевший жилищный вопрос и получить, наконец, подходящую квартиру в строящемся писательском кооперативном доме предпринимались Белым на протяжении достаточно долгого времени. В дневнике нашли отражение квартирные заботы Белого, попытки подключить к решению этого вопроса высоких чиновников.

Вообще, отношения Белого с советской властью и «генералами от литературы» — пожалуй, наиболее интересная тема последнего дневника. Белый выражает явную заинтересованность в расположенности к себе Л. М. Кагановича и А. И. Стецкого. Писателя согревают слухи о том, что Каганович одобрительно отзывался о его творчестве, а Стецкий обещал помочь с получением квартиры и прикреплением к Кремлевской аптеке. Своим основным покровителем Белый считает И. М. Гронского, а главным и опасным недругом — Максима Горького. Именно на эти четыре персоны была в 1932 году возложена подготовка Первого съезда советских писателей, призванного объединить всю литературу на единой идеологической платформе — платформе социалистического реализма. Каганович курировал это мероприятие как член Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП(б), Стецкий руководил им как зав. отделом культуры и пропаганды ЦК, Гронский был председателем, а Горький — почетным председателем оргкомитета ССП. Судя по лаконичным дневниковым записям и по предшествующим им летним письмам друзьям, Белый внимательно следил за политикой партии в области литературы и изо всех сил стремился к тому, чтобы партия признала в нем советского писателя, «своего». Тесное сотрудничество с властью и всемерное угождение ей было для Белого единственным залогом дальнейшей писательской жизни, а также условием допуска к «благам» — прикреплению к Кремлевской аптеке, получению долгожданной квартиры и т. п.

Планы Белого на будущее были тесно связаны с настоящим, с судьбой книг, готовящихся к изданию. Особую тревогу вызывали у него мемуары «Начало века» и исследование «Мастерство Гоголя» — предисловия к ним писались Л. Б. Каменевым. Несмотря на то что Каменев уже находился в опале и занимал всего лишь должность заведующего издательством Academia, его идеологические оценки творчества Белого имели вес и должны были засвидетельствовать успех или неудачу попыток писателя ассимилироваться в советской действительности. Страх того, что скажет о нем бывший партийный лидер, преследовал Белого еще летом: «Кстати: меня беспокоит верстка „Маст<ерства> Гоголя“ <…>. Очень жду предисловия Каменева <…>», — писал он своему другу и добровольному литературному секретарю П. Н. Зайцеву 19 июня 1933 года[1610]. Белого успокаивал Г. А. Санников: «Первой выйдет книга „Мастерство Гоголя“. Предисловие к ней значительно лучше, чем к „Началу века“»[1611].

С версткой предисловия к «Мастерству Гоголя» писатель ознакомился 20 октября 1933 года и успел зафиксировать в дневнике свои отрадные впечатления: «<…> статья вполне приличная, приятная для меня»[1612]. Однако последующие события наглядно показали, что успокоенность была преждевременной, а политический расчет на возможность сотрудничества с советской властью ошибочным. Предисловие Каменева к «Началу века» Белый прочитал, только когда книга уже вышла (друзья, заботясь о душевном состоянии больного писателя, испугались показывать ему верстку). Оно вызвало прямо противоположные чувства, чем предисловие к «Мастерству Гоголя». «Вышла книга „Начало века“. Предисловие Каменева — хамско-издевательское — произвело удручающее впечатление»[1613], — записал Белый в дневнике 23 ноября. О том, какая буря эмоций скрывалась за достаточно сдержанными словами про «удручающее впечатление», вспоминали многие. «Б. Н. был взбешен и выведен из себя», — писала Н. И. Гаген-Торн Иванову-Разумнику в 1934‐м[1614]. П. Н. Зайцев в мемуарах вообще указал на это предисловие как на причину обострения смертельной болезни писателя: «Первое кровоизлияние в мозг произошло в Коктебеле. Затем последовал ряд кровоизлияний и одно из них в ноябре 1933 года, когда Белый прочитал предисловие Л. Каменева к „Началу века“»[1615]. Винили Каменева в смерти Белого и другие близкие ему люди[1616].

Последняя запись в дневнике за 1933 год («Дикая затылочная боль»[1617]) была сделана 3 декабря; 8 декабря Белый был госпитализирован, а через месяц, 8 января 1934 года, умер.

* * *

Итак, уцелевшие фрагменты дневников Белого, а также упоминания о дневниках пропавших доказывают, что писатель вел дневники большую часть своей жизни. Это как минимум: юношеский дневник рубежа XIX–XX веков, дневник «эзотерических узнаний» (с 1912-го), «дневник философских мыслей» (с 1914-го), дневник эпохи революции (1918–1919), «блоковский дневник» (1921), берлинские дневники (1921–1923), «Кучинский дневник» (1925–1931), дневники 1932 и 1933 годов.

Сохранившиеся дневники и упоминания о дневниках пропавших позволяют сделать вывод о том, что существовали дневники разных типов и назначений: дневники «внешней жизни» и жизни внутренней, дневники интимные, регистрационные, событийные, творческие. Все они лежат в основе значительного числа произведений писателя, причем как стилизованных под дневники, так и, на первый взгляд, не имеющих к дневникам прямого отношения. Этим, вероятно, можно объяснить отсутствие первых черновиков и набросков к ряду напечатанных работ Белого: они — в дневниках.

В этой связи следует, как кажется, серьезно отнестись к пометам Белого, указывающим на дневниковую природу ряда произведений, и более того — выделить в творчестве писателя не только автобиографический сегмент, но и внутри него — сегмент дневниковый, представленный как исходными дневниками (в терминологии Белого — дневниками без кавычек), так и дневниками, подвергшимися художественной обработке, превращенными в публицистику или художественную прозу, то есть «дневниками» в кавычках. Выявление особенностей дневникового жанра, его вариантов и инвариантов, изучение дневникового сознания и дискурса у Белого — тема дальнейших исследований. К тому же поле для таких исследований может (и на это хочется рассчитывать) существенно расшириться за счет обнаружения и введения в научный оборот тех дневников, которые на данный момент считаются или пропавшими, или находящимися вне научного доступа.

IX. Посмертная мифология и реальность в цикле О. Э. Мандельштама «Памяти Андрея Белого»

1. «НЕПОНЯТЕН-ПОНЯТЕН, НЕВНЯТЕН…»

«ТЕМНЫЕ МЕСТА» В СТИХОТВОРЕНИЯХ НА СМЕРТЬ АНДРЕЯ БЕЛОГО

1.1. «Откуда привезли? Кого? Который умер?»: фабула похорон

Смерть Андрея Белого стала для О. Э. Мандельштама серьезным потрясением. Летом 1933‐го поэты тесно общались. Мандельштам с женой Надеждой Яковлевной, как и Андрей Белый с Клавдией Николаевной, отдыхали в Коктебеле. Они вместе жили в Ленинградском отделении Дома творчества, сидели за одним столом в писательской столовой, много разговаривали. Это оказалось тягостно как для Бугаевых, так и для Мандельштамов.

В дневнике за август 1933-го, анализируя прошедшее лето, Белый сетовал, что благостность коктебельской атмосферы нарушалась только необходимостью «вынужденно пыхтеть разговорами (за утр<енним> чаем, обедом, пяти-часовым чаем, ужином)» с четой Мандельштамов[1618].

Н. Я. Мандельштам не осталась в долгу и создала ироничный портрет четы Бугаевых:

Это был уже идущий к концу человек, собиравший коктебельскую гальку и осенние листья, чтобы складывать из них сложные узоры, и под черным зонтиком бродивший по коктебельскому пляжу с маленькой, умной, когда-то хорошенькой женой, презиравшей всех непосвященных в ее сложный антропософский мир[1619].

С неприязнью рассказывала она о том, что «жена Белого, видно, помнила про старые распри и статьи О. М. и явно противилась сближению»:

Возможно, что она знала об антиантропософской и антитеософской направленности О. М., и это делало его не только чуждым, но и враждебным для нее человеком[1620].

Однако из совместного времяпрепровождения они вынесли не только претензии друг к другу. По словам Н. Я. Мандельштам, «мужчин тянуло друг к другу», «они общались <…> с охотой разговаривали»:

В те дни О. М. писал «Разговор о Данте» и читал его Белому. Разговоры шли горячие, и Белый все время ссылался на свою работу о Гоголе <…>[1621].

Затрагивались в их беседах и другие, более актуальные темы. Так, в дневнике В. В. Зощенко (запись за 25 мая 1933 года), процитированном в ее же воспоминаниях, отмечено:

После ужина слушала разговор Белого с Мандельштамом — Белый защищал современную литературу и поэзию, в частности, очень хвалил поэта Санникова и его производственную поэму «Хлопок» и книжечку Спасского «Да!». Белый говорил с большим жаром, увлекаясь, слегка декламируя и рисуясь. Он до сих пор очарователен — Мандельштам сетовал на то, что современным писателям отведено узкое поле деятельности, и вообще «ругался». Белый вспоминал «Вольную философскую ассоциацию» и свою работу в Пролеткульте. Говорил о восприимчивости рабочей аудитории. И тот, и другой ругали «псевдокритиков»[1622].

Мандельштамы уехали из Коктебеля в середине июня, за месяц до того, как у Белого случился тепловой удар, от последствий которого он уже не оправился, но они, безусловно, знали и о болезни Белого, и о выходе — в ноябре 1933-го — его мемуаров «Начало века» с предисловием Л. Б. Каменева, в котором писатель был объявлен ненужным и даже вредным для современности, пробродившим всю жизнь на затхлых задворках культуры… Это, по мнению друзей и близких Белого, усугубило коктебельский недуг, приблизило его кончину.

В декабре Белого госпитализировали в тяжелом состоянии, а через месяц он умер.

Смерть Белого пришлась на 8 января 1934 года. В этот день происходило первое в 1934‐м расширенное заседание оргкомитета Союза советских писателей. То есть все те, кто должен был принимать решение по этому вопросу, были на месте. Тут же и порешили, что похороны будут организованы по высшему разряду, то есть — за счет оргкомитета, в торжественной обстановке, с музыкой, гражданской панихидой, назначенными ораторами, почетным караулом, передачей мозга в Институт мозга, кремацией, погребением урны на Новодевичьем кладбище, передачей информации через ТАСС, публикацией некрологов в центральной печати и пр. Уже на следующий день тело было перевезено в Дом писателей на Поварскую. А 10 января состоялся торжественный вынос тела и кремация. К мероприятиям такого размаха писательская общественность еще не очень привыкла. Происходящее в зале Дома писателей произвело впечатление на многих присутствовавших там и нашло отражение в их дневниках, мемуарах, письмах[1623]. Среди тех, кто присутствовал на похоронах, был и Мандельштам. Более того, он даже умудрился попасть в неловкую ситуацию:

Говорит, что стоял в последнем карауле, а до этого — «стояли Пильняки — вертикальный труп над живым». В суматохе М<андельштаму> на спину упала крышка гроба Белого[1624].

Сразу после похорон и под явным впечатлением от увиденного им была начата работа над циклом памяти Белого: стихотворение «Голубые глаза и горячая лобная кость…» датировано 10–11 января, стихотворение «Утро 10 янв<аря> 34 года» («Меня преследуют две-три случайных фразы…») — 16–21 января. Обратим внимание на то, что в заглавие основного, трехчастного стихотворения, структурирующего цикл, вынесена не дата смерти Белого — 8 января, а дата гражданской панихиды, состоявшейся 10 января[1625]. К правке и доработке стихотворений Мандельштам возвращался в 1935 году, во время ссылки в Воронеже. Однако работа так и осталась незавершенной.

Вопросы возникают и при определении полного корпуса текстов, навеянных кончиной Белого, и последовательности стихотворений цикла, и при выборе приоритетных редакций и вариантов. Об окончательных редакциях и вариантах в отношении этой части наследия Мандельштама речь не идет в принципе, так как произведения не готовились к печати, а записывались лишь для памяти, чтобы впоследствии можно было вернуться к их отшлифовке. Нахождению окончательного ответа на значительный круг вопросов мешает практически полное отсутствие автографов: стихотворения сохранились по большей части в позднейших списках Н. Я. Мандельштам и людей из окружения поэта[1626].

Тем не менее на общем фоне творчества Мандельштама 1930‐х стихотворный цикл, посвященный памяти Андрея Белого, может считаться не самым трудным для понимания и интерпретации. Все же очевиден повод, вызвавший эти стихи к жизни, — смерть Андрея Белого, и ясен основной эмоциональный посыл, основной месседж, идущий от поэта к читателю: Мандельштам провожает Андрея Белого в последний путь, прощается с ним и оплакивает его кончину.

Цикл не обижен вниманием исследователей[1627]. В попытках «расшифровать» сложную образность и объяснить смысл неясного привлекали и широкий литературный контекст, и лейтмотивы творчества Мандельштама. Главным ключом к пониманию стихов, посвященных Андрею Белому, оказались прежде всего тексты самого Андрея Белого: в стихах Мандельштама были обнаружены явные или скрытые отсылки к «Петербургу», «Запискам чудака», сборнику «Золото в лазури», мемуарам и др.[1628] Так, с большей или меньшей убедительностью были прокомментированы многие образы Мандельштама[1629]. Но и в этом, как кажется, наиболее изученном сегменте оказались и не вполне точные попадания, и лакуны. Так, например, строка «На тебя надевали тиару — юрода колпак» из стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…» разъясняется через отсылку к финалу стихотворения «Вечный зов» (1903) из сборника «Золото в лазури»: «Полный радостных мук, / утихает дурак. / Тихо падает на пол из рук / сумасшедший колпак»[1630]. Однако у этих слов есть более явный, можно сказать, очевидный источник: фраза Белого «Жреческая тиара раздавила бы актера, если б не сумел он ее превратить в дурацкий колпак» из статьи «Театр и современная драма», вошедшей в сборник «Арабески» (1911)[1631].

Уже имеющиеся наблюдения над собственно «беловским» пластом в посвященном ему цикле можно было бы дополнять, корректировать или оспаривать[1632], но для нас важно другое: то, что значительная часть «темных мест» в этих стихах Мандельштама к текстам Белого несводима (да и к литературным контекстам тоже). Не стоит относить их и к особенностями авангардной поэтики, вообще характерной для позднего Мандельштама. Нам представляется, что количество «темных мест» может быть несколько уменьшено за счет привлечения нового «дешифрующего» материала, прежде всего — реалий и фабулы[1633] похорон Андрея Белого.

* * *

Из реалий похорон в комментарии к научным изданиям стихотворений Мандельштама регулярно попадает только «гравер», создающий подлинное и вечное произведение искусства, выгодно отличающееся от того, что делали крохоборы-рисовальщики:

А посреди толпы стоял гравировальщик,

Готовый перенесть на истинную медь

То, что обугливший бумагу рисовальщик

Лишь крохоборствуя успел запечатлеть[1634].

Со времен харджиевского издания (1978) указывалось, что гравер — это «В. А. Фаворский, сделавший рисунок „Андрей Белый в гробу“»[1635]. Более подробно и эмоционально о работе Фаворского рассказал друг и литературный секретарь Белого П. Н. Зайцев в письме сосланной подруге-антропософке Л. В. Каликиной, отправленном 11 января 1934 года, то есть на следующий день после похорон:

В. А. Фаворский сделал портрет, и этот портрет необыкновенно удачно и хорошо отразил его в новой тональности последнего дня и в том новом, чем он стал теперь — для всех, кто его знал и любил[1636].

А также — в письме сестре К. Н. Бугаевой Е. Н. Кезельман от 12 января 1934 года: «В. Фаворский сделал очень хороший, глубоко передающий тональность последнего дня портрет»[1637].

«Тональность последнего дня» Зайцевым также описана: «Он был в это утро иной, чем в два предыдущих дня. Сила и власть была в его лице, напоминавшем другие высокие черты»[1638].

Очевидно, портрет был сделан быстро — 10 января и начат, и завершен. Зайцев его видел. Значит, мог его видеть и даже оценить Мандельштам, наблюдавший (через плечо?) за работой мастера-гравера и «рисовальщиков». О завершенности портрета говорит и тот факт, что «художник принес его в дар К. Н.»[1639]. Об этом Зайцев также сообщил и Кезельман, и Каликиной: «Этот портрет Фаворский подарил Кл<авдии> Ник<олаевне> и он будет находиться у нее»[1640]. То есть никакого перенесения рисунка на «истинную медь» Фаворский не планировал, никакой гравюры делать не собирался. Мандельштам это домыслил.

Любопытно, что Харджиев в издании 1978 года вслед за Зайцевым также утверждал, что рисунок Фаворского находится в «собрании К. Н. Бугаевой»[1641]. А видел он этот портрет или слышал о нем, скорее всего, гораздо позднее Зайцева…

В этом плане интересен неподписанный портрет Белого в гробу (бумага, пастель), поступивший в фонд писателя в ОР РГБ после смерти К. Н. Бугаевой[1642] (см. илл. на вкладке). Как отмечено в обстоятельной статье Е. В. Наседкиной, посвященной художникам на похоронах Белого, он отличается высокими художественными достоинствами, «выразительностью и законченностью исполнения». Подчеркивается, что он созвучен тем впечатлениям и описаниям Белого, которые оставили присутствовавшие на прощании с ним друзья и знакомые[1643]:

Изображение проникнуто особой пронзительностью и созвучно описаниям «успокоенно-светлого лица» Белого из воспоминаний тех, кто присутствовал на прощании с ним: «Свет падает с верхних стекол. <…> Лицо Бор<иса> Ник<олаевича>, „как медаль“ <…> Удивительный лоб. Лицо вождя. <…> полное содержания и строгой красоты — лицо мыслителя <…>»[1644].

По мнению художника И. Д. Шаховского, внука Фаворского и знатока его творчества, портрет мог быть сделан «не самим Фаворским, а кем-то из его учеников-живописцев, присутствовавших на похоронах»[1645]. Однако других претендентов на авторство нам вычислить не удалось, и велик соблазн все же приписать уникальный портрет Фаворскому…[1646]

Список художников, рисовавших на похоронах Андрея Белого. 9–10 января 1934 года. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

О том, сколько всего «рисовальщиков» собралось у гроба писателя, можно судить по «регистрационному» листу, сохраненному П. Н. Зайцевым и ныне экспонирующемуся в Мемориальной квартире Андрея Белого[1647]. Документ открывается обращением: «Комитет по устройству похорон Б. Н. Бугаева (А. Белого) просит тт. художников, рисовавших покойного сегодня 9‐го января, расписаться и оставить свои адреса»[1648]. Далее идет пронумерованный список на двух страницах (лист и оборот листа). 9 января расписались Г. А. Назаревская, Г. В. Мкртчанц <?>, Е. С. Потехина, К. Г. Дорохов, И. М. Рубанов, М. М. Аксельрод, М. Х. Горшман, А. И. Ржезников, В. П. Беляев, М. В. Лезвиев, А. М. Шабад, Г. А. Ечеистов, В. А. Милашевский; 10 января — А. Н. Златовратский, Я. А. Башилов, В. А. Фаворский, Л. А. Бруни, В. Г. Юнг, П. Я. Павлинов[1649].

Всего — 20 художников.

Г. А. Ечеистов. Андрей Белый в гробу. 1934. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

Однако не все послушно расписались в предложенном листе. Обнаружились также посмертные портреты, сделанные А. Д. Силиным (К. Н. Бугаева даже купила их у него) и двумя непрофессиональными художниками — поэтом С. М. Городецким и инженером по профессии А. И. Нагнибедой. Может быть, были и другие незарегистрированные.

То есть как минимум их было двадцать три[1650], а может быть и больше…

В этом плане показателен удивительный набросок Г. А. Ечеистова, на котором запечатлена характерная для похорон Белого картина: и писатель в гробу, и художник, его рисующий…[1651]

О порядке работы художников на похоронах и царящей вокруг атмосфере подробно рассказал Зайцев 11 января в письме Л. В. Каликиной:

К 10 ч. <9 января> доступ в зал для публики был закрыт. Но всю ночь около гроба находились художники, рисовавшие последний портрет нашего друга. Говорят, их было где-то 20 человек. Последние из них ушли в 6 ч. утра. Я пробыл до 1 ч. ночи около гроба. Было удивительно высоко и торжественно. Он стал величавей и строже. За сутки лицо изменило тональность. Сияющая светлость и мягкость уступили место величавой торжественности. <…>

Вчера рано утром я пришел к гробу. <…> Зал был пуст. Только около гроба стояло несколько художников, пришедших рано утром и делавших зарисовки. Среди них были: Фаворский, Павлинов, Лев Бруни, скульптор Златовратский, делавший барельеф, и другие. <…>

Художники еще продолжали свою работу, а зал стал наполняться народом. Публики было меньше, чем накануне, — это был рабочий будничный день. Но так же, как и накануне, всех собравшихся объединяло чувство глубокой взволнованности. Многие плакали. Эта скорбь выражала отношение к нашему другу как к писателю-художнику и как к человеку. Была взволнованность, потрясенность, любовь и признательность за то, что дал он своим творчеством[1652].

В письме к Е. Н. Кезельман от 12 января Зайцев добавляет важную деталь: «Художники еще продолжали работать. А зал стал наполняться народом. К 12 ч. большой зал был переполнен»[1653].

Здесь важно то, что 10 января публика, пришедшая проститься с Белым (в том числе Мандельштам), столкнулась с художниками (их в тот день было зарегистрировано шестеро, но, видимо, тогда же работали и незарегистрированные). Их обилие, а также торжественность обстановки, в которой происходило увековечение Белого в гробу, обращало на себя внимание многих.

Так, в мемуарах Н. И. Гаген-Торн отмечено:

Рано утром 10 января 1934 года прямо с вокзала я поехала в Союз писателей. Зал, обшитый темной дубовой панелью, был пуст. Посередине — открытый гроб. В черной одежде, как всегда стройный, лежал в нем Борис Николаевич. Тени черных ресниц на успокоенно-светлом лице. Ореол пепельных волос. Очень черные ресницы плотно прижаты. Какие-то белые цветы у плеч.

Припала к его изголовью, пристально всматриваясь… Через какое-то время:

— Отодвиньтесь, вы мешаете мне рисовать, — не здороваясь, отвлеченным голосом сказал Лев Бруни.

Он стоял, держа на весу папку, и всматривался в лицо Бориса Николаевича.

Я молча подвинулась ниже, прислонилась к гробу головой… Поднялась от шагов, голосов. Было уже много людей[1654].

О том, что желающих запечатлеть Белого в гробу было поначалу чуть ли не больше, чем пришедших проститься с ним друзей, пишет в дневнике и С. Д. Спасский:

Постепенно сходятся люди. Инбер рядом мелет какую-то самодовольную чушь. Пришел старик Пришвин. Художники (Бруни и др.) рисуют. Фотографы теснятся с аппаратами[1655].

Об атмосфере, в которой художники 10 января рисовали, рассказал один из непосредственных участников этих событий В. А. Милашевский:

Я жил под Москвой в фешенебельном, трудно доступном санатории. Лыжи, ванны, стол для «высших» едоков! Декабрь или начало января 1934 года.

К моему столику подошла О. Д. Каменева и сказала: «Вы знаете, Белый умер… Хотите, поедем вместе на гражданскую панихиду в Москву, в Дом писателей?»

Это было неожиданностью. Никто не знал, что Белый чем-то болен, и вдруг смерть!

Мы не едем в машине, а летим, мчимся… Боимся опоздать к гражданской панихиде. <…>

Вот он, Дом литераторов. <…> Да! Стоит гроб посредине купеческо-готической залы. Я стою в почетном карауле.

Меня обступили писатели! Необходимо зарисовать… Белый в гробу. Я не очень люблю… это неподвижное лицо, не оживленное взглядом.

— Нет, нет! Что вы, что вы, это обязательно нужно, необходимо… <…>

Я подчиняюсь. Нашлась бумага. Почетный караул сменяется. Я рисую! Все спокойны… так надо! <…>[1656]

В этом контексте становится вполне конкретен использованный Мандельштамом образ карандашей-стрекоз, налетевших на мертвого Белого:

Как стрекозы садятся, не чуя воды, в камыши,

Налетели на мертвого жирные карандаши.

На коленях держали для славных потомков листы,

Рисовали, просили прощенья у каждой черты.

А также образ «обуглившего бумагу рисовальщика»:

А посреди толпы стоял гравировальщик,

Готовый перенесть на истинную медь

То, что обугливший бумагу рисовальщик

Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.

* * *

На похоронах Белого внимание Мандельштама привлекли не только художники, но и музыканты:

И вдруг открылась музыка в засаде,

Уже не хищницей лиясь из-под смычков,

Не ради слуха или неги ради

Лиясь для мышц и бьющихся висков…

Впрочем — как и в предыдущем случае — на музыкальную аранжировку похорон обратил внимание не только Мандельштам. Любопытно, что написал об этом даже Борис Садовской, на похоронах не присутствовавший, но о музыке прослышавший:

На днях умер А. Белый. Так и косит наших… тело сожгли. «Пепел» и «Урна»… Ужасен конец всех символистов нашего поколения. <…>

Да, медитации до добра не доводят. Белый умер от склероза мозга. Хоронили его по-собачьи, с музыкой и геволтом <…>[1657].

Зайцев отмечал, что на похоронах играл оркестр консерватории[1658]. С. Д. Спасский уточнял в дневнике, что играл «струнный квартет», а не обычный для таких случаев духовой оркестр. Один из присутствовавших описывал:

Играют скрипки. Царствует молчание. Тихая, не грустная, а почти мажорная музыка. Кровь приятно разливается по телу. Вот тут передо мной лежит он, мой любимый, а я влюбленный в него смотрю на это лицо[1659].

Представляется важным указание Зайцева на то, что оркестр играл «в соседней комнате»[1660], а также отмеченный в дневнике Спасского нюанс: «гроб стоял в небольшом зале с хорами». Думается, что эти свидетельства Зайцева и Спасского объясняют весьма странный образ Мандельштама — образ «музыки в засаде». Если гроб стоял в зале с хорами, то музыкантов, очевидно, разместили не в самом зале, а где-то рядом, все же вероятнее, что не в соседней комнате, а на хорах. А значит, пока не начали играть, их никто не видел.

* * *

От музыки вслед за Мандельштамом перейдем к «ласковой, только что снятой маске»:

Лиясь для ласковой, только что снятой, маски,

Для пальцев гипсовых, не держащих пера,

Для укрупненных губ, для укрепленной ласки

Крупнозернистого покоя и добра.

О реальности, стоящей за этим образом, повествует Ю. К. Олеша:

Я присутствовал при том, как скульптор Меркуров снимал посмертную маску с Андрея Белого. В зале Дома литератора, который тогда назывался Клубом писателей, было еще несколько человек, и мы все столпились у гроба, в котором лежал поэт обезображенный и, казалось, униженный тем, что голова его была залита гипсом и представляла собой некий белый, довольно высокий холм. Меркуров, поскольку работал с гипсом, был в халате, и руки его были по-скульпторски испачканы в белом.

Он разговаривал с нами, и было видно, что он чего-то ждет. Поглядывал на часы, отодвигая стянутый тесемками рукав. Вдруг он подошел к белому холму и щелкнул по его вершине пальцем, постучал, отчего холм загудел.

— Готово, — сказал он и позвал: — Федор!

Подошел Федор, тоже в халате, — помощник — и снял холм, что не потребовало затраты усилий — он снялся с легкостью, как снимается крышка коробки. Я не помню, что мы увидели — если начну описывать, то это не будет воспоминание, а нечто сочиненное. Увидели просто лицо мертвого Андрея Белого[1661].

Сам Мандельштам описанного Олешей процесса не видел, но о том, что знаменитый скульптор С. Д. Меркуров снимал посмертную маску с Андрея Белого, было всем хорошо известно: об этом сообщала 11 января «Литературная газета», об этом мог рассказывать Мандельштаму Зайцев, забиравший маску из мастерской скульптора. Да и вообще, слепки лица и рук покойного входили в официальный ритуал увековечения (наряду с передачей мозга в Институт мозга).

С. Д. Меркуров. Посмертная маска Андрея Белого. Гипс. 1934. ГЛМ

Напрашивается вывод и о том, что «пальцы гипсовые, не держащие пера», того же происхождения, что и маска. Ведь обычно слепок с лица и слепок с руки делали одновременно. Только маска сохранилась[1662], а слепок с руки — нет. Но возникают сомнения — маска многократно «всплывает» и в записях Зайцева, и в переписке К. Н. Бугаевой с Д. Е. Максимовым (которому маска была подарена), и уже после смерти К. Н. Бугаевой в переписке Д. Е. Максимова с ее наследницей Е. В. Невейновой[1663]. А вот слепок с руки не только не обнаружен, но и вообще никем ни разу не упомянут… Возможно, Мандельштам написал про гипсовые пальцы по инерции — раз была маска, то должен быть и слепок с руки. Но не исключено, что в строках Мандельштама отражено непосредственно то, что он видел.

Прощание с Андреем Белым. 9 января. 6 час. вечера. 1934. Фотография Л. М. Алпатова. Рядом с гробом Г. И. Чулков. РО РНБ

Андрей Белый в гробу. 10 января 1934. РО РНБ

На многочисленных посмертных портретах Белого изображение максимум поплечное. Но на зарисовке Г. А. Ечеистова Белый дан «в рост», и видно, что его руки не покрыты простыней, а лежат на ней, лежат сверху. Отчетливо видны руки и на снимках, сделанных Л. М. Алпатовым и фотографом горкома писателей. Так что «гипсовые» может в данном случае означать не обязательно сделанные из гипса, но столь же вероятно — из‐за смертного окоченения — ставшими твердыми и белыми, как гипс[1664].

* * *

С впечатлением от церемонии прощания с Белым связаны и следующие строки:

Молчит, как устрица, на полтора аршина

К нему не подойти — почетный караул.

Тут что-то кроется, должно быть, есть причина.

< ……………………………….. > напутал и уснул.

Появление «устрицы» ранее комментировалось через «воспоминание о Чехове, которого привезли хоронить в вагоне для устриц»[1665]. С Чеховым действительно так и было, но при чем здесь Белый?

Устрицы — достаточно частое явление в русской (и не только русской) литературе[1666]. И достаточно часто, даже типично сравнение, «сополагающее облик, характер человека, его поведение со свойствами, внешним видом, характеристиками устрицы (по сходству или контрасту). Наиболее распространены значения, принадлежащие к сходным, в значительной степени пересекающимся семантическим полям: молчаливость, немота; замкнутость, изолированность от жизни; отсутствие эмоций, равнодушие; неподвижность, инертность»[1667]. Все эти смыслы — добавим еще холодность, ведь устрицы подаются на льду — несомненно, заложены в сравнении. Однако обычно с холодными (не эмоциональными), молчаливыми, замкнутыми в своей раковине (то есть отстраненными от жизни, равнодушными к ней) сравнивают живых людей, а не покойников, которые по определению и молчаливы, и холодны…

У Мандельштама Белый-устрица выглядит несколько шокирующе, вызывает и некоторую брезгливость (напрашивающиеся гастрономические ассоциации), и некоторое отторжение, граничащее со страхом[1668] (ср. в стихотворении 1931 года: «С миром державным я был лишь ребячески связан, / Устриц боялся…»). Почему? Может быть потому, что молчаливая, неподвижная и холодная устрица, как все знают, на самом-то деле — живая?[1669] А если так, то неясно, жив или мертв молчащий, как устрица, Андрей Белый… О том, что ситуация подозрительная, говорился в третьей строке: «Тут что-то кроется, должно быть, есть причина», а в последней вообще, насколько можно судить (часть слов в строке отсутствует), высказывается предположение, что лежащий в гробу человек не умер, а что-то «напутал и уснул».

И еще одна деталь. Визуально устрица неотделима от створок раковины, которые или сомкнуты (кстати, именно с сомкнутыми створками связан образ человека молчаливого, отрешенного от жизни), или раскрыты (тогда — сервировка, гастрономический вариант). Сравнение наглухо закрытых створок устрицы с саркофагом, в котором в Доме инвалидов покоится Наполеон, появится у Мандельштама позже, в «Стихах о неизвестном солдате»:

Глубоко в черномраморной устрице

Аустерлица забыт огонек,

Смертоносная ласточка шустрится,

Вязнет чумный Египта песок[1670].

В стихах о Белом похожими на створки устричной раковины мог показаться и сам гроб, в котором лежало молчащее, как устрица, тело, и крышка гроба, которая, видимо, стояла совсем рядом, если, напомним, «в суматохе М<андельштаму> на спину упала крышка гроба Белого», когда тот был в почетном карауле[1671]. Возможно, это сходство усиливала обивка гроба белой блестящей тканью, разновидностью парчи: «<…> положили его в простой обитый глазетом дубовый гроб»[1672].

* * *

Возникающий во второй строке анализируемого четверостишия почетный караул, мешавший Мандельштаму приблизиться к гробу, также отражает процедуру похорон:

Молчит, как устрица, на полтора аршина

К нему не подойти — почетный караул.

Только по отчетам в советской периодике и по мемуарам оказалось возможным вычислить более полутора десятка человек, стоявших в почетном карауле: В. В. Вересаев, Ф. В. Гладков, Л. М. Леонов, Б. А. Пильняк, В. Г. Лидин, Б. Л. Пастернак, В. В. Каменский, М. М. Пришвин, И. В. Евдокимов, В. М. Инбер, Г. А. Санников, В. А. Милашевский, С. Д. Спасский, Г. И. Чулков, П. Н. Зайцев и мн. др. И еще, конечно, сам Мандельштам. Однако, по-видимому, мешала Мандельштаму подойти к гробу и вызывала его негодование не многочисленность почетного караула, а то, что стоявшие в нем люди все время друг друга сменяли. По свидетельству Зайцева, «возле гроба стоял почетный караул, сменявшийся каждые 5 минут»[1673]. Это означало, что у гроба происходило постоянное движение, почти толкотня…

* * *

Впрочем, как следует опять-таки из газетных отчетов, «в 1 ч. 30 м. дня под звуки траурного марша» гроб был вынесен из зала, и «траурная процессия направилась в крематорий»[1674]. С. Д. Спасский в дневнике описывал: «Гроб накрыли крышкой. Появились Пастернак, Пильняк, Санников, выносим гроб на катафалк. Иду за гробом в первой шеренге. Долгое путешествие. Тихий день, чуть подмороженный, процессия не очень велика. Подбегают много раз школьники. — Кого хоронят? — Писателя»[1675].

Почти дословно тот же разговор передан в дневниковой записи романтически настроенного незнакомца, поклонника Белого (его имя неизвестно):

Идем по улицам. Музыки нет. Катафалк и 6 белых лошадей. Слышу голоса прохожих: «Хоронят писателя Андрея Белого. — Кого? — Андрея Белого — писателя» — передают друг другу мальчишки[1676].

Не исключено, что эта ситуация отразилась и у Мандельштама:

Откуда привезли? Кого? Который умер?

Где <будут хоронить>?[1677] Мне что-то невдомек.

Скажите, говорят, какой-то Гоголь умер?

Не Гоголь, так себе, писатель-гоголек.

Как кажется, Мандельштам почти дословно и синтаксически точно воспроизвел обращенные к участникам похоронной процессии вопросы школьников, зафиксированные в процитированных ранее дневниках.

* * *

Соединение Белого с Гоголем и именование его «гогольком» как в этом фрагменте, так и в других («Как снежок на Москве заводил кавардак гоголек», «Гоголек или Гоголь иль Котенька или глагол») неизменно привлекало внимание комментаторов. Опять-таки со времен Харджиева с ссылкой на мемуары «Начало века» указывалось, что «Гогольком» называл гостившего на «Башне» Белого Вяч. Иванов[1678]:

К двум исчезают «чужие»; Иванов, сутулясь в накидке, став очень уютным, лукавым, с потиром своих зябких рук, перетрясывает золотою копною, упавшей на плечи; он в нос поет:

— «Ну, Гоголек, — начинай-ка московскую хронику!». Звал он меня «Гогольком»; а «московская хроника» — воспоминания старого времени: о Стороженке, Ключевском, Буслаеве, Юрьеве; я, сев на ковер, на подушку, калачиком ноги, бывало, зажариваю — за гротеском гротеск; он с певучим, как скрипка, заливистым плачем катается передо мной на диване; «московскою хроникою» моею питался он ежевечерне, пригубливая из стакана винцо; и покрикивал мне: «Да ты — Гоголь!» (НВ. С. 355)

Несомненна и отсылка к книге «Мастерство Гоголя», которую Белый и Мандельштам обсуждали летом 1933‐го в Коктебеле (книга выйдет только в апреле 1934-го). Причем, думается, Мандельштаму здесь важен Белый не столько как исследователь Гоголя, сколько как его ученик. Этому вопросу посвящен специальный раздел пятой главы «Гоголь и Белый». Он завершается тезисом: «<…> проза Белого в звуке, образе, цветописи и сюжетных моментах — итог работы над гоголевскою языковою образностью; проза эта возобновляет в XX столетии „школу“ Гоголя»[1679].

Казалось бы, на этом и точку можно поставить. Но кое-что все-таки смущает.

В строках «Скажите, говорят, какой-то Гоголь умер? / Не Гоголь, так себе, писатель-гоголек» (Или: «Здесь, говорят, какой-то Гоголь умер? / Не Гоголь. Так себе. Писатель. Гоголек») выражено отнюдь не любование Белым-рассказчиком (как в прозвище Вяч. Иванова) и не признание его заслуг как писателя и литературоведа (с опорой на «Мастерство Гоголя»). Наоборот, здесь и умаление значения Белого в литературе, демонстративно-презрительное отношение к нему. Это не мнение Мандельштама. В этих строках звучит чужая речь, причем речь весьма недоброжелательная по отношению к Белому.

Возможно, на появление этих образов у Мандельштама повлиял еще один сюжет, разыгравшийся после смерти Белого и наглядно показавший истинное отношение к нему властных структур. «Конечно, не Достоевский, не Толстой, а именно Гоголь близок Борису Николаевичу, — говорила Клавдия Николаевна. — Гоголь с его магией слова, с расплывом его, с музыкой»[1680]. Это было общим мнением и узкого, и широкого окружения писателя. Именно поэтому вдова и друзья Белого думали похоронить его не просто на Новодевичьем кладбище, что предполагалось официальным ритуалом, но рядом с могилой Гоголя (напомним, что в 1852 году Гоголь был похоронен на кладбище Данилова монастыря, но в 1931‐м в связи с его уничтожением перезахоронен на Новодевичьем, на участке, закрепленном за МХАТом). «Хотелось бы похоронить его около Гоголя», — делился общими планами Зайцев с Л. В. Каликиной 11 января[1681]. О последовавших хлопотах, завершившихся полной неудачей, рассказано в его дневнике:

14 января 1934 г. — переговоры с дирекцией МХАТа — I о месте для могилы писателя Андрея Белого на кладбище Новодевичьего монастыря среди мхатовцев, там, где вновь захоронены А. П. Чехов и Н. В. Гоголь[1682].

Переговоры вел Борис Андреевич Пильняк при моем молчаливом присутствии, сначала с О. Л. Книппер-Чеховой. Та направила Пильняка к Вл. Ив. Немировичу-Данченко.

Беседа с Михальским — днем, а потом — вечером. Немирович-Данченко отказал.

Администрация кладбища отвела для могилы Бориса Ник<олаевича> местечко около могилы какого-то скромного комсомольца-летчика в той аллее нового кладбища, которая идет вдоль стены старого кладбища и самого монастыря, направо в этой аллее, почти у самой стены — могила В. Я. Брюсова, а направо — могила Андрея Белого[1683].

В итоге новое место понравилось. К. Н. Бугаева даже некоторое время спустя — в письме Е. В. Невейновой от 2 февраля 1934 года — описала его преимущества перед тем, которое хотели получить прежде, перед «гоголевским»:

Лелюшка, могилка его на таком хорошем солнечном месте. Много света и воздуха. Хотели же его похоронить около Гоголя. Но там все занято. Да там и сыро. И темно. Под самой стеной. А здесь он весь на солнышке, которое так любил[1684].

Однако, несомненно, официальный отказ в просьбе о предоставлении символически значимого места на кладбище (Белый — не столь значительная фигура, чтобы лежать рядом с Гоголем), конечно же, обидел, травмировал и вдову, и друзей писателя. Мандельштам мог быть в курсе и прошения К. Н. Бугаевой, и полученного отказа (это не было секретом, да к тому же он тогда общался с Зайцевым, эти события описавшим). А потому переданные Мандельштамом «чужие» слова о том, что Белый «не Гоголь», а «так себе, писатель-гоголек», могут, на наш взгляд, рассматриваться как недобрая пародия на тех, кто Белого недооценивает, не знает и не понимает.

К гоголевским аллюзиям можно, думается, подойти и еще с одной стороны — через соотнесение анализируемого стихотворного наброска с фрагментом из воспоминаний Э. Г. Герштейн, в котором мемуаристка — с ссылкой на Н. Я. Мандельштам — рассказывает о причинах смерти Белого:

Умер Андрей Белый. Взволнованная Надя взволнованно рассказывала, что именно довело его до удара и кончины. Только что вышла из печати его мемуарная книга «Между двух революций» с предисловием Л. Б. Каменева: он назвал всю литературную деятельность Андрея Белого «трагифарсом», разыгравшимся «на задворках истории». Андрей Белый скупал свою книгу и вырывал из нее предисловие. Он ходил по книжным магазинам до тех пор, пока его не настиг инсульт, отчего он и умер[1685].

Реальность, весьма искаженно отразившаяся в мемуарах Герштейн, такова: последней прижизненной книгой писателя были воспоминания «Начало века» (а не «Между двух революций» — эта книга вышла только в 1935‐м), но предисловие к «Началу века» действительно написал Л. Б. Каменев, жестоко раскритиковавший и это произведение, и все творчество Белого. Каменевское предисловие стало известно московским друзьям писателя еще летом 1933‐го в гранках. В то время сам Белый отдыхал в Коктебеле вместе с четой Мандельштамов. Сначала друзья писателя не хотели портить ему отдых этим предисловием, а потом, уже после случившегося в Коктебеле теплового удара, боялись усугубить негативными переживаниями недуг. В результате Белый ознакомился с текстом каменевского предисловия только в ноябре, получив сигнальный экземпляр книги. Реакция Белого на каменевскую критику была действительно очень болезненной. И окружение писателя небезосновательно винило Каменева и его предисловие в ухудшении здоровья Белого и, в конечном счете, в его смерти[1686].

Однако ничего похожего на то, что описала Герштейн со слов Н. Я. Мандельштам, не было. К моменту выхода «Начала века» с каменевским предисловием Белый был уже неизлечимо болен и бегать по книжным магазинам не мог. В пересказе Герштейн — Мандельштам предсмертное поведение Белого подчиняется не логике реальности, а логике мифа: если Белого убила советская власть в лице Каменева, написавшего разгромное предисловие, то и убийство это должно было произойти непосредственно в книжном магазине, а смерть должна была наступить прямо со злополучной книгой в руках. Вольно или невольно, но на «каменевскую» версию смерти Белого наложилась давняя литературная традиция: история с Гоголем, скупающим и уничтожающим тираж своей идиллической поэмы «Ганс Кюхельгартен». Только у Гоголя это было началом писательской карьеры, а у Белого — трагическим финалом. Не исключено, что и этот сюжет «отбросил тень» на стихи Мандельштама, написанные на смерть Белого.

1.2. «Часто пишется казнь, а читается правильно: песнь»: ответ Л. Б. Каменеву

Подчеркнем: именно в окружении Мандельштама ясно ощущали общую враждебность советской власти по отношению к Белому и прямо связывали его смерть со злополучным предисловием Каменева к мемуарам «Начало века».

<…> он в те годы уже остро ощущал безлюдие и одиночество, чувствовал себя отвергнутым и непрочтенным. Ведь судьба его читателей и друзей была очень горькой: он только и делал, что провожал в ссылки и встречал тех, кто возвращался, отбыв срок. Его самого не трогали, но вокруг вычищали всех. Когда уводили его жену, <…> он бился и кричал от бешенства. Почему берут ее, а не меня, — жаловался он нам в то лето: незадолго до нашей встречи ее продержали несколько недель на Лубянке. Эта мысль приводила его в неистовство и сильно укоротила ему жизнь, —

писала Н. Я. Мандельштам, размышляя о встрече с Белым в 1933 году в Коктебеле[1687]. И далее:

Последней каплей, отравившей его сознание, было предисловие Каменева к его книге о Гоголе. Это предисловие показывает, что как бы ни обернулись внутрипартийные отношения, нормального развития мысли все равно бы не допустили. При любом обороте событий идея о воспитании и опеке над мыслью все равно осталась бы основой основ. Вот столбовая дорога, сказали нам, а если мы ее для вас проложили, зачем вам ездить по проселочным?.. К чему чудачества, когда перед вами поставлены самые правильные задачи и заранее дано их решение!..

Наши опекуны во всех своих формациях никогда не ошибались и не знали сомнений. По зародышу они смело определяли, каков будет плод, а отсюда один шаг до декрета об уничтожении бесполезных зародышей, мыслей и ростков… И они это делали, и притом весьма успешно…[1688]

Э. Г. Герштейн (один из ее мемуарных пассажей был приведен в конце предыдущего раздела) в другом фрагменте воспоминаний сходным образом передала взгляд Н. Я. Мандельштам на кончину Белого и позицию Пастернака, сформулированную им в «привокзальной» беседе с Ахматовой:

До отхода поезда оставалось еще время, они разговорились об Андрее Белом, отзывались критически о его последней прозе и принадлежности к обществу антропософов. Но когда речь зашла о статье Л. Б. Каменева, как утверждала Надя, убившей писателя, Борис Леонидович сразу: «Он мне чужой, но им я его не уступлю»[1689].

Поясняя слова Пастернака, Герштейн еще раз повторила основную мысль Каменева: «Дело в том, что в предисловии к последней книге Белого „Между двумя революциями“ Каменев охарактеризовал всю его деятельность как „трагифарс“, разыгранный „на задворках истории“»[1690].

Любопытно, что и Н. Я. Мандельштам, и Э. Г. Герштейн перепутали название книги, выход которой так травмировал Белого: и «Мастерство Гоголя» (1934), и «Между двух революций» (1935) были изданы уже посмертно; к тому же к воспоминаниям «Между двух революций» (1935) Каменев вообще предисловия не писал, а предисловие Каменева к «Мастерству Гоголя» (1934) не только не оскорбило, но даже обрадовало Белого[1691]. Однако обе мемуаристки были едины в оценке каменевской статьи как статьи убийственной. Думается, что Мандельштам если не сам породил эту точку зрения, то как минимум ее разделял.

Актуализации темы каменевского предисловия в дни похорон Белого способствовало еще и то, что 9 января в газете «Известия» появился некролог, подписанный Пастернаком, Пильняком и Санниковым, вызвавший скандал в оргкомитете Союза писателей. Авторы некролога пытались не только оценить заслуги Белого перед русской и мировой литературой, но и опровергнуть упреки Каменева в его адрес[1692], что Мандельштамом вполне могло считываться. Более того, на следующий день, 10 января, чтобы нейтрализовать переоценку творчества Белого, допущенную в некрологе Пастернака, Пильняка и Санникова, в той же газете «Известия» был напечатан некролог Каменева, повторяющий в основных чертах, хоть и в чуть смягченном виде, основные положения его статьи к «Началу века».

Как представляется, Мандельштам в стихах памяти Белого не ограничился отражением реалий похорон, но и выступил полемически по отношению к ряду тезисов «убийственного» каменевского предисловия.

Так, например, не исключено, что каменевским предисловием, рисующим Белого фигурой трагикомической, а его творчество трагифарсом, навеяны слова Мандельштама: «На тебя надевали тиару — юрода колпак». Просвечивающая здесь отсылка к словам Белого из статьи «Театр и современная драма», на которую указывалось ранее («Жреческая тиара раздавила бы актера, если б не сумел он ее превратить в дурацкий колпак»), и менее явная — к стихотворению «Вечный зов» — объясняют лишь источник цитаты, но не заложенный в стихотворении обвинительный выпад в адрес всех тех, кто надевал на писателя «юрода колпак», то есть превращал его в шута[1693]. Здесь, как кажется, считывается выпад в адрес Каменева, который как раз, по мнению и Мандельштама, и его жены, и вообще людей из окружения писателя, Белого в шута и превращал.

Свое предисловие Каменев начал следующим заявлением:

С писателем Андреем Белым в 1900–1905 гг. произошло трагикомическое происшествие: комическое, если взглянуть на него со стороны, трагическое — с точки зрения переживаний самого писателя. Трагикомедия эта заключалась в том, что, искренне почитая себя в эти годы участником и одним из руководителей крупного культурно-исторического движения, писатель на самом деле проблуждал весь этот период на самых затхлых задворках истории, культуры и литературы. Эту трагикомедию Белый и описал ныне в своей книге «Начало века». Книга получилась интересная, жестокая для автора и трудная для читателя[1694].

В этой связи уместно вспомнить и записанную С. Д. Спасским со слов Клавдии Николаевны реакцию Белого на появление в печати книги «Начало века»:

Предисловие к «Н<ачалу> века» поразило. — Я никогда не был шутом. А он меня сделал шутом. — Как теперь я могу появляться в ГИХЛе!

Не любил вспоминать о предисловии. Но однажды, вернувшись домой, обессиленный, прилег на кровать, свернувшись:

— А все-таки ушиб меня К<аменев>[1695].

Видимо, о чем-то подобном писал и Г. А. Санников: «Выход „Начала века“. Предисловие. Слезы К<лавдии> Н<иколаевны>. Встреча и разговор. „Какой-то шут гороховый“»[1696].

К теме шутовства применительно к единомышленникам раскритикованного писателя и к нему самому Каменев обращался в предисловии неоднократно. Так, по его мнению, из той «группы», к которой принадлежал Белый, «наиболее „деловые“ и „сериозные“ <…>, вроде Мережковских или Булгаковых», не останови их Октябрьская революция, «стали бы архиереями светской церкви штампованной буржуазной идеологии, а другие, менее устойчивые и менее „солидные“ — шутами при ней». Каменев подчеркивает: «К этому выводу неизбежно подводит книга воспоминаний Белого. <…> Но автор не делает этого вывода. Мы обязаны сделать это за него»[1697].

В другом месте предисловия Каменев иронически воспроизводит цитату из мемуаров Белого, содержащую описание Вяч. Иванова, одного из «крупнейших, рядом с Мережковским, „властителей дум“ кружка Белого»:

Недоставало, чтобы он (Вячеслав Иванов), возложивши терновый венец на себя, запахнувшись во взятую у маскарадного мастера им багряницу: извлек восклицания:

— «Се человек!»

Прошу не смешивать с евангельским текстом; в контексте с показом Иванова «Се человек» означает:

— «Се шут!»

Таким мне казался <…>[1698].

А далее определение «Се шут!» Каменев прилагает ко всему окружению Белого и распространяет на него самого:

Таковы в характеристиках самого автора люди его идейного окружения. А сам автор? Он, конечно, в своей книге всех искренней, всех честней со своею мыслию, всех выше горячностью своего искания истины. Но что же из всего этого выходит на деле?[1699]

Не исключено, что Каменева (или — в том числе и Каменева) винил Мандельштам, говоря о том, что Белый — писатель, «веком гонимый взашей». Ведь в предисловии путь Белого и других писателей в революцию описывался сходными словами — их взяли «за шиворот» и потащили для их же спасения в нужном направлении:

Октябрьская революция спасла кое-кого из этого поколения буржуазной интеллигенции, — напр., автора «Начала века» — быть может, еще спасет кое-кого. Но чтобы спасти их, она должна была взять их за шиворот — и сорвать с того пути, по которому они двигались, ибо по самому своему характеру это была обреченная на гибель группа. Без Октябрьской революции путь ее был предопределен[1700].

Пронзительное мандельштамовское «часто пишется казнь» также могло быть порождено и утверждениями Каменева о том, что Белый принадлежал к группе, обреченной «на гибель», и другими угрозами, щедро рассыпанными по предисловию:

От этого приговора истории не спасает среду Белого тот факт, что — по собственному их мнению — они стояли на вершинах человеческой культуры, что они посвящали свое время и размышления «вечным проблемам»…[1701]

В предисловии к «Мастерству Гоголя» (с которым и широкий круг друзей Белого, и сам он ознакомились гораздо раньше, чем с предисловием к «Началу века») эта же мысль выражена еще более зловеще. Сначала констатируется непростительная ошибка Белого, идеологическая, мировоззренческая, отразившаяся на методе исследования:

В этом провал всей методологии Белого: <…> Гоголь-сознаватель (словечко Белого!) погубил Гоголя-художника.

Вывод ясен. Вредно, когда художник пытается осознать тенденцию своих произведений, когда он перестает гоняться за образами, «как пастух за разбежавшимся стадом», а пытается их привести в какую-то целеустремленную систему. Художнику, вступившему на этот путь, грозит гоголевский провал[1702].

А затем указывается, что казнь — заслуженное наказание за допущенную ошибку:

Это — вывод, за который самый мягкий литературный трибунал должен был бы приговорить автора к самой суровой литературной казни. Белый уготовил себе эту неприятность исключительно тем, что в эпоху разложения атома и синтетического каучука продолжает пользоваться методами алхимии, тем, что пренебрег драгоценным орудием исследования — материалистической диалектикой[1703].

В стихах Мандельштама останавливает внимание и цепочка странных, весьма нелестных характеристик, даваемых Белому-человеку и Белому-писателю:

Как снежок на Москве, заводил кавардак гоголек,

Непонятен-понятен, невнятен, запутан, легок…

Или:

Тот самый, что тогда невнятицу устроил,

Который шустрился, довольно уж легок,

О чем-то позабыл, чего-то не усвоил,

Затеял кавардак, перекрутил снежок.

Исследователями тщательно выявлены и суммированы многочисленные «невнятицы» и «сумятицы» в словоупотреблении Белого, в том числе и прежде всего относящиеся к автохарактеристикам и авторефлексии. Мандельштам — да, их, скорее всего, отлично помнил. Но все же вывод, будто «интеллектуальная особость» Белого как человека и поэта находит у Мандельштама выражение в том, что Белый «заводит» или «затевает кавардак», устраивает «невнятицу», является носителем этой «невнятицы», и что Мандельштам просто характеризует Белого «в тех же самых выражениях», в которых «определяет свою особость и сам Белый»[1704], кажется несколько поспешной.

Приводимые в качестве доказательства примеры из Белого носят или характер эпатажно-самоуничижительный, или (чаще) явно иронический, отстраненный (так говорили или сказали бы другие), но никак не признательно-покаянный[1705]. Но даже если принять оговорку, что «слова невнятица и невнятность» — это «слова, на которых лежит особое беловское тавро» и которые используются Мандельштамом «в значении „сложность духовного мира“»[1706], то как быть с тем, что Белый «непонятен» и «запутан», с тем, что он «о чем-то позабыл» и опять «чего-то не усвоил»? Трудно представить, что Мандельштам, сочиняя «реквием» по Белому (да и — как считала Н. Я. Мандельштам — по себе самому)[1707], просто солидаризовался с теми упреками, которые постоянно выдвигались Белому и обывателями, и советскими критиками. Кстати, Мандельштам, отлично помнивший и юношеские тексты Белого, не мог не знать и его эссе 1930 года в сборнике «Как мы пишем», направленное как раз против тех, для кого он «непонятен», «невнятен» и «запутан»:

Читатель зол, критик зол: «Непонятно пишет писатель Белый».

Не понимают, что навык к художественному чтению необходим, как необходима перекоординация слуховых центров от трепака к Девятой симфонии. Непонятно не то, что трудно (трудно сегодня, завтра — легко); непонятно то, что в итоге усилий научиться художественно читать остается непонятным.

А кто будет различать понятие о необходимой затрудненности ради будущей легкости от понятия неудобоваримости по существу?[1708]

Нам представляется, что Мандельштам, отличающийся сугубой сложностью своего письма, адресовать Белому (к тому же умершему Белому, которого он в стихах оплакивал) упреки в невнятности, непонятности и запутанности просто не мог. Разве самому Мандельштаму Белый мог казаться непонятным и запутанным? о чем-то позабывшим и чего-то не усвоившим? Маловероятно…

Думается, что эти определения Мандельштам вводил в стихи о Белом опять-таки не как свое, а как «чужое», причем недоброжелательное, враждебное слово (пусть и опирающееся на лексику самого Белого)[1709]. Можно было бы, наверное, и не искать этих «недоброжелателей», а отослать к критическим статьям о Белом, появлявшимся в советской печати[1710]. Но один из источников совсем рядом — то же предисловие к «Началу века», в котором Каменев, виртуозно вытаскивая из мемуаров «Начало века» слова про невнятицу и путаницу, а также мастерски стилизуясь под перечислительную манеру Белого, формирует в адрес Белого своеобразное обвинительное заключение:

Для определения своего собственного идейного багажа того времени он правильно не находит другого слова, как «муть». «Я нарочно создавал себе максимум путаницы…». «В 1904 году я окончательно запутался в своей философской тактике…», «а с 1905 года, попав в Петербург, я на несколько лет окончательно запутался в кружке Мережковского, идейное общение с которым коренилось в превратном понимании терминологии друг друга». И так проходит по всей книге: «запутался», «перепутался», «путаница», «путаники», «моя идейная невменяемость», «идеологические увечья, себе самому нанесенные. <…> Вот итог идейного хаоса и умственных метаний по задворкам культуры <…>»[1711].

Или:

Картина, отразившаяся на страницах книги Белого, больше всего напоминает дом, жители которого глубокой ночью получили сообщение о том, что на них катится лавина. Белый своей книгой заставляет нас совершить обход различных закоулков этого обширного помещения, и в каждом из них мы констатируем сумятицу, нелепицу, невнятицу, идейную кашу, моральное бессилие[1712].

Оба эти пассажа перешли из предисловия в напечатанный в газете «Известия» 10 января некролог, где о непонятности Белого для советского читателя говорится «простыми и ясными словами»:

Не будем перед открытой могилой подчеркивать то, что часто в книгах ушедшего поэта эти его стремления выражены косноязычно, что, не отдавая сам себе отчета в реальном содержании своей трагедии, трагедии индивидуализма, он не мог и рассказать о ней людям простыми и ясными словами, четкими и реальными образами. Подчеркнем, что сколько бы ни была косноязычно или, если угодно, «символично» выражена эта трагедия, она налицо в книгах Андрея Белого[1713].

Еще в большей степени сказанное относится к словам Мандельштама о том, что Белый «о чем-то позабыл, чего-то не усвоил». Сам поэт вряд ли мог даже думать в этом направлении, но вот Каменев… Собственно, оба его предисловия и посвящены тому, что писатель-символист ничего из уроков истории не усвоил и не понял, а вместо этого проблуждал «по задворкам русской истории в ее самую напряженную, самую осмысленную эпоху, в ту эпоху, когда, наконец, история народов России приобрела подлинный всемирно-исторический смысл»[1714]:

Перелистывая книгу воспоминаний поэта, философа, публициста Б. Н. Бугаева, чей литературный псевдоним неустанно мелькает в журналах и газетах той эпохи, иногда прямо диву даешься: где жили эти люди? что они видели? что они слышали? или, верней, как умудрились они жить в великую эпоху, ничего не видя, ничего не слыша?[1715]

Или:

Ежели человеку, жившему сознательной жизнью в 1900–1905 гг., удалось не заметить ни рабочего движения, ни крестьянских восстаний, ни «Искры», ни ленинского «Что делать?», то о нем мало сказать, что он был политически малограмотен, — он был просто культурно безграмотен, хотя бы на столе у него и лежали книги Канта, стихи Бодлера и рисунки Бердслея[1716].

Той же идеей пронизан и «известинский» некролог Каменева: «Поиски его оказались бесплодны. Индивидуалист от природы, глухорожденный к истине социализма, он то и дело попадал на ложные пути»[1717].

Думается, что с каменевским предисловием тесно связана и первая строка заключительной строфы стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…»: «Меж тобой и страной ледяная рождается связь».

Здесь, на наш взгляд, мы имеем дело с прямым опровержением следующего тезиса Каменева:

<…> книга Белого свидетельствует непреложно, что при всех этих фокусах исторический кругозор господ фокусников был — в вершок, связь с жизнью равнялась — нулю[1718].

Определение связи, рождающейся между Белым и страной, как связи «ледяной», неоднократно комментировалось. В литературе о Мандельштаме указывалось, что в эпитете «ледяной» содержится намек на главного персонажа «Записок чудака» — Леонида Ледяного[1719]. Нам же представляется, что «тайна» гораздо проще, прозаичнее и «метеорологичнее». Напомним, что на улице стоял январь, гроб с телом писателя поставили на катафалк, запряженный чахлой, усталой, еле шагавшей лошадью[1720]. Этот катафалк медленно, через весь зимний, замерзший город двинулся к крематорию, а вслед за ним, преодолевая ледяной январский ветер, двинулась и немногочисленная похоронная процессия… Думается, что прежде всего именно погодные условия навеяли Мандельштаму образ «ледяной связи», от которой совсем немного до связи космической, мистической, астральной[1721].

А вот разгадка следующей, второй, строки четверостишия — «Так лежи, молодей…» — не связана ни с реалиями похорон, ни с политическим контекстом описываемых событий. Прежде чем к ней перейти, нам придется коснуться истории создания и текстологии ряда стихотворений мандельштамовского цикла.

2. К ВОПРОСУ ОБ ИСТОРИИ, ТЕКСТОЛОГИИ И ПРОЧТЕНИИ СТИХОТВОРНОГО ЦИКЛА О. Э. МАНДЕЛЬШТАМА «ПАМЯТИ АНДРЕЯ БЕЛОГО»

Обратиться к запутанной и в конечном счете неразрешимой проблеме текстологии мандельштамовского цикла «Памяти Андрея Белого»[1722], а также к истории его создания и — как к следствию этого — к его интерпретации нас побудило знакомство с материалами архива Петра Никаноровича Зайцева (1889–1970), поэта, издательского работника и ближайшего друга и помощника Андрея Белого. В большей своей части этот уникальный архив уже опубликован, и ранее мы неоднократно ссылались на содержащиеся в нем документы и сведения. Информация про контакты Зайцева с Мандельштамом в начальный период работы над циклом «Памяти Андрея Белого» может обогатить имеющиеся знания, поставить новые вопросы и дать возможные варианты их разрешения.

2.1. «Запомните, я, еврей…»: О. Э. Мандельштам и П. Н. Зайцев

Про общение Мандельштама с Зайцевым в январе 1934‐го стало известно из мемуаров последнего, опубликованных в 1988 году в сокращенной редакции под заглавием «Московские встречи»:

Через несколько дней после похорон я был в Доме писателей в Нащекинском[1723] переулке у О. Э. Мандельштама. Он сказал, что никогда не писал стихов по поводу чьей-либо смерти, а на смерть Андрея Белого написал. Осип Эмильевич передал мне свои стихи. Их не удалось опубликовать в то время. Воспроизвожу их по сохранившемуся у меня автографу О. Мандельштама[1724].

Далее цитировалось стихотворение «Утро 10 янв<аря> 34 года» («Меня преследуют две-три случайных фразы…»)[1725]. Тогда упомянутый автограф (текст рукой Н. Я. Мандельштам; заглавие, подпись, дата рукой О. Э. Мандельштама) находился в семейном архиве, у внука П. Н. Зайцева В. П. Абрамова; сейчас — в экспозиции Мемориальной квартиры Андрея Белого (поэтому будем называть его «зайцевским» музейным списком)[1726].

В полной редакции зайцевских мемуаров, озаглавленных «Последние десять лет жизни Андрея Белого», о контактах с Мандельштамом говорится тоже немного, но чуть иначе:

Через некоторое время после смерти Бориса Николаевича я был в том же Нащекинском доме у поэта О. Мандельштама и Осип Эмильевич сказал мне, что никогда не писал стихов по поводу чьей-либо смерти, а на смерть Белого написал. Тут же он прочитал мне эти стихи[1727].

О. Мандельштам. Утро 10 янв<аря> 34 года («зайцевский» музейный список). Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

Далее тоже следовало стихотворение, но другое — «Голубые глаза и горячая лобная кость…»

Воспоминания «Московские встречи» были проанализированы Ю. Л. Фрейдиным. Его подробный «мандельштамоведческий комментарий» выявил ряд нестыковок и нелогичностей в рассказе мемуариста. Так, в частности, он обратил внимание на то, что «зафиксированная П. Н. Зайцевым фраза Мандельштама <…> „он никогда не писал стихов по поводу чьей-либо смерти“, имеет смысл не совсем буквальный»: «Семнадцатью годами раньше Мандельштамом уже были написаны траурные стихи — на смерть матери: „Эта ночь непоправима…“ и „Еще далёко асфоделей…“ („Меганом“). <…>. В те же примерно годы было создано стихотворение по поводу самоубийства человека, имя которого так до сих пор и не удается установить („Телефон“)»[1728].

Материалы зайцевского архива позволяют найти неожиданный ответ на те вопросы, которые были поставлены работой Ю. Л. Фрейдина. Знакомство с записями Зайцева показало, что слова Мандельштама запомнились Зайцеву не совсем так, как они были приведены им в обеих редакциях мемуаров. В набросках начала 1960‐х к незаконченному очерку о Мандельштаме говорится:

В январе 1934 года судьба близко на миг столкнула меня с О. Э.

Умер Андрей Белый. О. Э. написал о Белом стихи и передал мне рукописный список, автограф своих стихов. — П. Н., запомните, я, еврей, первый написал стихи об Андрее Белом, — с какой-то милой, наивной гордостью подчеркнул О. Э. свой «приоритет» написания стихов, посвященных смерти А. Белого, связанных с его кончиной[1729].

Эта запись отличается от предыдущих лишь одним добавленным словом. Но оно существенно меняет смысл высказывания и устраняет обнаруженную Ю. Л. Фрейдиным неточность: Мандельштам просил обратить внимание не на то, что он впервые написал стихотворную эпитафию, а на то, что память Андрея Белого первым почтил еврей.

Не исключено, что цикл «Памяти Андрея Белого» Мандельштам рассматривал как благородно-почтительную реплику в диалоге, начатом поэтами летом 1933-го, когда они с женами отдыхали в писательском Доме творчества в Коктебеле. Как уже отмечалось ранее, тесноте их общения способствовало то, что чету Бугаевых «прикрепили» в столовой к тому же столу, за которым сидела чета Мандельштамов. «Все бы хорошо, если б не… Мандельштаммы <так!> (муж и жена), — жаловался Белый Зайцеву в письме от 7 июня 1933 года, — и дернуло же так, что они оказались с нами за общим столиком (здесь столики на 4 персоны); приходится с ними завтракать, обедать, пить чай, ужинать. Между тем: они, единственно, из 20 с лишним отдыхающих нам неприятны и чужды»[1730].

Десятью днями позже этой же «неприятностью» Белый поделился с Ф. В. Гладковым:

<…> с Мандельштамами — трудно; нам почему-то отвели отдельный столик; и 4 раза в день (за чаем, обедом, 5-часовым чаем и ужином) они пускаются в очень «умные», нудные, витиеватые разговоры с подмигами, с «что», «вы понимаете», «а», «не правда ли»; а я — «ничего», «не понимаю»; словом: М<андельштам> мне почему-то исключительно неприятен; и мы стоим на противоположных полюсах (есть в нем, извините, что-то «жуликоватое», отчего его ум, начитанность, «культурность» выглядят особенно неприятно); приходится порою бороться за право молчать во время наших тягостных тэт-а-тэт’ов <…>[1731].

А еще через неделю — с Г. А. Санниковым:

Чувствуем огромное облегчение: уехали Мандельштамы, к столику которых мы были прикреплены. Трудные, тяжелые, ворчливые люди. Их не поймешь[1732].

По приведенным цитатам видно, что отторжение от Мандельштамов, которые «неприятны и чужды», оформлялось Белым по линии неприятия именно специфически национальных манер и черт. Подобное стыдливо-эвфемистическое обозначение юдофобии было, по-видимому, распространено в кругу Белого. Так, например, в аналогичных «терминах» объяснял сам П. Н. Зайцев не понравившееся ему выступление М. Ф. Гнесина: «<…> играл Гнесин — музыку на слова и на тему „Повесть о рыжем Мотеле“ И. Уткина. Ничего, своеобразно!.. Но чужое все это!..»[1733]

Конечно, вряд ли Мандельштам мог доподлинно знать о тех нелестных «эпистолярных» и «дневниковых» характеристиках, которые давал ему и его жене Белый. Но не исключено, что во время ежедневных «тэт-а-тэт’ов» не только Белый постигал еврейскую природу болтливости Мандельштамов, но и Мандельштам — антисемитскую природу молчаливости Бугаевых… Впрочем, Белый, конечно, мог скрыть свое неприятие от соседей по столу, а Мандельштам мог, конечно, и не догадаться о «мучениях» своего собеседника. Но и в таком случае для гордости Мандельштама были основания: он мог отреагировать своим стихотворным циклом как на ранние скандальные антисемитские выступления Белого[1734], так и на их явные отголоски в романе «Москва»[1735]. Впрочем, так же не исключено, что высказывание Мандельштама следует рассматривать в более широком контексте — не только в связи с взаимоотношениями с Белым, но также вообще в связи с его пониманием собственного места в русской литературе и культуре.

Однако вернемся к мемуарам и записям Зайцева. Получается, что в обеих редакциях истинные слова Мандельштама переданы с намеренным искажением смысла. Причина такого искажения кажется вполне объяснимой: ведь воспоминания о Белом Зайцев хотел напечатать и в 1960‐е вел переговоры об этом с «Новым миром» и тартуским «Блоковским сборником». Вряд ли «еврейские» откровения Мандельштама нашли бы понимание даже у либеральных советских цензоров и редакторов, а потому были мемуаристом «редуцированы». В набросках к очерку о Мандельштаме влияние самоцензуры было меньше, и потому слова поэта Зайцев передал в том виде, в каком услышал и запомнил.

В тех же набросках есть еще один, чуть более пространный вариант описания разговора с Мандельштамом, и опять еврейская тема оказывается в разговоре центральной. Таким образом, два «лжесвидетельства» в мемуарах о Белом уравновешиваются двумя правдивыми «показаниями» в набросках к очерку о Мандельштаме. Вот второе из них:

— Зайдите ко мне! Ведь мы живем в Нащекинском, в писательском доме.

Я зашел к нему, у него в тот вечер были Гуковский, литературовед, и сын поэта Н. С. Гумилева[1736]. Но я тогда был очень не в себе, он прочитал мне свои стихи о Борисе Николаевиче и с большим чувством сказал: — Запомните, П<етр> Н<иканорович>, я, Мандельштам, еврей, первый написал стихи о Борисе Ник<олаевиче> в эти дни… — и он протянул мне рукопись, приготовленную для меня, автограф. Мы обнялись, крепко, крепко — и — расцеловались по-братски, заливаясь слезами. Многим были вызваны наши слезы… Мы расстались и больше уже не видались.

2.2. Вечера памяти Белого в ГИХЛ: хлопоты П. Н. Зайцева

Фрагмент о Мандельштаме в воспоминаниях Зайцева о Белом оставляет еще целый ряд неясностей, на которые нам хотелось бы обратить внимание.

В «Московских встречах» указание на дату общения мемуариста с поэтом дается следующим образом: «Через несколько дней после похорон я был в Доме писателей в Нащекинском переулке у О. Э. Мандельштама». В полной редакции воспоминаний о Белом сообщается о том, что этот визит состоялся «через некоторое время после смерти Бориса Николаевича», а в черновых заметках к очерку о Мандельштаме просто говорится о январе 1934-го.

Напомним, что Белый скончался 8 января 1934 года, прощание с телом, гражданская панихида и кремация состоялись 9 и 10 января, а захоронение урны с прахом на Новодевичьем кладбище — 18 января.

Исходя из проставленной в «зайцевском» музейном списке датировки стихотворения (16–21 января 1934 года), Ю. Л. Фрейдин предположил, что «фраза „Через несколько дней после похорон“ может быть уточнена: через несколько дней после захоронения. Промежутку в „несколько дней“ крайняя дата под стихами Мандельштама — 21 января 1934 года — соответствует гораздо лучше, если считать, что эти „несколько дней“ прошли не буквально „после похорон“ (т. е. после 10 января), а после захоронения урны (18 января)»[1737].

В дневниковых записях Зайцева дата посещения Мандельштама указана точно:

22/1 был у О. Э. Мандельштама. Он передал свои стихи, посвященные памяти Андрея Белого, разбил их на три части. В первый заход познакомился у него с сыном Н. С. Гумилева, во второй заход с литературоведом Гуковским, специалистом по 18‐му веку[1738].

* * *

Итак, встреча произошла 22 января, то есть прямо на следующий день после завершения стихотворения «Утро 10 янв<аря> 34 года». Однако из дневника следует, что Зайцев посещал Мандельштама не один раз, как говорится в мемуарах о Белом, а два (добавим: минимум два). Если в набросках к очерку о Мандельштаме указывается, что «Гуковский, литературовед, и сын поэта Н. С. Гумилева» встретились ему в один и тот же вечер, то в дневниковых записях отмечено, что знакомства с Л. Н. Гумилевым и с Г. А. Гуковским произошли в разные дни.

Ответ на один вопрос породил ряд новых: когда был второй «заход», для чего несколько раз посещал Зайцев Мандельштама и почему поэт вручил ему, далеко не самому близкому своему знакомому, аккуратно оформленную рукопись стихотворения?

Конечно, можно допустить, что никакой далеко идущей цели не было ни у того, ни у другого: просто поэт сделал подарок другу Белого, подчеркнув тем самым общность горя. Но Зайцев пишет о том, что рукопись была не подарена, а именно передана. Зачем? Цитируя самого Мандельштама, хочется сказать: «Здесь что-то кроется. Должно быть, есть причина…»

Ю. Л. Фрейдин предположил, что разгадка кроется в странном сетовании автора «Московских встреч» на неудачу с публикацией полученной им рукописи:

Что же означают тогда слова Петра Никаноровича об этих стихах: «Их не удалось опубликовать в то время»? <…> а не пытался ли сам мемуарист в январе 1934 г. или чуть позднее «протолкнуть в печать» стихи Мандельштама, печатавшегося в последний раз не так уж давно — в 1932 г.? Тогда фразу «их не удалось опубликовать» следует понимать совершенно буквально — как отражающую личный опыт Зайцева. В этом случае немного иначе обрисовываются и обстоятельства получения им рукописи: текст был дан не просто на память, но, возможно, в ответ на предложение попытаться «пристроить» эти стихи. <…> Мандельштама, легко дававшего надежде увлечь себя, нетрудно было убедить, что вслед за некрологом могут быть опубликованы и стихи на смерть Андрея Белого[1739].

Нам кажется, что едва ли Зайцев мог в 1934 году пообещать «пристроить» чьи-либо стихи в печать. Он только в 1932‐м вернулся в Москву из Алма-Аты, из ссылки[1740] и устроился работать всего лишь внештатным редактором Госиздата: рецензировал книги молодых авторов и проводил литературные консультации, например, сидя за столиком в парке культуры и отдыха имени Горького… Он отчаянно нуждался и не был способен «пристроить» даже себя самого, не говоря уже о Мандельштаме.

Однако дневниковые записи Зайцева показали, что текст своего стихотворения Мандельштам действительно дал ему «не просто на память». Дело в том, что Зайцев состоял членом комиссии по увековечению памяти Андрея Белого и старался добросовестно делать на этой ниве все, что от него зависело. А самой простой и привычной в литературных кругах формой «увековечивания» была организация специальных вечеров памяти умершего. Видимо, друзья Белого рассчитывали на то, что серия таких вечеров пройдет сразу в нескольких городах. О неудаче с проведением таких мероприятий в Ленинграде сообщал Зайцеву поэт С. Д. Спасский, тоже друг Белого и член комиссии по увековечению его памяти, в письме от 18 февраля 1934 года:

С вечерами памяти Андрея Белого происходят странные вещи. Состоялся один, без афиш, в Доме печати, очень скромный и — неудачный.

Должен был быть второй вечер — недавно, куда меня приглашали выступать, открытый, но его почему-то отменили. Теперь неизвестно, будет ли что-нибудь вообще[1741].

В Москве организацией такого вечера занимался Зайцев. Как первоначально казалось, его дела шли более успешно:

29 января член Группкома ГИХЛа Черевков завел со мной разговор об устройстве вечера памяти Андрея Белого.

Я стал намечать список участников вечера. И вот какие имена постепенно стали нарастать у меня в списке:

Б. Л. Пастернак, Б. А. Пильняк, Татьяна Павловна Симсон (врач клиники имени Корсакова), лечившая Бориса Ник<олаевича>, Г. А. Санников, Ф. В. Гладков, В. Г. Лидин, Н. Г. Машковцев, А. М. Дроздов, Г. А. Шенгели, Ник. Никандр. Накоряков, Л. П. Гроссман, О. Э. Мандельштам, П. Н. Зайцев.

Это докладчики, воспоминатели.

Музыка, рояль: Н. С. Клименкова, Ефременков.

Пение: Скрябина <…>, Малышев (не помню, кто это).

Чтение: Яхонтов[1742].

Как видим, Мандельштам «намечен» в числе выступающих.

1 февраля Зайцев вновь вернулся к этой теме и записал, что поступило «предложение группкома ГИХЛа об организации вечера памяти Андрея Белого»[1743]. В том, что инициативу проявила именно эта инстанция, была своя логика: в июне 1932‐го Белого избрали членом бюро группкома. Так что группкому ГИХЛ и надлежало чествовать умершего сотрудника. Зайцев, естественно, отнесся к поступившему предложению очень серьезно и поспешил представить в издательство намеченный список. Список, однако, не был одобрен. Об этом можно судить по тому, что в дневнике Зайцева вслед за первым списком, приведенном выше, следует «второй список, профильтрованный группкомом ГИХЛа»:

Н. Н. Накоряков, Г. А. Санников, Ф. В. Гладков, Б. А. Пильняк, Б. Л. Пастернак, А. М. Дроздов, Л. П. Гроссман, П. Н. Зайцев.

Скрябина.

Красин.

Коренев[1744].

Нетрудно заметить, что из «профильтрованного» списка исчезло несколько фамилий, в том числе и фамилия Мандельштама. Но подобная «редукция» не спасла проект. Оказалось, что члены группкома приняли решение о проведении мероприятия, не поставив в известность вышестоящие инстанции и партийные органы. 15 февраля Зайцев записал: «Отмена вечера в ГИХЛе оттого, что не согласовано с ячейкой и с оргкомитетом по созыву Съезда писателей»[1745].

Однако на этом попытки провести вечер памяти Белого не прекратились. Вслед за «профильтрованным» списком в записях Зайцева идет «третий список 15–20 февраля», составленный, судя по датировке, сразу после отмены первого запланированного вечера и, вероятно, в надежде на то, что удастся все же мероприятие согласовать и организовать. В третий список вошли:

Накоряков Н. Н., Л. П. Гроссман, Б. Л. Пастернак, Г. А. Санников, П. Н. Зайцев, Т. П. Симсон, врач, Ф. В. Гладков, В. Г. Лидин, П. Г. Антокольский, О. Э. Мандельштам[1746].

Очевидно, что Зайцев попытался вновь впихнуть в перечень выступающих тех, кто был ранее «отфильтрован», и среди них Мандельштама. Судя по всему, устроители вечера решили сократить программу вечера и отказаться от музыкальной части. После перечня фамилий потенциальных выступающих записан лишь один оставшийся пункт программы вечера: «Чтение стихов»[1747].

Насколько нам известно, к февралю 1934‐го из представленных в списке поэтов стихи памяти Белого написали трое: сам Зайцев, Г. А. Санников и, конечно, Мандельштам. Но первые двое, по-видимому, не собирались их декламировать. Мандельштам, напротив, был готов к выступлению. Собственно говоря, он, не дожидаясь предоставления официальной трибуны, уже начал знакомить со своими новыми стихами друзей. В записях Зайцева отмечено: «26 января Мандельштам зашел к Пастернаку прочитать свои стихи о Борисе Ник<олаевиче> и просидел у него до двух часов ночи»[1748].

«Третьему списку», отданному в ГИХЛ на утверждение, можно сказать, повезло больше: он был согласован и снова расширен. Более того, на его основе даже составили программу вечера, черновик которой сохранился в бумагах Зайцева:

Правление ГИХЛ и Группком Писателей приглашают Вас на траурный вечер, посвященный памяти Андрея Белого

Вечер состоится 20 февраля 1934 г. в помещении издательства, улица 25 октября (б. Никольская), д. 10.

ПРОГРАММА

Гладков Ф. В., Гроссман Л. П., Зайцев П. Н., Машковцев Н. Г., Накоряков Н. Н., Пастернак Б. Л., Пильняк Б. А., Санников Г. А., Симсон Т. П., Тарасенков А., Табидзе Тициан, Шенгели Г. А., Яшвили Паоло выступят с воспоминаниями.

Мандельштам Осип прочтет стихи, посвященные памяти Андрея Белого.

П. Антокольский

Гарин Э. П. (театр Мейерхольда)

Журавлев Д. Н., Майль, Синельникова — артисты театра им. Вахтангова

Спендиарова Е. Г. — артистка Камерного театра

Яхонтов В. Н.

Прочтут стихи А. Белого и отрывки из романов «Петербург» и «Москва».

Начало в 7 ч. вечера.

Правление группкома[1749]

Судя по этому черновику, все уже было «на мази»: устроителями мероприятия значился не только группком, но и правление ГИХЛ, уже определились с точной датой, временем и местом проведения вечера, а также с составом участников. Фамилии участников идут в черновике программы в алфавитном порядке, что отражает, на наш взгляд, не только желание никого не обидеть, но подчеркивает официальный характер документа. «Прописана» и роль Мандельштама. Но опять что-то произошло, и вечер, назначенный на 20 февраля, не состоялся.

Однако идея проведения такого мероприятия еще некоторое время теплилась, причем не только в кругу друзей Белого, но и, что примечательно, «в верхах». Это следует из записей Зайцева за 9 и за 11 мая 1934 года:

Вчера был у Мейерхольдов. Говорил с Зинаидой Ник. о предстоящем вечере памяти А. Белого в ГИХЛе <…>;

С конца апреля работал над подготовкой вечера памяти Бор<иса> Ник<олаевича>. И опять — срыв: нет никого из исполнителей, участников. А вчера Аборин вновь говорит: вечер надо устроить обязательно и — до Съезда писателей, иначе будет неловко перед съездом, такой большой писатель, и замолчали его смерть… Погибло две недели. Еще погибнет две недели, а вечер опять не состоится. Сегодня у нас с Клавдией Ник<олаевной> был решительный разговор по этому поводу…[1750]

Примечательно, что Зайцев в качестве важной причины «срывов» называет отсутствие «исполнителей, участников», подразумевая, видимо, их физическое отсутствие в Москве. В отношении Мандельштама эти сетования были вполне справедливы: с середины апреля по начало мая он находился в Ленинграде.

Впрочем, проведению вечера могло мешать не только отсутствие Мандельштама, но и множество других причин. У всех на слуху еще был скандал, разразившийся в связи с публикацией 9 января Б. Л. Пастернаком, Б. А. Пильняком и Г. А. Санниковым в «Известиях» «хвалебного» некролога Белому. Это могло пугать как начальство, так и литераторов, призванных поделиться воспоминаниями о Белом. Из приведенной выше записи Зайцева можно также сделать вывод о том, что идея официального «поминовения» не слишком вдохновляла и Клавдию Николаевну Бугаеву. В общем, применительно к создавшейся ситуации уместно вновь процитировать слова С. Д. Спасского, констатировавшего в февральском письме Зайцеву: «С вечерами памяти Андрея Белого происходят странные вещи».

Однако не остается сомнений в том, что именно с подготовкой вечеров памяти Белого были связаны январские «заходы» Зайцева к Мандельштаму и «передача» Мандельштамом Зайцеву рукописи стихотворения «Утро 10 янв<аря> 34 года». Скорее всего, текст стихотворения, которое поэт собирался прочитать на траурном вечере, потребовался для составления программы и ее утверждения в ГИХЛ[1751].

* * *

История с организацией «траурных вечеров» предположению Ю. Л. Фрейдина о публикационных проектах Зайцева отнюдь не противоречит. Не исключено, что в голове Зайцева бродила мысль о будущем сборнике памяти Андрея Белого — наподобие того, что был издан в честь Эдуарда Багрицкого[1752], умершего вскоре после Белого — 16 февраля 1934 года. Надо отметить, что в первые дни после похорон такая идея, видимо, носилась в воздухе. Так, С. Д. Спасский 11 января записал в дневнике: «<…> видел мельком Форш. Говорила о сборнике памяти Б<ориса> Н<иколаевича>. Затем посидел у Пастернака. Говорили тоже, главным образом, о Белом»[1753]. А Зайцев в письме подруге-антропософке Л. В. Каликиной, датированном тем же 11 января, планы на будущее излагал так: «В ближайшие дни будем говорить с издательствами о посмертном издании произведений Б<ориса> Н<иколаевича>. Идет речь о сборнике воспоминаний, об избранном сборнике стихов <…>»[1754] Наверное, если бы эти мечты сбылись, то в основу «сборника воспоминаний» о Белом легли бы материалы «памятных» вечеров — то есть выступления и мемуары современников, а также стихи Мандельштама.

Видимо, дальше разговоров в узком кругу друзей «издательский проект» не продвинулся. Не получилось организовать даже вечер памяти Белого, хотя попытки его провести, начавшись в январе, тянулись более года.

2.3. «Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)»: «гихловский» список

Изложенный выше сюжет позволяет выдвинуть ряд гипотез, касающихся посвященного Белому цикла.

В РГАЛИ в фонде ГИХЛ (Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 4686. Л. 1, 2) хранится машинописный список того самого стихотворения, которое 22 февраля было передано Мандельштамом Зайцеву. Оно названо «10 января 1934 года» и имеет посвящение: «Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)». Имя автора («Осип Мандельштам») напечатано перед заглавием вверху первого листа (в «зайцевском» музейном списке из Мемориальной квартиры Андрея Белого подпись Мандельштама стоит после текста стихотворения и даты).

«Гихловский» список давно известен и, как казалось, изучен исследователями и публикаторами. В комментариях к «Сочинениям» Мандельштама (1990) сообщается, что «это машинопись той же редакции», которая публиковалась в томе «Стихотворений» (1978; «Библиотека поэта») «по чистовому автографу из собрания Н. И. Харджиева»[1755] — только с заглавием и посвящением[1756]. В «Полном собрании стихотворений» Мандельштама (1997; «Новая библиотека поэта») о «гихловском» списке говорится почти то же самое: «<…> недатированная и неавторизированная машинопись, текст которой совпадает с автографом СХ <то есть из собрания Харджиева>»[1757]. Кроме того, в «Сочинениях» высказывается предположение о том, что «передача этого текста в ГИХЛ» состоялась, «возможно, для одного из намечаемых изданий», а в «Полном собрании стихотворений» — о том, что эта машинопись, «возможно, послевоенного происхождения».

Из всего сказанного о «гихловском» списке согласиться можно лишь с тем, что это действительно машинопись, причем неавторизированная, недатированная и к тому же — не первый экземпляр. Предложенная датировка — если хоть сколько-нибудь учитывать реалии советской эпохи — кажется просто невероятной: каким образом в «послевоенное время» в Государственное издательство художественной литературы могли попасть непубликовавшиеся стихи репрессированного поэта, то есть «подсудный» самиздат… Малоубедительно и другое предположение: стихи Мандельштама 1934 года ГИХЛ и в «довоенное время» публиковать не планировало, так что и передавать их туда было решительно незачем…

Нам представляется, что происхождение «гихловского» списка проясняет история с неудавшейся организацией группкомом ГИХЛ вечера памяти Белого и планируемым выступлением на нем Мандельштама. Скорее всего, его стихи (как и списки участников мероприятия) были переданы в ГИХЛ для утверждения и включения в программу.

На некую прагматическую цель этого документа «намекает» то, что посвящение к стихотворению точно повторяет и название вечера, и заявленную в программе тему выступления Мандельштама: «прочтет стихи, посвященные памяти Андрея Белого». Формулировка посвящения (с одновременным указанием и имени, и псевдонима — «Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)») выглядит как-то слишком официально и непривычно для поэтического текста: так Белого могли называть в гонорарных ведомостях или повестках на очередное «гихловское» заседание. К тому же, строго говоря, посвящение в данном стихотворении вообще излишне и, по сути, является тавтологией: ведь функцию посвящения выполняет указанный в заглавии день похорон… Видимо, посвящение адресовалось не столько Белому, сколько тем чиновникам, которым мало что говорило число 10 января, и потому требовалось наглядно объяснить связь стихотворения с тематикой траурного вечера.

Если это так (а другой причины попадания стихов Мандельштама в фонд ГИХЛ мы не находим), то возникает целый ряд новых вопросов: кем, когда и с какой рукописи «гихловская» машинопись была перепечатана?

«Гихловский» список существенно отличается от «зайцевского» музейного (нет разбивки на три части, другие редакции ряда строф) и «лексически» гораздо ближе к одному из самых ранних списков — к «харджиевскому»[1758]. Однако с утверждением о совпадении «гихловского» списка с «харджиевским» (содержащимся в обоих упомянутых выше изданиях Мандельштама) вряд ли можно согласиться. В «гихловском» списке вообще нет деления на строфы (текст идет «сплошняком»), имеются многочисленные разночтения и в словах, и особенно в пунктуации[1759].

Следует отметить, что «гихловский» список буквально пестрит опечатками и ошибками. Однако важно, что это не ошибки памяти, столь часто встречающиеся в поздних списках стихов Мандельштама, а ошибки прочтения, порожденные неспособностью машинистки разобрать почерк в рукописи. Видимо, отсюда в нем появляется: «в молнокрылатом воздухе картин» (вместо «толпокрылатом»), «покатой истины» (вместо «накатом истины»), «для укрупленных губ» (вместо «укрупненных») и т. д. О мучениях машинистки говорят многочисленные «забивки», а также то, что некоторые слова впечатаны между строк и без копирки — может быть, чуть позже основного текста и по чьей-то подсказке. Возникает ощущение, что перепечатывал стихотворение человек, не понимающий поэтики Мандельштама и не знакомый ни с самим поэтом, ни с теми, кто мог бы разъяснить плохо читаемые в рукописи места. Возможно, это была просто какая-нибудь техническая служащая ГИХЛ.

И все же есть в этой неряшливой и неприглядной машинописи одно разночтение, заставляющее нас заподозрить в нем не ошибку, но возможный и даже весьма интересный вариант: «чеРтные зигзаги», а не «чеСтные зигзаги», фигурирующие в «харджиевском» и других известных списках.

Для сравнения приведем оба варианта:

Где ясный стан? Где прямизна речей, —

Запутанных, как ЧЕСТНЫЕ зигзаги

У конькобежца в пламень голубой,

Железный пух в морозной крутят тяге,

С голуботвердой чокаясь рекой

Где ясный стан? Где прямизна речей, —

Запутанных, как ЧЕРТНЫЕ зигзаги

У конькобежца в пламень голубой,

Железный пух в морозной крутят тяге,

С голуботвердой чокаясь рекой

В пользу «гихловского» варианта говорит, во-первых, то, что буквы «Р» и «С» перепутать даже в очень неразборчивом почерке крайне сложно, во-вторых, то, что простое и частоупотребимое слово «честный» заменено на неологизм (обычно именно с неологизмами у машинистки возникали проблемы), и наконец, в-третьих, то, что напечатанное в «гихловском» списке слово ничуть не менее осмысленно, чем привычное. Речь Белого сравнивается не с запутанной траекторией движения честного конькобежца, а с начерченными на льду следами коньков. Определение зигзагов как «честных» вызывает некоторое недоумение, тогда как указание — с помощью отглагольного прилагательного или причастия — на то, что зигзаги были начерчены, скорее проясняет группу образов.

На этой точке зрения, учитывая качество машинописи, трудно настаивать (будем считать, что она выдвинута для обсуждения)[1760]. Однако если все же предположить, что «чертные» не опечатка, а вариант, то обнажается явная аллюзия на стихотворение М. А. Кузмина, посвященное балерине Т. А. Карсавиной (1914):

Полнеба в улице далекой

Болото зорь заволокло,

Лишь конькобежец одинокий

Чертит озерное стекло.

Капризны беглые зигзаги:

Еще полет, один, другой…

Как острием алмазной шпаги,

Прорезан вензель дорогой.

В холодном зареве не так ли

И Вы ведете свой узор <…>[1761].

В обоих случаях есть и лед, покрывший водоем (озеро у Кузмина, «голуботвердая река» у Мандельштама), и конькобежец, чьи зигзаги оставляют (чертят) на льду следы. Только у Кузмина зигзаги конькобежца сравниваются с танцем, а у Мандельштама — с речью. Впрочем, для Белого, автора «поэмы о звуке» «Глоссолалия», речь и танец — явления вполне родственные.

Впрочем, решение о значимости и учете (или не учете) разночтений остается за публикаторами. Для нас же первостепенный интерес представляет то, что в «гихловском» списке, в отличие от «зайцевского», нет членения стихотворения на три части. По мнению И. М. Семенко, анализировавшей «харджиевский» автограф (тоже «нерасчлененный»), это указывает на первую стадию работы над произведением: до решения Мандельштама превратить стихи о Белом в цикл[1762]. Значит, и рукопись, лежащая в основе «гихловского» списка, появилась на свет раньше, чем «трехчастный» автограф из архива Зайцева, то есть — между 16 и 21 января 1934 года.

В этой связи стоит вновь обратить внимание на запись в дневнике Зайцева:

22/1 был у О. Э. Мандельштама. Он передал свои стихи, посвященные памяти Андрея Белого, разбил их на три части. В первый заход познакомился у него с сыном Н. С. Гумилева, во второй заход с литературоведом Гуковским, специалистом по 18‐му веку.

Как Зайцев мог понять, что Мандельштам не объединил три отдельно написанных стихотворения под одним заглавием, а, напротив, «разбил» стихи памяти Белого «на три части»? Только если мог сопоставить с более ранним, еще не разбитым на части списком, который он тоже видел, держал в руках, и не исключено, что относил в ГИХЛ…

Тогда получается, что первый раз Зайцев заходил к Мандельштаму вскоре после начала работы над стихотворением (16 или 17 января) и тогда познакомился с той ранней редакцией стихотворения, с которой была сделана «гихловская» машинопись, а второй раз — 22 января, после того как Мандельштам подготовил для него позднюю, «трехчастную» редакцию.

В том, что через руки Зайцева могли пройти обе редакции стихотворения, нет ничего удивительного. Мандельштам сам мог захотеть исправить текст и заменить отданную рукопись. Также мог не единожды подаваться в ГИХЛ текст его выступления: ведь и списки участников вечера памяти Белого несколько раз проходили утверждение. Впрочем, не исключено, что Зайцев отнес в издательство первую редакцию стихотворения, а вторую сохранил у себя, так сказать, про запас, на случай, если потребуются дальнейшие согласования…

Безусловно, нет и не может быть твердых доказательств того, что в январе — феврале 1934‐го рукопись ранней редакции стихотворения передал в издательство именно Зайцев, а не кто-то другой, но его «причастность» к появлению машинописи в фонде ГИХЛ несомненна. Не вызывает у нас сомнений и то, что «гихловский» список стихотворения «10 января…» самым тесным образом связан с историей несостоявшегося выступления Мандельштама на вечере памяти Андрея Белого.

О. Мандельштам. 10 января 1934 года. Воспоминания. Машинопись из фонда ГИХЛ. 1934 («гихловский» список). РГАЛИ

2.4. «Восьмистишия» как «Воспоминания»: «гихловский» список

Продолжим рассмотрение «гихловского» списка. Вопреки зафиксированному в изданиях Мандельштама мнению, его содержание не исчерпывается стихотворением «10 января 1934 года», занимающим только два первых листа машинописи. Вслед за ним на листе 3 и листе 4 напечатан — под заглавием «Воспоминания» — цикл из четырех пронумерованных латинскими цифрами стихотворений: I. «Люблю появление ткани…»; II. «О, бабочка, о, мусульманка…»; III. «Когда уничтожив набросок…»; IV. «Скажи мне, чертежник пустыни…».

Эти четыре стихотворения вместе с еще семью в 1935 году были занесены Н. Я. Мандельштам в так называемый ватиканский список под общим заглавием «Восьмистишия». «Ватиканский список» и его машинописные производные легли в основу всех современных публикаций 11 восьмистиший, начиная с первой полной публикации С. В. Василенко и Ю. Л. Фрейдина[1763].

«<…> „Восьмистишия“ <…> представляют собой не цикл в буквальном смысле слова, а подборку. <…> В этой искусственной подборке порядок не хронологический, и окончательно он еще установлен не был», — считала Н. Я. Мандельштам, предлагая при определении порядка следования стихотворений «идти от семантики»[1764]. В «Полном собрании стихотворений» и «Сочинениях» они печатаются «в последовательности, обоснованной И. М. Семенко[1765] и согласованной с Н. Я. Мандельштам»[1766], интересующие нас восьмистишия идут здесь под номерами 2, 3, 6, 9[1767].

Хранящаяся в РГАЛИ машинопись четырех восьмистиший-воспоминаний издавна была известна и доступна специалистам. Однако почему-то и в «Полном собрании стихотворений», и в «Сочинениях» Мандельштама ошибочно указано, что эта машинопись поступила «в редакцию „Красной нови“»…[1768] Таким образом, один документ (машинопись из фонда ГИХЛ) стал восприниматься как два, причем никак между собой не связанных и даже лежащих в фондах двух разных учреждений. Откуда взялся фантом «Красной нови», непонятно. Чтобы его развеять окончательно, повторим еще раз: и стихотворение «10 января 1934 года», посвященное «Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)», и четыре восьмистишия, объединенные в цикл «Воспоминания», напечатаны на четырех листах одной и той же машинописи, хранящейся именно в фонде Государственного издательства художественной литературы.

Длительное коллективное заблуждение имело свои последствия. Так, в частности, заглавие «Воспоминания», объединившее «гихловские» восьмистишия, было воспринято как опечатка[1769], не заслуживающая внимания. Однако если признать, что стихотворение «10 января 1934 года» поступило в ГИХЛ в связи с предстоящим вечером памяти Андрея Белого, то, несомненно, в этой же связи были переданы туда и восьмистишия. В таком случае заглавие «Воспоминания» — не опечатка, а, напротив, четкая авторская формулировка идеи цикла и одновременно обоснование для включения его в программу вечера. А это, в свою очередь, означает, что связь восьмистиший-воспоминаний со стихами о Белом гораздо более серьезна, чем предполагалось ранее. Кстати, о том, что в феврале 1934‐го Мандельштам «прибавил к восьмистишиям 8 строчек, отделившихся от стихов Белому», писала Н. Я. Мандельштам, имея в виду восьмистишие № 5 («Преодолев затверженность природы…»)[1770]. Несомненно, что от стихов о Белом или — шире — от мыслей о Белом откололось и четыре «гихловских» восьмистишия-воспоминания, но только произошло это чуть раньше — в январе. Иначе, как нам кажется, трудно объяснить, почему Мандельштам решил прочитать эти стихи на посвященном Белому вечере и почему дал им такое заглавие. Возможно, в заглавии «Воспоминания» содержится отсылка к тем разговорам, которые происходили у Белого и Мандельштама в Коктебеле летом 1933 года…

Датировка стихотворений также традиционно базируется на указаниях Н. Я. Мандельштам, отмечавшей, что в подборку «вошли ряд восьмистиший, написанных в ноябре 33 года, одно восьмистишие, отколовшееся от стихов на смерть Андрея Белого, и одно — остаток от „Ламарка“». Она вспоминала, что «Мандельштам никак не хотел собрать и записать восьмистишия. <…> Первая запись восьмистиший все же состоялась в январе 34 года»[1771]. Среди записанных в январе ею отмечены шесть стихотворений, в том числе все четыре из «гихловского списка»[1772].

Вслед за Н. Я. Мандельштам, начиная с первого появления цикла в печати, «под каждым стихотворением» указываются «двойные даты»: «первая — время создания восьмистишия, вторая — время его окончательной записи»[1773]. Для интересующих нас восьмистиший-воспоминаний — «ноябрь 1933 года — январь 1934 года». При этом все публикации «Восьмистиший» делаются по позднейшим спискам, и никакого документального подтверждения ни дате создания в ноябре, ни дате записи в январе не было. Рукописи 1934 года считались пропавшими бесследно…

Но ведь именно с январской рукописи 1934 года была сделана «гихловская» машинопись стихотворения «10 января…». Значит, напечатанный вслед за ним цикл «Воспоминания» отражает ту самую январскую запись восьмистиший, о которой говорила вдова поэта! И тогда «гихловский» список четырех восьмистиший-воспоминаний является самым ранним из известных на сегодняшний день (или даже самым ранним). Ведь о том, что было (или не было) сочинено в ноябре 1933-го, а также о том, претерпело ли сочиненное какие-то изменения в период «устного бытования текста» и при фиксации на бумаге, судить в принципе невозможно… Не исключено также, что первая запись восьмистиший «состоялась» именно в связи с готовящимся выступлением Мандельштама на вечере памяти Белого. Вопрос о том, были ли в январе записаны только эти четыре стихотворения или, как указывает Н. Я. Мандельштам, шесть, остается по-прежнему открытым…

К сожалению, столь ценный документ дошел до нас в чудовищно изуродованном опечатками виде. Справиться с «Воспоминаниями» машинистке оказалось еще труднее, чем со стихотворением «10 января…». В ряде случаев «поплыл» и синтаксис: в 3‐й и 4‐й строках стихотворения «О, бабочка, о, мусульманка…» пришлось вообще перейти на прозаический пересказ: «Жизни полна и умирания, / Таких больших сил» (вместо: «Жизняночка и умиранка, / Такая большая — сия!»). Лексические замены представляют интерес не столько для текстологии Мандельштама, сколько для реконструкции облика сотрудницы издательства: вместо «чертежника пустыни» ей привиделся «чертенок пустыни»; вместо «дуговой растяжки» — «затяжка» (то ли затяжка на отрезе ткани, то ли затяжка сигаретой?); «выпрямительный вздох» наступает в «гихловском» списке не после нескольких «задыханий», а после «двух или трех, / А то четырех заседаний» (может, она стенографировала многочисленные заседания в ГИХЛ или печатала их протоколы?). Единственное отличие, которое может быть расценено как разночтение и пополнить позитивные знания о первоначальном тексте, состоит в использовании во второй строке восьмистишия «Когда уничтожив набросок…» слова «спокойно» вместо принятого в современных публикациях «прилежно»: «Когда уничтожив набросок, / Ты держишь спокойно в уме / Период без тягостных сносок…». «Спокойно» в «ватиканском списке» зачеркнуто, и вместо него на полях рукой Н. Я. Мандельштам вписано «прилежно»[1774].

Тем не менее сквозь густую пелену искажений в «гихловской» машинописи все же просвечивает мандельштамовский стих и, что особенно интересно, видна авторская воля, проявившаяся в циклизации, нумерации и общем заглавии всех четырех стихотворений.

Безусловно, проблема «гихловского» списка восьмистиший требует дальнейшего серьезного изучения и обсуждения. И потому пока остановимся лишь на самом очевидном: в Государственном издательстве художественной литературы (ГИХЛ) на организуемом П. Н. Зайцевым вечере памяти Андрея Белого Мандельштам собирался прочесть стихотворение «10 января 1934 года» и цикл «Воспоминания», состоящий из четырех восьмистиший.

2.5. «Голубые глаза и горячая лобная кость…»: «зайцевский» мемуарный список?

Вернемся снова к П. Н. Зайцеву. Итак, он минимум дважды приходил к Мандельштаму (первый раз в период с 16 по 18 января, второй — 22 января) и был знаком как с ранним, «гихловским» списком стихов памяти Белого, так и с более поздним, сохранившимся в его личном архиве и ныне экспонируемом в Мемориальной квартире Андрея Белого. В связи со стихотворением «Утро 10 янв<аря> 34 года» имя Зайцева обычно и упоминается в литературе о Мандельштаме. Однако к середине января, то есть к моменту даже первого «захода» Зайцева, Мандельштамом было написано не одно, а два стихотворения на смерть Белого: не только «Утро 10 янв<аря> 34 года», датированное 16–21 января, но также «Голубые глаза и горячая лобная кость…», датированное 10–11 января. Оба стихотворения Зайцев знал: «Голубые глаза…» он привел в воспоминаниях «Последние десять лет жизни Андрея Белого», а «Утро…» — в «Московских встречах».

С цитированием «Утра…» все очевидно. Зайцев сам указал, что воспроизводит текст по своему автографу. А вот с «Голубыми глазами…» ясности нет. Понятно лишь то, что для выступления на вечере памяти Белого стихотворение «Голубые глаза…» не предназначалось, потому его и нет в «гихловском» списке. Действительно, стихотворение, в котором Белый представлен как поэт, «веком гонимый взашей», а его смерть рассматривается как «казнь», совсем не годилось для публичного исполнения на официальном мероприятии. Хранить дома такие рукописи тоже было небезопасно, а уж признаваться в их хранении и вовсе не следовало. Дважды сидевший Зайцев это не мог не понимать. В общем, ни рукописного, ни авторизованного отдельного машинописного списка стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…» в архиве Зайцева обнаружить не удалось. Будто страхуясь от подобного читательского любопытства, Зайцев в мемуарах о рукописи не упоминает, а, напротив, предваряет текст стихотворения сообщением о том, что познакомился с ним в устном авторском исполнении:

Осип Эмильевич сказал мне, что никогда не писал стихов по поводу чьей-либо смерти, а на смерть Белого написал. Тут же он прочитал мне эти стихи.

Далее Зайцев приводит название стихотворения («Памяти Андрея Белого»), полный текст (24 строки), а в конце указывает дату и место его создания: «Январь 1934 г. Москва».

О. Мандельштам. Памяти Андрея Белого. Из мемуаров П. Н. Зайцева «Последние десять лет жизни Андрея Белого». 1940–1960‐е («зайцевский» мемуарный список). Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП)

Как такое возможно? Сложно представить, что Зайцев по памяти, от начала до конца и без ошибок, процитировал длинное и сложное стихотворение Мандельштама через двадцать с лишком лет после того, как один раз его услышал… Естественно заподозрить мемуариста в том, что он перепечатал стихотворение «Голубые глаза и горячая лобная кость…» с какого-то лежащего перед ним списка.

В черновых набросках к очерку о Мандельштаме Зайцев рассказал, что в октябре 1960‐го ему в руки «по счастливой случайности» попал самиздатовский сборник:

Я прочитал сборник стихов О. Э., машинопись <…>. И поэт Мандельштам встал передо мной в совершенно ином виде, встал в большой рост. Прежний поэт-акмеист совершенно преобразился. <…> Сборник назывался «ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ». Даты были больше все 1930‐х годов. В нем были стихи о Петербурге, о Ленинграде, о Каме… Я прочитал этот сборник один раз, так сказать, начерно. Потом стал читать второй раз, за вторым — в третий раз. Так я успел его прочитать, кажется, четыре раза. Мне его надо было вернуть, а возвращать не хотелось. <…>.

Итак, я стал перечитывать сборник О. Э. в третий, в четвертый, в пятый раз. И с каждым новым прочтением росло, вырастало вживание в чудесные стихи чудесного Осипа Эмильевича. Его стихи становились не то что яснее, прозрачнее. Ясности полной еще не было, ее нет и сейчас, после пятого или шестого прочтения <…>. Но чем больше я вчитывался в стихи Мандельштама (хочется сказать ближе, роднее — Осипа Эмильевича), тем больше мне открывалась их сокровенная глубина <…>, я как бы видел и ощущал его самого, ощущал его дыхание, слышал интонации его голоса, видел его жесты — словом, воспринимал сквозь читаемые стихи самого О. Э. таким, каким он был в действительности, каким я воспринимал его в 1934 году.

Как следует из тех же набросков, после 1934 года Зайцев не общался ни с Мандельштамом, ни с людьми из его ближайшего окружения. Сведения о судьбе репрессированного поэта он вылавливал по крупицам:

Мы расстались и больше уже не видались. Я в 1935 году весной вышел из жизни. Вернувшись в 1938 году[1775], узнал о многих, о многом. Осип Эмильевич был на Урале. Мне сказали, что он пытался покончить с жизнью, прыгнул со второго этажа, но только сломал себе ногу. Больше я о нем не слышал ничего, а если и слышал что-нибудь, то не успевал записывать. Я и сам был в «нетях»… <…> Кто-то мне сообщил, что он умер в 1941 году во Владивостоке. Сведения были только по слуху. <…> Он умер, как писал Эренбург в своей книге, в 1940 году![1776]

Трудно сказать, когда Зайцев включил в воспоминания о Белом стихотворение «Голубые глаза и горячая лобная кость…» — до или после знакомства с самиздатовским сборником, ведь он работал над мемуарами достаточно долго. Однако напрашивающееся предположение о том, что именно из этого источника Зайцев списал стихотворение, скорее всего, неверно. Состав самиздатовского сборника восстановить невозможно, но Зайцев указывает, что «в нем были стихи о Петербурге, о Ленинграде, о Каме…». Маловероятно, что в этом ряду Зайцев не отметил бы неизвестные или позабытые им стихи о Белом.

Возникает ощущение, что у Зайцева имелся какой-то не дошедший до нас список, в котором стихотворение «Голубые глаза и горячая лобная кость…» фигурировало под заглавием «Памяти Андрея Белого». Скорее всего, список был тоже получен во время «заходов» Зайцева к Мандельштаму в январе 1934 года.

Основная причина, заставляющая нас допустить существование некоего никому не известного и, по-видимому, навсегда пропавшего раннего списка, состоит в следующем: в мемуарах «Последние десять лет жизни Андрея Белого» стихотворение Мандельштама имеет ряд отличий от традиционно и привычно воспроизводимого текста (см. приложение к данной главе и факсимиле списка)[1777].

Отличиями, состоящими в отсутствии разбивки на строфы, в иной пунктуации, а также в том, что вместо «прямизны нашей мысли» у Зайцева дается множественное число («прямизна наших мыслей»), соблазнительно сейчас просто пренебречь.

Но вот одним несовпадением пренебречь нельзя никак, потому что оно носит характер принципиальный.

Во всех без исключения научных изданиях Мандельштама стихотворение завершается так:

Меж тобой и страной ледяная рождается связь —

Так лежи, молодей, и лежи, бесконечно прямясь.

Да не спросят тебя молодые, грядущие те,

Каково тебе там, в пустоте, в чистоте, сироте…

У Зайцева же нет повтора слова «лежи». В результате замены всего одной буквы («Ж» на «Т») вместо второго «леЖи» появляется — «леТи»:

Меж тобой и страной ледяная рождается связь.

Так лежи, молодей, и лети, бесконечно прямясь.

Да не спросят тебя молодые, грядущие те:

Каково тебе там — в пустоте, в чистоте — сироте…

«Лежи» или «лети»? Думается, что здесь мы имеем дело не с разными допустимыми вариантами, а с необходимостью выбора между правильным и неправильным написанием слова, прочтением стиха и, наконец, пониманием авторского замысла.

В целом ясно, что имеет в виду Мандельштам, когда пишет «лежи, молодей»[1778]. Он фиксирует реально происходящий процесс: как меняется, молодеет лицо у лежащего в гробу Б. Н. Бугаева. Сходные образы, связанные с движением времени вспять, к началу, фигурируют, кстати, и в описаниях других свидетелей происходящего. Так, С. Д. Спасский отметил в дневнике, что на лице Белого была «совершенно детская улыбка, которая на следующий день <…>, когда его перевезли на Плющиху и потом в оргкомитет, стала радостным, победным сиянием»[1779]. О том, что лицо Белого «сияло улыбкой и было исполнено мудростью света и покоя», писал и П. Н. Зайцев: «Это было лицо Дитяти и Мудреца, отрешенного от всего земного»[1780].

А вот второе «лежи» в той же строке выглядит странно и неуместно. Зачем Мандельштам настойчиво призывает покойника «лежать, бесконечно прямясь», если по-иному, не прямо, в гробу лежать просто невозможно? Если же все-таки поставить себе непременной целью «оправдать», а значит, объяснить стоящее в слове «Ж», то, увы, единственным приходящим на ум аналогом «лежи, бесконечно прямясь» оказывается поговорка «горбатого могила исправит», обыгранная, кстати, Мандельштамом в 1931 году в «Отрывках из уничтоженных стихов»:

Я больше не ребенок!

Ты, могила,

Не смей учить горбатого — молчи!

Думается, однако, что эту курьезную и кощунственную интерпретацию стоит отбросить по причине ее абсурдности[1781].

Гораздо проще представить, даже чисто «физиологически», как можно лететь, «бесконечно прямясь». К тому же с понятием смерти тесно связано представление о душе, отлетающей в иной мир. В ситуации с Белым, который — как показано в стихотворении — был «гоним взашей», осмеян, замучен и фактически «казнен», такое улетание прочь от земли в «пустоту» и «чистоту» кажется даже благом. И наконец, при замене «лежи» на «лети» со всей очевидностью высвечивается столь любимое Мандельштамом использование чужого слова. Здесь — слова Маяковского:

Вы ушли,

как говорится,

в мир иной.

Пустота…

Летите, в звезды врезываясь[1782].

«Маяковский» слой в творчестве Мандельштама вообще занимал существенное место[1783], а в данном случае аллюзия кажется более чем уместной: ведь Мандельштам обращается к стихотворению Маяковского, написанному по сходному поводу — на смерть Сергея Есенина.

В общем, если считать, что в стихах Мандельштама предполагается смысл, то, безусловно, в анализируемой нами строке никакого повтора слова «лежи» нет; вместо привычного «Ж» должно быть использованное Зайцевым «Т», то есть — «лети».

Облегчить выбор в пользу «лети» может тот факт, что автографа стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…» нет — только списки. Допустить, что в них могли быть ошибки, вполне возможно. Следует также учитывать, что рукописное «Ж» и рукописное «Т» выглядят очень похоже, часто — почти неотличимо. Так что многократно повторенное публикаторами «лежи» могло быть следствием не только ошибки записи, но и ошибкой прочтения…[1784] Что же касается Петра Никаноровича Зайцева, то к его немалым заслугам перед русской культурой стоит, на наш взгляд, прибавить еще одну: он оказался самым внимательным и адекватным читателем стихотворения Мандельштама «Памяти Андрея Белого» («Голубые глаза и горячая лобная кость…»).

3. «КАКОВО ТЕБЕ ТАМ — В ПУСТОТЕ…»

АРГОНАВТИЧЕСКИЙ МИФ В СТИХАХ О. Э. МАНДЕЛЬШТАМА ПАМЯТИ АНДРЕЯ БЕЛОГО

В заключение считаем важным обратить внимание на еще один источник образности в последней строфе стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…» — аргонавтический. Он же, как кажется, служит дополнительным «контекстуальным» доводом в пользу зайцевского «мемуарного» списка, то есть — в пользу «ЛЕТИ» вместо второго «ЛЕЖИ». Приведем интересующую нас строфу снова:

Меж тобой и страной ледяная рождается связь.

Так лежи, молодей, и лети, бесконечно прямясь.

Да не спросят тебя молодые, грядущие те:

Каково тебе там — в пустоте, в чистоте — сироте…

На наш взгляд, в этих строках явственно ощутима отсылка Мандельштама к основным составляющим аргонавтического мифа Андрея Белого[1785], и прежде всего к лирическому отрывку в прозе «Аргонавты» (1904), включенному в сборник «Золото в лазури» (1904). Содержащиеся в цикле Мандельштама многочисленные аллюзии на произведения раннего Белого, символиста и аргонавта, уже отмечались — прежде всего в исследовании С. А. Поляковой[1786], а также в комментариях к указанным ранее изданиям Мандельштама. Несомненно, первый поэтический сборник Белого был у Мандельштама на слуху, и очень логично, что он при создании образа умершего поэта-символиста мог сознательно обратиться к аргонавтической мифологии.

Применительно к интересующим нас строкам (в варианте «зайцевского» мемуарного списка) актуален сюжетный ход, связанный с отлетом от земли (в небеса, в лазурь, к Солнцу). Он, как мы показали уже в первой главе книги, вообще лежит в основе аргонавтического мифа Белого, а в рассказе «Аргонавты» как раз и повествуется о подготовке такого полета/отлета, его осуществлении и печальном результате.

Главный герой рассказа — «мечтатель», «магистр ордена Золотого Руна», «седобородый, рослый старик», «великий писатель, отправлявшийся за Солнцем, как аргонавт, за руном»[1787]. Он, безусловно, является авторским alter ego, хотя примечательно, что Белому, лидеру московских аргонавтов, в то время старость еще не грозила (в период написания рассказа ему было всего 24 года), и писателем он был еще только начинающим. Можно сказать, что, делая героя рассказа знаменитым стариком, Белый игриво моделировал собственное будущее — вполне в духе жизнетворческой практики символистов. Спустя тридцать лет после выхода сборника «Золото в лазури» подобное моделирование могло восприниматься как сбывшееся пророчество: Белый станет прославленным писателем, состарится, но до конца жизни сохранит верность аргонавтическим идеалам юности. Собственно говоря, так оно и произошло. И так же, сквозь призму аргонавтического мифа, воспринимал и описывал Белого Мандельштам в стихах, посвященных его памяти.

Подготовке к отлету и торжественному публичному прощанию с главным аргонавтом, улетающим прочь от земли и таким образом побеждающим смерть, посвящена большая часть рассказа. Причину своего отлета «Магистр ордена аргонавтов» сформулировал весьма определенно: «Да вот, лечу… Нечего делать на земле…»[1788] Однако если в большинстве стихов «Золота в лазури» аргонавтический миф предстает преимущественно в экстатически восторженном, «пиршественном» аспекте, то в лирическом отрывке «Аргонавты» он повернут и раскрыт с трагической стороны. «Мечтателю» и провожающим его в последний путь землянам кажется, что проект удался и полет от земли к Солнцу осуществился: «Взглянув на небо, увидели, что там, где была золотая точка, осталась только лазурь»[1789]. Но манящая аргонавтическая мечта оказывается гибельным обманом:

Здесь, возвысившись над земным, мысли великого магистра прояснились до сверхчеловеческой отчетливости. Обнаружились все недостатки крылатого проекта, но их уже нельзя было исправить. Предвиделась гибель воздухоплавателей и всех тех, кто ринется вслед за ними[1790].

В итоге полет «крылатого Арго» становится прямым путем к смерти, а не способом ее преодоления, причем путем к смерти и самого идеолога полета, и человечества, поверившего в его проповедь. Вместо жаркого Солнца, к которому первоначально устремлялся «мечтатель», он оказывается во тьме, холоде и пустоте:

Холодные сумерки окутали Арго, хотя был полдень. Ледяные порывы свистали о безвозвратном. <…>. Так мчались они в пустоту, потому что нельзя было вернуться. <…>. Неслись в пустоте. Впереди было пусто. И сзади тоже[1791].

Однако аргонавт примиряется с неизбежной участью и даже находит в ней великий смысл: «Да, пусть я буду их богом, потому что еще не было на земле никого, кто бы мог придумать последний обман, навсегда избавляющий человечество от страданий…»[1792]. Примечательно, что свои последние слова «успокоенный» аргонавт шепчет, «замерзая в пустоте»[1793]. Далее наступает смерть, причем корабль аргонавта становится гробом, в котором он обречен на бесконечный полет: «Окоченелый труп лежал между золотыми крыльями Арго. Впереди была пустота. И сзади тоже»[1794].

Мандельштам использует и обыгрывает практически все образы, фигурирующие в «Аргонавтах» Белого как метафоры смерти: это и холод, и пустота[1795], и, наконец, бесконечно длящийся в холоде и пустоте полет…

Кстати, к «Аргонавтам» Белого вероятнее всего восходят и цитированные нами ранее строки Маяковского, на которые Мандельштам также ориентировался: «Вы ушли, / как говорится, / в мир в иной. // Пустота… / Летите, / в звезды врезываясь».

Стоит добавить, что в этом случае, как и в большинстве других, литературная память могла стимулироваться более простыми ассоциациями, вызванными непосредственно реалиями похорон и тем, что люди видели на прощании с Белым. Здесь, как кажется, свою роль сыграли впечатления, полученные во время шествия за катафалком, на котором медленно ехал (плыл?) гроб, и особенно во время кремации, технология которой предполагала медленное движение гроба и его исчезновение. Именно как «самостоятельное», «самопроизвольное» движение гроба (словами «тронулся», «поплыл») описывает эти действия Н. И. Гаген-Торн:

Потом тронулся гроб, его понесли, положили на дроги. Медленно двигались лошади. Мы шли за погребальным катафалком по незнакомым мне улицам Москвы. Цокали копыта о круглые булыжники мостовой. Покачивались цветы на катафалке. Тихо переговаривались, наклоняясь друг к другу, люди… Двери в светлое здание крематория открылись. Между рядами четырехугольных колонн понесли гроб на возвышение. В последний раз подходили, прощались. Наклонялись к цветам. Склонялись, передвигались. Была тихая музыка.

И — тронулся гроб на возвышение, поплыл к разошедшимся створкам дверей. Ушел в глубину. И — задвинулись створки[1796].

Те же впечатления, но еще более непосредственно, прямо, зафиксировал в дневнике неизвестный поклонник Белого:

И все смотрим. Оно — это незабываемое, любимое лицо уплывает вниз. Женщина что-то шепчет ему вслед, все громче, громче. Вспомнилось: человека провожают на пароходе, пароход медленно уплывает <…> — близкие ему также вслед кивают, машут платком и повторяют губами: «Не забывай. Думай обо мне». И вот все кончилось. Оборвалась нить. Очнулся, как от сна. Кончилась прекрасная сказка![1797]

А от отплытия гроба до его отлета в золото-лазурное небо, от впечатлений, полученных на похоронах, к сходным по эмоциональной тональности произведениям Белого — уже совсем близко, один шаг. И таинственный незнакомец, подбросивший свой дневник К. Н. Бугаевой, его без труда сделал:

Вспомнил его стих: «Там в пурпуре бури — там бури! Мой гроб уплывает туда в Золотые лазури…» и комок слез подкатил к горлу. Его лирическая душа улетела в лазури — и я… осиротел. Стало скучно жить без этой солнечной души. Все хорошие чувства сжались в комок и спрятались куда-то далеко. Если дорогой туда мы были дорогой в страну музыкальной души, то дорога обратно мне стала дорогою в леденящую пустыню — после заката этого сверкающего из д. Кучино солнца. Солнца в этом плохоньком пиджаке с трагическими складками у губ[1798].

Не исключено, что о чем-то подобном думали и даже говорили на прощании с Белым многие. Ассоциации, мягко говоря, напрашивались. Не исключено, что и Мандельштам помнил стихотворение «Утро» (1907), хоть и написанное после выхода сборника «Золото в лазури», но вполне аргонавтическое и очень подходящее к случаю:

Там в пурпуре зори, там бури — там в пурпуре бури.

Внемлите, ловите: воскрес я — глядите: воскрес.

Мой гроб уплывает — золотой в золотые лазури.

Поймали, свалили; на лоб положили компресс[1799].

Правда, у Мандельштама золотая лазурь превратилась в траурно-черную («как лазурь черна!»[1800]), а корабль «Арго» — в гроб, уносящий Белого, как некогда его героя, старого аргонавта, в холод и пустоту.

Так аргонавтический миф, ознаменовавший рождение Белого-писателя, был использован применительно к его кончине[1801], дал художественную модель, объясняющую смерть поэта и его «посмертье», существование за чертой земного бытия.

ПРИЛОЖЕНИЕ. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ. ИЗ СТИХОТВОРНОГО ЦИКЛА «ПАМЯТИ АНДРЕЯ БЕЛОГО» (1934)

«Зайцевский» мемуарный список[1802]:

Памяти Андрея Белого

Голубые глаза и горячая лобная кость —

Мировая манила тебя молодящая злость.

И за то, что тебе суждена была чудная власть,

Положили тебя никогда не судить и не клясть.

На тебя надевали тиару, юрода колпак,

Бирюзовый учитель, мучитель, властитель, дурак…

Как снежок на Москве, заводил кавардак Гоголек,

Непонятен, понятен, невнятен, запутан, легок…

Собиратель пространства, экзамены сдавший птенец,

Сочинитель, щегленок, студентик, студент, бубенец…

Конькобежец и первенец, веком гонимый взашей

Под морозную пыль образуемых вновь падежей.

Часто пишется КАЗНЬ, а читается правильно: ПЕСНЬ.

Может быть простота — уязвимая смертью болезнь.

Прямизна наших мыслей не только пугач для детей,

Не бумажные дести, а вести спасают людей.

Как стрекозы садятся, не чуя воды, в камыши,

Налетели на мертвого жирные карандаши.

На коленях держали для славных потомков листы,

Рисовали, просили прощенья у каждой черты.

Меж тобой и страной ледяная рождается связь.

Так лежи, молодей, и лети, бесконечно прямясь.

Да не спросят тебя молодые, грядущие те:

Каково тебе там — в пустоте, в чистоте — сироте…

Январь 1934 г. Москва

«Зайцевский» музейный список[1803]:

Утро 10 янв<аря> 34 года

1

Меня преследуют две-три случайных фразы, —

Весь день твержу: печаль моя жирна<.>

О боже, как жирны и синеглазы

Стрекозы смерти, как лазурь черна…

Где первородство? Где счастливая повадка?

Где плавкий ястребок на самом дне очей?

Где вежество? Где горькая украдка<?>

Где ясный стан? Где прямизна речей,

Запутанных, как честные зигзаги

У конькобежца в пламень голубой,

Когда скользит, исполненный отваги<,>

С голуботвердой чокаясь рекой…

Ему солей трехъярусных растворы

И мудрецов германских голоса,

И русские блистательные споры

Представились в полвека, в полчаса.

Ему кавказские кричали горы

И нежных Альп стесненная толпа;

На звуковых громад крутые всхоры

Его ступала зрячая стопа[1804].

И европейской мысли разветвленье[1805]

Он перенес, как лишь могущий мог:

Рахиль глядела в зеркало явленья,

А Лия пела и плела венок.

2

Когда душе взволнованно торопкой[1806]

Предстанет вдруг событий глубина,

Она бежит рассеянною[1807] тропкой,

Но смерти ей тропина не ясна.

Он, кажется, дичился умиранья

Застенчивостью славной новичка

Иль звука первенца[1808] в блистательном собраньи,

Что льется внутрь — еще птенец смычка[1809].

И льется вспять, еще ленясь и мерясь,

То мерой льна, то мерой волокна,

И льется смолкой, сам себе не верясь,

Из ничего, из нити, из темна,

Лиясь для ласковой только что снятой маски,

Для пальцев гипсовых, не держащих пера,

Для укрупненных губ, для укрепленной ласки

Крупно-зернистого покоя и добра.

3

Дышали шуб меха. Плечо к плечу теснилось<.>

Кипела киноварь здоровья, кровь и пот,

Сон в оболочке сна, внутри которой снилось

На полшага продвинуться вперед.

А в гуще похорон[1810] стоял гравировальщик,

Готовясь перенесть на истинную медь

То, что обугливший бумагу рисовальщик,

Лишь крохоборствуя, успел запечатлеть<.>

Как будто я повис на собственных ресницах

И созревающий и тянущийся весь,

Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах,

Единственное, что мы знаем днесь.

16–21 янв<аря> <19>34 г.

«Гихловский» список[1811]:

10 января 1934 года

Памяти Б. Н. Бугаева

(Андрея Белого)

Меня преследуют две, три случайных фразы,

Весь день твержу: печаль моя жирна<.>

О, боже, как жирны и синеглазы

Стрекозы смерти, как лазурь черна<!>

Где первородство? Где счастливая повадка?

Где плавкий ястребок на самом дне очей<?>

Где вежество? где горькая украдка?

Где ясный стан? где прямизна[1812] речей?

Запутанных, как чертные[1813] зигзаги

У конькобежца в пламень голубой<,>

Железный пух в морозный крутят тяге<,>

С голуботвердой чокаясь рекой.

Ему пространств инакомерных норы<,>

Их близких, их союзных голоса,

Их внутренних ристалищные споры

Представились в полвека<,> в полчаса.

И вдруг открылась музыка в засаде.

Уже не хищницей лиясь из-под смычков,

Не ради слуха или неги ради

Лиясь для мышц и бьющихся висков,

Лиясь для ласковой, только что снятой маски,

Для пальцев гипсовых<,> не держащих пера,

Для укрупненных губ, для укрепленной ласки,

Крупнозернистого покоя и добра<.>

Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,

Кипела киноварь здоровья — кровь и пот,

Сон в оболочке сна, внутри которой снилось

На полшага продвинуться вперед.

А посреди толпы, задумчивый, брадатый

Уже стоял гравер, — друг меднохвойных доск,

Трехъярой окисью облитых в лоск покатый

Накатом[1814] истины сияющих сквозь воск.

Как будто я повис на собственных ресницах

В толпокрылатом[1815] воздухе картин

Тех мастеров, что насаждают в лицах[1816]

Порядок зрения и многолюдства чин.

Воспоминания

I

Люблю появление ткани<,>

Когда после двух, или трех,

А то четырех задыханий[1817]

Придет выпрямительный вздох.

И так хорошо мне и тяжко,

Когда приближается миг

И, вдруг, дуговая растяжка[1818]

Звучит в бормотаньях моих.

II

О, бабочка, о, мусульманка,

В разрезанном саване вся,

Жизняночка и умиранка

Такая большая — сия![1819]

С большими усами кусава

Ушла с головою в бурнус<.>

О, флагом развернутый саван,

Сложи[1820] свои крылья: боюсь!

III

Когда<,> уничтожив набросок<,>

Ты держишь спокойно в уме

Период без тягостных сносок

Единый[1821] во внутренней тьме.

И он лишь на собственной тяге

Зажмурившись<,> держится сам.

Он так же отнесся к бумаге,

Как купол к пустым небесам.

IV

Скажи мне, чертежник[1822] пустыни,

Арабских песков геометр,

Ужели безудержность линий

Сильнее, чем дующий ветр?

Меня не касается трепет

Его иудейских забот:

Он опыт из лепета лепит[1823]

И лепет из опыта пьет.

* * *

Откуда привезли? Кого? Который умер?[1824]

Где <будут хоронить>?[1825] Мне что-то невдомек.

Скажите, говорят, какой-то Гоголь умер?

Не Гоголь, так себе, писатель-гоголек.

Тот самый, что тогда невнятицу устроил,

Который шустрился, довольно уж легóк,

О чем-то позабыл, чего-то не усвоил,

Затеял кавардак, перекрутил снежок.

Молчит, как устрица, на полтора аршина

К нему не подойти — почетный караул.

Тут что-то кроется, должно быть, есть причина.

<…………….>[1826] напутал и уснул.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Золотое Руно. Журнал художественно-литературный и критический. М., 1906. № 2. Марка Е. Е. Лансере (c. 54)

Аргонавты. Литературно-художественные сборники. Киев, 1914. Кн. 1. Обложка М. П. Денисова (c. 54)

Аргонавты. Журнал искусств (Екатеринослав). 1918. № 1. Обложка Л. К. (c. 54)

Аргонавты. Иллюстрированный сборник по вопросам изобразительного искусства и музейной жизни. Пг., 1923. № 1. Марка С. В. Чехонина (c. 54)

Ватто А. Отплытие на остров Цитеру. 1717. Холст, масло. Лувр (Париж) (c. 88)

Ватто А. Отплытие на остров Цитеру. 1718. Холст, масло. Шарлоттенбург (Берлин) (c. 88)

Андрей Белый. Линия жизни. Автобиографическая схема. 1927. Копия К. Н. Бугаевой. Калька, цветные карандаши, чернила. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-17497 ОрБ-129/1–4 (c. 176)

Андрей Белый. Кульминационный пункт жизни. Деталь к автобиографической схеме «Линия жизни». 1927. Копия К. Н. Бугаевой. Калька, цветные карандаши, чернила. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-17500 ОРБ-132 (c. 178)

Букварь, составлен Карионом Истоминым, графирован Леонтием Буниным, отпечатан в 1694 г. в Москве. Лист «Г». Воспроизведение по факсимильному изданию: Л.: Аврора, 1981 (c. 225)

Герб Смоленска из «Титулярника» царя Алексея Михайловича (1672), герб Смоленска (после 1780), герб Смоленской губернии (после 1856), прорисовки. Воспроизведение по кн.: Сперансов Н. Н. Земельные гербы России XII–XIX вв. М.: Советская Россия, 1974. С. 37; Винклер П. П., фон. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской Империи, внесенные в Полное собрание законов с 1649 по 1900 год. СПб.: Издание книгопродавца Ив. Ив. Иванова, 1899. С. 139 (c. 226, 227)

Гамаюн. Художественный журнал / Ред. — изд. А. И. Вахрамеев. СПб., 1906. № 1. Обложка и первый лист (c. 256)

Альбом революционной сатиры 1905–1906 гг. / Под общ. ред. С. И. Мицкевича. М.: Государственное издательство, 1926. С. 51 (c. 264)

Алконост [Сборник памяти В. Ф. Коммиссаржевской]. СПб.: Передвижной театр П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1911. Кн. 1. Обложка (c. 268)

Ремизов А. М., Гершензон М. О., Каплун С. Г. Поздравительные записи в альбоме С. М. Алянского. Рисунок А. М. Ремизова. 1919. Бумага, акварель, чернила. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1541. Л. 1 (c. 296)

Блок А. Лирические драмы… СПб.: Шиповник, 1908. Обложка К. А. Сомова (c. 352)

Иванов Вяч. Cor Ardens. Часть 1. М.: Скорпион, 1911. Обложка К. А. Сомова (c. 352)

Любовь к трем апельсинам. Журнал Доктора Дапертутто. Пг… 1915. № 1–3. Обложка А. Я. Головина (c. 352)

Мейерхольд В. Э. Поздравительная запись и рисунок в альбоме С. М. Алянского. 1 марта 1919 г. Бумага, чернила. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 5 (c. 357)

Записки мечтателей. Пг., 1919. № 1. Обложка А. Я. Головина. Фрагмент (c. 372)

Сабашникова М. В. Фотография с несохранившегося портрета М. Бауэра. 1926. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). НВФ (c. 434)

Сабашникова М. В. Фотография с несохранившегося портрета А. А. Тургеневой и Андрея Белого. 1915. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). НВФ (c. 442)

План одного из разделов «Пневматологии» («Диадологии»), составленный Андреем Белым (автограф на первом листе) и П. П. Перцовым (на обороте листа). Сверху рукой Перцова: «Писал А. Белый». Кучино. 1928. РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 237 (c. 554)

Перцов П. П. Об основных понятиях пневматологии (диадологии). 1927. Фрагменты. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 243 (c. 563)

Андрей Белый. Схемы, автографы из ответа П. П. Перцову. § 17. 1928. Бумага, чернила. Избранные листы. РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 75 (c. 567, 570–572)

Список художников, рисовавших на похоронах Андрея Белого. 9–10 января 1934 г. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-20011 РФБ-663 (c. 749)

Ечеистов Г. А. Андрей Белый в гробу. 1934. Бумага, карандаш. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-26733 ОРБ-230 (c. 750)

Меркуров С. Д. Посмертная маска Андрея Белого. 1934. Гипс. ГЛМ. КП‐52236 (c. 756)

Прощание с Андреем Белым. 9 января. 6 час. вечера. 1934. Фотография Л. М. Алпатова. Рядом с гробом Г. И. Чулков. РО РНБ. Ф. 60. Ед. хр. 86. Л. 1 (c. 757)

Андрей Белый в гробу. 10 января 1934 г. Фотография. РО РНБ. Ф. 60. Ед. хр. 86. Л. 6 (c. 757)

Мандельштам О. Э. Утро 10 января 34 года. Текст рукой Н. Я. Мандельштам. Заглавие, подпись, дата рукой О. Э. Мандельштама. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-17621 РФБ-178 (c. 782)

Мандельштам О. Э. 10 января 1934 г.; Воспоминания («гихловский» список). Машинопись. 1934. РГАЛИ. Ф. 613 (ГИХЛ). Оп. 1. Ед. хр. 4686 (c. 802)

Мандельштам О. Э. Памяти Андрея Белого. Машинописные листы из мемуаров П. Н. Зайцева «Последние десять лет жизни Андрея Белого». 1940–1960‐е. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). НВФ (c. 809)

Цветная вкладка

Уистлер Дж. Симфония в белом № 1 (Девушка в белом). 1862. Холст, масло. National Gallery of Art (Вашингтон) (c. 1)

Сирин. Лубок. 1881. Бумага, ксилография. Государственный музей А. С. Пушкина. КП-12528 Э-12767 (c. 2)

Алконост. Лубок. 1881. Бумага, ксилография. Государственный музей А. С. Пушкина. КП-12489 Э-12766 (c. 2)

Алконост и Сирин. Лубок. Последняя четверть XIX в. Бумага, литография. Государственный музей А. С. Пушкина. КП-12490 Э-12768 (c. 2)

Алконост и Сирин. Лубок. Последняя четверть XIX в. Бумага, литография. Государственный музей А. С. Пушкина. КП-12491 Э-12769 (c. 3)

Русские вышивки. Воспроизведение по кн.: Русские вышивки, исполненные К. Далматовым по атласу цветным шелком на мягкую мебель и по полотну на карнизы окон и дверей в Русский терем датского королевского парка Фреденсборга. СПб.: Издание К. Далматова, 1889 (c. 3)

Васнецов В. М. Сирин и Алконост. Песнь радости и печали. 1896. Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея (Москва) (c. 4)

Уотерхаус Дж. У. Улисс и Сирены. 1891. Холст, масло. National Gallery of Victoria (Мельбурн) (c. 4)

Васнецов В. М. Гамаюн — птица вещая. 1897. Холст, масло. Дагестанский музей изобразительных искусств им. П. С. Гамзатовой (Махачкала) (c. 5)

Буря: Еженедельный литературно-художественный и сатирический журнал / Ред. — изд. Г. П. Эрастов. СПб. 1906. № 4. С. 5 (c. 5)

Караваджо. Голова Медузы. 1597–1598. Холст, масло. Галерея Уффици (Флоренция) (c. 5)

Купреянов Н. Н. Алконост. 3 марта 1919 г. Бумага, тушь. Рисунок из альбома С. М. Алянского. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 7 (c. 6)

Семик [А. М. Ремизов]. Рисунок из альбома С. М. Алянского. 1919. Бумага, цветной карандаш. Изображены А. М. Ремизов, К. А. Сюнерберг (псевд. Эрберг), А. А. Блок, В. Н. Соловьев, С. М. Алянский («сам хозяин»). Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 19 (c. 6)

Андрей Белый. Поздравительная запись и рисунок в альбоме С. М. Алянского. 8 марта 1919 г. Фрагмент. Бумага, чернила. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 11 (c. 6)

Анненков Ю. П. Первая марка издательства «Алконост». 1918 (c. 7)

Анненков Ю. П. Вторая марка издательства «Алконост». 1918 (c. 7)

Анненков Ю. П. Марка издательства «Алконост» на экземпляре «Двенадцати» А. А. Блока (Пг.: Алконост, 1918), раскрашенном художником от руки. Из коллекции Р. Герра (Франция) (c. 7)

Домье О. Любитель эстампов. 1856–1860. Холст, масло. Musée des Beaux-Arts de la Ville de Paris (c. 8)

Домье О. Любитель эстампов. 1856–1860. Холст, масло. Art Institute of Chicago (c. 8)

Записки мечтателей. Пг., 1919. № 1. Обложка А. Я. Головина (c. 9)

Андрей Белый. Обложка журнала «Записки мечтателей». Эскиз 1. 1918–1919. Бумага, чернила. РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 62 (c. 10)

Андрей Белый. Обложка журнала «Записки мечтателей». Эскиз 2. 1918–1919. Бумага, чернила. РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 62 (c. 10)

Андрей Белый. Обложка журнала «Записки мечтателей». Эскиз 3. 1918–1919. Бумага, чернила. РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 62 (c. 10)

Андрей Белый. Заставка журнала «Записки мечтателей». Эскиз. 1918–1919. Бумага, чернила. РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 62 (c. 11)

Андрей Белый. Рисунок для обложки журнала «Записки мечтателей» (?). 1918–1919. Бумага, чернила. ГЛМ. КП-9670/36 (c. 11)

Андрей Белый. Рисунок. 1910‐е. Бумага, чернила. Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-17514 ОРБ-143 (c. 12)

Андрей Белый. Рисунок. 1913 (?). Бумага, тушь, акварель. Rudolf Steiner Nachlaßverwaltung (Дорнах). Воспроизведение по кн.: Andrej Belyj: Symbolismus, Anthroposophie, Ein Weg: Texte — Bilder — Daten / Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von T. Gut. Dornach: Rudolf Steiner Verlag, 1997 (c. 12)

Андрей Белый. Рисунки. 1913 (?). Бумага, тушь, акварель. Rudolf Steiner Nachlaßverwaltung (Дорнах). Воспроизведение по кн.: Andrej Belyj: Symbolismus, Anthroposophie, Ein Weg: Texte — Bilder — Daten / Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von T. Gut. Dornach: Rudolf Steiner Verlag, 1997 (c. 13)

Андрей Белый. Стихотворения… Автографическое издание Книжной лавки писателей. Виньетки Андрея Белого (Рукописная книга). 1919–1922. Бумага, чернила. ОР РГБ. Ф. 25. К. 37. Ед. хр. 13 (c. 14)

Андрей Белый. Алконост. 8 марта 1919 г. Рисунок из альбома С. М. Алянского. Бумага, чернила. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 9 (c. 15)

Андрей Белый. Первое свидание. Поэма в стихах. Книгоиздательство «Алконост». Эскиз обложки. 1921. Бумага, чернила. РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 7 (c. 15)

Неизвестный художник (Фаворский В. А.?). Андрей Белый в гробу. 1934. Бумага, пастель, карандаш. ОР РГБ. Ф. 25. К. 66. Ед. хр. 13 (c. 16)

Камешки, привезенные Андреем Белым из Коктебеля (1924) и с Кавказа (1927). Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-14334 ПБ‐26, КП-14335 ПБ-27, КП-14336 ПБ-28 (c. 16)

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

Автобиографические своды — Андрей Белый. Автобиографические своды: Материал к биографии. Ракурс к дневнику. Регистрационные записи. Дневники 1930‐х годов / Сост. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада, 2016 (Литературное наследство. Т. 105).

Арабески. Луг зеленый — Андрей Белый. Собрание сочинений: Арабески. Книга статей; Луг зеленый. Книга статей / Общ. ред., послесловие и коммент. Л. А. Сугай. М.: Республика; Дмитрий Сечин, 2012.

Белый — Блок — Андрей Белый и Александр Блок. Переписка 1903–1919 / Публ., предисл. и коммент. А. В. Лаврова. М.: Прогресс-Плеяда, 2001.

Белый — Иванов-Разумник — Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / Публ., вступит. статья и коммент. А. В. Лаврова и Дж. Мальмстада; подгот. текста Т. В. Павловой, А. В. Лаврова и Дж. Мальмстада. СПб.: Atheneum; Феникс, 1998.

Белый — Метнер — Андрей Белый и Эмилий Метнер. Переписка. 1902–1915: В 2 т. / Вступит. статья А. В. Лаврова; подгот. текста, коммент. А. В. Лаврова, Дж. Малмстада и Т. В. Павловой. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

ВШ — Андрей Белый. Воспоминания о Штейнере // Андрей Белый. Собрание сочинений: Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности; Воспоминания о Штейнере / Общ. ред. В. М. Пискунова; сост., коммент. и послесл. И. Н. Лагутиной. М.: Республика, 2000. С. 256–535.

ГЛМ — Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля (Москва; прежнее наименование — Государственный литературный музей).

ГМП — Государственный музей А. С. Пушкина (Москва).

ЖА — Андрей Белый. Жезл Аарона (О слове в поэзии) // Андрей Белый. Собрание сочинений. Т. 17: Несобранное. Кн. 2 / Сост. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада; подгот. текста, коммент. А. В. Лаврова. М.: Дмитрий Сечин, 2020. С. 40–94.

ЗЧ — Андрей Белый. Собрание сочинений: Котик Летаев; Крещеный китаец; Записки чудака / Общ. ред. В. М. Пискунова. М.: Республика, 1997. С. 280–496.

ИССД — Андрей Белый. История становления самосознающей души. В 2 кн. / Сост., подготовка издания М. П. Одесского, М. Л. Спивак, Х. Шталь. М.: ИМЛИ РАН, 2020 (Литературное наследство. Т. 112: В 2 кн.).

КЛ — Андрей Белый. Котик Летаев // Андрей Белый. Собрание сочинений: Котик Летаев; Крещеный китаец; Записки чудака / Общ. ред. В. М. Пискунова. М.: Республика, 1997. С. 24–155.

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы — Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы: Жизнь и литературная деятельность. М.: Новое литературное обозрение, 1995.

ЛН — Литературное наследство.

МБ — Андрей Белый. Материал к биографии / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада // Андрей Белый. Автобиографические своды: Материал к биографии. Ракурс к дневнику. Регистрационные записи. Дневники 1930‐х годов / Подгот. текста, коммент. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада, 2016 (Литературное наследство. Т. 105). С. 29–328.

МДР — Андрей Белый. Между двух революций / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Художественная литература, 1990 (Литературные мемуары).

Москва — Андрей Белый. Москва: Московский чудак. Москва под ударом. Маски / Сост. С. И. Тиминой. М.: Советская Россия, 1989.

НВ — Андрей Белый. Начало века / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Художественная литература, 1990 (Литературные мемуары).

НВ. Берлинская редакция — Андрей Белый. Начало века. Берлинская редакция (1923) / Изд. подгот. А. В. Лавров. СПб.: Наука, 2014 (Литературные памятники).

Несобранное — Андрей Белый. Собрание сочинений. Проект В. М. Пискунова (1925–2005). Т. 16: Несобранное. Кн. 1; Т. 17: Несобранное. Кн. 2 / Сост. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада; подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Дмитрий Сечин, 2020.

НРДС — Андрей Белый. На рубеже двух столетий / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Художественная литература, 1989 (Литературные мемуары).

ОР РГБ — Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

Почему я стал символистом… — Андрей Белый. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития // Андрей Белый. Символизм как миропонимание / Сост., вступит. статья и прим. Л. А. Сугай. М.: Республика, 1994. С. 418–493.

РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

РД — Андрей Белый. Ракурс к дневнику // Андрей Белый. Автобиографические своды: Материал к биографии. Ракурс к дневнику. Регистрационные записи. Дневники 1930‐х годов / Подгот. текста, коммент. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада, 2016. С. 329–654 (Литературное наследство. Т. 105).

РО ИРЛИ — Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН (Санкт-Петербург).

РО РНБ — Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург).

СГ — Андрей Белый. Собрание сочинений: Серебряный голубь; Рассказы / Под общ. ред. В. М. Пискунова. М.: Республика, 1995.

Симфонии — Андрей Белый. Симфонии / Вступит. статья, сост., подгот. текста и примеч. А. В. Лаврова. Л.: Художественная литература, 1991 (Забытая книга).

Смерть Андрея Белого — Смерть Андрея Белого (1880–1934). Сборник статей и материалов: документы, некрологи, письма, дневники, посвящения, портреты / Сост. М. Л. Спивак, Е. В. Наседкиной. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель — Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. М.: РГГУ, 2006.

Стихотворения и поэмы — Андрей Белый. Стихотворения и поэмы: В 2 т. / Вступит. статья, подгот. текста, сост., прим. А. В. Лаврова, Дж. Малмстада. СПб.; М.: Академический проект; Прогресс-Плеяда, 2006 (Новая библиотека поэта).

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Дж. Уистлер. Симфония в белом № 1 (Девушка в белом). 1862. Национальная галерея искусства. Вашингтон

Алконост. Лубок. 1881

Сирин. Лубок. 1881

Алконост и Сирин. Лубок. Последняя четверть XIX в. Государственный музей А. С. Пушкина. Москва

Алконост и Сирин. Лубок. Последняя четверть XIX в. Государственный музей А. С. Пушкина. Москва

Русские вышивки, исполненные К. Далматовым. Санкт-Петербург. 1889

В. М. Васнецов. Сирин и Алконост. Песнь радости и печали. 1896. Государственная Третьяковская галерея. Москва

Дж. Уотерхаус. Улисс и Сирены. 1891. Фрагмент. Национальная галерея Виктории. Мельбурн

В. М. Васнецов. Гамаюн — птица вещая. 1897. Дагестанский музей изобразительных искусств им. П. С. Гамзатовой. Махачкала

Журнал «Буря». № 4. 1906

Караваджо. Голова Медузы. 1597–1598. Галерея Уффици. Флоренция

«Алконост» Н. Н. Купреянова. 3 марта 1919

«Алконост» А. М. Ремизова (Семик). 1919. Вокруг тарелки А. М. Ремизов, К. А. Сюнерберг (псевд. Эрберг), А. А. Блок, В. Н. Соловьев, С. М. Алянский («сам хозяин»)

«Алконост» Андрея Белого. Москва. 8 марта 1919 года. Рисунки из альбома С. М. Алянского. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока

Ю. П. Анненков. Марка издательства «Алконост». Первый и второй варианты. 1918

Марка издательства «Алконост», раскрашенная Ю. П. Анненковым. 1918. Из «Двенадцати» А. А. Блока. Коллекция Р. Герра

О. Домье. Любитель эстампов. 1856–1860. Musée des Beaux-Arts de la Ville de Paris. The Art Institute of Chicago

А. Я. Головин. Обложка журнала «Записки мечтателей». № 1. 1919

Андрей Белый. Эскизы обложки журнала «Записки мечтателей». 1918–1919. Российский государственный архив литературы и искусства. Москва

Андрей Белый. Эскиз заставки для журнала «Записки мечтателей». 1918. Российский государственный архив литературы и искусства. Москва

Андрей Белый. Рисунок для журнала «Записки мечтателей» (?) Государственный музей истории российской литературы им. В. И. Даля. Москва

Андрей Белый. Рисунок. 1910-е. Мемориальная квартира Андрея Белого. Москва

Андрей Белый. Рисунок (Из «образов духовных узнаний»). 1913 (?) Rudolf Steiner Nachlassverwaltung. Dornach

Андрей Белый. Рисунки («Образы духовных узнаний»). 1913 (?) Rudolf Steiner Nachlassverwaltung. Dornach

Андрей Белый. Стихотворения. Книжная лавка писателей. 1919 –1922. Российская государственная библиотека. Москва

Андрей Белый. «Алконост». 8 марта 1919. Рисунок из альбома С. М. Алянского. Государственный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока

Андрей Белый. Первое свидание. Эскиз обложки. 1921. Российский государственный архив литературы и искусства. Москва

Неизвестный художник (В. А. Фаворский?) Андрей Белый в гробу. 1934. Российская государственная библиотека. Москва

Камешки, собранные Андреем Белым в Коктебеле (1924) и на Кавказе (1927). Мемориальная квартира Андрея Белого. Москва

Примечания

1

Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов» // Миф — фольклор — литература. Л.: Наука, 1978. С. 137–170.

2

Крестовский В. В. Петербургские трущобы (Книга о сытых и голодных): В 2 т. Т. 2. Л.: Художественная литература, 1990. С. 553, 760.

3

Там же. Т. 1. С. 404–405.

4

Кони А. Ф. Приемы и задачи прокуратуры (Из воспоминаний судебного деятеля). Пг.: П. П. Сойкин, 1923. С. 72–73.

5

Мей Л. А. Избранные произведения. Л.: Советский писатель, 1972 (Библиотека поэта). С. 138.

6

Тургенев И. С. Пунин и Бабурин // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 9. М.: Наука, 1982. С. 12.

7

Гончаров И. А. Фрегат «Паллада» // Гончаров И. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 2. СПб.: Наука, 1997. С. 11–13.

8

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81.

9

Андрей Белый. Световая сказка // СГ. С. 240.

10

Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: Федерация; Круг, 1928. С. 38–39.

11

См.: Сапожков С. В. Поэзия и судьба Николая Минского // Ранние символисты: Н. Минский, А. Добролюбов. Стихотворения и поэмы / Сост., вступит. статья, подгот. текста, прим. А. А. Кобринского и С. В. Сапожкова. СПб.: Академический проект, 2005. С. 7–98 (Новая библиотека поэта).

12

Ранние символисты: Н. Минский, А. Добролюбов. С. 192.

13

Там же. С. 378.

14

Там же.

15

Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов». С. 137–170; Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы.

16

Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов». С. 141.

17

Стихотворение «Золотое Руно» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81).

18

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 82.

19

Письмо Э. К. Метнеру от 19 апреля 1903 г.

20

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 234.

21

Контекст исканий Белого и некоторые мотивы, связывающие «аргонавтов» с поисками и открытиями русской литературы конца XIX — начала XX в., см.: Хансен-Лёве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб.: Академический проект, 1999 («Современная западная русистика»); Хансен-Лёве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм начала века: космическая символика. СПб.: Академический проект, 2003 («Современная западная русистика»).

22

Стихотворение «За солнцем» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 85).

23

Стихотворение «Золотое Руно» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81).

24

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 234.

25

Стихотворение «За солнцем» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 85).

26

Стихотворение «Путь к невозможному» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 90).

27

Стихотворение «Солнце» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 82).

28

Андрей Белый. Световая сказка // СГ. С. 240.

29

Письмо Э. К. Метнеру от 19 апреля 1903 г.

30

Андрей Белый. Световая сказка // СГ. С. 239.

31

Там же. С. 242.

32

Письмо Э. К. Метнеру от 26 марта 1903 г.

33

Образ небесного «Арго», возможно, косвенно связан с существовавшим в Южном полушарии созвездии «Корабль Арго» (самая яркая его звезда — Канопус). В XVIII в. оно было упразднено (из‐за огромного размера его разделили на несколько других созвездий), однако память о нем отразилась, напр., в поэтических описаниях звездного неба аргонавтом-Гончаровым во «Фрегате „Паллада“»: «Вы ослеплены, объяты сладкими творческими снами… вперяете неподвижный взгляд в небо: там наливается то золотом, то кровью, то изумрудной влагой Канопус, яркое светило корабля Арго, две огромные звезды Центавра» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». С. 123); «Вы не знаете тропических ночей <…>. Дрожат только звезды. Между Южным Крестом, Канопусом, нашей Медведицей и Орионом, точно золотая пуговица, желтым светом горит Юпитер. Канопус блестит, как брильянт, и в его блеске тонут другие бледные звезды корабля Арго, а все вместе тонет в пучине Млечного Пути. Что это за роскошь!..» (Там же. С. 524).

34

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 79.

35

Стихотворение «Золотое Руно» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81).

36

Стихотворение «За солнцем» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 85).

37

Стихотворение «Золотое Руно» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 82).

38

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 234.

39

Там же. С. 237.

40

См. анализ важнейших аспектов этого влияния: Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 103–112; см. также о рецепции идей Ницше в России, в том числе символистами: Клюс Э. Ницше в России. Революция морального сознания. СПб.: Академический проект, 1999; Фридрих Ницше и философия в России. СПб.: РХГИ, 1999.

41

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Пер. Ю. М. Антоновского. СПб.: Новый журнал иностранной литературы, 1898; Нитцше <так!> Ф. Так говорил Заратустра. Девять отрывков / Пер. С. П. Нани; на русск. и нем. яз. СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1899.

42

Ницше Ф. Веселая наука (La gaya Scienza) / Пер. А. Николаева // Ницше Ф. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Издание М. В. Клюкина, 1901–1903. Т. 7. <б. г.: 1902?>. Белый, видимо, ошибся: он не мог прочитать «Веселую науку» в 1899 г., так как первые ее переводы на русский вышли в 1901–1903 гг.

43

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 108.

44

Ницше Ф. Веселая наука. С. 276–277.

45

Там же. С. 177–178.

46

Франк С. Л. Фр. Ницше и этика «любви к дальнему» // Проблемы идеализма. <М. 1902> / Под ред. М. А. Колерова. М.: М. Колеров и «Три квадрата», 2002. С. 453.

47

Там же. С. 453–454.

48

Там же. С. 455.

49

Там же.

50

Андрей Белый. Символизм как миропонимание // Арабески. Луг зеленый. С. 182–183.

51

Там же. С. 183.

52

Ницше Ф. Веселая наука. С. 146.

53

Там же. С. 88.

54

Там же. С. 171.

55

Там же. С. 173.

56

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Пер. Ю. М. Антоновского // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 155.

57

Андрей Белый. Символизм как миропонимание. С. 183.

58

Ницше Ф. Веселая наука. С. 184.

59

Там же. С. 179.

60

Там же. С. 173.

61

Там же. С. 171.

62

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 87.

63

Ницше Ф. Веселая наука. С. 277.

64

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 166.

65

Стихотворение «Путь к невозможному» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 89).

66

Стихотворение «Образ Вечности» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 95).

67

Ницше Ф. Веселая наука. С. 193–194.

68

Ницше Ф. Веселая наука. С. 173.

69

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 238.

70

Ницше Ф. Веселая наука. С. 178.

71

Там же. С. 178–179.

72

Там же. С. 283.

73

Там же. С. 168.

74

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 70.

75

Ницше Ф. Веселая наука. С. 178.

76

Там же.

77

Андрей Белый. Символизм как миропонимание. С. 182.

78

См. о написанном Белым «в духе речей Заратустры» дневниковом отрывке за май 1901 г.: Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 110.

79

Ницше Ф. Веселая наука. С. 279, 271.

80

Стихотворение «Образ Вечности» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 95).

81

Стихотворение «На горах» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 95).

82

Стихотворение «Золотое Руно» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 82).

83

См.: Хансен-Лёве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм начала века: космическая символика. С. 186–188, 255–256.

84

См. ниже раздел «„О, дети Солнца, как они прекрасны!“: родственные узы».

85

Ницше Ф. Веселая наука. С. 269.

86

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 155.

87

Там же. С. 147.

88

Эллис. Русские символисты: К. Бальмонт. В. Брюсов. А. Белый. Томск: Водолей, 1996. С. 182.

89

Брюсов В. Я. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1973. С. 349–350.

90

<Брюсов В. Я.> Переписка с Андреем Белым. 1902–1912 / Вступит. статья и публ. С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова // ЛН. Т. 85: Валерий Брюсов. М.: Наука, 1976. С. 364, 365.

91

ЛН. Т. 85. С. 355.

92

<Брюсов В. Я.> Переписка с Ив. Коневским (1898–1901) / Вступит. статья А. В. Лаврова; публ. и коммент. А. В. Лаврова, В. Я. Мордерер и А. Е. Парниса // ЛН. Т. 98. Кн. 1: Валерий Брюсов и его корреспонденты. М.: Наука, 1991. С. 552; см. также вариант: Брюсов В. Я. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 3. М., 1973. С. 280–281.

93

Брюсов В. Я. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. С. 394–395.

94

Лавров А. В. «Золотое Руно» // Лавров А. В. Русские символисты: Этюды и разыскания. М.: Прогресс-Плеяда, 2007. С. 460.

95

Любимый Брюсовым Орфей присутствует и в других его стихотворениях, не связанных непосредственно с аргонавтическим сюжетом.

96

Не исключено, что с процитированным выше письмом Белого Брюсову от 17 апреля 1903 г. мог быть связан и образ «лодочки» (из брюсовской речи), на которой аргонавты вышли в путь за символизмом.

97

Лавров А. В. «Золотое Руно». С. 459–460.

98

Брюсов В. Я. Собрание сочинений. Т. 3. С. 286–287.

99

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997. С. 54.

100

См.: Белый — Блок. С. 143–144; 147 (прим.).

101

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 54–55.

102

Там же. С. 55.

103

Там же. С. 54.

104

Эллис. Стихотворения. Томск: Водолей, 1996. С. 105. В написанной позднее поэме «Мария» (1912) солнце также оказывается золотым руном: «Уж облака — без пастыря барашки — / одели мглою золото-руно <…>» (Там же. С. 179).

105

Эллис. Арго. Две книги стихов и поэма. М.: Мусагет, 1914.

106

«Уже слишком поздно!» (франц.), из стихотворения Бодлера «Часы» («L’ Horloge»), в стихотворном переводе самого Эллиса — «О, поздно, слишком поздно!» (Бодлэр Ш. Цветы зла. М.: Заратустра, 1908. С. 212).

107

Эллис. Стихотворения. Томск: Водолей, 1996. С. 104.

108

Кречетов С. Алая книга. Стихотворения. М.: Гриф, 1907. С. 41. Приношу благодарность А. Л. Соболеву за указание на этот текст.

109

Ср. также в финальном стихотворении цикла «Харикл из Милета», где устремленный к солнцу герой называет себя аргонавтом: «Солнце, ты слышишь меня? я клянуся великою / клятвой: / Отныне буду смел и скор. <…> / Радостный буду герой, без сомнений, упреков и / страха, / Орлиный взор лишь солнце зрит. / Я аргонавт, Одиссей, через темные пропасти моря / В златую даль чудес иду» (Кузмин М. А. Стихотворения / Вступит. статья, сост., подгот. текста и прим. Н. А. Богомолова. СПб.: Академический проект, 2000. С. 606 (Новая библиотека поэта)). Цикл при жизни Кузмина не публиковался, автографы датируются августом — сентябрем 1904 г. (Там же. С. 779–780). О влиянии первых опытов Белого на зрелого, совершенно самостоятельного в выборе сюжетов и тем Кузмина говорить как-то не принято. Скорее всего, это параллельные поиски и открытия. Однако теоретически Кузмин мог прочитать стихотворение «Золотое Руно», включенное в статью Белого «Символизм как миропонимание». Ср. запись за июнь 1904 г.: «<…> выходит моя статья „Символизм, как миропонимание“ в „Мире искусства“» (РД. С. 352).

110

Кузмин М. А. Крылья // Кузмин М. А. Проза / Ред., прим. и вступит. статья В. Маркова. Berkeley, 1984. С. 181–321 (Modern Russian Literature and Culture Studies and Texts. Vol. 14).

111

Там же. С. 320.

112

Лавров А. В. «Золотое Руно». С. 457–485.

113

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 53 (С. А. Соколов был редактором литературно-критического отдела журнала «Золотое Руно»).

114

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 234.

115

Золотое Руно: Журнал художественный, литературный и критический. 1906. № 1. С. 4.

116

Марка «Золотого Руна», выполненная по эскизу Е. Е. Лансере, как кажется, больше ориентирована на росписи античных ваз, нежели на идеи московских символистов. Примечательно, что в «литературно-художественном сборнике» «Аргонавты» (Киев, 1914. Кн. 1, 2) прямо указано, что обложка художника М. П. Денисова нарисована «по мотиву архаич<еской> вазы». Без глубокого погружения в античность и архаику оформлена монограммистом Л. К. обложка «журнала искусств» «Аргонавты» (Екатеринослав. 1918. №№ 1–4) — корабль в штормящем море (о последнем, четвертом номере см.: Нестерець П. «Арґонавти» // Зоря: Літературно-науковий та політично-громадський ілюстрований журнал (Дніпропетровськ). 1931. № 6. С. 16). В этом плане любопытно сравнить их с маркой «иллюстрированного сборника по вопросам изобразительного искусства и музейной жизни» «Аргонавты» (Пг., 1923; вышел лишь один номер) работы С. В. Чехонина — на ней к бороздящему пучины моря кораблю пририсованы огромные лебединые крылья (см. илл. на с. 54).

117

Лавров А. В. «Золотое Руно». С. 459–460.

118

Поляков Сергей Александрович (1874–1943) — переводчик, владелец издательства «Скорпион» и издатель журнала «Весы».

119

Бунин И. А. Заметки (о начале литературной деятельности и современниках) // Бунин И. А. Публицистика 1918–1953 годов. М.: Наследие, 1998. С. 312.

120

Мандельштам О. Э. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990. С. 116.

121

Левин Ю. И. Заметки о «крымско-эллинских» стихах О. Мандельштама // Мандельштам и античность. Сб. статей / Под ред. О. А. Лекманова. М.: Радикс, 1995. С. 81–83 (Записки Мандельштамовского общества. № 7); Казарин В. П., Новикова М. А., Криштоф Е. Г. Стихотворение О. Э. Мандельштама «Золотистого меда струя из бутылки текла…» // Знамя. 2012. № 5. С. 203–212.

122

В литературе о Мандельштаме неоднократно писали о его вольном обращении с мифологическими сюжетами и образами: если подходить буквалистски, то Пенелопа не вышивала, а ткала, а за руном плавал не Одиссей, а Язон. В этом плане любопытно включение Одиссея в число аргонавтов Кузминым: «Я аргонавт, Одиссей…» (Кузмин М. А. Стихотворения. С. 606).

123

Эллис. Стихотворения. Томск: Водолей, 1996. С. 105.

124

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81.

125

Там же.

126

Иную, изнаночную сторону аргонавтического мифа Мандельштам обыгрывает в стихотворении «Голубые глаза и горячая лобная кость…», написанном в январе 1934 г. сразу после смерти Белого и посвященного его памяти. См. об этом в наст. изд. раздел «„Каково тебе там — в пустоте…“: Аргонавтический миф в стихах О. Э. Мандельштама памяти Андрея Белого».

127

Этот подраздел перенесен сюда из нашей прежней монографии «Андрей Белый — мистик и советский писатель» из‐за его созвучности с тематикой данной главы.

128

Почему я стал символистом… С. 437.

129

Там же. С. 440.

130

Там же. С. 450.

131

Почему я стал символистом… С. 437. Белый цитирует как свои стихотворения («Золотое Руно», «Возврат», «Безумец»), так и стихотворения Блока «Сторожим у входа в терем…» (1904), «Все кричали у круглых столов…» (1902).

132

Собственно, этой задаче и посвящено эссе «Почему я стал символистом…». Однако те же мысли Белый высказывал и ранее, в письмах и статьях.

133

Почему я стал символистом… С. 430.

134

К воспоминаниям об аргонавтическом прошлом и переосмыслению мифа о золотом руне Белый обращается в «Ветре с Кавказа», описывая впечатления от Колхиды, полученные во время путешествия в 1927 г. Ср. уже приводившуюся ранее цитату:

Детский стих, «Аргонавты» («искатели новых путей»), четверть века назад мной написанный, лозунгом был; был кружок «Аргонавтов», еще молодых символистов; мы верили, что аргонавты причалят в страну «Золотого Руна»; двадцать лет плыли мы по идейным течениям, вдоль островов, очень многих редакций, нигде не задерживаясь, потому что мы плыли вперед и не верили в тихие пристани; но не приплыли, рассеялись к пристаням; я же — приплыл; мы — приплыли, мой спутник и я, — в страну древнюю, в пламенную Колхиду; руна мы не ищем; «руно» — знак всего обновленного мира; но странно, в потопной стране, я нашел свой ландшафт.

Наш Арго, наш Арго,

Готовясь лететь,

Золотыми крылами забил.

(Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: Федерация; Круг, 1928. С. 238).

Или: «Перегорбленный клин, круто сброшенный с верха приоблачного вблизи нас, еще ниже слетающий к морю, стоит в бездне света, крича своим пламенем древней Колхиды — туда, в шири вод, обращаясь к плескучей ладье, может быть, аргонавтов, качаемой в зыбь:

— Руно золотое есмь я!

Но ладья, разрезающая воды моря, — без паруса; это — моторная лодка; и в ней — краснофлотцы, наверное» (Там же. С. 136).

135

См. об этом: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 251–289 (глава «„Как сладко с тобою мне быть…“: автобиографический подтекст в романе „Москва“»).

136

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81.

137

Ср. в стихотворении «Возврат» из сборника «Золото в лазури»: «Стоит над миром солнца шар янтарный» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 141). Строки из стихотворения «Возврат» Белый цитировал в эссе «Почему я стал символистом…» (см. выше, в начале подраздела) как доказательство профанации, падения аргонавтической идеи, ведь солнце превратилось из высокого духовного идеала в объект гастрономического вожделения, плотского наслаждения: «<…> Венчая пир, с улыбкой роковою / вкруг излучая трепет светозарный, / мой верный гном несет над головою / на круглом блюде солнца шар янтарный. / <…> / В очах блеснул огонь звериной страсти. / С налитыми, кровавыми челами / разорванные солнечные части / сосут дрожаще-жадными губами. / Иной, окончив солнечное блюдо, / за лишний кус ведет глумливо торги. / На льду огнисто-блещущею грудой / отражена картина диких оргий» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 141–142).

138

Симфонии. С. 143, 144, 193.

139

<Андрей Белый>. Утопия // Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 144 (под псевдонимом Alter ego). См. также в кн.: Андрей Белый. Жезл Аарона. Работы по теории слова 1916–1927 гг. / Сост., подгот. текста, вступит. статья Е. В. Глуховой, Д. О. Торшилова. М.: ИМЛИ РАН, 2018. С. 939–945 (ЛН. Т. 111); Несобранное. Кн. 2. С. 367–372 и прим. 923–925.

140

См.: Лавров А. В. Рукописный архив Андрея Белого в Пушкинском Доме // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л.: Наука, 1980. C. 29–79; Глухова Е. В. Мифология «Солнечного града» в работах Андрея Белого послереволюционного периода // «Вечные» сюжеты и образы в литературе и искусстве русского модернизма / Отв. ред. А. Л. Топорков. М.: Индрик, 2015. С. 146–170.

141

См.: Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов» // Миф — фольклор — литература. Л.: Наука, 1978. С. 137–170; Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы; Глухова Е. В. Мифология «Солнечного града» в работах Андрея Белого послереволюционного периода; Серегина С. А. Образы поэтической утопии в творчестве Андрея Белого и Сергея Есенина // Соловьевские исследования. Вып. 3 (47). Иваново, 2015. С. 115–129.

142

Симфонии. С. 408.

143

Почему я стал символистом… С. 437.

144

Андрей Белый. Театр и современная драма // Театр. Книга о новом театре: Сб. статей. СПб.: Шиповник, 1908. С. 279. Статья вошла в сборник «Арабески» (М.: Мусагет, 1911) — см. переиздание: Арабески. Луг зеленый. С. 31.

145

Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов». С. 137–170; Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 90–309.

146

Кампанелла Т. Государство Солнца (Civitas solis) / Пер. с латинского с биографическим очерком, примечаниями и дополнениями А. Г. Генкеля. СПб.: Издание журнала «Всемирный вестник», 1906.

147

Ковалевский М. М. Развитие идей государственной необходимости и общественной правды в Италии. Ботеро и Кампанелла // Вопросы философии и психологии. М., 1896. № 31 (1). С. 131–168.

148

Трубецкой С. Н. Основания идеализма // Вопросы философии и психологии. М., 1896. № 31 (1). С. 72–106 (продолжение работы печаталось в №№ 32–35).

149

Джонстон В. Отрывки из Упанишад // Вопросы философии и психологии. М., 1896. № 31 (1). С. 1–34.

150

Ковалевский М. М. Развитие идей государственной необходимости и общественной правды в Италии. Ботеро и Кампанелла. С. 131.

151

Там же. С. 134.

152

Там же. С. 143.

153

Там же. С. 155.

154

Ковалевский М. М. Развитие идей государственной необходимости и общественной правды в Италии. С. 145.

155

Там же.

156

Почему я стал символистом… С. 428.

157

Джонстон В. Отрывки из Упанишад. С. 16.

158

См.: Глухова Е. В. Мифология «Солнечного града» в работах Андрея Белого послереволюционного периода; Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 168–179.

159

Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 143.

160

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 1–13.

161

Существующая в двух вариантах (см.: Якимович А. Антуан Ватто и французское эпикурейство // Собрание: Искусство и культура. 2008. № 2 (17). С. 36–39), эта картина по-разному именовалась и трактовалась почитателями и исследователями творчества Ватто, и в соответствии с этим по-разному переводилось на русский язык ее название: как путешествие или паломничество, как отплытие к острову Цитеры/Киферы, на остров Цитеру/Киферу, или как высадка на него, или даже как с него отплытие. Белый в «Истории становления самосознающей души» пишет об «отчаливании в страну „Цитеры“» (ИССД. Кн. 2. С. 56), что наиболее точно выражает его понимание изображенного. Мы остановились на «Отплытии…» вслед за Г. Ивановым, А. Бенуа и Н. Пуниным. См.: Иванов Г. Отплытье на о. Цитеру. Поэзы. Книга первая. СПб.: Ego, 1912; Бенуа А. История живописи всех времен и народов. Т. 4. СПб.: Шиповник, <1915–1916>. С. 282, 284, 287 (раздел «Французская живопись с XVI по XVIII век», глава XIV «Жан Антуан Ватто»); История западно-европейского искусства. III–XX вв. Краткий курс / Под ред. проф. Н. Н. Пунина. Л.; М.: Искусство, 1940. С. 344.

162

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 6.

163

Воспроизводим здесь лишь те зачеркивания, которые кажутся существенными для данной темы. Курсивом переданы подчеркивания в автографе.

164

Егорова — девичья фамилия матери Андрея Белого.

165

Последняя фраза, написанная чернилами. Далее — карандашом.

166

Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 144.

167

Строго говоря, название луврской картины — «Le Pèlerinage à l’ île de Cythère». Ее второй авторский вариант — «L’ Embarquement pour Cythère» (ок. 1718) — находится в Берлине, во дворце Шарлоттенбург.

168

М. А. Оленина-д’ Альгейм.

169

НВ. Берлинская редакция. С. 432–433.

170

Статья написана по материалам лекции, с которой Белый выступал в ноябре 1908 г.

171

Арабески. Луг зеленый. С. 45.

172

Арабески. Луг зеленый. С. 45. Правильно: «Romances sans paroles».

173

Там же.

174

ИССД. Кн. 2. С. 57.

175

Там же. С. 56.

176

Ленин В. И. Три источника, три составных части марксизма // Ленин В. И. Полное собрание сочинений: В 55 т. 5‐е изд. Т. 23. М.: Политиздат, 1973. С. 46.

177

Кампанелла Т. Государство Солнца (Civitas solis) / Пер. с латинского с биографическим очерком, примечаниями и дополнениями А. Г. Генкеля. СПб.: Издание Петроградского Совета Рабочих и Красноармейских Депутатов, 1918.

178

Лафарг П. Кампанелла: Страница истории социализма. Пг.: Издание Петроградского Совета Рабочих и Красноармейских Депутатов, 1919 (на обложке 1920). Первое издание: Лафарг П. Фома Кампанелла. СПб., 1899.

179

Луначарский А. В. Ленин о монументальной пропаганде // Луначарский А. В. Воспоминания и впечатления. М.: Советская Россия, 1968. С. 168.

180

Сделанные Белым записи опубликованы, см.: Глухова Е. В. Мифология «Солнечного града» в работах Андрея Белого послереволюционного периода. С. 163–165.

181

См. ее публикацию и анализ: Лавров А. В. Рукописный архив Андрея Белого в Пушкинском Доме. С. 43–46; Белоус В. Г. Вольфила, 1919–1924: В 2 кн. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2005. Кн. 2. С. 435–442.

182

Йованович М. Диалектика добра и зла в московской дилогии А. Белого // Йованович М. Избранные труды по поэтике русской литературы. Белград: Филологический факультет Белградского университета, 2004. С. 469.

183

Йованович М. Диалектика добра и зла в московской дилогии А. Белого. С. 470.

184

Там же. С. 468.

185

Андрей Белый. Световая сказка // СГ. С. 242.

186

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 81.

187

Андрей Белый. Световая сказка // СГ. С. 239.

188

См. большой корпус примеров солярной символики в поэзии русского символизма, их сопоставление и анализ см.: Хансен-Лёве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб.: Академический проект, 1999; Хансен-Лёве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм начала века: космическая символика. СПб.: Академический проект, 2003.

189

Бальмонт К. Только любовь. Семицветник. М.: Гриф, 1903. С. 3; Бальмонт К. Д. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Книжный клуб «Книговек», 2010. Т. 2: Полное собрание стихов 1909–1914. Кн. 4–7. С. 7.

190

Бальмонт К. Только любовь. С. 5; Бальмонт К. Д. Собрание сочинений. Т. 2. С. 8.

191

Бальмонт К. Только любовь. С. 139; Бальмонт К. Д. Собрание сочинений. Т. 2. С. 73.

192

Бальмонт К. Литургия красоты. Стихийные гимны. М.: Гриф, 1905. С. 129–130.

193

Бальмонт К. Д. Собрание сочинений. Т. 2. С. 169. Меррекюль (сейчас Meriküla) — курортная местность к западу от Нарвы.

194

Альманах книгоиздательства «Гриф». М.: Гриф, 1903. С. 9.

195

Бальмонт К. Полное собрание стихов. Т. 4: Только любовь. М.: Скорпион, 1913. С. 8.

196

<Брюсов В. Я.> Переписка с Андреем Белым. С. 360.

197

Там же.

198

Добролюбов А. Собрание стихов. М.: Скорпион, 1900; Добролюбов А. Собрание стихов // Ранние символисты: Минский Н.; Добролюбов А. Стихотворения и поэмы / Вступит. статья, сост., прим. А. А. Кобринского, С. В. Сапожкова. СПб.: Академический проект, 2005. С. 507 (Новая библиотека поэта).

199

Иванов Вяч. Тантал // Северные цветы ассирийские. Альманах IV книгоиздательства «Скорпион». М.: Скорпион, 1905. С. 197–245; Иванов Вяч. Тантал // Иванов Вяч. Собрание сочинений: В 4 т. / Под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Брюссель: Foyer Oriental Chrétien, 1974. Т. 2. С. 69.

200

Голубев В. З. К вопросу о литературных источниках пьесы «Дети солнца» // М. Горький: Материалы и исследования. Т. III. Л.: АН СССР. 1941. С. 274–287; Юзовский Ю. Литературная полемика в пьесах Горького // Вопросы литературы. 1957. № 3. C. 112–138; Долгополов Л. К. Вокруг «Детей солнца» // М. Горький и его современники / Под ред. К. Д. Муратовой. Л.: Наука, 1968. С. 79–109.

201

Ростан Э. Сирано де Бержерак (Поэт). Героическая комедия в 5 актах / Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник. М.: Издание С. Рассохина, 1898.

202

Горький М. Сирано де Бержерак // Нижегородский листок. 1900. № 4. 5 января.

203

Клейн Г. Астрономические вечера / Пер. с нем. под ред. К. П. Пятницкого. СПб.: Знание, 1900. С. 181.

204

Архив А. М. Горького. Т. IV: Письма к К. П. Пятницкому. М.: ГИХЛ, 1954. С. 79, 143.

205

<Кугель А. Р.> Homo Novus. Заметки // Театр и искусство. 1905. № 42/43. С. 679.

206

Хансен-Лёве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Ранний символизм. С. 218.

207

Куприяновский П. В. Поэтический космос Константина Бальмонта // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания ХХ века. Иваново: Ивановский гос. ун-т, 1998. Вып. 3. C. 5–6.

208

Достоевский Ф. М. Сон смешного человека. Фантастический рассказ // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 25. Л.: Наука, 1983. С. 104–119.

209

Там же. С. 109.

210

Там же. С. 110–111.

211

Достоевский Ф. М. Сон смешного человека. С. 111.

212

Там же. С. 112.

213

Там же.

214

Там же. С. 112–114.

215

Там же. С. 112.

216

Бальмонт К. Д. Только любовь. С. 5; Бальмонт К. Д. Собрание сочинений. Т. 2. С. 8.

217

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 13: Подросток. Л.: Наука, 1975. С. 375.

218

Там же.

219

Там же.

220

Достоевский Ф. М. Подросток. С. 375.

221

Там же.

222

На то, что ключ к пониманию стихов сборника «Только любовь» следует искать в творчестве Ф. М. Достоевского, недвусмысленно указывает эпиграф к книге («Я всему молюсь»), взятый из реплики Кириллова, героя романа «Бесы» (1871–1872). О своем отношении к Достоевскому Бальмонт неоднократно писал сам. Некоторые соображения о рецепции Бальмонтом Достоевского см.: Белов С. В. К. Бальмонт о Достоевском // Литературная Грузия. 1978. № 9. С. 105–111; Серопян А. С. Бальмонт — дитя достоевской эпохи // Политематический сетевой электронный журнал КубГАУ. 2012. № 80 (06) [электронный ресурс]. URL: http://ej.kubagro.ru/2012/06/pdf/.

223

Об отношении Белого к Ф. М. Достоевскому см.: Лавров А. В. Достоевский в творческом сознании Андрея Белого (1900‐е годы) // Андрей Белый: Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации / Сост. С. С. Лесневский, А. А. Михайлов. М.: Советский писатель, 1988. С. 131–150.

224

Розанов В. В. 28 января 1881–1901 г. (о Ф. М. Достоевском) // Розанов В. В. Собрание сочинений / Под общ. ред. А. Н. Николюкина. Т. 5: Около церковных стен. М.: Республика, 1995. С. 130–131.

225

Розанов В. В. Семейный вопрос в России: В 2 т. СПб.: Типография М. Меркушева, 1903.

226

О влиянии Розанова на футуристов и, что особенно для нас важно, о влиянии «Сна смешного человека» в розановской трактовке на В. В. Маяковского см.: Кацис Л. Ф. Владимир Маяковский: Поэт в интеллектуальном контексте эпохи. Изд. 2‐е, доп. М.: РГГУ, 2004. С. 132–250.

227

См. упоминание Белого о знакомстве с сочинением Розанова, в котором «произведения Достоевского <…> сопоставлены с… египетской графикой, как плоды одинаковых переживаний и бурь» (Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб.: Алконост, 1918. С. 25.

228

Розанов В. В. Собрание сочинений / Под общ. ред. А. Н. Николюкина. Т. 18: Семейный вопрос в России. М.: Республика, 2004. С. 674.

229

Там же. С. 675.

230

Там же. С. 659.

231

В соавторстве с М. П. Одесским.

232

Метнер Э. Маленький юбилей одной «странной» книги (1902–1912) // Труды и дни. 1912. № 2. С. 27–29. См. в кн.: Андрей Белый: pro et contra / Сост., вступит. статья, коммент. А. В. Лаврова. СПб.: РХГИ, 2004. С. 340–341.

233

Андрей Белый. Симфония (2-я, драматическая). М.: Скорпион, 1902; Андрей Белый. Северная симфония (1-я, героическая). М.: Скорпион, 1904; Андрей Белый. Возврат. III симфония. М.: Гриф, 1905; Андрей Белый. Кубок метелей. Четвертая симфония. М.: Скорпион, 1908.

234

Аскольдов С. Творчество Андрея Белого // Андрей Белый: pro et contra. С. 489.

235

Гервер Л. Музыка и музыкальная мифология в творчестве русских поэтов (первая половина ХХ века). М.: Индрик, 2001. С. 195–196.

236

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 60.

237

Некрасова Е. А. Джемс Мак Нейль Уистлер // Уистлер Дж. М. Н. Изящное искусство создавать себе врагов. М.: Искусство, 1970. С. 19.

238

Там же. С. 8.

239

См., напр.: МакДоналд М. Ф. Джеймс МакНилл Уистлер // Уистлер и Россия. М.: СканРус, 2006.

240

Вуд М. Уистлер. М.; СПб.; Киев; Одесса, 1910. С. 16 (Художественная библиотека).

241

Некрасова Е. А. Джемс Мак Нейль Уистлер. С. 8.

242

В 1914 г. сборник Готье вышел в переводе Н. С. Гумилева. Примечательно, что, переводя «Symphonie en blanc majeur» («Симфония ярко-белого»), Гумилев — используя словосочетание «цветок метелей» — вопреки своей обыкновенной точности, не столько передает французский оригинал («neige moulée en globe»), сколько отсылает к заглавию четвертой симфонии Белого «Кубок метелей».

243

Лансон Г. История французской литературы: Современная эпоха. М.: Издание Ю. И. Лепковского, 1909. С. 110.

244

См.: Косиков Г. К. Теофиль Готье, автор «Эмалей и камей» // Готье Т. Эмали и камеи: Сборник. М.: Радуга, 1989. С. 14–17.

245

Некрасова Е. А. Джемс Мак Нейль Уистлер. С. 8.

246

Уистлер Дж. М. Н. Изящное искусство создавать себе врагов. С. 243.

247

Там же. С. 179–181.

248

Вязова Е. С. «Вистлерианство» в России рубежа XIX–XX веков // Уистлер и Россия. С. 86–117.

249

Одно из эссе Уайльда («Отношение костюма к живописи», 1885) имеет подзаголовок, изящно апеллирующей к «музыкальным» приемам художника — «Черно-белый этюд о лекции м-ра Уистлера» («A Note in Black and White on Mr. Whistler’s Lecture»).

250

См., напр.: Тетельман А. И. Искусство и жизнь в произведениях Оскара Уайльда // Русская и сопоставительная филология: Исследования молодых ученых. Казань: КазГУ, 2004. С. 219–224.

251

Цит. в современном переводе И. Копостинской: Уайльд О. Избранные произведения: В 2 т. М.: Республика, 1993. Т. 2. С. 39.

252

См. прим. В. П. Мурат в кн.: Уайльд О. Избранные произведения. Т. 2. С. 478.

253

Уайльд О. Критик как художник // Уайльд О. Избранные произведения. Т. 2. С. 213.

254

Некрасова Е. А. Джемс Мак Нейль Уистлер. С. 20–21. Современный исследователь творчества Уистлера симптоматически назвал выставку 1883 г. «симфонией в желтом» (Вязова Е. С. «Вистлерианство» в России рубежа XIX–XX веков. С. 90).

255

Некрасова Е. А. Джемс Мак Нейль Уистлер. С. 21.

256

См., напр.: Вуд М. Уистлер. С. 38–50.

257

См.: Рескин (J. Ruskin). Искусство и действительность (Избранные страницы) / Пер. О. М. Соловьевой. М.: Типо-литография т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1900.

258

Андреева Г. Б. «Колыбель незаурядного таланта» // Уистлер и Россия. С. 76.

259

С. Д. Выставка английских и немецких акварелистов // Новости и биржевая газета (СПб.). 1897. 2 марта. № 60. См. републикацию: Сергей Дягилев и русское искусство: Статьи, открытые письма, интервью. Переписка. Современники о Дягилеве: В 2 т. М.: Изобразительное искусство, 1982. Т. 1. С. 63.

260

Грабарь И. Упадок или возрождение? Очерки современных течений в искусстве // Нива. Ежемесячные литературные приложения к журналу. 1897. № 2. Стб. 295–314.

261

Стасов В. В. Выставки // Новости и биржевая газета. 1897. 4 апреля. № 93. См. републикацию: Стасов В. В. Избранные сочинения: В 3 т. М.: Искусство, 1952. Т. 3. С. 199.

262

Стасов В. В. Искусство XIX века // Стасов В. В. Избранные сочинения. Т. 3. С. 612–613.

263

Там же. С. 613.

264

Бенуа А. Возникновение «Мира искусства». Л.: Комитет популяризации художественных изданий при Государственной академии истории материальной культуры, 1928. С. 49 (Из прошлого русского искусства). На Первой международной выставке журнала «Мир искусства» русскому зрителю были показаны две картины Уистлера («Девочка в голубом», «Марина») и еще — портрет Уистлера работы Дж. Болдини (1895). См.: Каталог выставки картин журнала «Мир искусства». СПб., 1899. И портрет Уистлера, и представленные на выставке работы были вскоре воспроизведены в журнале «Мир искусства» (1899. № 16/17).

265

Так называлась статья В. В. Стасова о Первой международной выставке журнала «Мир искусства» (1899). См.: Стасов В. В. «Подворье прокаженных» // Новости и биржевая газета. 1899. Февраль. № 39 (републикация: Стасов В. В. Избранные сочинения. Т. 3. С. 257.

266

Там же. С. 258.

267

Репин И. Е. По адресу «Мира искусства» // Мир искусства. 1899. № 10. С. 3.

268

Ср.: Вязова Е. С. «Вистлерианство» в России рубежа XIX–XX веков. С. 88.

269

Дягилев С. Сложные вопросы // Мир искусства. 1899. № 1/2. С. 5–7.

270

Грабарь И. Ответ г. Жану Броше // Мир искусства. 1899. № 9. С. 100.

271

См. обзорную статью «Международная выставка в Лондоне» (подписана: А. Нк), где сообщалось: «Как и следовало ожидать, самым сильным притягательным пунктом выставки являются замечательные работы Джемса Уистлера <…>» (1899. № 16/17. С. 38); рецензию А. Н. Бенуа на последние парижские выставки (Там же. С. 32) с упоминанием об «уистлеровых тонах», которые, по-видимому, российский читатель должен был опознавать.

272

См., напр.: «Бесчисленны картины Champ de Mars, тянутся они лентами по залам, и точно их на аршины разрезать можно. Все маленькие Уистлеры <…>, серые, полные „настроения“ пейзажи да портреты — все „симфонии в сером и зеленом“ <…>» (Парижские выставки // Мир искусства. 1901. № 7. С. 129–135). Champ de Mars (фр.) — Марсово поле.

273

Позже воспроизводились и другие работы Уистлера. См. серию из пяти офортов, открывающую № 9/10 за 1900 г., и подборку из девяти картин в № 7/9 за 1903 г.

274

Гюисманс. Уистлер // Мир искусства. 1899. № 16/17. С. 61–68.

275

Согласно мемуарному свидетельству А. Н. Бенуа, роман Гюисманса «Наоборот» воспринимался как атрибут «сверхутонченной развратности» (Бенуа А. Возникновение «Мира искусства». С. 12), а Белый, иронически представляя радикализм московских символистов образца 1904-го, вспоминал, что в Москве даже «цитировали … Гюисманса» (НВ. С. 324).

276

Симфонии. С. 150.

277

Уильям Крукс (1832–1919) — ученый, снискавший известность работами в области физики и химии. Однако шумную славу ему принесли опубликованные в «Ежеквартальном научном журнале» описания опытов с медиумом мисс Флоренс Кук, позволившие, по словам естественника-спирита, добиться эффекта материализации женщины-призрака: «<…> занавес вдруг приоткрывался и из‐за него появлялась женщина, причем обычно ее внешность весьма отличалась от внешности медиума. Это создание было способно двигаться, говорить и производить другие действия независимо ни от кого. Она также сообщила свое имя: Кэти Кинг» (Дойль А. К. История спиритизма. СПб.: Журнал «Звезда», 1998. С. 173).

278

Ср. аналогичные сетования в «Мире искусства» в 1901 г. (наст. изд., с. 123, прим. 4).

279

Стасов В. В. Искусство XIX века. С. 611–614.

280

Можно предположить, что и названия картин Уистлера оказали некоторое влияние на выбор заглавия для первого поэтического сборника Белого «Золото в лазури» (М.: Скорпион, 1904). См., напр., воспроизводившиеся на страницах «Мира искусства» «Ноктюрн. Голубое с золотом» или «Ноктюрн. Голубое с серебром».

281

Андрей Белый. Формы искусства // Андрей Белый. Собрание сочинений: Символизм. Книга статей / Общ. ред. В. М. Пискунова. М.: Культурная революция; Республика, 2010. С. 136; о Верлене и музыкальности нового искусства в эстетической концепции раннего Белого см.: Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 43.

282

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 101.

283

Андрей Белый. Формы искусства. С. 136; см. также о влиянии шопенгауэровской музыкальной эстетики на жанр и композицию «симфоний» Белого: Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 42; ср.: Kursell J. Schallkunst: Eine Literaturgeschichte der Musik in der frühen russischen Avantgarde. München, 2003. S. 33–35.

284

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 65.

285

Анна Алексеевна Тургенева (1890–1966), первая жена Белого.

286

НВ. Берлинская редакция. С. 737–788.

287

Письмо Белого Н. П. Киселеву, Э. К. Метнеру, А. С. Петровскому, М. И. Сизову от 7 (20) мая 1912 г. из Брюсселя.

288

«Ваш рыцарь»: Андрей Белый. Письма к М. К. Морозовой. 1901–1928 / Предисл., публ. и прим. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 199.

289

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. 1899–1922 / Сост., предисл., вступит. статья С. Д. Воронина. М.: Река времен, 2013. С. 153.

290

См.: Одесский М. П., Спивак М. Л., Шталь Х. «Она — должна быть»: «История становления самосознающей души» Андрея Белого // ИССД. Кн. 1. С. 5–84.

291

См.: Шталь Х. Спираль или ритмический жест истории: рисунок к «Истории становления самосознающей души» Андрея Белого // Миры Андрея Белого / Ред. — сост. К. Ичин и М. Спивак. Белград; М., 2011. С. 618–637; Одесский М. П., Спивак М. Л. «Кривая истории — тема моей книги»: «История становления самосознающей души» и графическое наследие Андрея Белого // ИССД. Кн. 2. С. 689–717.

292

Ср.: 1 Кор. 12: 10; 1 Ин. 4: 1–3.

293

Ср.: Мф. 13: 14–16.

294

Подробно об этом см.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 58–68 (глава «„Я отдал жизнь письмом 1913 года“: ответ на „Пятое Евангелие“ Рудольфа Штейнера»).

295

Штейнер Р. Пятое Евангелие. Из исследований хроники Акаши. 18 лекций, прочитанных в 1913–1914 гг. / Пер. с нем. И. Маханькова и О. Погибина. М.: Новалис, 2009; или: Штейнер Р. Из области духовнонаучных исследований / Пер. О. Погибина. Дорнах, 1967. С. 410–470; см. также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=148.

296

Там же.

297

См.: Mischke E. M. «Apostle of (Self-)Consciousness»: The figure of Saint Paul in Andrej Belyj’s «Istorija Stanovlenija Samosoznajuščej Duši» // Russian Literature. Vol. LXX. 2011. № I/II. Р. 89–108.

298

Заключительная часть эссе Белого «Кризис сознания» (1920) опубликована Э. И. Чистяковой под заглавием «Евангелие как драма» (М.: Русский двор, 1996).

299

Андрей Белый. Евангелие как драма. С. 31.

300

Ср.: Ин. 8: 12; 10: 7–9; 14: 6; 15: 1.

301

Андрей Белый. Евангелие как драма. С. 69.

302

Там же. С. 34.

303

Анализ другой часто употребляемой Белым цитаты из Посланий апостола Павла «Не я, но Христос во мне» (Гал. 2: 20) см.: Mischke E. M. «Apostle of (Self-)Consciousness»… Р. 89–108.

304

Андрей Белый. Евангелие как драма. С. 40.

305

Штейнер Р. Пятое Евангелие (см. электронный ресурс: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=148).

306

Штайнер Р. Бхагавадгита и Послания апостола Павла. Калуга: Духовное знание, 1993; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=142.

307

Андрей Белый. Евангелие как драма. С. 59.

308

Андрей Белый. Евангелие как драма. С. 63.

309

Там же. С. 68.

310

Лагутина И. Н. Между «тьмой» и «светом»: воспоминания о Блоке и Штейнере как автобиографический проект Андрея Белого // Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики // Ред. — сост. К. Кривеллер, М. Спивак. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 7–26.

311

Казачков С. В. «Медитацией укрепленные мысли…»: на подступах к пониманию внутреннего развития Андрея Белого // Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики. С. 27–79; Шталь Х. Медитативный опыт Андрея Белого и «История становления самосознающей души» // Там же. С. 80–102.

312

Штайнер Р. Современная духовная жизнь и воспитание / Пер. Д. Виноградова. М.: Парсифаль, 1996; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=307&Bid=1.

313

Там же.

314

Там же.

315

Переписка <П. А. Флоренского> с Андреем Белым // Павел Флоренский и символисты: Опыты литературные. Статьи. Переписка / Сост., подгот. текстов и коммент. Е. В. Ивановой. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 479.

316

Переписка <П. А. Флоренского> с Андреем Белым. С. 479.

317

Там же. С. 481.

318

О Белом на путях посвящения см.: Глухова Е. В. Фауст в автобиографической мифологии Андрея Белого // Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики. С. 230–250; Oboleńska D. Путь к посвящению: антропософские мотивы в романах Андрея Белого. Гданьск, 2009; Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель.

319

См. об этом в «Материале к биографии»: «<…> я как бы переживаю упадок в себе „оккультного“ пути, т. е. антропософии, как пути жизни; и одновременно: переживаю ренессанс в себе антропософской философии; и часто спрашиваю: „Если я мировоззрительно окреп, то — какою ценою? Ценою падения своего…“» (МБ. С. 195); или в письме Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 г.: «<…> если семилетие „09–15“ озаглавливаемо: от тем „Символизм, как культура“ (тема „Мусагета“, или период 09–12) к теме „антропософия, как эсотерический путь“ (тема периода 912–915), то семилетие „16–22“ выявляет тему: „от антропософии“ к „культуре“ (в частности, „культуре России“); и мотто семилетия: „антропософия, как культура“: сознания, искусства, общественности <…>. В линии общественности: работа в московской группе, участие с Вами в „Вольфиле“ и т. д. Но все это внутри меня собирается в слово девизное: „Антропософия, как культура“: в следующем семилетии (16–22) антропософия, бывшая в периоде 12–15<-го> годов „эсотерическим путем моей жизни“, впервые всходит в моих литературно-общественных выявлениях» (Белый — Иванов-Разумник. С. 503).

320

См. трактовку этой цитаты из письма Гладкову в контексте теории слова у Белого: Торшилов Д. О. «Письмо, написанное в сердцах» в теории слова Андрея Белого и в стихах О. Мандельштама на его смерть // Живое слово: Логос — голос — движение — жест / Сост. и отв. ред. В. В. Фещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 128–136.

321

Переписка Андрея Белого и Федора Гладкова / Предисл., публ. и прим. С. В. Гладковой // Андрей Белый: Проблемы творчества. М.: Советский писатель, 1988. С. 753–772.

322

Почему я стал символистом… С. 493.

323

Штайнер Р. Современная духовная жизнь и воспитание (см. электронный ресурс: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=307&Bid=1).

324

Курсив в этом слове принадлежит самому Белому; его выделение полужирным шрифтом — наше.

325

Потрясшая писателя встреча с этими кровососущими насекомыми произошла в декабре 1920 г. — марте 1921 г., когда в результате бытовой травмы он был госпитализирован, сначала в Диагностический институт («Грустное время; лежу, покрытый вшами, в диагностическом институте <…>» — РД. С. 464, запись за январь), потом в лечебницу С. Ф. Майкова («У Майкова вши, грязь: меня заражают экземой от грязного халата <…>» — РД. С. 464, запись за март). См. письмо Белого А. А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г.: «<…> я упал в ванне <…> раздробил крестец; меня сволокли в больницу, где я 2½ месяца лежал, покрытый вшами» (Воздушные пути. Альманах V. Нью-Йорк, 1967. C. 306). Ср. также запись за 30 июня 1928 г. про впечатление от Кутаиси: «Комары, клопы, вши. Грязь» (РД. С. 514).

326

НВ. Берлинская редакция. С. 555.

327

Там же. С. 553.

328

Там же. С. 610.

329

Андрей Белый. Арбат // Россия. 1924. № 1 (10). С. 45; НВ. Берлинская редакция. С. 358.

330

Андрей Белый. Очерки об Италии из газеты «Речь» (1911) / Подгот. текста и прим. Б. Сульпассо // Арабески Андрея Белого: Жизненный путь. Духовные искания. Поэтика / Ред. — сост. К. Ичин, М. Спивак. Белград; М., 2017. С. 122. Также: Несобранное. Кн. 1. С. 494.

331

Андрей Белый. Путевые заметки. Сицилия. Тунис. Т. I. М.; Берлин: Геликон, 1922. С. 43.

332

Там же. С. 68.

333

Андрей Белый. Очерки об Италии из газеты «Речь» (1911). С. 121; также: Несобранное. Кн. 1. С. 493.

334

Андрей Белый. Путевые заметки. С. 68.

335

Почему я стал символистом… С. 451.

336

Там же.

337

Там же. С. 477.

338

Письмо от 24–29 сентября 1926 г.

339

Почему я стал символистом… С. 378.

340

Почему я стал символистом… С. 378.

341

Там же. С. 379.

342

Зайцев П. Н. Дневник 1933 г. Частное собрание. Сергей Дмитриевич Мстиславский (1876–1943; наст. фамилия Масловский), профессиональный революционер, писатель, соратник Белого по группе «Скифы»; в 1931 г. стал редактором издательства «Федерация» (с 1933 г. — «Советская литература»).

343

Андрей Белый, Григорий Санников. Переписка 1928–1933 / Сост., предисл. и коммент. Д. Г. Санникова. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 113.

344

Там же. С. 128 (письмо от 12 июня 1933 г.).

345

Андрей Белый. М. О. Гершензон // Несобранное. Кн. 2. С. 666. М. О. Гершензон дорог Белому и тем, что является исключением из этого правила: «Привык приносить к нему в дом материал моих образов, мыслей и чувств в его statu nascendi; не страшно мне было развертывать свой черновик; <…> нежнейшее прикосновение Михаила Осиповича не убивало ростков моих образов, их расправляя и их согревая» (Там же).

346

Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г<од> / Подгот. текста, коммент. М. Л. Спивак // Автобиографические своды. С. 845.

347

Андрей Белый. Дневник 1933 года / Подгот. текста, коммент. М. Л. Спивак // Там же. С. 998.

348

Речь идет о негативных высказываниях в адрес Белого со стороны упомянутых деятелей советской литературы. Белый опасался их критики, так как и В. В. Ермилов, и Л. Л. Авербах, и А. М. Горький («Максимыч») входили в оргкомитет СССП и определяли, кто будет, а кто не будет принят в организующийся Союз писателей.

349

Андрей Белый. Дневник 1933 года. С. 998.

350

Там же.

351

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 159–179; Гречишкин С. С., Лавров А. В. Биографические источники романа Брюсова «Огненный ангел» // Ново-Басманная, 19. М.: Художественная литература, 1990. С. 530–589; также: Гречишкин С. С., Лавров А. В. Символисты вблизи: очерки и публикации. СПб.: Скифия; Талас, 2004. С. 6–62.

352

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997. С. 96.

353

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 340–347; Спивак М., Байер Т. Между Асей и Наташей: сестры Тургеневы в судьбе Андрея Белого // Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. Материалы из архива Гетеанума (Дорнах) / Сост., вступит. статья, подгот. текста и прим. Т. Байера и М. Спивак. М.: Рутения, 2020. С. 7–90.

354

Bau — строение (нем.); имеется в виду Гетеанум, или, как его первоначально называли, Иоанново здание (Johannesbau) в Дорнахе, деревушке рядом с Базелем (Швейцария), возводившееся под руководством Штейнера и по его эскизам, в числе строителей были Белый, Ася Тургенева и другие русские штейнерианцы.

355

Цветаева М. И. Пленный дух (Моя встреча с Андреем Белым) / Подгот. текста, коммент. Л. А. Мнухина, М. Л. Спивак // Смерть Андрея Белого. С. 577–578.

356

В пандан, в пару (фр.).

357

См.: Богомолов Н. А. Анна-Rudolph // Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 23–112.

358

Андрей Белый. Одна из обителей царства теней. Л.: Государственное издательство, 1924. С. 63.

359

Там же. С. 44. В данном случае «черный» может обозначать одновременно «негативный» и «негритянский».

360

Стихотворения и поэмы. С. 175–176.

361

См.: Богомолов Н. А. Анна-Rudolph. С. 23–112.

362

НВ. Берлинская редакция. С. 577.

363

Письмо от середины июня 1911 г.

364

Там же. Ср. также у самого Блока в статье 1908 г. «Солнце над Россией», написанной к 80-летию Л. Н. Толстого: «Величайший и единственный гений современной Европы, высочайшая гордость России, человек, одно имя которого — благоухание, писатель великой чистоты и святости — живет среди нас. И неусыпно следит за ним чье-то зоркое око. Кто же это: министр ли, который ведает русскую словесность, простой ли сыщик, или урядник? Да неужели нам всем, любящим Толстого, как часть своей души и своей земли, было бы так странно и так страшно, если бы за душой и землей нашей следили только они? <…> Нет, не они смотрят за Толстым, их глазами глядит мертвое и зоркое око, подземный, могильный глаз упыря. И вот при свете ясного и неугасимого солнца, в несомненный день рождения Льва Николаевича Толстого, а следовательно, в день ангела и моего и тысяч других людей, — становится нам жутко <…>» (Блок А. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 5. М.; Л.: ГИХЛ, 1962. С. 302). См. анализ этой статьи в контексте дракулического мифа: Михайлова Т. А., Одесский М. П. Граф Дракула: опыт описания. М.: ОГИ, 2009. С. 171; Михайлова Т. А., Одесский М. П. Дракула Брэма Стокера // Стокер Б. Дракула. М.: Ладомир; Наука, 2020 (Литературные памятники). С. 617–618.

365

Эссе вошло в сборник «Луг зеленый» (М.: Альциона, 2010). См.: Арабески. Луг зеленый. С. 377–383.

366

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 402.

367

Там же. С. 398.

368

«Линия жизни» и «детали» к ней (в копиях, сделанных на кальке К. Н. Бугаевой) хранятся в Мемориальной квартире Андрея Белого (ГМП). Их качественное воспроизведение (оригиналы — в ОР РГБ) и подробный анализ см.: Андрей Белый. Линия жизни / Отв. ред. М. Л. Спивак; сост. И. Б. Делекторская, Е. В. Наседкина, М. Л. Спивак. М.: ГМП, 2010.

369

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 58–68.

370

«Люблю тебя нежно…». Письма Андрея Белого к матери (1899–1922) / Сост., предисл., подгот. текстов и коммент. С. Д. Воронина. М.: Река времен, 2013. С. 189–190.

371

Андрей Белый. Иог // Сирена. 1918. № 2/3. Стб. 17–30 (цит. по: СГ. С. 300–301).

372

Большинство этих рисунков хранится в Дорнахе в архиве «Наследие Р. Штейнера» («Rudolf Steiner Nachlaßverwaltung»).

373

См. об этом в наст. изд. раздел «Белый-танцор и Белый-эвритмист».

374

См.: Штайнер Р. Эвритмия как видимая речь. Киев: Наири, 2012; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=279). Любопытно, что в Дорнахе кафедра в конференц-зале современного Гетеанума сделана в форме человеческой гортани.

375

Андрей Белый. Глоссолалия. Томск: Водолей, 1994. С. 3.

376

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 58–69 (глава «„Я отдал жизнь письмом 1913 года“: ответ на „Пятое Евангелие“ Рудольфа Штейнера»).

377

Андрей Белый. Иог // СГ. С. 299.

378

Ср. сходные ожидания у героя рассказа «Иог»: «Но в последнее время беседы с Учителем принимали во сне отпечаток необыкновенной отчетливости; с необыкновенной отчетливостью сознавал он: десятилетья блуждала в туманах земных оболочка его для того, чтобы час тот настал, когда в миг вожделенный и в день полновременный могла б встать она, как пророк, над собранными толпами: бросать в толпы слова, принадлежавшие не ей, а Учителю, говорящему сквозь нее, как сквозь трубы <…>» (Там же. С. 306).

379

Андрей Белый. Жезл Аарона (О слове в поэзии) // Скифы. Сб. 1. Пг.: Скифы, 1917. С. 155–212 (цит. по: ЖА. С. 40–94).

380

В неутешительном диагнозе современной словесности Белый оказался во многом созвучен формалистам, и прежде всего В. Б. Шкловскому, утверждавшему в статье «Воскрешение слова» (1914), что «сейчас слова мертвы, и язык подобен кладбищу <…>» (Шкловский В. Б. Воскрешение слова // Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе. 1914–1933 / Сост. А. Ю. Галушкина и А. П. Чудакова; коммент. и подгот. текста А. Ю. Галушкина. М.: Советский писатель, 1990. С. 36). Возвращение слову жизни и Шкловский, и Белый видели в сходной перспективе, осмысляли в религиозно-мистической терминологии. Шкловский, прозрачно намекая на божественность слова, призывал к его «воскрешению»: «Сейчас старое искусство уже умерло, новое еще не родилось; и вещи умерли <…>. Только создание новых форм искусства может возвратить человеку переживание мира, воскресить вещи и убить пессимизм» (Там же. С. 40). Белый ожидал не только воскрешения, но и фактически второго пришествия слова, подчеркивая, что без определенного рода усилий со стороны человечества («без инспирации, без интуиции») «перед нами лежащее слово воистину не восстанет из мертвых» (ЖА. С. 90). Однако конкретные методы реанимационных мероприятий, предложенных Шкловским и Белым, и их взгляды на перспективы развития отечественной словесности серьезно отличались друг от друга.

Шкловский уповал на практику футуристов, отважно разбивших покрывшую слово «броню привычности»: «И вот теперь, сегодня, когда художнику захотелось иметь дело с живой формой и с живым, а не мертвым словом, он, желая дать ему лицо, разломал и исковеркал его. Родились „произвольные“ и „производные“ слова футуристов <…>. Созидаются новые, живые слова. Древним бриллиантам слов возвращается их былое сверкание» (Шкловский В. Б. Воскрешение слова. С. 40–41). Он отдает дань символистам, сделавшим, по его мнению, некоторые шаги в нужном направлении, но считает их недостаточно последовательными, целеустремленными и радикальными: «Пути нового искусства только намечены. Не теоретики — художники пойдут по ним впереди всех. Будут ли те, которые создадут новые формы, футуристами, или другим суждено достижение, — но у поэтов-будетлян верный путь: они правильно оценили старые формы <…>. Осознание новых творческих приемов, которые встречались и у поэтов прошлого — например, у символистов, — но только случайно, — уже большое дело. И оно сделано будетлянами» (Там же). Белому же, напротив, футуристы кажутся недостаточно радикальными реформаторами слова. Подробнее см.: Спивак М. Л. «Воскрешение слова» у Виктора Шкловского и Андрея Белого // «Эпоха остранения»: Русский формализм и современное гуманитарное знание / Ред. — сост. Я. С. Левченко, И. А. Пильщиков. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 225–234.

381

Здесь мы сознательно не касаемся доантропософских теорий слова у Белого и их связи с концепцией статьи «Жезл Аарона» (в частности, размышлений о том, почему «мысль изреченная есть ложь» в статье 1909 г. «Магия слов» (1909).

382

Скифы. Сб. 1. Пг.: Скифы, 1917. С. 101–106.

383

Скифы. Сб. 1. Пг.: Скифы, 1917. С. 9–94 (главы I–IV). Окончание — в сб. 2 (Пг., 1918. С. 37–103).

384

Есенин С. Отчее слово (По поводу романа Андрея Белого «Котик Летаев») // Знамя труда. 1918. 5 апреля (23 марта). № 172.

385

См.: Серегина С. Андрей Белый и Сергей Есенин: Эзотерический путь // Миры Андрея Белого / Ред. — сост. К. Ичин, М. Спивак. Белград; М.: Издательство филологического факультета Белградского ун-та, 2011. С. 177–194.

386

Цит. по: Есенин С. А. Отчее слово (По поводу романа Андрея Белого «Котик Летаев») // Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. Т. 5. М.: Наука; Голос, 1997. С. 180.

387

Там же. С. 181–182.

388

Там же. С. 180–181.

389

Там же. С. 182.

390

Подробнее см.: Леонтьев Я. В. «Скифы» русской революции: Партия левых эсеров и ее литературные попутчики. М.: АИРО XXI, 2007.

391

Во втором (и последнем) сборнике «Скифы» эти усилия продолжились, в частности, публикацией поэмы Клюева «Песнь солнценосца» (С. 11–14) и предваряющей поэму одноименной статьей Белого о ней (С. 6–10).

392

Скифы. Сб. 1. Пг., 1917; Скифы. Сб. 2. Пг., 1918.

393

См.: Леонтьев Я. В. «Скифы» русской революции: Партия левых эсеров и ее литературные попутчики.

394

Иванов-Разумник. Поэты и революция // Скифы. Сб. 2. Пг., 1918. С. 3.

395

Там же. С. 5.

396

Там же.

397

Там же. С. 3.

398

Там же. С. 5.

399

Цит. по: Александр Блок: Pro et contra: Личность и творчество Александра Блока в критике и мемуарах современниках / Изд. подг. Н. Ю. Грякалова. СПб.: РХГИ, 2004. С. 262.

400

Андрей Белый. Революция и культура. М.: Издательство Г. А. Лемана и С. И. Сахарова, 1917.

401

Цит. по: Андрей Белый. Революция и культура // Андрей Белый. Символизм как миропонимание / Сост., прим. Л. А. Сугай. М.: Республика, 1994. С. 299–300.

402

Там же. С. 300, 306.

403

Там же. С. 299.

404

Там же.

405

Там же.

406

Андрей Белый. Революция и культура. С. 300.

407

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 131.

408

Там же. С. 7.

409

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 7.

410

См. об этом в наст. изд. раздел «„Кстати, предложите название для этого дневника-журнальчика…“: от „Дневников писателей“ к „Запискам мечтателей“».

411

См.: Глейзер М. М. Издательство «Алконост». 1918–1923. Краткий историко-книговедческий очерк: Издательский библиографический каталог. Л. <: Ленинградская организация Добровольного общества книголюбов РСФСР, секция миниатюрных изданий>, 1990 (см. также: Глейзер М. М. Издательство «Алконост», 1918–1923. СПб.: Реноме, 2015; все ссылки ниже даются на первое издание 1990 г.).

412

Белов С. В. Мастер книги: Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. Л.: Наука, 1979; Белов С. В. Блок и первые послереволюционные издательства («М. и С. Сабашниковых», «Алконост») // ЛН. 1987. Т. 92 (Александр Блок: новые материалы и исследования). Кн. 4. С. 713–724; Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост» // Блоковский сборник. <Вып. I.]> Тарту, 1964. С. 530–538; Е. Д. <Динерштейн Е. А.> Луначарский, Блок и «Алконост» // Вопросы литературы. 1969. № 6. С. 248–250; Таран Е. Г. Вокруг «Алконоста». М.: Аграф, 2011; Иванова Е. В. Александр Блок: Последние годы жизни. СПб.; М.: Росток, 2012; Федотова С. В. «Мошенником меня еще никто не считал…»: письма С. М. Алянского к Л. Д. Блок (1922–1924) // Литературный факт. 2020. № 4 (18). С. 109–151.

413

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком / Предисл. К. Федина. М.: Детская литература, 1969; Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком / Предисл. К. Федина. М.: Детская литература, 1972.

414

Несколько мемуарных фрагментов были опубликованы также в журналах, сборниках, альманахах: Алянский С. М. Встречи с Блоком (Из записок издателя) / Предисл. К. Федина // Новый мир. 1967. С. 159–206; Алянский С. М. Воспоминания о художниках книги / Предисл. С. Белова // Байкал. 1976. № 2. С. 141–145; Алянский С. М. Об иллюстрациях к поэме А. Блока «Двенадцать» (Глава из воспоминаний) / Публ., вступ., коммент. З. Г. Минц // Блоковский сборник. <Вып. I.> Тарту, 1964. С. 439–445.

415

Глейзер М. М. Издательство «Алконост». 1918–1923. С. 14–16.

416

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. М., 1969. С. 33–34. Далее ссылки даются на это издание.

417

Поэма была написана осенью 1915 г. и к моменту встречи Блока с Алянским напечатана дважды: в газете «Русское слово» (1915. 25 декабря) и в литературном приложении к газете «Воля народа» (1917. № 1. 26 ноября).

418

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 42.

419

Там же. С. 45.

420

Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 530.

421

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 55.

422

Там же.

423

Алянский С. М. Встречи с Блоком (Из записок издателя) // Новый мир. 1967. № 6. С. 159–206.

424

Алянский С. М. Встречи с Блоком (Из записок издателя). С. 172.

425

См.: Левкий Жевержеев — меценат и коллекционер: Штрихи к портрету / Сост. А. К. Жевержеев. М.: Маркон-Аметист, 2010.

426

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 11–12. См.: Жевержеев Л. И. Опись моего собрания. Т. I: Русская литература и беллетристика. №№ 1–3257. Пг.: Книгопечатня Шмидт, 1915. Также: Ильина О. Н. Левкий Иванович Жевержеев (1881–1942) и его «Опись моего собрания» // Труды Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств. СПб., 2013. С. 156–173.

427

Стоит отметить, что предметом гордости Алянского-гимназиста была пятерка по русскому языку (см.: Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 31).

428

Ср.: «Вследствие малой общей культурности обоих издателей в то время слово „Алконост“ было напечатано с мягким знаком — „Альконост“. Только после разъяснения Вяч. Иванова название издательства стали правильно печатать» (Глейзер М. М. Издательство «Алконост». 1918–1923. С. 14); «И в июне 1918 г. первая книга „Алконоста“ вышла в свет (правда, под маркой „Альконост“. Затем ошибка в написании была исправлена, по указанию Вяч. Иванова, и все остальные книги вышли под маркой „Алконоста“») (Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 531).

429

«Боковой зал XII посвящен Виктору Васнецову (р. 1848). <…> Впервые оригинальность художника сказалась в картинах на сказочно-былинные темы, которые были новостью и для русской живописи. Таковы: <…> „Сирин и Альконост“ <…>» (Перцов П. П. Художественные музеи Москвы: путеводитель. М.; Л.: ГИЗ, 1925. С. 46–47).

430

Перфильев А. Стихи. Мюнхен, 1976. С. 31. К этому стихотворению мы еще вернемся чуть позже. Его автор А. М. Перфильев (1895–1973) участвовал в Первой мировой и в Гражданской войне (на стороне белых); в 1921 г. бежал в Латвию, в 1944‐м — в Германию. Второй сборник его стихов «Листопад» вышел в Риге в 1929 г. под псевдонимом Александр Ли. Здесь же упомянем книгу Ивана Сергеевича Хвостова (1887–1955) «Песни Альконоста» (Первый сборник стихов и поэм. Посмертное издание под ред. П. П. Анненкова. Брюссель: Издание журнала «Родные просторы», 1960).

431

Любопытно, что мягкий знак был сначала изъят из названия издательства на книгах (после «Соловьиного сада» — все они помечены как выпущенные «Алконостом»), но на фирменных издательских бланках сохранялся еще достаточно долго. Как отмечено А. С. Александровым, письма Алянского Вяч. Иванову за период с 8 августа 1918 г. по 10 февраля 1919 г. отправлялись на бланках издательства «Альконост». И только письмо от 11 августа 1919 г. уже «написано на новом бланке, где название издательства указано без мягкого знака» (Переписка Вячеслава Иванова с С. М. Алянским (1918–1923) / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. А. С. Александрова // Русская литература. 2011. № 4. С. 96.

432

«Вам (С<овременным> з<апискам>) мой Блок не подойдет, ибо там много о втором его мнимом сыне, в к<оторо>го я так поверила, что посвятила ему целый цикл стихов („Стихи к Блоку“, Берлин, <19>22 г.) и рассорилась из‐за него с „Альконостом“ — тогда же» (Цветаева М. И. Собрание сочинений: В 7 т. / Сост., подгот. текста и коммент. А. А. Саакянц и Л. А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 1995. Т. 7. С. 451). Примечательно, что вслед за исследователями проектов Алянского авторы комментариев к этому письму тоже исправляют мнимую «ошибку» Цветаевой, невольно уличая и ее в неграмотности: «Альконост — издательство „Алконост“ (1918–1923). <…> Первая книга издательства „Алконост“, вышедшая в июне 1918 г. (А. Блок. „Соловьиный сад“), имела гриф „Альконост“. В последующих изданиях ошибка была исправлена».

433

Цветаева М. И. Неизданное: Сводные тетради / Подгот. текста, предисл. и прим. Е. Б. Коркиной, И. Д. Шевеленко. М.: Эллис Лак, 1997. С. 68–69.

434

«Весной Ремизов говорил мне, что Алянский („Альконост“) взял бы у меня — для маленькой книжечки…» (Пильняк Б. «Мне выпала горькая слава…»: Письма 1915–1937. М.: Аграф, 2002. С. 129).

435

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 5. Воспроизведение см.: Белов С. В. Мастер книги: Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. С. 26. Также: Шахматовский вестник: К 75-летию со дня смерти А. А. Блока (1921–1996). 1996. № 6: Из собрания Государственного и природного музея-заповедника А. А. Блока. Каталог. Вып. 1. С. 45 (к сожалению, в этом каталоге при воспроизведении автографов все «Альконосты» переправлены на «Алконосты»).

436

Чуковский К. Дневник (1901–1929) / Сост., подгот. текста, коммент. Е. Ц. Чуковской. М., 1991. С. 115.

437

Цит. по: Белов С. В. Мастер книги: Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. С. 17–18.

438

См. об этом в комментарии Дж. Малмстада к переписке Белого и Алянского (к письму от 6 июля 1918 г.). К сожалению, Дж. Малмстад, также посчитав такое написание ошибочным, убрал мягкий знак и исправил «Альконост» на «Алконост» (Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка // Лица: Биографический альманах. Вып. 9. СПб.: Феникс, 2002. С. 71).

439

Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1962. Т. 1. Стб. 159.

440

Глейзер М. М. Издательство «Алконост». 1918–1923. С. 13; Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 530; Белов С. В. Мастер книги: Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. С. 16.

441

Стоит также отметить, что в древнегреческой мифологии имя Алкиона носит не только превращенная в зимородка жена Кеика, но и одна из семи Плеяд, причем, самая яркая звезда в созвездии. «Звездная» Алкиона-Плеяда для названия издательства подходила бы, конечно, больше. Однако в России уже было издательство «Альциона» (1910–1923), руководимое А. М. Кожебаткиным и тоже ориентированное на писателей-символистов, о чем Алянский прекрасно знал: рассказывая о своих визитах в Москву по делам книготорговли, он вспоминал, что побывал «в издательствах, в которых надеялся найти нужные нам книги: у Сабашниковых, в „Скорпионе“, в „Мусагете“, в „Альционе“ и в других издательствах, выпускавших книги современных писателей» (Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 23).

442

Публий Овидий Назон. Метаморфозы / Пер. С. В. Шервинского; вступит. статья С. А. Ошерова; прим. Ф. А. Петровского. М.: Художественная литература, 1977.

443

«Или алционическими. Это 7 дней пред зимним солнцестоянием, и столько же дней после оного» (прим. публикаторов «Бесед на Шестоднев»).

444

Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев. М.: Изд-во Московского Подворья Св. — Троицкой Сергиевой лавры, 1999. С. 228–229.

445

Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность. М.: Наука, 2008. С. 177. Также: Белова О. В. О чудесной птице алконост // Русская речь. 1993. № 1. С. 113–117.

446

Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность. С. 177 — там же, на вкладке (рис. 8–1, 8–2) изображение Алконоста, откладывающего яйца в морскую глубину (Прорись из лицевого списка XVIII в. «Собрания о неких собствах естества животных Дамаскина Студита»), и изображение алкиона в латинском бестиарии.

447

См. запись М. О. Гершензона в альбоме С. М. Алянского (декабрь 1919 — март 1922 гг.): «Построила гнездо край моря, села на яйца, греет; тут взволновалось море, хлещут волны о берег, заливают гнездо. Трудно алконосту: как высидеть птенцов? А в одном яйце двойни: Вяч. Иванов и М. Гершензон. Господи! дай вылупиться! Ведь жалко: двое» (Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1541. Л. 1).

448

Ровинский Д. А. Русские народные картинки: В 5 кн. СПб.: Типография Академии наук, 1881. Кн. 1. С. 469.

449

Об их происхождении, попадании на русскую почву и развитии см: Воротников Ю. Л. Алконост, Сирин, Гамаюн, или Райские птицы Древней Руси // Воротников Ю. Л. Слова и время. М.: Наука, 2003. С. 43–53; Былинин В. К., Магомедова Д. М. Из наблюдений над бестиарием А. Блока: Птицы Гамаюн, Сирин, Алконост и другие // Бестиарий в словесности и изобразительном искусстве: Сб. статей / Науч. ред. О. Л. Довгий. М.: Intrada, 2012. С. 41–59 и в работах О. В. Беловой (Белова О. В. О чудесной птице алконост. С. 113–117; Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность. С. 76–80; Белова О. В. Славянский бестиарий: словарь названий и символики. М.: Индрик, 2001. С. 52–54).

450

«Рисовальщики настенных листов, как правило, были тесно связаны с кругом народных мастеров, которые хранили и развивали древнерусские традиции — с иконописцами, художниками-миниатюристами, переписчиками книг. Из этого контингента и формировались по большей части художники рисованного лубка. Местами производства и бытования лубочных картинок нередко были старообрядческие монастыри, северные и подмосковные деревни, сберегавшие древнюю русскую рукописную и иконописную традиции. <…> Начало искусству рисованного лубка положили старообрядцы. У идеологов старообрядчества в конце XVII — начале XVIII века существовала настоятельная потребность в разработке и популяризации определенных идей и сюжетов, обосновывавших приверженность „старой вере“, удовлетворить которую можно было не только перепиской старообрядческих сочинений, но и наглядными способами передачи информации» (Иткина Е. И. Русский рисованный лубок конца XVIII — начала XX века // Русский рисованный лубок конца XVIII — начала XX века: Из собрания Государственного Исторического музея / Сост., автор текста Е. И. Иткина. М.: Русская книга, 1992. С. 6–7).

451

Ее название вариативно и до сих пор не устоялось. Сам Васнецов в письме 1896 г. называет эту картину «Сирин птица и Алконост» (Виктор Михайлович Васнецов: Письма. Дневники. Воспоминания. Суждения современников / Сост., вступит. статья и прим. Н. А. Ярославцевой. М.: Искусство, 1987 (Мир художника). С. 132); в комментарии к этому письму указано, что имеется в виду «картина Васнецова „Сирин и Алконост. Песнь радости и печали“ (1896, х. м. ГТГ)» (Там же. С. 396). Однако к началу 1960‐х официальным названием картины считалось «Сирин и Алконост. Сказочные птицы, песни радости и печали» (Моргунов Н. С., Моргунова-Рудницкая Н. Д. Виктор Михайлович Васнецов: Жизнь и творчество, 1848–1926. М.: Искусство, 1962 («Русские художники. Монографии»). С. 330, 434); а поскольку посвященное ей стихотворение Блока «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали» в рукописи было озаглавлено «Сирин и Алконост, сказочные птицы радости и печали (картина В. М. Васнецова)» (Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 4. М.; СПб.: Наука, 1999. С. 272), принятым в начале XX в. вероятно, был вариант названия картины именно со «сказочными птицами».

452

В искусствоведческой литературе название этой картины — неизменно «Гамаюн — птица вещая» (см.: Моргунов Н. С., Моргунова-Рудницкая Н. Д. Виктор Михайлович Васнецов. С. 333, 394 и др.; Виктор Михайлович Васнецов: Письма. Дневники. Воспоминания. Суждения современников. С. 413); именно в такой форме оно приведено и в академических комментариях (см.: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 1. М.: Наука, 1997. С. 427) к стихотворению Блока, во всех его редакциях озаглавленном несколько иначе — «Гамаюн, птица вещая» (см.: Там же. С. 20, 204).

453

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1–4. М.: Русский язык, 1978–1980 (репринт издания 1880–1882 гг.).

454

Ровинский Д. А. Русские народные картинки… С. 469.

455

Уваров А. С. Алконост // Уваров А. С. Сборник мелких трудов. Изд. ко дню 25-летия со дня кончины / Под ред. гр. П. С. Уваровой: в 3 т. М.: Тип. Г. Лисснера и Д. Собко, 1910. Т. 1. С. 304–305.

456

Букварь, составлен Карионом Истоминым, гравирован Леонтием Буниным, отпечатан в 1694 г. в Москве: факсимильное воспроизведение экземпляра, хранящегося в Государственной публичной библиотеке им М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Л.: Аврора, 1981 (также: М.: Белый город, 2014).

457

В различных вариантах он воспроизводится, напр., в статье Г. В. Ражнева «Загадки птицы Гамаюн» (Наука и жизнь. 1994. № 1. С. 25–27) и в его книге «Герб Смоленска» (Смоленск: Библиотека журнала «Край Смоленский», 1993).

458

См.: Винклер П. П., фон. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской Империи, внесенные в Полное собрание законов с 1649 по 1900 год. СПб.: Издание книгопродавца Ив. Ив. Иванова, 1899. С. 139 и др.; краткую характеристику и прорисовки гербов Смоленска: Сперансов Н. Н. Земельные гербы России XII–XIX вв. М.: Советская Россия, 1974. С. 36–37. В различных вариантах герб Смоленска воспроизведен в статье Г. В. Ражнева «Загадки птицы Гамаюн» (Наука и жизнь. 1994. № 1. С. 25–27) и в его книге «Герб Смоленска» (Смоленск: Библиотека журнала «Край Смоленский», 1993).

459

Мельников П. И. (Андрей Печерский). Полное собрание сочинений. Т. 5: В лесах: Роман в 4 ч. Часть 3. СПб.; М.: Издание товарищества М. О. Вольф, 1897. С. 159. Имеется в виду Исаакий Печерский (ум. 1072).

460

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов: В 3 т. Т. 2. М.: Индрик, 1994. С. 135 (репринт издания 1868 г.). Там же — прим. Афанасьева, ставящее птицу Гамаюн в один ряд с Сирином и Алконостом: «Лубочные картины познакомили наше простонародье и с другими райскими птицами Алконостом и Сирином <…> лубочная карта, известная под заглавием: „Книга, глаголемая Козмография…“», хранится в РНБ (URL: https://rusneb.ru/catalog/000200_000018_RU_NLR_DIGIT_10580/).

В. К. Былинин и Д. М. Магомедова отмечают, что «образ птицы Гамаюн имел слабое отношение к древнерусскому фольклору (если об этом вообще можно говорить), поскольку его первое упоминание находится в натурфилософском трактате александрийского ученого и путешественника VI в. Косьмы Индикоплова (Индикоплевста) „Христианская топография“ (ок. 547)», и приводят цитату из одного из списков XV в., озаглавленного «Книга глаголемая Козмография»: «В той же части Азии в Симове жребии острове на восточном море, первой Макаридцкий близь блаженного рая, потому близь глаголють; что залетают отътуду птицы райские гамаюн и финикс, и благоухание износят чудное» (Былинин В. К., Магомедова Д. М. Из наблюдений над бестиарием А. Блока: Птицы Гамаюн, Сирин, Алконост и другие. С. 42 (и с. 57, прим. 6, 7 — литература вопроса). Также: Белова О. В. Славянский бестиарий. С. 84.

461

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 3. М.: Наука, 1979. С. 119.

462

Бальмонт К. Жар-птица: Свирель славянина. М.: Скорпион, 1907. С. 225. Также: Бальмонт К. Д. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 2: Полное собрание стихов 1909–1914: Кн. 4–7. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010. С. 460–461.

463

Цит. по: Куприяновский П. В., Молчанова Н. А. Бальмонт. М.: Молодая гвардия, 2014. С. 157–158 (Жизнь замечательных людей).

464

Там же. С. 163.

465

Примечательно, что в стихотворении «Птица Сирин» из того же сборника Сирин обладает всеми чертами древнегреческой Сирены: «Птица Сирин на Море живет, / На утесе цветном, / На скалистом уступе, над вечной изменностью вод, / Начинающих с шепота волю свою, / и ее возносящих как гром. / Птица Сирин на Море живет / Над глубокой водой, / Птица Сирин так сладко поет, / Чуть завидит корабль, зачарует мечтой золотой, / На плывущих наводит забвенье и сон, / Распинает корабль на подводных камнях, / Утопают пловцы в расцвеченных волнах, / Услаждается музыкой весь небосклон, / Звуки смеха со всех возрастают сторон. / Беспощадна Любовь с Красотой, / Кто-то властный о Жизни и Смерти поет, / Над пустыней седой кто-то есть молодой, / Кто струну озарит — и порвет. / Птица Сирин на Море живет, / Над глубокой водой» (Бальмонт К. Жар-птица… С. 230. Также: Бальмонт К. Д. Собрание сочинений. Т. 2. С. 463–464).

466

Столица Л. Голос Незримого: В 2 т. / Сост., подгот. текста и прим. Л. Я. Дворниковой и В. А. Резвого; послесл. Л. Я. Дворниковой. М.: Водолей, 2013. С. 101–102.

467

Голенищев-Кутузов И. Н. «Благодарю, за всё благодарю»: Собрание стихотворений / Сост., подгот. текста, прим. И. В. Голенищевой-Кутузовой. Томск; М.: Водолей Publishers, 2004. С. 162.

468

Андреев Д. Л. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 2: Роза Мира / Сост., подгот. текста А. Л. Андреевой; под ред. Б. Н. Романова. М.: Редакция журнала «Урания», 1997. С. 136.

469

Там же. С. 150.

470

Там же.

471

Там же. С. 124.

472

Андреев Д. Л. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1: Русские боги: Поэтический ансамбль / Сост., вступит. статья, подгот. текстов и прим. А. А. Андреевой; послесловие Б. Н. Романова. М.: Московский рабочий; Фирма Алеся, 1993. С. 35–36 (Гл. первая. II. У стен Кремля. 1941–1950).

473

Там же. С. 114–115 (Гл. четвертая. XII. Святая Россия. 1955–1958).

474

Андреев Д. Л. Собрание сочинений. Т. 1. С. 37 (Гл. первая. III. Василий Блаженный. 1950).

475

Соловьев С. Апрель: Вторая книга стихов. М.: Мусагет, 1910. С. 51. Также: Соловьев С. М. Собрание стихотворений. М.: Водолей Publishers, 2007. С. 202 (Серебряный век).

476

Соловьев С. Апрель. С. 52. Также: Соловьев С. М. Собрание стихотворений. С. 203–204.

477

Точное название: Русские вышивки, исполненные К. Далматовым по атласу цветным шелком на мягкую мебель и по полотну на карнизы окон и дверей в Русский терем датского королевского парка Фреденсборга. СПб.: Издание К. Далматова, 1889. Были также другие альбомы (см., напр.: Далматов К. Третий альбом русских, малороссийских и южно-славянских узоров для вышивания. СПб.: Издание К. Далматова, 1883; Далматов К. Пятый альбом узоров для вышивания по канве. СПб.: Издание К. Далматова, 1892) и публикации в журналах. О Константине Дмитриевиче Далматове (1859 — после 1910) см.: Королькова Л. В. К. Д. Далматов и его коллекции традиционного орнамента (вышивка, ткачество, кружево) в Российском этнографическом музее // Кунсткамера. 2021. № 1 (11). С. 197–207.

478

Иванов Вяч. Cor Ardens. М.: Скорпион, 1911. Ч. 1. Кн. 2. С. 94–95. Также: Иванов В. И. Собрание сочинений / Под. ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт: В 4 т. Т. 1. Брюссель, 1971. С. 94–95.

479

Собранные Н. А. Ярославцевой отзывы об этой выставке см.: Виктор Михайлович Васнецов: Письма. Дневники. Воспоминания. Суждения современников. С. 407.

480

Ростиславов А. Картины В. М. Васнецова // Театр и искусство: Еженедельный иллюстрированный журнал. 1899. № 11. С. 222.

481

Ге П. Н. Выставка В. М. Васнецова // Жизнь: Литературный, научный и политический журнал. 1899. Т. 3. Март. С. 229.

482

Конради П. В. М. Васнецов (По поводу выставки его произведений в Академии художеств) // Живописное обозрение: Художественно-литературный журнал. 1899. Т. 1. № 12. С. 238.

483

Маковский С. Выставка картин В. Васнецова (Заметка) // Мир Божий. 1899. Т. 3. Март. Отдел второй. С. 16.

484

Ростиславов А. Картины В. М. Васнецова. С. 222.

485

Лишь Маковский отметил, что «„Гамаюн“ как-то лубочнее по краскам», чем «Сирин и Алконост», и это не было похвалой (Маковский С. Выставка картин В. Васнецова. С. 16). Очевидно, перед лубочными Сиринами и Алконостами авторы рецензий не испытывали умиления.

486

Маковский С. Выставка картин В. Васнецова. С. 16.

487

Конради П. В. М. Васнецов (По поводу выставки его произведений в Академии художеств). С. 238.

488

Ростиславов А. Картины В. М. Васнецова. С. 222.

489

Виктор Васнецов. Картины: Из Лермонтова, Ковер самолет, Аленушка, Иван царевич на сером волке, Три царевны подземного царства, Витязь на распутье, Скифы, из «Слова о полку Игореве», Богатыри, Царь Иван Васильевич Грозный, Снегурочка, Затишье, Гамаюн, Сирин и Алконост, Гусляры. М.: Типография Н. И. Гросман и Г. А. Вендельштейн, 1900.

490

Третьяков В. П., Гутерман А. А. Возможности использования открыток для анализа некоторых явлений обыденного сознания россиян с 1890 по 1917 г. // Клио. 2001. № 2. С. 144–149.

491

Званцев М. П. Нижегородская резьба. М.: Искусство, 1969. С. 16.

492

Там же.

493

Русский рисованный лубок конца XVIII — начала XX века… / Сост., автор текста Е. И. Иткина. С. 18–19.

494

Воротников Ю. Л. Алконост, Сирин, Гамаюн, или Райские птицы Древней Руси. С. 50.

495

Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 1. С. 20.

496

Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 4. С. 72–73. В рукописи это стихотворение было озаглавлено «Сирин и Алконост, сказочные птицы радости и печали (картина В. М. Васнецова)» (Там же. С. 272).

497

Блок А. Собрание стихотворений. 2‐е изд., испр. и доп. Кн. 1. Стихи о Прекрасной Даме (1898–1904). М.: Мусагет, 1911. С. 13.

498

Перфильев А. Стихи. Мюнхен, 1976. С. 31–32.

499

Напр., изображение Одиссея и Сирен на знаменитой краснофигурной вазе 480–470 гг. до н. э. из собрания Британского музея.

500

О том, что в картинах Васнецова есть «и доля, взятая у прерафаэлистов», писали уже современники художника (см.: Ге П. Н. Характерные течения современной русской живописи // Жизнь: Литературный, научный и политический журнал. 1899. Т. 1. Март. С. 163). С их творчеством Васнецов был знаком, однако нам неизвестно, видел ли он именно эту работу Джона Уильяма Уотерхауса (1849–1917), хранящуюся в настоящее время в Мельбурне, в Национальной галерее Виктории. При этом любопытно, что не так давно очевидная близость сюжетов и манер двух живописцев была использована мошенниками. См. в заметке Е. С. Вязовой на портале «Артгид» (24 июня 2013): «В начале ХХ века общим местом стали сопоставления прерафаэлитов и их последователя Уильяма Уотерхауса с Виктором Васнецовым, населявшим натурные пейзажные штудии мифологическими персонажами. Кстати, с Васнецовым и Уотерхаусом связана курьезная история: в начале 2000‐х годов, когда Россию захлестнул вал подделок русской живописи XIX века, старая копия картины Уотерхауса „Леди из Шалотт“ (подлинник хранится в галерее Тейт в Лондоне) была продана как работа Виктора Васнецова „Княгиня Ольга“, с наведенной на полотно фальшивой подписью Васнецова» (URL: https://artguide.com/posts/376).

501

Некоторая путаница с опознанием васнецовских птиц продолжается до настоящего времени. В рассказе Валерия Вотрина «Алконост» (2000) эта путаница становится сюжетообразующей и виртуозно обыгрывается. Герой рассказа привозит в Москву из Индии диковинную птицу: «Попугая? Да нет, не попугая. Птицу. Так сразу не объяснишь… <…> эта птица, понимаешь, она не птица совсем, у нее голова человеческая, женская, понимаешь, и она поет так, что душу выворачивает, Алла вчера чуть с ума не сошла, и я вместе с ей, <…> Я эту птицу в Калькутте на базаре купил. А она, оказывается, поет». Именно это пение, заражающее всех полной безысходностью, позволяет диагностировать подмену: «Господи! <…> да ты хоть понимаешь, кого ты из своей Индии привез? Ты же с собой сирина привез! <…> Нет, это не алконост. Алконост — птица радости. Будь это алконост, вы бы прыгали там от счастья. Нет, это сирин. Господи, лучше бы ты крокодила привез, как некоторые идиоты делают. <…> Помнишь, у Васнецова — „Сирин и Алконост“? <…> Я же говорю, это птица печали. Она плачет по всем. Это плакальщик по миру». Как полагает подруга героя, от горя и тоски с птицей-девой произошла трансформация, превратившая ее из веселого алконоста в печального сирина: «<…> я поняла, что она — птица грусти, хотя когда-то она была птица радости, алконост, понимаешь, но, попав сюда, ей расхотелось радоваться и воспевать радость, и она стала птицей грусти». В финале рассказа герой надеется, что «алконост пересилит в ней сирина, и она, наконец, запоет свою чудную завораживающую песнь». «Лети. Только когда вздумаешь возвращаться, не садись в Индии. Они там опять тебя изловят и поволокут на базар. В следующий раз прилетай к нам. Прилетай алконостом», — напутствует он птицу при прощании. См.: Вотрин В. Г. Жалитвослов. М.: Наука, 2007; см. также: https://bookscafe.net/read/votrin_valeriy-alkonost-24726.html#p4.

502

Репин об искусстве / Сост., вступит. статья, прим. О. А. Лясковской. М.: Изд-во Академии художеств СССР, 1960. С. 89.

503

Автор обложки не указан. Однако редактором-издателем журнала был художник Александр Иванович Вахрамеев (1874–1926). В редколлегию также входил художник Иван Силыч Горюшкин-Сорокопудов (1873–1954).

504

Гамаюн: Художественный журнал (СПб.) / Ред. — изд. А. И. Вахрамеев. <1906>. № 1. С. 1.

505

Стихотворение подписано: П. Васильковский. За помощь в определении автора и сведения о нем выражаю глубочайшую благодарность А. Л. Соболеву.

506

Обширное извлечение из нее см.: Былинин В. К., Магомедова Д. М. Из наблюдений над бестиарием А. Блока: Птицы Гамаюн, Сирин, Алконост и другие. С. 43.

507

Кутепов Н. И. Царская охота на Руси царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича. XVII век. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1898. С. 123–132 (Кутепов Н. И. <Царская охота на Руси…: В 4 т.> Т. 2).

508

Мережковский Д. С. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 2. С. 273.

509

Черский Л. Ф. Царева потеха. Исторический рассказ из времен царя Алексея Михайловича. СПб.: Издание В. И. Губинского, 1913. С. 21–22.

510

Охотничий дневник царя Алексея Михайловича 1657 года / Предисл. и публ. И. Е. Забелина. М.: Тип. В. Готье, 1858. С. 18.

511

Черский Л. Ф. Царева потеха. С. 23–24.

512

Буря: Еженедельный литературно-художественный и сатирический журнал (СПб.) / Ред. — изд. Г. П. Эрастов. 1906. № 4. 1906. С. 5.

513

Альбом революционной сатиры 1905–1906 гг. / Под общ. ред. С. И. Мицкевича; предисл. Б. Закса. М.: Государственное издательство, 1926. С. 51.

514

Ахматова А. А. Сочинения: В 2 т. М.: Правда, 1990. Т. 2. С. 13.

515

Былинин В. К., Магомедова Д. М. Из наблюдений над бестиарием А. Блока: Птицы Гамаюн, Сирин, Алконост и другие. С. 46.

516

Ахматова А. А. Сочинения. Т. 2. С. 22.

517

Пащенко М. В. «Китеж», или Русский «Парсифаль»: генезис символа // Вопросы литературы. 2008. № 2. С. 145–182; см. также: Пащенко М. В. Сюжет для мистерии: Парсифаль — Китеж — Золотой Петушок (историческая поэтика оперы в канун модерна). М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018.

518

Раку М. Музыкальная классика в мифотворчестве советской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 366.

519

Бельский В. И. Либретто «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Музыка Н. Римского-Корсакова. СПб.: Издание М. П. Беляева, 1907; см. электронный ресурс: http://az.lib.ru/b/belxskij_w_i/text_1903_skazanie_o_kitezhe.shtml.

520

Бельский В. И. Либретто «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».

521

Алконост [Сборник памяти В. Ф. Коммиссаржевской]. СПб.: Передвижной театр П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской, 1911. Кн. 1 (Предисловие от издателей). См. также в статье П. П. Гайдебурова «Испытание лаврами»: «Иногда в этой уютной квартире, овеянной милым приветливым теплом провинции, можно было застать всех трех сестер вместе, и тогда казалось, что три вещие птицы — Гамаюн, Сирин и Алконост, птица Печали, слетались на мгновение, чтобы поведать друг другу какие-то свои тайны и разлететься вновь надолго и далеко друг от друга» (Там же. С. 33–34).

522

Там же (Предисловие от издателей).

523

Меркурьева В. А. Тщета: Собрание стихотворений / Сост., подгот. текста, прим. В. А. Резвого. М.: Водолей Publishers, 2007. С. 206.

524

Пашко О. В. Сирин и Алконост в поэзии Николая Клюева: К вопросу о влиянии на нее старообрядческих настенных листов // Православие и культура. Киев, 2002. № 1/2. С. 99–109; см. также: http://www.philologos.narod.ru/myth/sirin_klujev.htm.

525

Ср. в третьем стихотворении цикла («Я родился в вертепе…»; 1916–1918): «Где ты, гость светлолицый, / Крестный мой — Гамаюн?» (Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста, прим. В. П. Гарнина. СПб.: РХГИ, 1999. С. 345).

526

«На заводских задворках, где угольный ад…» (1921) (Там же. С. 485).

527

«Чтоб пахнуло розой от страниц…» (1932–1933) (Клюев Н. А. Сердце Единорога. С. 594).

528

«Плач дитяти через поле и реку…» (1916–1918) (Там же. С. 340).

529

Шенталинский В. А. Гамаюн — птица вещая // Огонек. 1989. № 43. С. 10; также в кн.: Шенталинский В. А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. Это стихотворение вошло в «Песнь о великой матери», но «потеряло» свое заглавие: его поет «птица рощ цесарских» (Клюев Н. А. Сердце Единорога. С. 764).

530

Цит. по: Клюев Н. Песнослов. Стихотворения и поэмы / Сост., вступит. статья, коммент. С. И. Субботина и И. А. Костина. Петрозаводск: Карелия, 1990. С. 225.

531

Ровинский Д. А. Русские народные картинки… С. 486.

532

Ср. у Н. А. Клюева: «Золотые дерева / Свесят гроздьями созвучья, / Алконостами слова / Порассядутся на сучья. / Будет птичница-душа / Корм блюсти, стожары пуха, / И виссонами шурша, / Стих войдет в Чертоги Духа» («Миллионам ярых ртов»); «У Алконоста перья — строчки, / Пушинки — звездные слова…» («Меня Распутиным назвали…»). См.: Пашко О. В. Сирин и Алконост в поэзии Николая Клюева: К вопросу о влиянии на нее старообрядческих настенных листов // Православие и культура. Киев, 2002. № 1/2. С. 99–109.

533

«Сирин» — дневниковая тетрадь А. Ремизова / Вступит. статья, публ. и прим. А. В. Лаврова // Алексей Ремизов: Исследования и материалы / Aleksej Remizov: studi е materiali inediti. СПб.: ИРЛИ РАН; Салерно: Universita degli studi di Salerno (Collana di Europa orientalis, t. 4), 2003. С. 233–234.

534

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 22.

535

Ср.: Ровинский Д. А. Русские народные картинки… С. 495–496.

536

См. статью-послесловие А. В. Лаврова «„Собрание стихотворений“ — книга из архива Андрея Белого» к изданию в серии «Литературные памятники»: Андрей Белый. Собрание стихотворений. 1914 / Изд. подгот. А. В. Лавров. М.: Наука, 1997. С. 313–345; вошла в кн.: Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 70–88 (см.: с. 70–71).

537

Бекетова М. А. Александр Блок. Биографический очерк // Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке / Сост. В. П. Енишерлов, С. С. Лесневский; вступит. статья С. С. Лесневского, послесл. А. В. Лаврова, прим. Н. А. Богомолова. М.: Правда, 1990. С. 137.

538

Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. С. 75.

539

Бекетова М. А. Александр Блок: Биографический очерк. С. 125.

540

См. запись за 9 ноября 1918 г. в дневнике Г. Ф. Кнорре: «Все они ухватились за возможный удачный поворот в Мулиных делах. Выхлопатываемый им увеличенный гонорар всем им щекочет. Впечатление все же такое, что Муля хлопочет, бьется, а они ждут только момента, когда его можно будет, наконец, побольше высосать. Муленька хорохорится, но, как всегда, хлопочет о других больше, чем о себе» (Кнорре Г. Ф. Дневные заметки. 1918 год. М.: Наука, 2010. С. 45). Муля — уменьшительное от имени Самуил.

541

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 52.

542

Поэма (под заголовком «Христос Воскресе») была впервые напечатана в газете «Знамя труда» (1918. 12 мая) и вскоре — под названием «Христос Воскрес» в журнале «Наш путь» (1918. № 2. С. 101–118).

543

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 52.

544

Аргументы см. в прим. Дж. Малмстада к письму С. М. Алянского Белому от 6 июля 1918 г. (Андрей Белый и С. М. Алянский: Переписка. С. 70).

545

Блок А. А. Записные книжки: 1901–1920 / Сост., подгот. текста и прим. В. Н. Орлова. М.: Художественная литература, 1965. С. 413.

546

Там же. С. 415.

547

«Алянский у меня (корректура „Соловьиного сада“)». Там же. С. 416.

548

Там же. С. 417.

549

Андрей Белый и С. М. Алянский: Переписка. С. 69–70.

550

Судя по этому замечанию, название издательства было придумано уже после того, как Белый согласился дать Алянскому материал для публикации.

551

Андрей Белый и С. М. Алянский: Переписка. С. 69.

552

Там же.

553

Глейзер М. М. Издательство «Алконост». 1918–1923. С. 14. Об этих и других издательских планах см.: Переписка Вячеслава Иванова с С. М. Алянским (1818–1923) / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. А. С. Александрова // Русская литература. 2011. № 4. С. 92–106.

554

Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 533–534.

555

Неизданные письма А. А. Блока / Публ. и коммент. З. Г. Минц // Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1962. Вып. V (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 119). С. 394–398 (цитата — из преамбулы к публикации письма Блока А. В. Луначарскому, которое З. Г. Минц датировала 1918 г., а И. А. Чернов — 1919‐м).

556

Ионов был шурином Г. Е. Зиновьева, чем и были обусловлены его руководящие позиции в издательском деле Петрограда — Ленинграда.

557

Ионов И. Колос: Стихотворения. Пг.: ГИЗ, 1921. Ионов был автором еще нескольких поэтических книг и сборников рассказов.

558

Частное собрание Н. С. Алянской.

559

Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 534–538; Е. Д. <Динерштейн Е. А.> Луначарский, Блок и «Алконост». С. 248–250.

560

Блок А. Стихотворения. Книга третья (1907–1916). Пб.: Алконост, 1921.

561

Блок А. Собрание сочинений: <В 7 т.> Пб.; <Берлин>: Алконост, 1923.

562

Эта марка фигурировала также на фирменных бланках издательства; она же легла в основу личного экслибриса С. М. Алянского, выполненного в 1921 г. Ю. П. Анненковым и хранящегося в Российской национальной библиотеке (Экс. 1363). См. воспроизведение: Бердичевский Я. Еврейские книжники. Из истории людей и экслибрисов // Егупец: Художественно-публицистический альманах Института иудаики (Киев). 2004. № 14 (URL: https://judaica.kiev.ua/old/Eg_14/14-18.htm).

563

Строго говоря, существовало не два, а три варианта марки: на самой первой название издательства было написано с мягким знаком («Альконост»), потом мягкий знак сняли, но само изображение не претерпело изменений. Поэтому мы позволили себе считать эту правку технической, для целей нашего исследования не существенной и потому не принимать в расчет.

564

Глейзер М. М. Издательство «Алконост». 1918–1923. С. 61.

565

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий: В 2 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1991. С. 36.

566

Анненков Ю. П. (Б. Темирязев). Повесть о пустяках / Подгот. текста, коммент. и послесл. А. А. Данилевского. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2001. С. 33.

567

Об увлеченности юного Анненкова васнецовскими образами писал в 1922 г. искусствовед и биограф художника М. В. Бабенчиков: «Картины героического эпоса произвели на ребенка ошеломляющее впечатление, почти на целый год полонив его воображение. У матери художника, сохранившей его детские альбомы, уцелел ряд рисунков, являющихся вариантами на васнецовские темы» (Анненков Ю. П. Портреты / Текст Е. Замятина, М. Кузмина, М. Бабенчикова. Пб.: Петрополис, 1922. С. 79; см. также факсимильное переиздание в серии «Возвращение книги» — М.: Студия «Ять», 1992).

568

Ср. впечатление от издательской марки искусствоведа М. А. Чегодаевой: «Марку издательства <…> делает поистине неуемный Ю. Анненков. На этот раз он поворачивается не „футуристической“, но „мирискуснической“ своей стороной. Хрупкая изломанная скорбная фигура кажется навеянной стихами А. Блока об Алконосте — птице печали <…>. Было ли известно Анненкову это пророческое стихотворение из цикла „Ante Lucem“ 1898–1900 годов, впервые опубликованное в № 1 „Записок мечтателей“ <…>» (Чегодаева М. А. «Там за горами горя…»: Поэты, художники, издатели, критики в 1916–1923 годах. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002. С. 291, 293).

569

Блок А. Собрание стихотворений. Кн. 1. Стихи о Прекрасной Даме (1898–1904). М.: Мусагет, 1911. С. 13; Блок А. Стихотворения. Кн. 1. 1898–1904. М.: Мусагет, 1916. С. 20. Подзаголовок «Картина В. Васнецова» появился только в издании 1916 г.

570

См.: «Француз, заболевший Россией»: Интервью <с Рене Герра> Игоря Шевелева // Огонек. 2002. 1 сентября. URL: https://www.kommersant.ru/doc/2290691. В интервью Герра охарактеризовал свое приобретение как «находку века». Это «один из двенадцати экземпляров „Двенадцати“ Блока — на особой бумаге и целиком раскрашенный от руки самим художником». Как известно, поэма Блока, проиллюстрированная Юрием Анненковым, была выпущена, подобно другим книгам «Алконоста», в черно-белой печати. Ранее был доступен только один экземпляр с цветными иллюстрациями, принадлежавший самому Блоку и хранящийся ныне в музее Пушкинского Дома (ИРЛИ РАН). Но в нем раскрашены только две иллюстрации: «Учредительное собрание» и «Катька» (воспроизведены: «Двенадцать» А. Блока в издании «Алконоста»; Черновик поэмы / Статья и подготовка издания Л. К. Долгополова. М.: Книга, 1980 (приложение к фототипическому воспроизведению экземпляра № 219: Блок А. Двенадцать. Поэма. Иллюстрации Ю. Анненкова. Факсимильное издание. М.: Книга, 1980)). В экземпляре Герра «все рисунки целиком раскрашены Анненковым. Даже издательская марка <…> раскрашена. По сути, это совершенно новая книга — на старом фоне, естественно». Описывая свою находку и подчеркивая ценность, Герра рассказывал: «Когда я это купил, я кое-кому показывал. Люди бледнели, зеленели, и у них начинали дрожать руки. Один человек, который был у меня дома, предложил мне тридцать пять тысяч долларов. <…> Я ему говорю: „Нет“. Он: „А семьдесят тысяч долларов вас устраивает?“ Я говорю: „Перестаньте, мне придется вас выставить, я и за миллион долларов не продам“. <…> Книга фантастическая, там даже есть отпечатки пальцев самого Анненкова». В экземпляре Р. Герра оказалось «двадцать акварелей Юрия Анненкова», дающих, по его совершенно справедливому замечанию, «новое видение знаменитых „Двенадцати“». Новое видение приобрела в раскрашенном варианте и издательская марка, особенно нас интересующая и любезно присланная Рене Герра, за что приносим ему нижайшую благодарность.

571

Альмединген Г. «Записки Мечтателей» // Книга и революция. 1922. № 8. С. 22.

572

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 45.

573

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 2. Курсивом передаем подчеркивания Блока. Запись многократно воспроизводилась, но с мелкими неточностями (см., напр.: Шахматовский вестник. 1996. № 6: Каталог. Вып. 1. С. 45; Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 531; Белов С. В. Мастер книги: Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. С. 24).

574

Заметка является ответом на анкету П. Витязева, пытавшегося консолидировать общественность в борьбе с политикой Госиздата, направленной на удушение частных издательств. Черновой автограф — в дневниковой записи за 2 февраля 1921 г.; беловой — РО ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 3. Ед. хр. 12. Л. 1. См.: Спивак М. Л. Записи А. А. Блока 1921 года об «Алконосте» и «закрытии всех частных издательств»: причуды текстологии, контекст, прагматика // Русская литература. 2022. № 2. С. 197–216.

575

В Государственном мемориальном музее-заповеднике Д. И. Менделеева и А. А. Блока хранятся два альбома Алянского с поздравительными записями и рисунками. Первый заведен в марте 1919 г. к 9‐месячному юбилею издательства (КП-1540); записи во втором датируются декабрем 1919 г. — мартом 1922 г. (КП-1541). Подробное полистное описание альбомов см.: Шахматовский вестник: К 75-летию со дня смерти А. А. Блока (1921–1996). 1996. № 6: Из собрания Государственного и природного музея-заповедника А. А. Блока. Каталог. Вып. 1. С. 44–71 (там же ссылки на их воспроизведение). См. также: Мисочник С. М. Обзор личного архива издателя «Алконоста» С. М. Алянского (структура архива и принципы его обработки) // Шахматовский вестник. 1993. № 3. С. 42–46.

576

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 7. Рисунок сопровожден надписью: «В день юбилея Алконоста — ему на память. Н. Купреянов. 1/III 1919 г. Петербург».

577

Там же. Л. 3.

578

Иванов Вяч., Гершензон М. О. Переписка из двух углов. Пб.: Алконост, 1921.

579

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1541. Л. 1.

580

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 19.

581

Там же. КП-1540. Л. 9.

582

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 7 (эскиз не был востребован. Книга вышла вообще без рисунков на обложке: Андрей Белый. Первое свидание: Поэма. Пб.: Алконост, 1921).

583

См.: Глухова Е. В., Торшилов Д. О. Иллюстрированные программы к лекции Андрея Белого «Свет из грядущего» // Литература и искусство. Век двадцатый / Ред. О. Ю. Панова, В. Ю. Попова, В. М. Толмачев. М.: Литфакт, 2020. С. 334–353.

584

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 11.

585

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 50–51.

586

Там же. С. 52.

587

Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство «Алконост». С. 530.

588

Блок А. А. Записные книжки. С. 417.

589

Переписка Вячеслава Иванова с С. М. Алянским (1918–1923) / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. А. С. Александрова // Русская литература. 2011. № 4. С. 98.

590

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. М., 1969. С. 66.

591

Частное собрание Н. С. Алянской. Далее в черновиках идет текст, мало отличающийся от опубликованного.

592

Мысль о связи журнала издательства «Мусагет» с журналом издательства «Алконост» высказана в примечаниях к публикации фрагмента письма С. М. Алянского В. И. Иванову от 24 августа 1918 г. (см.: Блок в неизданной переписке и дневниках современников: 1898–1921 / Публ. Н. В. Котрелева и Р. Д. Тименчика; коммент. Н. В. Котрелева, А. В. Лаврова и др. // ЛН. Т. 92. Кн. 3. М.: 1982. С. 480). Подробно об истории двухмесячника издательства «Мусагет» «Труды и дни» см.: Лавров А. В. «Труды и Дни» // Лавров А. В. Русские символисты: Этюды и разыскания. М.: Прогресс-Плеяда, 2007. С. 499–514. Обзор издававшихся в России журналов-дневников см. также в книге Е. Г. Тарана «Вокруг „Алконоста“» (М., 2011).

593

Из переписки Александра Блока с Вяч. Ивановым / Публ. Н. В. Котрелева // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. 1982. Т. 41. № 2. С. 173–174.

594

Там же.

595

Лавров А. В. «Труды и дни». С. 503.

596

Андрей Белый и С. М. Алянский: Переписка. С. 77.

597

Переписка Вячеслава Иванова с С. М. Алянским. С. 98–99.

598

Там же. С. 99.

599

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 77.

600

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 77.

601

Блок А. А. Записные книжки. С. 442.

602

Письмо приведено в примечаниях Дж. Малмстада к письму Алянского Белому от 15 декабря 1919 г. См.: Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 78.

603

Андрей Белый. Дневник писателя // Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 119–132.

604

Там же. С. 119.

605

Иванов Вяч. Кручи // Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 101.

606

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 81.

607

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 122.

608

Там же. С. 125.

609

Там же. С. 131.

610

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 104.

611

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 2. Ед. хр. 21. Характеристику этого важного документа и его полное воспроизведение см. ниже (с. 337–340).

612

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 84.

613

Там же. С. 85.

614

Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 113–131.

615

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 5. Ср. также запись П. О. Морозова за 1 марта 1919 г.: «Для „Дневника Мечтателей“, / Среди других писателей, / Во славу „Алконоста“ / Бесхитростно и просто / Я сочиню строк по сто» (Там же. Л. 6).

616

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 82.

617

Там же. С. 88.

618

Там же. С. 91.

619

Там же.

620

Там же.

621

Самая первая редакция повести имела иное заглавие — «Воспоминания странного человека». См.: «Воспоминания странного человека» Андрея Белого / Предисл., публ. и прим. А. В. Лаврова // Миры Андрея Белого / Ред. — сост. К. Ичин и М. Спивак; сост. И. Делекторская и Е. Наседкина. Белград; Москва, 2011. С. 47–56, I–LXII.

622

Андрей Белый. Дневник чудака. Писатель и читатель: Отрывок из повести // Наш путь. 1918. № 2. С. 9–18.

623

Впрочем, как кажется, возможна и более сложная комбинация: Белый хотел назвать повесть «Записками чудака», но потом, когда журнал стал называться «Дневниками писателей», переименовал ее в «Дневник», а потом снова в «Записки». На такую мысль наводит то, что Г. Ф. Кнорре, критикуя 20 октября 1918 года в своем личном дневнике качество корректуры повести, называет ее «Записками чудака» (Кнорре Г. Ф. Дневные заметки. С. 18).

624

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 40.

625

Там же. С. 41.

626

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 84.

627

Там же.

628

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 123.

629

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 131.

630

Там же. С. 9.

631

Лавров А. В. Автограф романа Андрея Белого «Котик Летаев» // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 г. СПб.: Наука, 1998. С. 351.

632

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 86.

633

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 11–12.

634

Там же. С. 5–8.

635

Там же. С. 131.

636

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. М., 1969. С. 66.

637

Блок А. А. Записные книжки. С. 442.

638

Там же. С. 453.

639

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 234.

640

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 132.

641

Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 139–144.

642

Там же. С. 144.

643

См.: Белоус В. Г. Вольфила, 1919–1924: В 2 кн. Кн. 2. С. 435–442; Лавров А. В. Рукописный архив Андрея Белого в Пушкинском Доме // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 г. Л.: Наука, 1980. С. 44. См. в наст. изд. раздел «„Солнечный град“ Андрея Белого: с Кампанеллой и без Кампанеллы».

644

См.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 126–128 (и там же главу «Москва кадетская» — с. 117–166).

645

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 2. Ед. хр. 21. См. полный текст ниже (с. 339–340).

646

Цит. по: Чегодаева М. А. «Там за горами горя…» С. 294.

647

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 5.

648

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 8.

649

Там же. С. 7.

650

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 2. Ед. хр. 21.

651

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 78.

652

Блок А. А. Записные книжки. С. 442.

653

Опись 2. Картон 4: «Человек» (см. электронный ресурс: http://www.v-ivanov.it/archiv/op2-k04.htm).

654

Блок А. А. Записные книжки. С. 442.

655

Кнорре Г. Ф. Дневные заметки. С. 66.

656

Блок А. А. Записные книжки. С. 430.

657

Там же. С. 436.

658

Там же.

659

Кнорре Г. Ф. Дневные заметки. С. 44–45.

660

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 11–12.

661

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 79.

662

Там же. С. 80.

663

Там же.

664

Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 80.

665

Блок А. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1963. С. 363.

666

Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока. КП-1540. Л. 5.

667

РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 1057.

668

Там же.

669

Увещевания Белого не принесли результата. Обещанную для второго номера журнала статью «Эллин и Скиф» Иванов-Разумник не сдал. Его письмо Белому от 23 августа 1919 г. и прим. 6 к нему см.: Белый — Иванов-Разумник. С. 175–176.

670

Письмо от 12 марта 1919 г.

671

Белов С. В. Мастер книги: Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. С. 43–44.

672

Первую полную публикацию по автографу из РГАЛИ (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 21) см.: Спивак М. Л. С. М. Алянский, А. А. Блок и В. Э. Мейерхольд (о том, что не вошло в мемуары создателя «Алконоста») // Параболы: Studies in Russian Modernist Literature and Culture. In Honor of John E. Malmstad / Ed. by N. Bogomolov, L. Fleishman, A. Lavrov, F. Poljakov. Frankfurt am Main; Berlin; Bern; Bruxelles; New York; Oxford; Wien, 2011. P. 178–185; также: Иванова Е. В. Александр Блок: Последние годы жизни. СПб.; М.: Росток, 2012. С. 375–376.

673

Имеется в виду работа А. А. Блока в репертуарной секции Театрального отдела Наркомпроса, в Государственной комиссии по изданию классиков русской литературы, издательстве «Всемирная литература» и т. п.

674

Блок А. А. Записные книжки. С. 448 (Владимир Николаевич Соловьев (1887–1941) — театральный режиссер, вместе с Блоком работал в Театральном отделе Наркомпроса и т. п. советских учреждениях).

675

Там же. С. 448.

676

Там же. С. 449.

677

См. об этом, напр., его письмо С. М. Алянскому, отправленное в начале марта 1919 г.: «Я — опять увяз; Пролет-Культ, наборы лекций, публичные выступления создают атмосферу, невозможную для работы. Мне нужно получать в месяц минимум 3000, ибо рублей 900 я уделяю маме <…>. Службу бросить нельзя» (Андрей Белый и С. М. Алянский. Переписка. С. 87).

678

Там же. С. 81 (письмо от 19 февраля 1919 г.).

679

Там же. С. 82 (письмо от 24 февраля 1919 г.).

680

Там же. С. 86 (письмо от 28 февраля 1919 г.).

681

Там же. С. 79.

682

Ср. запись за 28 февраля 1919 г.: «Письма Мейерхольду (отказ) <…>» (Блок А. А. Записные книжки. С. 451).

683

Там же. С. 451 (о В. Н. Соловьеве см. выше, с. 341, прим. 1).

684

Блок А. Катилина: Страница из истории мировой Революции. Пб.: Алконост, 1919. Возможно, кстати, что книга была привезена Белому Алянским.

685

Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 133–136.

686

Блок А. А. Записные книжки. С. 404 (запись за 2 мая 1918 г.).

687

Там же. С. 461.

688

Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 168–172.

689

Там же. С. 96–112.

690

Там же. С. 153–157.

691

О работе Блока над поэмой «Возмездие» см.: Ревякина И. А. Из творческой истории поэмы «Возмездие» // ЛН. Т. 92. Кн. 4. М.: Наука, 1987. С. 636–646; Ревякина И. А. Неизвестные рукописи поэмы «Возмездие» (из опыта работы над академическим собранием сочинений А. Блока) // Труды Государственного Музея истории Санкт-Петербурга. СПб., 1999. Вып. 4. С. 88–95. См. также ее преамбулу к комментариям к поэме: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 5. М.: Наука, 1999. С. 381–397. О работе над очерком «Призрак Рима и Monte Luca» см.: Грякалова Н. Призрак Рима. Александр Блок после Италии: риторика желания и бунта // Toronto Slavic Quarterly. 2007. № 21.

692

Записки мечтателей. 1921. № 4. С. 12–15.

693

Там же. С. 15.

694

См. примечания Г. Шабельской к публикации этого очерка в Собрании сочинений А. А. Блока (Т. 6. М.; Л., 1962. С. 516).

695

Блок А. А. Записные книжки. С. 32.

696

Записки мечтателей. 1921. № 4. С. 12.

697

Блок А. А. Записные книжки. С. 444.

698

Блок А. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 6. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1962. С. 516.

699

Цит. по: Чегодаева М. А. «Там за горами горя…» С. 294.

700

До недавнего времени — Государственный литературный музей (ГЛМ).

701

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 88.

702

Блок А. Лирические драмы: Балаганчик — Король на площади — Незнакомка. СПб.: Шиповник, 1908.

703

Иванов Вяч. Cor Ardens. Ч. 1. М.: Скорпион, 1911.

704

Выпуски за 1914 г. оформлял Ю. М. Бонди, тоже театральный художник, работавший с Мейерхольдом.

705

Частное собрание Н. С. Алянской.

706

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 90.

707

Там же.

708

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 90.

709

У Домье была целая серия «Любителей эстампов» (1856–1860), а потому не очень понятно, какую из картин имел в виду Мейерхольд. Наиболее известен и распространен в иллюстрациях был парижский вариант, хранящийся сейчас в Musée des Beaux-Arts de la Ville de Paris. Однако на «Мечтателя» с обложки журнала даже по позе более похож «Любитель эстампов» из Чикагского института искусств (The Art Institute of Chicago). Знали ли именно этого «Любителя» (см. илл. на вкладке) Мейерхольд и Головин, сказать затруднительно.

710

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. С. 91.

711

Алянский С. М. Воспоминания о художниках книги / Предисл. С. Белова // Байкал. 1976. № 2. С. 141–145.

712

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 62. На четвертом рисунке из этой серии — заставка к «Запискам мечтателей» (см. илл. на вкладке), прорисованная цветной тушью и на том же листе — совсем не прорисованная, лишь обозначенная (грифельным карандашом), но сопровожденная подробным пояснением Белого: «Заставочка в сильно уменьшенном виде; изображены мечтатели, разрывающиеся от восторга» Под рисунком пояснением продолжено: «Может быть, они сплошного красного цвета; может быть № 1, 2, 3 красного, а номер 4, 5, 6 черного. А. Б.».

713

ГЛМ. КП–9670/36.

714

См. об этом выше, в главе «„Вырастить в себе цветок нового Слова“: оккультные основы новой теории творчества», раздел «В поисках альтернативы слову».

715

См. воспроизведение некоторых рисунков Белого периода «жизни при Штейнере»: Andrej Belyj: Symbolismus, Anthroposophie, Ein Weg: Texte — Bilder — Daten / Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von T. Gut. Dornach: Rudolf Steiner Verlag, 1997 (из этого издания взяты и те рисунки, которые мы рассматриваем).

716

О рисунках Белого этого времени см.: Спивак М. «Символы моих духовных узнаний…»: медитативные рисунки Андрея Белого // Русское искусство. 2006. № 1. С. 28–33.

717

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 399.

718

Там же. С. 411.

719

См. анализ антропософских рисунков Белого: Шишкин А. Б. «Чертеж» Андрея Белого к эпилогу поэмы Вяч. Иванова «Человек» // Андрей Белый в изменяющемся мире: к 125-летию со дня рождения. М.: Наука, 2008. С. 514–526; Глухова Е. В. Неопубликованные рисунки Андрея Белого к «Глоссолалии»: Чаша Святого Грааля // Труды Русской антропологической школы. Вып. 3. М.: РГГУ, 2005. С. 386–408; Глухова Е. В. Александр Блок в стиховедческих штудиях Андрея Белого: По материалам неопубликованных рисунков к «Глоссолалии» // Шахматовский вестник. Вып. 9. М.: Наука, 2008. С. 119–125; Глухова Е. В., Торшилов Д. О. Иллюстрированные программы к лекции Андрея Белого «Свет из грядущего» // Литература и искусство. Век двадцатый / Ред. О. Ю. Панова, В. Ю. Попова, В. М. Толмачев. М.: Литфакт, 2020. С. 334–353.

720

Об этом типе изданий вообще и об истории самого «предприятия» см.: Богомолов Н. А., Шумихин С. В. Книжная лавка писателей и автографические издания 1919–1922 годов // Ново-Басманная, 19: Альманах. М.: Художественная литература, 1989. С. 84–130.

721

См.: Глухова Е. В., Торшилов Д. О. Иллюстрированные программы к лекции Андрея Белого «Свет из грядущего» (рис. 3 на вкладке; хранится в РО РНБ).

722

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 7.

723

Андрей Белый. Иог // СГ. С. 304.

724

Там же. С. 307.

725

Андрей Белый. Иог // СГ. С. 305.

726

Там же. С. 308.

727

Там же. С. 304.

728

Мемориальная квартира Андрея Белого (ГМП). КП-17514.

729

Андрей Белый. Иог // СГ. С. 306.

730

Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов» // Миф — фольклор — литература. Л.: Наука, 1978. С. 137–170.

731

Чегодаева М. А. «Там за горами горя…» С. 291.

732

Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С. 144.

733

Андрей Белый. Иог // СГ. С. 303.

734

Подробнее об этом см.: Наседкина Е. В. Руки, жесты и прическа: Андрей Белый в автошаржах и рисунках современников // Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики: Сб. статей / Ред. — сост. К. Кривеллер, М. Спивак. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 163–202.

735

Андрей Белый. Петербург: Роман в восьми главах с прологом и эпилогом / Изд. подгот. Л. К. Долгополов. СПб.: Наука, 2004 (Литературные памятники). С. 107.

736

Андрей Белый. Петербург. С. 97.

737

Симфонии. С. 112.

738

Андрей Белый. Петербург. С. 404.

739

Там же. С. 160.

740

Там же. С. 167.

741

Там же. С. 184.

742

Там же. С. 395.

743

Там же.

744

Там же. С. 335.

745

Андрей Белый. Куст // СГ. С. 265.

746

Андрей Белый. Петербург. С. 126.

747

Там же. С. 221.

748

Симфонии. С. 97.

749

«<…> этот „миф моей жизни“ тянется с лета 1890 года до университетских лет во многом, подготовляя рождение „Андрея Белого“» (МБ. С. 35).

750

Спивак М. «Мозг отправьте по адресу…»: Владимир Ленин, Владимир Маяковский, Андрей Белый, Эдуард Багрицкий в коллекции Московского института мозга. М.: Corpus; Астрель, 2009. С. 341.

751

Андрей Белый. Петербург. С. 177.

752

Спивак М. «Мозг отправьте по адресу…» С. 388.

753

Клавдия Николаевна Васильева (урожд. Алексеева; 1886–1970), с 1931 г. — Бугаева, вторая жена Андрея Белого.

754

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом / Публ., предисл., коммент. Дж. Малмстада; подгот. текста Е. М. Варенцовой и Дж. Малмстада. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2001. С. 73.

755

Lindenberg Ch. Rudolf Steiner. Eine Chronik. 1861–1925. Stuttgart: Verlag Freies Geistesleben, 1988. S. 337.

756

Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах / Сост., вступит. статья, подгот. текста и прим. Т. Байера и М. Спивак. М.: Рутения, 2020. С. 100 (письмо от 29 сентября 1913 г.). Ätherleib (нем.) — эфирное тело.

757

Тургенева А. А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гетеанума. М.: Новалис, 2002. С. 54. Ср.: «В заключение съезда было дано полуоткрытое эвритмическое представление, в котором я тоже участвовала. Лори Смит исполняла Гетевское стихотворение „Харон“. В желтом одеянии, с „Тао“ в руке, она в своих гиератических движениях создавала действительно величественный образ» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея: История одной жизни / Пер. с нем. М. Н. Жемчужниковой; прим. C. B. Казачкова, Т. Л. Стрижак. М.: Энигма, 1993. С. 227).

758

Лори Смитс (Smits), полное имя Элеонора Клара Мария Лори, в замужестве Майер-Смитс (1893–1971). Белый, А. А. Тургенева, М. В. Сабашникова называли ее Лори Смит, опуская конечное «с».

759

Маргарита Васильевна Волошина (урожд. Сабашникова; 1882–1973), художница, антропософка, первая жена М. А. Волошина.

760

«Одна из учениц Штейнера пришла к мысли, что путем определенных движений, соответствующих жизненным силам организма, можно его гармонизировать, укрепить и, таким образом, оказать целительное действие на человека в целом. Ее муж внезапно умер, и ее восемнадцатилетней дочери надо было избрать себе профессию. Девушке хотелось заняться искусством движения в том или ином виде. Мать обратилась за советом к Рудольфу Штейнеру. Он пригласил девушку к себе и объяснил ей элементы эвритмии. „Теперь малютка должна научиться многому, что потом ей придется не забыть“, — сказал он. Когда я познакомилась с Лори Смит на представлении мистерий, она уже могла сама вести занятия, и я приняла в них участие. <…> Лори Смит не раз рассказывала мне, как Рудольф Штейнер вводил ее в это новое искусство. Никаких догматических указаний, все рождалось из переживаний. Она училась „переживать“: в гласных — выражение тех или иных моментов внутренней жизни человеческой души, в согласных — ее реакцию на воздействие внешнего мира. Он описывал ландшафт в покое — и в ответ рождался жест. Настроение природы менялось, оно становилось движением — соответственно менялись и жесты» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 226–227).

761

Там же. С. 227.

762

Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. С. 99 (письмо от 29 сентября 1913 г.).

763

Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. С. 98–100.

764

Ср., напр., записях в «Ракурсе к дневнику» за декабрь 1915 г.: «Конец месяца посещаю ряд репетиций к „Фаусту“; имею большой запас наблюдений над Штейнером-режиссером, потому что он присутствовал на всех репетициях, вмешиваясь во все детали постановок <…>» (РД. С. 423); или за август 1916 г.: «Импровизированная лекция на репетиции отрывка из „Фауста“», «Как надо играть Мефистофеля: беседа Штейнера с показом» и еще шесть репетиций (РД. С. 426).

765

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. 1899–1922 / Сост., предисл., вступит. статья С. Д. Воронина. М.: Река времен, 2013. С. 217 (это письмо датируется концом июля 1915 г.).

766

Там же. С. 212 (письмо от 31 мая 1915 г.).

767

Там же. С. 217 (письмо датируется концом июля 1915 г.).

768

Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. С. 99 (письмо от 29 сентября 1913 г.). Ich (нем.) — я; Du und Ich → sind → Wir (нем.) — Ты и Я → Мы.

769

Татьяна Владимировна Киселева (1881–1970) училась на курсах Лори Смитс в Дюссельдорфе. О ее пути эвритмистки см.: Киселева Т. В. Жизнь для эвритмии: Автобиография с дополнениями Б. Шрекенбах / Пер. с нем. Т. Ушаковой. Киев: Наири, 2011; Киселева Т. В. Эвритмическая работа с Рудольфом Штайнером / Пер. с нем. Т. Ушаковой. Киев: Наири, 2010.

770

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 200 (это письмо датируется маем или июнем 1914 г.).

771

Ср. сходный образ в «Симфонии (2‐й, драматической)»: «Европейская культура сказала свое слово… И это слово встало зловещим символом… И этот символ был пляшущим скелетом…» (Симфонии. С. 147–148).

772

Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб.: Алконост, 1918. С. 77.

773

Тот же образ в сходном контексте обыгран Белым в романе «Петербург», где Дудкин развивает «теорию о необходимости разрушить культуру», потому что гуманизм уже закончился и вся «культурная история теперь стоит перед нами, как выветренный трухляк». Согласно его диагнозу, «наступает период здорового зверства, пробивающийся из темного народного низа (хулиганство, буйство апашей), из аристократических верхов (бунт искусств против установленных форм, любовь к примитивной культуре, экзотика) и из самой буржуазии (восточные дамские моды, кэк-уок — негрский танец; и — далее) <…>» (Андрей Белый. Петербург: Роман в восьми главах с прологом и эпилогом / Изд. подгот. Л. К. Долгополов. СПб.: Наука, 2004 (Литературные памятники). С. 292; там же в прим. С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова перечень упоминаний об этом танце в творчестве Белого — с. 678).

774

Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. С. 83.

775

Аналогичные страхи одолевают героя «Симфонии (2‐й, драматической)»: «черномазый, красногубый негр» предстает как «грядущий владыка мира» (Симфонии. С. 185).

776

Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. С. 84.

777

Там же. С. 84.

778

Там же. С. 111.

779

Книга была опубликована через пять лет после написания: Андрей Белый. Глоссолалия. Берлин: Эпоха, 1922 (цит. по: Андрей Белый. Глоссолалия. Томск: Водолей, 1994. С. 92).

780

Там же. С. 12.

781

Андрей Белый. Глоссолалия. С. 91–92.

782

Там же. С. 11–12.

783

Там же. С. 94–95.

784

Андрей Белый. Глоссолалия. С. 93–94.

785

Там же. С. 48.

786

Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. С. 115.

787

Андрей Белый. Одна из обителей царства теней. Л.: Государственное издательство, 1924. С. 62.

788

Там же. С. 44.

789

Там же. С. 46.

790

Там же. С. 50.

791

Там же. С. 9.

792

Андрей Белый. Одна из обителей царства теней. С. 33.

793

Там же. С. 32.

794

Там же. С. 58.

795

Там же. С. 33.

796

Там же. С. 58. «Дилэ» (нем. Diele) — буквально «доски», «дощатый пол», здесь в значении «небольшая крытая танцплощадка».

797

Там же. С. 44.

798

Андрей Белый. Одна из обителей царства теней. С. 54.

799

Там же. С. 50.

800

Там же. С. 59–60.

801

Там же. С. 33.

802

См.: Штайнер Р. Эвритмия как видимая речь. Киев: Наири, 2012; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=279.

803

Андрей Белый. Жезл Аарона: Работы по теории слова 1916–1927 гг. / Сост., подгот. текста, вступит. статья, текстологич. справки и коммент. Е. В. Глуховой, Д. О. Торшилова. М.: ИМЛИ РАН, 2018 (ЛН. Т. 111). Цитируется конспект лекции, сделанный кузиной Белого Е. А. Жуковой и озаглавленной ею «Ритм и действительность».

804

Подробно об этом см. в статье Е. Р. Пономарева «„Берлинский очерк“ 1920‐х годов как вариант петербургского текста» (Вопросы литературы. 2013. № 3. С. 42–67). См. также его диссертацию на соискание степени доктора филологических наук «Типология советского путешествия „Путешествие на Запад“ в русской литературе 1920–1930‐х годов» (2014) на сайте ИРЛИ РАН (Пушкинского Дома): http://old.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=Fob2ar_PTgY%3D&tabid=36.

805

Эренбург И. Г. Виза времени. Изд. 2‐е, доп. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, <1933>. С. 17.

806

Маяковский В. В. Париж. Быт // Известия. 1923. 6 февраля (цит. по: Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 4. М.: ГИХЛ, 1957. С. 223).

807

Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. Т. 6. М.: Наука; Голос, 1999. С. 139–141 (письмо А. М. Сахарову от 1 июля 1922 г. из Дюссельдорфа).

808

Осоргин Михаил. Памяти Андрея Белого / Публ. М. Л. Спивак // Смерть Андрея Белого. С. 491.

809

Бахрах А. В. «По памяти, по записям». Андрей Белый // Континент. 1975. № 3. С. 301–302.

810

Там же. С. 302–303.

811

Одоевцева И. В. На берегах Сены. М.: Художественная литература, 1989. С. 8.

812

Андреев В. Из повести «Возвращение в жизнь» // Воспоминания об Андрее Белом / Сост. и вступит. статья В. М. Пискунова. М.: Республика, 1995. С. 301.

813

Из воспоминаний Веры Иосифовны Лурье // Континент. 1990. № 62. С. 245.

814

Одоевцева И. В. На берегах Сены. С. 8. Knochen (нем.) — кости.

815

Там же. С. 25. Не вполне понятно, что имеет в виду И. В. Одоевцева под «Академией современного танца». Других свидетельств, подтверждающих занятия Белого в какой-либо специальной школе, мы не нашли. Возможно, имеются в виду просто кафе, где одновременно и танцевали, и обучались танцам. По крайней мере, Н. А. Оцуп, описывая «танцующего Белого» в кафе на Viktoria-Luise-Platz, не упоминает ни о каких школах и академиях: «В двух залах танцуют. За грохотом джазбанда едва слышишь слова собеседника. Мелькают лица солидных толстяков, оттанцовывающих фокстрот, проносятся фигуры женщин: типичные берлинские фигуры могучих Амалий и Марихен. Внезапно в толпу танцующих из соседнего маленького зала входит, почти вбегает странный человек с лицом безумным и вдохновенным. Его длинные полуседые волосы вьются вокруг большой лысины, он разгорячен и бежит к буфету, наклоняясь вперед всем телом и головой и улыбаясь своей медовой, чуть-чуть сумасшедшей улыбкой. <…> Белый (это он), не успевая освежиться лимонадом, вновь бежит танцевать. По дороге он замечает наш столик и <…> присаживается к нам.

— Удивляетесь, что я танцую? — спрашивает он.

— Да нет, нисколько, это вполне естественно.

— Может быть, но я полюбил эти танцы, потому что в них дикий зов древности, разрывы времен, вы понимаете?» (Оцуп Н. А. Андрей Белый / Публ. А. В. Лаврова // Смерть Андрея Белого. С. 664.

816

Осоргин Михаил. Памяти Андрея Белого. С. 491–492.

817

Лидин Вл. Люди и встречи. Страницы полдня. М.: Московский рабочий, 1980. С. 116–117.

818

Спивак М. «Мозг отправьте по адресу…». С. 388.

819

Гуль Р. Жизнь на фукса. М.; Л.: Государственное издательство, 1927. С. 208.

820

Бахрах А. В. «По памяти, по записям». С. 302–303.

821

Иной точки зрения придерживался В. Ф. Ходасевич: «Он приглашал незнакомых дам. Те, которые посмелее, шли, чтобы позабавить своих спутников. Другие отказывались — в Берлине это почти оскорбление. Третьим запрещали мужья и отцы» (Ходасевич В. Ф. Андрей Белый: Черты из жизни / Публ. Н. А. Богомолова, подгот. текста Е. В. Наседкиной // Смерть Андрея Белого. С. 515).

822

Из воспоминаний Веры Иосифовны Лурье. С. 245.

823

Одоевцева И. В. На берегах Сены. С. 8. «Безумным профессором» (нем.).

824

Оцуп Н. А. Андрей Белый. С. 661. «Господин профессор, господин профессор, идите же танцевать…» (нем.).

825

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 245 (это письмо датируется июлем 1922 г.).

826

Heileurythmie (нем.) — лечебная эвритмия.

827

Почему я стал символистом… С. 487.

828

Там же. С. 481.

829

Там же.

830

Там же.

831

Письмо от 18 ноября 1923 г.

832

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 245 (письмо датируется июлем 1922 г.).

833

Ходасевич В. Ф. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М.: Согласие, 1997. С. 454–455 (письмо М. О. Гершензону от 29 ноября 1922 г.).

834

Ходасевич В. Ф. Андрей Белый: Черты из жизни. С. 515.

835

Письмо от 18 ноября 1923 г.

836

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 239 (письмо от 29 декабря 1921 г.).

837

Письмо от 12 марта 1922 г.

838

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 242 (письмо от 6 марта 1922 г.).

839

Письмо от 12 марта 1922 г.

840

Лавров А. В. «Зов многолюбимый…». Андрей Белый и Е. Ю. Фехнер // Лавров А. В. Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 440 (письмо от декабря 1921 г.).

841

См. его полное воспроизведение (перевод Х. Шталь) далее на с. 452–497.

842

Рукописная копия письма Андрея Белого С. Г. Спасской от 27 февраля 1922 г. хранится в Мемориальной квартире Андрея Белого (ГМП). Местонахождение оригинала неизвестно.

843

Там же.

844

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 242 (письмо от 6 марта 1922 г.).

845

Андрей Белый. После разлуки: Берлинский песенник. Пб.; Берлин: Эпоха, 1922.

846

«Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 245 (письмо датируется июлем 1922 г.).

847

Цветаева М. И. Пленный дух / Публ. Л. А. Мнухина, М. Л. Спивак // Смерть Андрея Белого. С. 592.

848

Почему я стал символистом… С. 487.

849

В 1922 г. Белый ездил в Сааров 2 и 12 ноября, 6–9 декабря (см. РД. С. 476–477, также прим. 1365 — с. 617). Поездки продолжились и в 1923 г.

850

См. в письме Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 г.: «23 год открывается <…> приездом в Берлин К. Н., появившейся для меня в самую опасную минуту прострации; с этого начинается незаметное пресуществление болезни в медленное выздоровление: с желания выздороветь» (Белый — Иванов-Разумник. С. 507). Или: «Если бы не дружеская, ласковая антропософская поддержка из Москвы в лице К. Н. Васильевой, приехавшей в Берлин в 1923 году и разделившей мои истинные думы, мне не вернуться бы… <…> Я не доехал до… Дорнаха, куда выехал к… Антропософии; Антропософия настигла меня все еще в Берлине, но… из… Москвы» (Почему я стал символистом… С. 481).

851

Почему я стал символистом… С. 481, 487.

852

Ходасевич В. Ф. Андрей Белый: Черты из жизни. С. 515.

853

Спивак М. «Мозг отправьте по адресу…». С. 341.

854

Упомянуты член партии эсеров и литератор Сергей Порфирьевич Постников (1883–1964) и один из лидеров партии эсеров Виктор Михайлович Чернов (1873–1952).

855

Между письмом и эссе есть множество других пересечений и буквальных совпадений, как связанных с темой танца, так и не связанных с ней. Например, и в письме, и в эссе Берлин делится на районы, каждый из которых — со своим «лицом», и особое внимание обращается на «своеобразную» любовь немцев ко всему русскому, выражающуюся в распевании пошлых песен «Sonja», «Natasha», «Annushka» (Белый — Иванов-Разумник. С. 272–273; Андрей Белый. Одна из обителей царства теней. С. 26) и т. п. См. указания на эти пересечения в комментариях А. В. Лаврова и Дж. Малмстада (Белый — Иванов-Разумник. С. 275–276).

856

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи / Сост. М. Л. Спивак. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 55.

857

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого. С. 55.

858

Там же. С. 57.

859

Там же. С. 55, 56.

860

Там же. С. 56.

861

Там же. С. 57.

862

Там же.

863

Там же.

864

Северцева-Габричевская Н. А. Андрей Белый-«террорист» / Публ. Ф. О. Погодина, О. С. Северцевой // Литературное обозрение. 1995. № 4/5. С. 114.

865

В этом плане показательно никак логически не мотивированное упоминание фокстрота в сервильной филиппике из «Мастерства Гоголя», призванной выявить классовую природу творчества Гоголя и классовую обреченность изображенного им мира: «<…> такие чувства развиваются в эпоху падения себя-изжившего класса: „бесовски-сладкий“ гопак и современный фокстрот — в корне равны» (Андрей Белый. Мастерство Гоголя. Исследование. М.; Л.: ОГИЗ, 1934. С. 71). Благодарим И. Б. Делекторскую за указание на эту цитату.

866

В «Одной из обителей царства теней» Белый указывает на теснейшую связь его рассуждений о негритянской угрозе Европе с тем, что он «писал в 1912 году», с «Африканским дневником», второй частью «Путевых заметок», не опубликованных при жизни писателя (Андрей Белый. Одна из обителей царства теней. С. 52).

867

Ср.: «Он говорил, волнуясь и горячась, сверкая своими зоркими глазами, воздевая руки, о гибели цивилизации, о джаз-банде, затопляющем мир» (Андреев В. Из повести «Возвращение в жизнь». С. 301).

868

См. об этом: Одесский М. «Стратегия „символизаций“ в „Истории становления самосознающей души“» // Russian Literature. Special Issue: Andrej Belyj’s «Istorija Stanovlenija Samosoznajuščei Duši». 2011. Vol. LXX–I/II (1 July — 15 August). С. 49–60.

869

Письмо Белого Михаилу Бауэру от 24–26 декабря 1921 г. (перевод Х. Шталь). См. наст. изд., с. 452–497.

870

См. в уже цитированном письме Белого Е. Ю. Фехнер: «Только что отправил Михаилу Бауеру письмо, где ему все-все-все свое выкладываю: нелегко мне было составить это послание-бунт против того, как евритмическое искусство отняло у меня жену (это — факт)» (Лавров А. В. Разыскания и этюды. С. 404).

871

См. наст. изд., с. 452–497.

872

Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея: История одной жизни / Пер. с нем. М. Н. Жемчужниковой; прим. С. В. Казачкова, Т. Л. Стрижак. М.: Энигма, 1993. С. 170–171.

873

Bauer M. Christian Morgensterns Leben und Werk / Vollendet von Margareta Morgenstern und Rudolf Meyer. München: R. Piper & Co, 1933 (многократно переиздавалась). Собрание сочинений Бауэра в 5 томах вышло в Штутгарте (Urachhaus, 1985–1997). Благодарим Ханса Хаслера за ценные консультации и помощь в подборе материала.

874

Rittelmeyer F. Aus meinem Leben. Stuttgart: Urachhaus, 1937. Фридрих Риттельмейер (Риттельмайер; 1872–1938) — протестантский священник, проповедник, с 1912 г. — последователь Р. Штейнера; организатор антропософской Общины христиан, в работе которой М. Бауэр принимал участие.

875

Morgenstern M. Michael Bauer: Ein Bürger beider Welten. München: R. Piper & Co, 1950.

876

Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 171.

877

Там же. С. 170.

878

См. в «Материале к биографии» Андрея Белого: «<…> с Бауэром мы знакомимся; он производит на меня огромнейшее впечатление» (МБ. С. 142).

879

Трифон Георгиевич Трапезников (1882–1926) — искусствовед, переводчик, эзотерический ученик Штейнера, участник строительства Гетеанума, близкий друг М. Бауэра и М. Моргенштерн. Алексей Сергеевич Петровский (1881–1959) — литературовед, переводчик, антропософ, участник строительства Гетеанума. Подробнее о них см. наст. изд., с. 479, прим. 49, 50.

880

Чехов М. А. Жизнь и встречи // Чехов М. А. Литературное наследие: В 2 т. / Сост. И. И. Аброскина. Т. 1. М.: Искусство, 1995. С. 206.

881

Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 171.

882

Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 170–171.

883

В ГЛМ хранится фотокопия портрета, принадлежавшего Андрею Белому. В фонде Мемориальной квартиры Андрея Белого (ГМП) — фотокопия, принадлежавшая М. А. Скрябиной и В. Н. Татаринову. Эти фотографии, как кажется, служили своеобразным каналом духовной связи с Бауэром уже после его смерти. Иным образом трудно интерпретировать запись Белого за апрель 1930 г: «Кучино. 18-ое. Стр<астной> четверг <…>. Посидели перед Бауэром» (РД. С. 539). Впрочем, возможно, здесь речь идет не о фотографии или не только о фотографии, но о посмертной маске или фотографии с нее. Ср. запись за 5 мая 1930 г.: «Май 5-ое. Приехала К. Н. Маска с Бауэра» (РД. С. 540).

884

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 397.

885

В 1922 г. А. М. Ремизов вместе с женой Серафимой Павловной приезжал к М. Бауэру и М. Моргенштерн: «Потом в Германии однажды летом в Breitbrunn’e на Ammersee посчастливилось нам встретить Маргариту Моргенштерн и познакомиться с Michael Bauer’ом, редчайшим человеком — большого света! Что-то родственное с Короленкой, только я так бы сказал: у Короленки не было слова, а у Бауера такое слово, которое различает и именует. У меня нет такого слова, я чего-то не знаю и только чувствую, и потому, говоря так, я только намекаю, чтобы как-то сохранить образ человека. Встретить человека — это великое счастье!» (Ремизов А. М. Взвихренная Русь // Ремизов А. М. Собрание сочинений. Т. 5 / Отв. ред. А. М. Грачева. М.: Русская книга, 2000. С. 146–147).

886

Ср.: «<…> если бы Мейстер Экхарт встретился с доктором и доктор его убедил бы, что ритм времени взывает именно к антропософскому оформлению тем Экхарта, Экхарт, не переставая быть тем, чем он был, стал бы… Бауэром» (ВШ. С. 383).

887

Слова известны в передаче Белого: «В 1923 году А. М. Ремизов, бывший у Бауэра, воскликнул: „Да ведь это какой-то ‘Амвросий Оптинский’ на немецкий лад“» (ВШ. С. 383).

888

Чехов М. А. Жизнь и встречи. С. 210.

889

Morgenstern Christian. Epigramme und Sprüche / Hrsg. M. Morgenstern. München: R. Piper & Co, 1922. S. 87.

890

Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 171.

891

См. прим. 2 на с. 437.

892

Ср., напр.: «Der Mensch ist ein Bürger zweier Welten» — в лекциях Штейнера «Об астральном мире и девахане» (Steiner R. Uber die astrale Welt und das Devachan: Aufzeichnungen von neunzehn Vorträgen und vier privaten Lehrstunden in Berlin 1903–1904. Dornach / Schweiz: Rudolf Steiner Verlag, 1999; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/cat/ga/088.pdf).

893

Чехов М. А. Жизнь и встречи. С. 207–208.

894

Там же. С. 210.

895

Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 276.

896

«22/VII. Бауэра не стало! с 18/VI на 19 он отошел… на руках у фрау Моргенштерн и М. А. <Чехова>… Больше пока ничего не могу сказать. Все вздрогнуло в сердце… „Помни и ты! Ведь Бауэр, как и доктор, унес туда часть твоего… Не прилепляйся к земному. Будь готова к пути…“»; «23/VII. <…> Пошли опять на Вершину. Сделали медитацию Geist<er> seiner Seele… <…>. Образ Бауэра веял над всем… Наши сердца… могу сказать наши, — знаю без слов — „горели!“. Слова звучали с такой силой, что едва могли их произносить. Переживалось Mysterienstätte… Как хорошо, что эта весть пришла к нам в Коджорах… где святыня Удзо. <…> Как прекрасна кончина М. Б.: когда солнце было почти в зените, на скрещении праздников» (Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник 1929 года / Публ. Е. В. Наседкиной // Лица: Биографический альманах. Вып. 9. СПб.: Феникс, 2002. С. 200–201).

897

Там же. С. 207.

898

Ныне принято написание Коджори.

899

См. подробное описание этого феномена, произошедшего на лекции Штейнера в конце 1913 г. в «Материале к биографии»: «30‐го декабря доктор читал ту лекцию курса, где говорится об Аполлоновом свете; во время слов д-ра о свете со мной произошло странное явление; вдруг в зале перед моими глазами, вернее из моих глаз, вспыхнул свет, в свете которого вся зала померкла, исчезла из глаз; мне показалось, что сорвался не то мой череп, не то потолок зала и открылось непосредственно царство Духа: это было, как если бы произошло Сошествие Св. Духа <…>» (МБ. С. 144).

900

См. подробнее: Спивак М. Л., Байер Т. Между Асей и Наташей: сестры Тургеневы в судьбе Андрея Белого // Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. М.: Рутения, 2020. С. 7–90.

901

См. подробнее: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 91–106, 273–282.

902

Татьяна Алексеевна Бергенгрюн (1861–1942) — участница строительства Гетеанума, поддерживавшая Белого в то время, сестра Е. А. Бальмонт. Александр Михайлович Поццо (1882–1941) — юрист, муж Н. А. Тургеневой, тоже участник строительства Гетеанума.

903

Ср.: «<…> в 15‐м всею силою правды своей мне гудел Бауэр: „верьте доктору“» (ВШ. С. 384).

904

Почему я стал символистом… С. 469.

905

Вторая строфа стихотворения «Христиану Моргенштерну» («Ты надо мной — немым поэтом…»), открывающего сборник «Звезда»: «В воспоминанье и доныне / Стоишь святыней красоты / Ты в роковой моей године / У роковой своей черты» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 383).

906

См.: Bauer Michael. Christian Morgensterns Leben und Werk / Vollendet von Margareta Morgenstern unter Mitarbeit von Rudolf Meyer. Dritte neubearbeitete Ausgabe mit 28 Bildtafeln. München: R. Piper & Co, 1941. S. 281–282.

907

Цит. по: Лавров А. В. Андрей Белый и Кристиан Моргенштерн // Лавров А. В. Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 202. Знакомство с Моргенштерном состоялось 31 декабря 1913 г. на лекции цикла Р. Штейнера «Христос и духовные миры». «Через день или два <после знакомства> нас представили друг другу: Моргенштерн посмотрел на меня своими невыразимыми глазами, улыбнулся и сказал: „Я так рад“. Говорить ему уже было трудно: он — задыхался» (МБ. С. 146).

908

Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник 1929 года. С. 202.

909

Известно письмо Белого М. Я. Штейнер от 27 марта 1922 г. (Andrej Belyj. Symbolismus, Anthroposophie. Ein Weg: Texte — Bilder — Daten / Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von Taja Gut. Dornach/Schweiz: Rudolf Steiner Verlag, 1997. S. 105–106).

910

Из письма к Е. Ю. Фехнер (конец декабря 1921 г.). См.: Письма Андрея Белого к Е. Ю. Фехнер // Лавров А. В. Разыскания и этюды. С. 440.

911

Подробнее см. в наст. изд. раздел «Белый-танцор и Белый-эвритмист».

912

Хотя претензии к западным антропософам остались.

913

Письмо написано 24–26 декабря 1921 г., но Белый, вспоминая о нем, чаще всего относит его к 1922 г.

914

Перевод с немецкого Х. Шталь. Письмо Михаилу Бауэру было впервые опубликовано Тайей Гутом на языке оригинала (немецком) в кн.: Andrej Belyj. Symbolismus, Anthroposophie. Ein Weg: Texte — Bilder — Daten / Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von Taja Gut. Dornach/Schweiz: Rudolf Steiner Verlag, 1997. S. 95–104; примечания: S. 322–325 (машинопись хранится: Michael-Bauer-Archiv / Archiv der Christengemeinschaft — Stuttgart). В письме ошибочно в качестве месяца отправления указан октябрь вместо очевидного декабря (Белый только в ноябре 1921 г. приехал в Германию). Текст — на очень плохом немецком языке, с многочисленными ошибками, за которые Белый извиняется в начале письма.

Приносим благодарности: В. Куглеру и Т. Гуту, предоставившим нам в начале 1990‐х копию письма для работы и публикации; Х. Шталь — за перевод письма; Х. Хаслеру — за помощь в работе над примечаниями.

915

В письме Белого ошибки, грамматические и стилистические, встречаются почти в каждом предложении. Ниже отмечаем только любопытные в смысловом отношении случаи.

916

Его местонахождение нам неизвестно.

917

Маргарета Моргенштерн (урожд. Гозебрух фон Лихтенштерн; 1879–1968) — вдова поэта Христиана Моргенштерна (1871–1914), с которым Белый познакомился в 1913 г. (см.: Лавров А. В. Андрей Белый и Кристиан Моргенштерн // Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 198–206). М. Моргенштерн ухаживала за смертельно больным Бауэром; с 1919 г. они жили в построенном ею доме в Брейтбрунне-на-Аммерзее (Бавария).

918

Имеется в виду период с осени 1916 г. (возвращение в Россию из Дорнаха) по осень 1921 г. (отъезд в Германию).

919

Ср.: «<…> с 1915 года я удостоился счастья ближе узнать Михаила Бауэра, бывать у него и пользоваться его советами; и хотя я бывал и у доктора, я должен сказать: советы Бауэра, беседы с ним, его умудренное, бездонно-глубокое слово, поднесенное <мне> иной раз под формой грубоватого народного афоризма с „солью и перцем“, но сквозящего внутренним теплом и добротой („строгий“), — незаменимо; то, что я получил от Бауэра, доктор сам мне не мог бы дать: я разумею — „тональность“, совершенно индивидуальную, „бауэровскую“ <…>. Бауэр был изумительным лектором; иные лекции его стоят мне в памяти как лучшие, сильнейшие лекции Штейнера <…>» (ВШ. С. 382–383).

920

«Доктор» — Р. Штейнер. Ася Тургенева, первая жена Белого (их гражданский брак был зарегистрирован в 1914 г. в Берне), не поехала вместе с ним в 1916 г. в Россию, а осталась в Дорнахе.

921

Ср. в «Очерке тайноведения» Штейнера: «Длительность времени между смертью и новым рождением <…> определяется тем, что „Я“ обыкновенно снова возвращается в физически-чувственный мир лишь тогда, когда последний успел за это время настолько измениться, что „Я“ получает возможность пережить в нем нечто новое. Во время его пребывания в духовных областях Земля, как место обитания человека, изменяется. А это изменение связано с великими переменами во вселенной: с переменами в положении Земли по отношению к Солнцу и т. д. <…> приблизительно через 2100 лет, земные условия оказываются настолько измененными, что человеческая душа может пережить на Земле нечто новое по сравнению с предыдущим воплощением. Но так как переживания человека различны в зависимости от того, воплощается ли он как женщина или как мужчина, то в указанный промежуток времени обыкновенно происходят два воплощения, одно мужское и одно женское» (Штайнер Р. Очерк тайноведения / Пер. с нем. Т. Г. Трапезникова. Ереван: Ной, 1992. С. 270–271 (перепечатка изд.: Штейнер Р. Очерк Тайноведения. Разрешенный автором перевод с 6‐го издания. М.: Духовное знание, 1916).

922

Испытание на пути посвящения, препятствие, которое мешает достижению духовного мира, но которое необходимо преодолеть. Штейнер, а вслед за ним Белый, выделяют ряд возможных встреч со Стражем Порога. Есть Малый Страж Порога (встреча с которым происходит на физическом плане) и Великий Страж Порога (встреча с которым обычно происходит после физической смерти и влияет на карму, на последующее воплощение). См.: Штейнер Р. Как достигнуть познания высших миров? Ереван: Ной, 1992. С. 128–134. Белый был убежден, что в Дорнахе у него была встреча со Стражем Порога, и подчеркивал, что эта встреча всегда связана с мучительным переживанием смерти (МБ. С. 213, 219, 236 и др.).

923

Имеется в виду Московское антропософское общество (1913–1923), деятельность которого в этот период была очень активна.

924

Белый работал в литературной студии Пролеткульта с сентября 1918 г. по август 1919-го. См.: Богомолов Н. А. Андрей Белый и советские писатели: К истории творческих связей // Андрей Белый: Проблемы творчества. М.: Советский писатель, 1988. С. 309–337.

925

Имеется в виду работа в Театральном отделе Наркомпроса и др. учреждениях. Ср. в «Ракурсе к дневнику»: «<…> меня вовлекают в организацию широко задуманного „Института Театр<альных> Знаний“: по объему теорет<ических> заданий превышающий „Тео“; в конце июня и особенно в начале июля <1920 г.> посещаю ряд заседаний и меня выбирают председателем Научно-Теорет<ической> Секции, как и в „Тео“. <…> спешно заканчивая свой курс и спешно разрабатывая проспект занятий „Научно-Теоретической Секции“» (РД. С. 460). См.: Лавров А. В. Материалы Андрея Белого в Рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л.: Наука, 1981. С. 57–58; Зубарев Л. Д. «Докладная записка» Андрея Белого в ТЕО Наркомпроса: О курсе психологии в Театральном Университете // Russian Literature. Vol. LVIII. № I/II (1 July — 15 August 2005): Andrej Belyj: Special Issue in the Occation of his 125th Birthday. Amsterdam: Elsevier, 2005. С. 317–336.

926

Вольная философская ассоциация (Вольфила) была основана в Петрограде в 1919 г. (закрыта в 1924‐м). Московское и Берлинское отделения действовали соответственно в 1920–1921 и 1921–1923 гг. См.: Белоус В. Г. Вольфила, 1919–1924: В 2 кн. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2005; Иванова Е. В. Труды и дни: Хроника открытых заседаний петроградской Вольфилы (1919–1924). Тексты и комментарии // Вольная философская ассоциация. 1919–1924 / Изд. подг. Е. В. Иванова при участии Е. Г. Местергази. М.: Наука, 2010.

927

М. В. Волошина познакомилась с М. Бауэром в 1908 г. на лекциях Штейнера в Нюрнберге. Об их отношениях см. наст. изд., раздел «„Гражданин двух миров“: Михаил Бауэр и русские антропософы».

928

См. ее воспоминания о начале 1920‐х: «Я не умерла от голода потому, что один немец, с которым я познакомилась в комиссариате, уезжая, оставил мне свои консервы. Но у меня началась болезнь легких. Я странствовала из одного медицинского учреждения в другое, стояла в очередях до обморока и видела страшные картины человеческих бедствий. В конце концов, меня отправили в санаторий для легочных больных в Новгородской области, где я полгода голодала и мерзла. В Петербург я возвратилась зимней ночью в санитарном вагоне с выбитыми окнами <…>. В кругу друзей, с нетерпением ждавших моего возвращения, мы с увлечением возобновили нашу общую работу по изучению духовной науки. Все старались найти для меня работу, чтобы я могла остаться в Петербурге. Но это оказалось безнадежным, и к большому своему сожалению я была вынуждена оставить работу со ставшими мне дорогими людьми и вернуться в Москву. Благодаря новой Экономической политике мои родители смогли продать хрусталь, случайно уцелевший от реквизиции, и помогли мне переехать» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея: История одной жизни / Пер. с нем. М. Н. Жемчужниковой; прим. С. В. Казачкова, Т. Л. Стрижак. М.: Энигма, 1993. С. 287).

929

В феврале 1921 г. Вольфила объявила, что «предстоит открытие кружков», в числе которых значился кружок Волошиной «Антропософия» (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 110). Белый в «Ракурсе к дневнику» в записях за 1921 г. отмечает: «Семинарий в антроп<ософской> группе у Волошиной» (июнь), «Заседание антропософское у Волошиной» (июль) (РД. С. 468). Эти занятия, видимо, активизировались после выступления Волошиной в Вольфиле 28 мая 1921 г. (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 188) с докладом «Сказка Гете о зеленой змее и лилии» (он фигурирует в «Отчете о деятельности ВФА за 1920–1921 гг.» по отделу «философии символизма под председательством А. Белого» за 1920–1921 г. — Иванова Е. В. Труды и дни… С. 252). Ср.: «По окончании беседы, последовавшей за докладом, группа около двадцати человек обратилась ко мне, выражая желание начать систематические занятия духовной наукой. В этом маленьком кружке людей, до того мало знакомых или совсем не знакомых друг с другом, регулярно собиравшемся у меня, участвовали выдающиеся деятели из разных областей культуры. Были среди них: главный врач крупной больницы, два ориенталиста, философ, известный художник — уроженец Новгорода, и другие. Многообразие интересовавших их проблем, конкретность их знаний придавали нашим занятиям строгий характер, что для меня самой означало хорошую школу. А благодаря катастрофичности всей окружающей жизни, мы и чисто человечески тесно сблизились между собой» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 285). Ранее, в 1918 г., по воскресеньям, она вела в Московском антропософском обществе «Вступительный кружок». См.: Андрей Белый. Проект расписания года <занятий антропософского общества> <1918 год> // Автобиографические своды. С. 761–764. О занятиях и эвритмических постановках М. В. Волошиной см. также в «Воспоминаниях о Московском антропософском обществе (1917–23 гг.)» М. Н. Жемчужниковой (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. М., 1992. С. 24; публ. Дж. Малмстада).

930

Возможно, Белый знал, что Волошина получила возможность работать в Петрограде в Библиотеке иностранной литературы при Комиссариате иностранных дел, а также «квартиру и питание в гостинице „Интернационал“» (февраль 1921 г.), так как обязалась «написать для этого учреждения портрет Ленина» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 281). «Чтобы написать хороший портрет, необходимо найти связь с тем духом, который создал для себя эти формы, отдаться ему и как бы в нем проснуться. В эти формы для меня было мучительно вживаться», — вспоминала она. Однако портрет был закончен, «принят руководителями Наркомата и вывешен в зале». Выполнив обещание, Волошина «могла приняться за картину, которую» ей «еще с юности хотелось написать», — «Рождение Венеры» (Там же. С. 286).

931

Первое открытое заседание ВФА состоялось 16 ноября 1919 г. (доклад А. А. Блока «Крушение гуманизма»), пятидесятое — 7 ноября 1920 г. («Платон»).

932

Подробно и почти в тех же словах, что и в письме Бауэру, Белый рассказал о том, что сделала Вольфила «в течение первого года своего бытия», в статье «Вольная философская ассоциация» (Новая русская книга (Берлин). 1922. № 1. С. 32–33; републикация: Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 189–192).

933

Доклад Иванова-Разумника состоялся 16 февраля 1920 г. Ср. запись Белого: «Председательствую и участвую в прениях на докладе Р. В. Иванова „Скиф в Европе“. Вольно-Фил<ософская> Ассоциация (В. Ф. А.)» (РД. С. 455).

934

Доклад философа Сергея Алексеевича Аскольдова (наст. фамилия Алексеев; 1871–1945) «Проблема чуда в философии» был прочитан в Вольфиле 27 июня 1920 г. (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 77); в статье «Вольная философская ассоциация» Белый называет этот доклад — «О чуде» (Там же. С. 190). С. А. Аскольдов стал профессором кафедры философии в 1919 г., но уже в 1922 г. был уволен.

935

Доклад философа Николая Онуфриевича Лосского (1870–1965) «Бог в системе органического миропонимания» состоялся 28 марта 1920 г. в Доме искусств (Иванова Е. В. Труды и дни… С. 226). Н. О. Лосский стал профессором Петроградского университета в 1916 г., но уже в 1920‐м был уволен.

936

На афише 27‐го заседания Вольфилы 23 мая 1920 г. значились два доклада: Аарона Захаровича Штейнберга (1891–1975) «Иудаизм и христианство» и Александра Александровича Мейера (1875–1939) «Язычество». Ср. запись Белого в «перечне прочитанных рефератов, публичных лекций, бесед (на заседаниях), оппонирований, председательствований и участий (активных) в заседаниях» «Себе на память»: «Май 23. Председательствую и оппонирую на публичных докладах Штейнберга „Юдаизм и христианство“ и А. Мейера „Язычество и христианство“. В. Ф. А.» (Автобиографические своды. С. 722).

937

В «Ракурсе к дневнику» Белый датирует это выступление 30 мая 1920 года: «Моя публичная лекция „Ветхий и Новый Завет“. В. Ф. А. Прения» (РД. С. 455).

938

Семен Афанасьевич Венгеров (1855–1920) — историк литературы, библиограф, критик, профессор Петербургского университета и других учебных заведений. Его докладу «Евгений Онегин — декабрист» было посвящено заседание 18 апреля 1920 г. Ср.: «Председ<ательствую> и оппонирую на докладе проф. Венгерова „Пушкин-декабрист“. Участ<вую> в прен<иях>» (РД. С. 457).

939

Константин Эрберг (наст. имя Константин Александрович Сюннерберг; 1871–1942), философ, теоретик искусства, литературный критик, прочитал доклад «Искусство — бунт» 6 июня 1920 г.

940

Доклад «Философия культуры» был прочитан Белым 24 января 1920 г. в московском «Дворце искусств». См.: Несобранное. Кн. 2. С. 207–235.

941

Доклад «Лев Толстой и культура» был прочитан 14 марта 1920 г. (Иванова Е. В. Труды и дни… С. 226). Написанный на его основе в 1920 г. очерк имел два варианта заглавия: «Лев Толстой и культура сознания» и «Лев Толстой и иога» (см.: Несобранное. Кн. 2. С. 243–306).

942

Ср.: «Моя публичная лекция: „О максимализме“. В. Ф. А. (прения)» (РД. С. 465). Состоялась 24 апреля 1921 г. Ее тезисы см.: Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 452–454.

943

Доклад Н. С. Лаврова «Философия труда в производственном процессе» состоялся 25 апреля 1920 г. (ср.: Лавров Н. С. Основы организации труда и производства. Л.: Изд-во Ленинградского губпрофсовета, 1926).

944

Ср. в «Ракурсе к дневнику» в записи за апрель 1921 г.: «Председательствую и приним<аю> уч<астие> в прениях на публ<ичной> лекции Пумпянского». По предположению А. В. Лаврова, этот доклад литературоведа Льва Васильевича Пумпянского (1891–1940) мог быть зачитан 17 апреля 1921 г. на 69‐м открытом заседании Вольфилы (РД. С. 465 и прим. 1249). «Беседа об антропософии», на которой основным докладчиком был Л. В. Пумпянский, состоялась 3 июля 1921 г.

945

«Беседа о Гете» с участием школьного педагога, а также литературоведа, посетителя философских собраний у А. А. Мейера, позднее близкого к обэриутам, Дмитрия Дмитриевича Михайлова (1892–1942?) была назначена на 7 августа 1921 г., но перенесена на сентябрь в связи с получением в ходе заседания известия о смерти А. А. Блока (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 166). Ср. в «Ракурсе к дневнику»: «Прения и содоклад Пумпянский — Михайлов: „Естествознание Гете“. Участвую в прениях. В. Ф. А.» (РД. С. 468).

946

Математик Алексей Александрович Чебышев-Дмитриев (1877–1942) выступил с докладом «Не герои (о русском народе)» 21 августа 1920 г. (Иванова Е. В. Труды и дни… С. 246).

947

Александр Васильевич Васильев (1853–1929) — математик, профессор Казанского университета, в 1921–1923 гг. председатель Петроградского математического общества. Его доклад «Принцип относительности и современные философские течения» состоялся 16 мая 1921 г. (Иванова Е. В. Труды и дни… С. 45).

948

Иван Адамович Боричевский (1882–1941) — историк философии, марксист, с 1921 г. профессор Петроградского университета, в 1922–1925 гг. зав. кафедрой истории философии; о его биографии, философских и политических взглядах см.: Шахнович М. М. И. А. Боричевский (1892–1941); его докторская диссертация была посвящена эпикурейской логике (см.: Вопросы философии. 2013. № 3. С. 114–132). В Вольфиле 8 августа 1920 г. состоялась его лекция «Две интеллигенции». Однако Белый скорее всего имеет в виду заседание, планировавшееся на 14 августа 1921 г.: «Беседа о материалистическом понимании истории. Докладчики: от Общества Маркса и от Вольной Философской Ассоциации» (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 191).

949

«Беседа о Пролетарской культуре» состоялась 21 мая 1920 г., «Солнечный град (Беседа об Интернационале)» — 2 мая 1920 г. В «Протоколе № 8 заседания Совета ВФА» от 7 апреля 1920 г. зафиксировано намерение устроить «2 мая беседу „Солнечный град — интернационал“» (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 47). О Томмазо Кампанелле (1568–1639), его утопическом сочинении «Civitas solis» (1602) и приуроченности заседания «к 300-летию первого выпуска книги» председательствующий Белый рассказал во вступительном слове (Лавров А. В. Рукописный архив Андрея Белого в Пушкинском Доме // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. C. 29–79; Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 435–442).

950

Имеются в виду открытые заседания. В перечне «Себе на память» диспут о религии датируется 30 июня 1920 г.: «Июнь 30. Председательствую на диспуте „Почему интересует религиозная проблема“. Оппонирую. В. Ф. А.» (Автобиографические своды. С. 723). Заседание о М. А. Бакунине Белый относит к маю 1921 г.: «Май. Выступление и председательствование на митинге В. Ф. А., посвященном Бакунину» (Там же. С. 728; также — РД. С. 466). По предположению А. В. Лаврова, «возможно, в данном случае Белый подразумевает свое выступление на 67‐м открытом заседании Вольфилы „Памяти П. А. Кропоткина“, состоявшемся 10 апреля 1921 г. в зале Географического общества» (Там же. С. 628). Заседание «Вольфила (Задачи Вольной Философской ассоциации)» состоялось 16 мая 1920 г., «Платон» — 7 ноября 1920 г., «Памяти Вл. Соловьева» — 15 августа 1920 г., «Памяти П. Л. Лаврова» («По случаю двадцатилетия со дня смерти») — 8 февраля 1920 г., «Памяти А. И. Герцена» («По случаю пятидесятилетия со дня смерти») — 18 января 1920 г., «Памяти П. А. Кропоткина» — 10 апреля 1921 г., «Наполеон» — 22 мая 1921 г., «Памяти Александра Блока» — 28 августа 1921 г. (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 141–142 и др.).

951

Эти и другие кружки, которые «с июля <1920 г.> действуют или предполагаются к ближайшему открытию» в Вольфиле, перечисляются в заметке о научной жизни в Вольной философской ассоциации, написанной предположительно Ивановым-Разумником (Книга и революция. 1920. № 2. С. 91–92; републикация: Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 76–78). Кружок К. Эрберга назывался «Философия творчества»; кружок художника Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина (1878–1939), который, как и другие упомянутые руководители кружков, был членом-учредителем Вольфилы, назывался «Изобразительное творчество».

952

Курсы «Культура мысли» (9 лекций) и «Антропософия как путь самопознания» (9 лекций) Белый читал в Вольфиле соответственно с 9 по 30 марта и с 15 мая по 30 июня 1920 г. (РД. С. 455–456, 458–459).

953

К столетию со дня рождения Ф. М. Достоевского (род. 30 октября 1821 по старому стилю) Вольфила провела 16 заседаний — со 2 по 31 октября 1921 г. Согласно программе, доклад Белого — «Толстой и Достоевский», О. Д. Форш — «Данте, Достоевский и Блок», А. Л. Векслер — «Композиция „Бесов“ (К проблеме истории у Достоевского)», А. А. Мейера — «Князь Мышкин и наше будущее». Доклад А. Л. Волынского состоялся 19 октября, Иванова-Разумника — 23 октября, Б. М. Эйхенбаума — 20 октября. Остальные названия и даты указаны точно. Упоминаются: литературовед Виктор Борисович Шкловский (1893–1984); социолог Питирим Александрович Сорокин (1889–1968); критик, литературовед, переводчик Сергей Александрович Адрианов (1871–1942); литературовед, критик, искусствовед Аким Львович Волынский (1861–1926); писательница Ольга Дмитриевна Форш (1873–1961); литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум (1886–1959); заведующая канцелярией и кружками Вольфилы; критик Александра Лазаревна Векслер (1901–1965); литературовед Дмитрий Иванович Абрамович (1873–1955).

954

Отсылка к книге Р. Штейнера «Основные черты социального вопроса в жизненных необходимостях настоящего и будущего» (Ереван: Ной, 1992; пер. с нем. М. Н. Жемчужниковой), в которой излагалась концепция трехчленности общества будущего: «<…> он разделил „общественный организм“ на три области и связал каждую из этих областей с одним из лозунгов Французской революции: экономику с братством, политику и право с равенством и культуру со свободой. Отсюда выводилась цель конкретного осуществления нового трехчленного общества» (Майдель Р. О некоторых аспектах взаимодействия антропософии и революционной мысли в России // Блоковский сборник. XI. Тарту, 1990. С. 68). Идея Штейнера о «трехчленности социального организма, соответствующей трехчленности человеческого существа (дух, душа, тело) и отражающей высшую Троичность», была популярна как у немецких, так и у русских антропософов: «Три понятия — Свобода, Равенство, Братство, вышедшие из духовного источника, — Французская революция свела к одной плоскости; это было материалистическим искажением и закономерно привело к социальному хаосу, в котором мы теперь находимся. Ибо эти три идеи принадлежат трем различным областям жизни: свобода — духовной жизни, равенство — государственно-правовой, братство — экономической» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 309).

955

Ср.: «В 20 и 21‐м годах <…> особенно радовало, что „В. ф. а“, — не общество, а — ассоциация людей, связанных в исканиях новой культуры (мысли, общественности, искусства); <…> трехчленность, как ритм устремления, и лежала в основе „В. ф. а“; и закладывалась независимо от идей Штейнера нам, членам совета „В. ф. а“, неизвестным в 1919–1920 годах; здесь воля, мысль и социальное чувство искали по-новому связаться с понятиями „свобода“, „философия“, „ассоциация людей“; и самое название „Вольно-философская ассоциация“ отражало трехчленность; мне же она отражала еще и мою трехчленность, где сфера символизации виделась в свободном многообразии обрастающих „В. ф. а“ отделов, под-отделов, кружков и в свободном многообразии братски борющихся мировоззрений, ищущих свободно сложиться в культуру их круга <…>» (Почему я стал символистом… С. 478).

956

Белый был председателем Совета Вольфилы до отъезда в Германию (с 1921 г. его сменил Иванов-Разумник), Иванов-Разумник, А. З. Штейнберг, К. А. Эрберг — членами Совета, А. З. Штейнберг — ученым секретарем Вольфилы.

957

Тема возможного отъезда и связанных с ним трудностей разного порядка поднимается в письме Белого А. А. Тургеневой за апрель 1919 г.: «Есть слабая возможность пробраться в Италию мне в августе — сентябре на 4 месяца от „Дворца Искусств“ в сопровождении группы русских художников; только таким образом и можно наладить мою поездку; трудность в том, что разрешение на поезд я еще могу достать от русских, но… от западно-европейских властей почти нельзя добиться; то же и с переводом денег; требуют „Николаевские деньги“, а их не могу достать <…>» (Europa Orientalis. 1989. Vol. 8. P. 445; публ. Дж. Малмстада). 30 ноября 1919 г. он сообщал Иванову-Разумнику, что «решился предпринять невероятные усилия, чтобы с первой возможностью ехать из пределов России — разыскивать Асю»: «<…> в среду обращусь к Луначарскому <…>; я готов взять какую угодно миссию, какое угодно поручение от Наркомпроса (культурно-просветительское), чтобы дорваться до Аси <…>. Я намерен неотвязно приставать к Луначарскому, Чичерину и прочим, напоминать о своем присутствии: словом, бить в одну точку, дабы попасть за границу этой весной или, самое позднее, летом» (Белый — Иванов-Разумник. С. 193). «Мучительные попытки уехать (19, 20 и 21 годы)» Белый вспоминает и в письме Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 г. (Там же. С. 506).

958

Видимо, имеется в виду неосуществившийся план пробраться в Швейцарию через Финляндию в январе 1920 г. См. обращение Белого к М. Горькому (в письме от 4 января 1920 г.) с просьбой помочь в осуществлении этого начинания: «На днях Анатолий Васильевич Луначарский обещал мне содействие в получении разрешения на выезд из России <…>; швейцарский консул в свою очередь обещал мне помочь, вникнув в мое положение, но указал, что чрез Финляндию меня вряд ли пропустят Финляндские власти, если не заручиться адресами или указаниями на лиц, которые могли бы удостоверить, что я человек не политический <…>. Если бы Вы дали указание мне к кому-либо из финляндцев, кто бы мог поручиться, что я действительно такой-то, Андрей Белый (Борис Бугаев), русский писатель и не политик, действительно стремящийся найти свою жену — я бы был Вам глубоко признателен; <…> сегодня 4 января, поезд уходит 25-го, остается 20 дней <…>» (Крюкова А. М. Горький и Андрей Белый: Из истории творческих отношений // Андрей Белый: Проблемы творчества. М.: Советский писатель, 1988. С. 292–293).

959

Ср. в «Некрополе» В. Ф. Ходасевича: «Он давно мечтал выехать заграницу. <…> Большевики не выпускали его. <…> Он подумывал о побеге — из этого тоже ничего не вышло, да и не могло выйти: он сам всему Петербургу разболтал „по секрету“, что собрался бежать. Его стали спрашивать: скоро ли вы бежите? Из этого он, разумеется, заключил, что чрезвычайка за ним следит, и, разумеется, — доходил до приступов дикого страха. Наконец, после смерти Блока и расстрела Гумилева, большевики смутились и дали ему заграничный паспорт» (Ходасевич В. Ф. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М.: Согласие, 1997. С. 58–59); также: Ходасевич В. Ф. Андрей Белый: Черты из жизни // Смерть Андрея Белого. С. 514. В письме А. А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г. (из Ковно, по дороге в Берлин) Белый делился страхами: «<…> помни, что за нами, Русскими, и заграницей следят агенты Чрезвычайной Комиссии. А я оставляю маму в России, которую могут арестовать за меня; да и кроме того: обратного въезда не хочу испортить, ибо близкие сердцу друзья — в России» (Смерть Андрея Белого. С. 524; публ. Н. А. Богомолова).

960

М. В. Волошина начала хлопотать о выезде за границу в 1921 г. Сначала — воспользовавшись помощью немецкого журналиста Пауля Шеффера (Paul Scheffer; 1883–1963), приехавшего в Москву в 1921‐м и писавшего для газеты Berliner Tageblatt, потом — протекцией Т. Г. Трапезникова: «Через Шеффера, посылавшего свои корреспонденции с дипломатической почтой, мне удалось написать моим заграничным друзьям. В ответ я получила от одного знакомого приглашение в Голландию! Я раздумывала: мое легочное заболевание, может быть, могло служить основанием для получения от властей разрешения на выезд за границу для лечения. Мне было ясно, что оставаясь в голодающей России, я неминуемо погибну. Но столь же ясно было, что, раз выехав, я уже не смогу вернуться и должна буду навсегда проститься и с родителями, и со всеми друзьями, с которыми я силой совместных переживаний судьбы глубочайше связана. Было так трудно на это решиться! И я несколько месяцев ничего не предпринимала. <…> я сделала первый шаг к выезду: попросила своего друга Трапезникова обратиться к заведующей его учреждением — „Охрана памятников искусства и старины“ — с просьбой поддержать мое прошение о выезде за границу для лечения. Она охотно дала такое ходатайство. А она, как я уже говорила, была женой Троцкого, тогдашнего диктатора России. Это имя действовало магически и открывало двери всех учреждений. Тем не менее, мне понадобилось шесть месяцев, чтобы собрать все необходимые бумажки. Изо дня в день я ходила в какую-нибудь инстанцию, пешком через всю Москву, нередко — чтобы только узнать, что приемные часы перенесены на другое время, или что нужное учреждение переехало, или даже вообще больше не существует. В этих учреждениях я оставила одиннадцать моих фотокарточек и одиннадцать раз на них были положены печати» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 304). Уехать ей удалось в августе 1922 г.

961

Серафима Павловна Ремизова (урожд. Довгелло; 1876–1943) — жена А. М. Ремизова, знакомая М. В. Волошиной, Т. Г. Трапезникова, Андрея Белого, М. Бауэра и др. Она интересовалась антропософией и посещала антропософские кружки. Белый упоминает ее в «Материале к биографии» в числе приезжавших в августе 1913 г. на лекции Штейнера и постановку его мистерий: «<…> приезжает Т. Г. Трапезников, который только что женился, с С. П. Ремизовой (женой писателя)» (МБ. С. 137). В «Ракурсе к дневнику» отмечена встреча с А. М. и С. П. Ремизовыми сразу после приезда в Берлин, в конце ноября 1921 г. (РД. С. 470). О посещении Ремизовыми М. Бауэра летом 1922 г. см. наст. изд., раздел «„Гражданин двух миров“: Михаил Бауэр и русские антропософы».

962

Трифон Георгиевич Трапезников (1882–1926) — искусствовед, переводчик (перевел книгу Р. Штейнера «Очерк тайноведения» — М.: Духовное знание, 1916), эзотерический ученик Р. Штейнера, участник строительства Гетеанума, «гарант русской группы в Дорнахе и выбран в совет старших, собирающийся в Дорнахе при докторе» (МБ. С. 229), один из основателей и председатель московской антропософской группы имени М. В. Ломоносова. Был другом М. Бауэра и М. Моргенштерн: выехав в 1924 г. по болезни из России в Германию, поселился вместе с ними в Брейтбрунне-на-Аммерзее, где и умер. С середины 1910‐х работал в Румянцевском музее, после революции — в Музейном отделе Наркомпроса (Всероссийской коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины — создана в мае 1918 г.), где заведовал подотделом провинциальной охраны памятников искусства и старины (Кончин Е. В. Революция в Мертвом переулке // Арбатский архив: историко-краеведческий альманах / Ред. С. О. Шмидт. Вып. 1. М.: Наука, 2007. С. 331–360). См.: Рязанцев Н. П. Материалы Музейного отдела Наркомпроса об охране дворянских усадеб (1918 — начало 1920‐х гг.) // Русская усадьба XVIII — начала XXI вв.: Проблемы изучения, реставрации и музеефикации / Сост. Е. В. Яновская. Ярославль, 2009. С. 5–10). Ср. в мемуарах М. В. Волошиной: «Вскоре после переворота художник Грабарь, наш друг Трапезников и искусствовед Машковцев обратились к правительству с предложением дать им полномочия охранять ценные памятники искусства и культуры от разрушения и грабежа. Из этого возникло большое учреждение „Охрана памятников искусства и старины“. Во главе этой организации стояла жена Троцкого, ничего не понимавшая в искусстве. Трапезников стал ее правой рукой. Так появилась возможность сделать много хорошего для искусства, а также и для отдельных людей. Были спасены не только дворцы и художественные коллекции, но также и их владельцы. Большей частью такой дом объявлялся музеем, а его бывшему владельцу разрешалось остаться в нем в качестве хранителя» (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая змея. С. 265).

963

Алексей Сергеевич Петровский (1881–1959) — литературовед, переводчик, сотрудник издательства «Мусагет», антропософ (ездил на лекции Штейнера в Гельсингфорс, в Лейпциг в 1913 г. и др.; работал на строительстве Гетеанума, был знаком с М. Бауэром). Подробнее о нем см. статью Дж. Малмстада в кн.: «Мой вечный спутник по жизни»: Переписка Андрея Белого и А. С. Петровского. Хроника дружбы / Вступит. статья, коммент., подгот. текста Дж. Малмстада. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 5–48. В библиотеке при Румянцевском музее А. С. Петровский начал работать в 1907 г.; после революции занимался комплектованием книжного фонда (из национализированных имений), разработкой системы каталогизирования и пр. (см.: Сотрудники Российской государственной библиотеки. Московский публичный и Румянцевский музеи: 1862–1917: Биобиблиографический словарь / Сост.: Л. М. Коваль, А. В. Теплицкая. М.: Пашков Дом, 2003. С. 134–136).

964

Ср. запись в дневнике антропософки З. Н. Канановой (1891–1983) от 11 июля 1920 г.: «В Музее, среди сослуживцев, оказалось много антропософов <…>» (Из «Фрагментов» дневника Зои Дмитриевны Канановой / Публ. Д. Д. Лотаревой // Toronto Slavic Quarterly. 2013. № 46. С. 211). Среди перечисленных ею членов антропософского общества и интересующихся антропософией сотрудников Румянцевского музея: К. Н. Васильева, М. Г. Рейн, Л. В. Култашева, Ю. П. Анисимов, В. О. Станевич, В. О. Нилендер и др. См. там же статью Д. Д. Лотаревой «„…Об антропософах и о человеческих отношеньях вообще“: Московские антропософы в „Фрагментах“ дневника Зои Канановой» (Там же. С. 199–210). Большинство антропософов поступило на работу в Румянцевский музей в 1919 г.

965

Николай Георгиевич (Егорович) Машковцев (1887–1962) — искусствовед, автор трудов по русской живописи, сотрудник издательства «Мусагет», музейный работник (был хранителем в Государственной Третьяковской галерее в 1917–1927 гг., заместителем директора в 1927–1930 гг.), антропософ (ездил в 1913 г. в Гельсингфорс на лекции Р. Штейнера и, возможно, был знаком с М. Бауэром). Работал в Музейном отделе Наркомпроса с момента его основания, где руководил подотделом провинциальных музеев (Кончин Е. В. Революция в Мертвом переулке. С. 331–360). См. в мемуарах И. Э. Грабаря: «Я пригласил к себе хранителей Румянцевского музея Я. И. Романова и Т. Г. Трапезникова, а из Третьяковской галереи Н. Г. Машковцева, и мы начали вместе комбинировать коллегию. <…> Мы стали собираться сперва втроем с Машковцевым и Трапезниковым <…> и мы обсуждали дела, передававшиеся нам по принадлежности из общего делопроизводства Наркомпроса. 26 мая 1918 года был организован 32‐й отдел Наркомпроса — музейный. Дел с каждым днем становилось все больше и больше <…> Мы в нашей коллегии, переименованной вскоре в „Отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины“, всецело ушли в работу, отвечавшую точному смыслу этого длинного названия. Мы „музействовали“ и „охраняли“ <…>» (Грабарь И. Моя жизнь: Автомонография. Этюды о художниках. М.: Республика, 2001. С. 263–265). Благодаря Машковцеву Белый в сентябре 1919 г. также получил работу в Музейном отделе Наркомпроса: «Машковцев, устроив меня в Музейный отдел, поручает работу „История движений коллекций в великой фр<анцузской> революции“» (РД. С. 453). См.: Горина Т. Н. Н. Г. Машковцев — историк искусства, художественный критик, педагог // Машковцев Н. Г. Из истории русской художественной культуры: Исследования, очерки, статьи. М.: Советский художник, 1982. С. 7–16.

966

Это могли быть издания: Штейнер Р. Как достигнуть познаний высших миров. М.: Духовное знание, 1918; Штейнер Р. Путь к посвящению, или Как достигнуть познания высших миров / Пер. с нем. В. Лалетина; редакция и биографический очерк д-ра Штейнера Е<лены> П<исаревой>. Калуга: Типография губернской земской управы, 1911.

967

Фамилия К. Н. Бугаевой по первому ее браку. «Христианский кружок» по пятницам отмечен Белым в «Проекте расписания года <занятий антропософского общества> <1918 год>» (Автобиографические своды. С. 761–765).

968

См. о деятельности антропософского общества, занятиях, собраниях и кружках в «Воспоминаниях о Московском антропософском обществе (1917–23 гг.)» М. Н. Жемчужниковой (Минувшее. Вып. 6. М., 1992. С. 7–53), дневниковые записи З. Н. Канановой, мемуары М. В. Волошиной «Зеленая змея» (С. 208–317). См. также: Андрей Белый. Проект расписания года <занятий антропософского общества> <1918 год> (Автобиографические своды. С. 761–765).

969

Ср. запись Белого за январь 1918 г.: «С января особенно расцветает во всех смыслах наша антропософская жизнь; кружки, интимные собрания, собрания для гостей (открытые), беседы; <…> частые собрания в помещении „А. О.“ <…>; постоянные длительные часы эвритмии, переходящие в живые, многочасовые беседы <…>. Мы радостно смотрим вперед. Наконец для меня это время — начало личного сближения с К. Н. Васильевой: и встречи в Библиотеке, где она отсиживает часы, и на эвритмии — превращаются в сердечные беседы» (РД. С. 439).

970

Михаил Павлович Столяров (1888–1946) — философ, поэт, переводчик, литературовед; член Правления Русского антропософского общества. В 1918 г. он вел кружок по книге Р. Штейнера «Философия свободы» (1893) (Андрей Белый. Проект расписания года… // Автобиографические своды. С. 761–765). Выступления М. П. Столярова описаны З. Д. Канановой, входившей в его кружок. См., напр., в записи за 1 декабря 1923 г.: «<…> произнес блестящую речь, одним взмахом перенеся всех ступенью выше. Он говорил о том, что, становясь антр<опософом>, каждый из нас должен был отречься от своих старых привычек и желаний, и как бы подняться в сферу неподвижных звезд, где высота и некоторый холодок, который необходим, который так и нужен» (Из «Фрагментов» дневника Зои Дмитриевны Канановой. С. 252).

971

Белый использует слово «hitzen» (прим. переводчика).

972

Отсылка к идеологии литературной группы «Скифы» (вряд ли известной М. Бауэру), вдохновителем которой в 1916 г. стал Иванов-Разумник и в работе которой Белый принимал активное участие. См. предисловие Иванова-Разумника к первому выпуску альманаха «Скифы», в котором врагом «скифов» назван «Мещанин — всесветный, „интернациональный“, вечный» (1917. Сб. 1. С. XI), и его статью-манифест «Испытание в грозе и буре» (впервые: Наш путь. 1918. № 1. С. 131–158), в которой, в частности, рассматривается мировая миссия «скифов», противостоящих буржуазному либерализму Европы (см.: Александр Блок: Pro et contra: Личность и творчество Александра Блока в критике и мемуарах современников. Антология / Сост., вступит. статья, прим. Н. Ю. Грякаловой. СПб.: РХГИ, 2004. С. 259–287.

973

Не исключено, что Белый намеренно обыгрывает фамилию дорогого Бауэру Христиана Моргенштерна (Morgenstern). В примечании к посвященному ему стихотворению «Ты надо мной — немым поэтом» (1918), открывающим сборник «Звезда. Новые стихи» (Пб.: ГИЗ, 1922), Белый отметил: «„Моргенштерн“ значит „Звезда утра“» (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 383).

974

Имеется в виду прежде всего увлечение Андрея Белого сестрой А. А. Тургеневой Натальей Алексеевной Поццо (урожд. Тургеневой; 1888–1943) и охлаждение отношений с женой Р. Штейнера М. Я. Сиверс (см.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 91–106; Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. М.: Рутения, 2020). Белому казалось, что Бауэр был посвящен в проблемы его личной жизни и ему сочувствовал.

975

Байрейт — город в Баварии (Германия), в котором жил Р. Вагнер и где в 1876 г. был построен театр для представления его опер. Атмосферу культа Вагнера, царившую в Байрейте (ложь, лицемерие, нивелирование личности), обличил Ф. Ницше в эссе «Der Fall Wagner» («Казус Вагнер», 1888). Белый, в свою очередь, в «Материале к биографии» использовал ницшевский образ Байрейта для обличения атмосферы Дорнаха в период охлаждения отношений с М. Я. Сиверс и А. А. Тургеневой: «<…> я ощущаю круг людей, которыми дирижирует М. Я. <Сиверс>; этот круг людей воспринимаю я, как „двор“ М. Я.; в Антр<опософском> О<бщест>ве впервые меня тяготит мной ощущаемая „придворная атмосфера“, которой я объявляю войну; я говорю себе: „Э, да это — Байрейт“. Мое положение при этом дворе я ощущаю, как положение Ницше при Вагнере; доктора я не приравниваю к Вагнеру, но М. Я. я приравниваю к „Байрейту“; многие из ее проявлений мне кажутся — фальшиво-приподнятыми; <…> я с удивлением вижу, что „Наташа“ и „Ася“ (особенно „Ася“) тоже внутренне как бы приняты в этот придворный штат; и в этом смысле находятся в другой линии антропософии, которую я называю „антропософией догматической“; во мне происходит крах всей „антропософской догмы“; и впервые слагается новый очерк „антропософии“, как путь свободы и критицизма <…>» (МБ. С. 195). И в письме М. Бауэру, и после — в «Материале к биографии» — Белый обращается к образу «Байрейта» для критики антропософского общества и обоснования своего права остаться при антропософских идеях в своей собственной трактовке.

976

Белый использует антонимы «nichts» и «alles» — «ничто» и «всё» (прим. переводчика).

977

Ср. аналогичную мысль в «Записках чудака»: «Полюбите нас черными: не тогда, когда в будущем выветвим мы на поверхность земли великолепные храмы культуры: полюбите нас — в катакомбах, в бесформенности, воспринимающих не культуру и стили, но… созерцающих без единого слова Видение Бога Живого, сходящее к нам» (ЗЧ. С. 311). Обыгрываются ставшие поговоркой слова Чичикова из «Мертвых душ» Гоголя: «Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит» (1842).

978

Возможно, отсылка к «скифским» произведениям Белого (к поэме «Христос Воскресе», 1918) и Блока (к стихотворению «Скифы» и поэме «Двенадцать», которые вышли в 1920 г. в переводе на немецкий Р. Вальтера: Block А. Skythen. Die zwölf. Berlin: Skythen, 1920).

979

Вероятно, А. А. Блок.

980

В немецком тексте: «und der Mensch sich erhöhte zu Mensch» (прим. переводчика). Постоянно развиваемая Белым мысль о «Человеке» в «человеке» связана с темой «Второго пришествия», рождения «Христова импульса» в душе и ростом духовного начала, «большого „Я“». См. в «Записках чудака»: «<…> не „Я“ в себе — Свет, но Христос во мне — Свет всему миру» (ЗЧ. С. 304); «Пришло ко мне „Я“. „Я“ во мне не есть „Я“, а… — Христос: то — Второе Пришествие!..» (ЗЧ. С. 324); «Кто был „Он“, как зародыш во мне обитавший? — „Он“ — „Я“ (с большой буквы), живущее в „я“» (ЗЧ. С. 301); «<…> я — футляр Человека; и этому Человеку служить буду я» (ЗЧ. С. 312). См. также в «Кризисе культуры» (1920): «<…> тайным светом блистает в пирах этой жизни „христовство“ культуры, грядущей на нас; <…> придет Гость: человек в человеке; Он — ныне Неузнанный, странствует в нас; и мы, странствуя, ищем свидания с Гостем»; «Из „града“ умершей культуры воронья зловещая тень все-то тянется, заслоняя пространства духовного мира. <…> Здесь — предел одиночества; это — последний уступ человеческой личности к „человеку“, живущему в ней сокровенно; прийти к „человеку“ в себе невозможно без смерти» (Андрей Белый. Кризис культуры // Андрей Белый. Символизм как миропонимание / Вступит. статья и прим. Л. А. Сугай. М.: Республика, 1994. С. 268, 273).

981

«Die Winterreise» (1827) — песенный цикл Франца Шуберта (24 песни) на стихи немецкого поэта Вильгельма Мюллера (1794–1827). В печатных русских переводах — «Зимняя дорога» (Шуберт Ф. Зимняя дорога. Цикл песен В. Мюллера в русском переводе И. Тюменева: Для голоса с сопровождением фортепиано: Op. 89. М.: Юргенсон, 1904) или «Зимний путь» (Коломийцов В. П. Тексты песен Франца Шуберта. Л.: Тритон, 1933; Шуберт Ф. Зимний путь: цикл песен для голоса и фортепиано: Op. 89 / Ред. П. А. Ламм; автор текста В. Мюллер; пер. С. Заяицкого; предисл. М. Иванова-Борецкого. М.: Музгиз, 1933). Однако Белый переводил название цикла как «Зимнее странствие»: напр., в эссе «Кризис культуры» (Андрей Белый. Символизм как миропонимание. С. 273) и в мемуарах (НВ. С. 426 и др.).

982

Из «Der Wegweiser», 20‐й песни цикла Ф. Шуберта «Зимнее странствие» на стихи В. Мюллера (в русских переводах: «Придорожный столб» (В. П. Коломийцов); «Путевой столб» (И. Ф. Тюменев, С. С. Заяицкий). Белый полюбил этот цикл в 1908 г., когда слушал его в «Доме Песни» в исполнении М. А. Олениной-д’ Альгейм: «Поражали: стать и взрывы блеска ее сапфировых глаз; в интонации — прялка, смех, карканье ворона, слезы; романс вырастал из романса, вскрываясь в романсе; и смыслы росли; и впервые узнание подстерегало, что „Зимнее странствие“, песенный цикл, не уступит по значению и Девятой симфонии Бетховена» (НВ. С. 428). Белый неоднократно цитировал эти строки — всегда по-немецки. Однако ему мог быть знаком перевод И. Ф. Тюменева: «Столб один передо мною, / Он в страну мне кажет след, / Где измученным душою / В мир скорбей возврата нет» (Шуберт Ф. Зимняя дорога… М.: Юргенсон, 1904. С. 74). Ср. в переводе Коломийцова: «Я пройду тот путь надежный, / Что нам всем закрыт назад» (с. 99) и Заяицкого: «Вижу я, тоской объятый, / Столб другой в далекой мгле. / В край, откуда нет возврата, / Суждено уйти и мне» (см. недавнее переиздание: Шуберт Ф. Зимний путь: цикл песен на слова Вильгельма Мюллера: <Ноты> для голоса в сопровождении фортепиано / Пер. С. Заяицкого. М.: Музыка, 2005. С. 75).

983

Имеется в виду Анна Васильевна Сизова (урожд. Владимирова; 1880–1940) — певица (сопрано), первая жена композитора Н. И. Сизова, сестра художника В. В. Владимирова, однокурсника и друга юности Белого. См. запись за август 1918 г.: «Организует<ся> наш инициативный кружок <…>; кружок организует широкую и гибкую программу действий в О<бщест>ве: собрания, вечера и т. д. Каждую среду музыкальные вечера, устраиваемые А. В. Сизовой» (РД. С. 444). В «Проекте расписания года» занятий Московского антропософского общества на 1918 г. «Музыкально-вокальный вечер, посвященный Шуберту: Цикл „Die Winterreise“ в исполнении А. В. Сизовой» был намечен на декабрь; «Музыкально-вокальный вечер, посвященный Шуберту. Цикл песен „Die schöne Mühlerin“ в исполнении А. В. Сизовой» — на ноябрь, «Музыкально-вокальный вечер, посвященный Себастиану Баху. (Исполн<ительница> А. В. Сизова)» — на октябрь 1918 г. (Автобиографические своды. С. 762–765). «Die schöne Mühlerin» («Прекрасная мельничиха»; 1823) — песенный цикл Ф. Шуберта на стихи В. Мюллера.

984

Лекция «О короне любви и мистерии смерти в антропософском раскрытии» состоялась в ноябре 1918 г., лекция «Зимнее странствие, ночь: полуночное солнце культуры» — в декабре 1918-го.

985

«Одна ворона вместе со мной / Покидала город» (нем.; перевод Х. Шталь). Из «Die Krähe», 15‐й песни цикла «Зимнее странствие» — в русских переводах «Ворон», хотя в оригинале — «Ворона», что оговорено в переводе Тюменева (с. 57); так же «Ворон» и у Белого в «Кризисе культуры» — см. следующее прим. Эти строки Белый всегда цитировал по-немецки. Ср. в переводе Тюменева: «В путь меня печальный мой / Ворон провожает. / Все кружится надо мной, / Все вокруг летает»; в переводе Заяицкого: «Черный ворон вслед за мной / В путь пустился дальний» (с. 58); Коломийцова (наиболее близком к оригиналу): «Этот ворон городской / Все летит за мною» (С. 96).

986

Ср.:

Слушая леденящие звуки одной песни цикла, «Die Krähe», мы ведаем явственно: эта птица, кружащая, — не ворона, а посвятительный ворон; мы знаем, что «ворон» есть стадия посвящения древнеперсидских мистерий; ворон есть личное «я», в нас клюющее, дух; видеть «ворона», стать над «вороном» — разоблачить в себе «личность»; и — умереть в личной жизни; мы ведаем: посвящение — тайна трагедии; жизнь — тайна смерти. И, слушая звуки «Die Krähe», мы видим: мистерию одинокого «Заратустры», бредущего: от востока на запад; и вдруг — обращенного на себя:

Eine Krähe ist mit mir

Von der Stadt gezogen

(Андрей Белый. Кризис культуры // Андрей Белый. Символизм как миропонимание. С. 273).

Трактовка образа восходит к Штейнеру, который неоднократно подчеркивал, что «первую ступень персидского посвящения обозначали именем „ворон“» (Штайнер Р. Евангелие от Иоанна. Цикл из 14 лекций, прочитанных в Касселе с 24 июня по 7 июля 1909 г. М.: Антропософия, 2001. Доклад десятый, от 3 июля 1909-го; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Steiner&go=page&pid=112). Или — что дошедшие до степени «ворона» «становились посредниками между внешним материальным миром и внутренним миром духовной жизни»: «они уже не принадлежали материальному миру и еще не принадлежали к миру духовному. Этих „воронов“ находят везде; они подобны вестникам, передающим вести из одного мира в другой» (Штейнер Р. Знаки и символы Рождества. Лекция 17 декабря 1906 г. в Берлине / Пер. Е. И. Васильевой. СПб., 1918; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/cat/Ga_Rus/096f.doc).

Ряд лекций точно идентифицировать не удалось («Проблема культуры», «История культуры», «Мысль как иога», «Символ и индивидуум», «О Я», «Космогония и культура», «История культуры и природа»): они посвящены излюбленным темам Белого, многократно затрагивавшимся в выступлениях 1918–1921 годов.

987

Полученное в январе 1919 г. «сражающее», по определению Белого, «письмо от Аси» (РД. С. 499) не сохранилось. Его содержание можно реконструировать по ответам Белого. См. его письмо от 25 декабря 1918 (7 января 1919) г.: «Недавно получил Твое письмо, — то, в котором Ты вводишь меня в круг своей душевной жизни, и в котором вспоминаешь „ужасы“ нашей прежней жизни с Тобой; признаться сказать, мне письмо Твое было грустно: ведь оно — единственное, которое я получил за 8 месяцев; когда люди по полгоду не имеют друг о друге вестей и когда неизвестно еще, увидятся ли они, — не след<ует> писать письма подобного содержания» (Europa Orientalis. 1989. Vol. 8. P. 443; публ. Дж. Малмстада). Или апрельское письмо 1919 г.: «<…> я ждал от тебя 6 месяцев писем, и — получил 1) воспоминания Твои об „ужасах“ нашей совместной жизни 2) уведомление, что Ты не стесняешь моей свободы (как будто я этого не знал!) 3) уведомление о твоих отношениях с В<ан> д<ер> П<альсом>» (Там же. P. 445). Леопольд Ван дер Пальс (1884–1966) — поэт и музыкант, антропософ, участник строительства Гетеанума.

988

Ср. в письме Белого А. А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г.: «<…> с января 1919 года я все бросил: посещение Общества, чтения лекций для интересующихся Антропософией, лег под шубу и — пролежал в полной прострации до весны <…>» (Смерть Андрея Белого. С. 519; публ. Н. А. Богомолова).

989

Несмотря на то что указанный доклад «О Драмах-Мистериях доктора Штейнера» не состоялся, «работа над первой мистерией Штейнера „У врат Посвящения“ в связи с семинарием по антропософскому материалу, очень много давшая», продолжалась в рамках занятий «Кружка мистерий», который Белый вел в 1918–1919 гг. (Андрей Белый. Себе на память // Автобиографические своды. С. 711).

990

Ср. в записях Белого «Себе на память» за 1920 год: «504) Июль 14. „Преемственность культур“. Публичное введение в диспут. Театр „Зон“. 505) Июль 20. „Что есть мысль?“ Лекция во „Дворце Искусств“. <…> 532) Октябрь 26. „Петр, Павел, Иоанн“. Доклад в Академии Духовной Культуры. <…> 612) Март 19. „Кризис культуры“. Лекция в Союзе Коммунистической Молодежи. <…> 618) Апрель 1. Лекция моего курса „Введение в Философию“ в Отделе Управления (курс не состоялся). <…> 630) Октябрь 16. „Свет и тьма“. Лекция от Антропософского общества в помещении „Дворца Искусств“. 631) Октябрь 19. „Человек и человечество“. Лекция от Антропософского общества в помещении „Дворца Искусств“. 632) Ноябрь 3. „Антропософия“. Лекция от Антропософского общества в помещении „Дворца Искусств“. 633) Ноября 13. „Рудольф Штейнер“. Лекция от Антропософского общества в помещении „Дворца Искусств“. 634) Ноября 25. „Иоанново Здание“. Лекция от Антропософского общества в помещении „Дворца Искусств“. 635) Ноября 27. „Миф нашей жизни“. Публичная лекция в аудитории Политехнического музея. Прения» (Андрей Белый. Там же. С. 718–725). Лекция «О живоносном источнике (или импульсе, или — ручье) европейской культуры» была прочитана 14 октября 1918 года (Андрей Белый. Проект расписания года… // Автобиографические своды. С. 761 и др.). Лекция «Лингвистические теории» названа в числе прочитанных в Пролеткульте в феврале 1919 года в рамках курса «Теория слова» (Андрей Белый. Себе на память // Автобиографические своды. С. 715); лекция «Поэзия слова» состоялась 9 (22) июня 1918 года в Москве в «помещении Эрмитажа», упоминается в «Ракурсе к дневнику» (РД. С. 442 и прим. № 1113), однако, возможно, имеется в виду какая-либо из лекций курса «Теория художественного слова» в Пролеткульте (февраль — апрель 1919 года). Под «Духовной культурой» — возможно, подразумевается «Философия духовной культуры» (две лекции, январь 1920-го) или «Культура как проблема духа» (6 октября 1920-го) — Андрей Белый. Себе на память. С. 719. Под «Проблемами символизма», возможно, подразумевается «Диспут в Политехн<ическом> музее „О символизме“» в августе 1920 года (РД. С. 461) или занятия отдела символизма в Вольфиле в 1921‐м. Под лекцией «Антропософия и религия» подразумевается, возможно, лекция в Московском антропософском обществе «Антропософия и христианство» в марте 1921 года (Андрей Белый. Себе на память // Автобиографические своды. С. 726). О Толстом Белый читал лекции неоднократно, напр. в 1919 году: «Апрель. „Лев Толстой и иога“. Реферат у Гершенсона. Москва»; в 1920 году: «Март 14. Публичная лекция „Толстой и культура“. В. Ф. А.», «638) Ноября 20. „Толстой, как учитель сознания“. Выступление на торжественном заседании в Консерватории по поводу 10-летия со дня смерти. Москва» (Там же. С. 716, 720, 725).

991

Белый обыгрывает известные евангельские сюжеты — искушение Христа в пустыне во время сорокадневного поста дьяволом, предлагающим ему превратить камни в хлебы для утоления голода (Мф. 4: 3–4; Лк. 4: 3–4), и чудо умножения хлебов (и рыб) — Мф. 14: 13–21; Мк. 6: 31–44; и др.). Но также он опирается на сюжет об искушении Христа Ариманом, который интерпретировался в цикле лекций Штейнера 1913–1914 гг. «Пятое Евангелие» (о судьбоносном значении этого курса в жизни Белого см.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 58–68). Согласно Штейнеру, искушение превратить камни в хлебы осталось не до конца преодоленным, так как «люди <…> поистине нуждаются в претворении камней в хлеб, им совершенно невозможно питаться только духом». «Тайну хлеба» Штейнер понимал как осуществленное Христом «внедрение в физическое тело»: «<…> человеку надлежало ощутить, каким образом также и физический мир приходит из мира духовного, даже если человек этого и не познает непосредственно» (5-я лекция курса в Христиании, 6 октября 1913 г.). «Как реакция на оставшийся без ответа вопрос Аримана у Христа Иисуса должно было зародиться идеальное стремление — излиться теперь в развитие Земли и постепенно, неспешно оказывать свое влияние на все дальнейшее развитие Земли. Это невозможно было исполнить на чисто душевном уровне. Все дальнейшее развитие Земли следовало пронизать Христом! Христос должен был перейти в развитие Земли. Ариман располагал властью обязать Христа связаться с Землей», — говорилось в 3‐й лекции курса в Берлине 18 ноября 1913 г. (Штейнер Р. Пятое Евангелие. Из исследований хроники Акаши. 18 лекций, прочитанных в 1913–1914 гг. / Пер. с нем. И. Маханькова и О. Погибина. М.: Новалис, 2009; или: Штейнер Р. Из области духовнонаучных исследований / Пер. О. Погибина. Дорнах, 1967. С. 410–470; см. также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=148.

992

Ср. в стихотворении Лермонтова «Нищий» (1830): «Куска лишь хлеба он просил, / И взор являл живую муку, / И кто-то камень положил / В его протянутую руку. // Так я молил твоей любви / С слезами горькими, с тоскою; / Так чувства лучшие мои / Обмануты навек тобою!»

993

Ср. в одном из ее писем того времени: «Ты меня несколько раз упрекал, что я не зову тебя. Знай, что если ты подлинно из себя решишь приехать, я сколько возможно буду помогать тебе в этом. Но ни в коем случае не хочу моими желаньями или не желаньями влиять на твое решение. <…> Помню трудности, какие у тебя были здесь <в Дорнахе>, думаю, что тебе будет не легче, а трудней, но знаю, в каких условиях ты находишься теперь, и потому повторяю, что не могу брать на себя ответственность как-либо влиять на твои поступки» (Europa Orientalis. 1989. Vol. 8. P. 435; публ. Дж. Малмстада). В аналогичном стиле написаны и два других сохранившихся письма (Там же. P. 435–436).

994

Ср. в письме Белого, отправленном в конце декабря 1921 г., сразу после письма М. Бауэру, к петербургской приятельнице, участнице вольфильского семинара Белого Елене Юльевне Фехнер:

Да, наша русская дорога, когда вспоминаешь ее перед немцами, то хочется сказать: каждый русский с гордостью может выдвинуть свой лозунг — лозунг Судьбы.

Eine Strasse mus ich gehen,

Die noch Keiner kommt zurück

(Письма Андрея Белого к Е. Ю. Фехнер // Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. С. 440).

995

Николай Николаевич Белоцветов (1892–1950) — поэт, философ, переводчик мистерий Р. Штейнера, активный деятель антропософского движения; жил в Берлине с 1921 г. (см.: Поляков Ф. Вехи жизненного пути Николая Белоцветова // Белоцветов, Николай. Дневник изгнания / Изд. подг. Ф. Поляков. Frankfurt am Main: Peter Lang Verlag, 2006. С. 19–22. Упомянутая Белым встреча Белоцветова со Штейнером произошла, видимо, осенью 1921 г. (Там же. С. 20). Сам Белый виделся с Белоцветовым в декабре 1921 г. (РД. С. 471).

996

Ср. в письме Белого Иванову-Разумнику от 12 марта 1922 г.: «<…> „эвритмистки“ (группа моей жены) делают набеги на Европу; как они работают — удивляешься; все время в Дорнахе посвящено учебе, прерываемой рядом поездок. <…> Когда я приехал, они были в Берлине (в турне: Дорнах — Штуттгарт — Лейпциг — Берлин — Христиания; и обратно: Берлин, Гамбург, Ганновер, Штуттгарт, Дорнах)» (Белый — Иванов-Разумник. С. 241).

997

Вдвоем (фр.).

998

Первая встреча произошла 19 ноября 1921 г. Вторая — видимо, между 7 и 10 декабря (см. ниже). Ср. в письме Белого А. Д. Бугаевой от 29 декабря 1921 г.: «Видел д-ра Штейнера и Асю. Представь: первый человек, которого я встретил в Берлине, была Ася; она с доктором проехала из Швейцарии через Берлин в Христианию; и — обратно: давать эвритмические представления; мы провели с ней 4 дня; и на возвратном пути она осталась 4 дня в Берлине» («Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. 1899–1922 / Сост., предисл., вступит. статья С. Д. Воронина. М.: Река времен, 2013. С. 239).

999

Белый переосмысляет образ Коломбины, «картонной невесты» Пьеро из пьесы А. А. Блока «Балаганчик» (1906). К его анализу Белый обращался неоднократно: см. статью-рецензию «Обломки миров» из сборника «Арабески» (Арабески. Луг зеленый. С. 347–349) или «Воспоминания о Блоке» (Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997. С. 208, 266 и др.).

1000

Ср. в письме Белого А. Д. Бугаевой от 29 декабря 1921 г.: «В общем — не скажу, чтобы Ася порадовала меня; она превратилась в какую-то монашенку, не желающую ничего знать, кроме своих духовных исканий» («Люблю тебя нежно…»: Письма Андрея Белого к матери. С. 239).

1001

Р. Штейнер был в Норвегии с 23 ноября по 4 декабря; в Берлине — с 18 по 21 ноября и с 7 по 10 декабря 1921 г. (Lindenberg Ch. Rudolf Steiner: Eine Chronik. 1861–1925. Stuttgart: Verlag Freies Geistesleben, 1988. S. 471–473).

1002

Этот диалог, состоявшийся 19 ноября 1921 г. (на следующий день после приезда Белого в Германию) на докладе «Антропософия и наука» в Берлинской филармонии, он с болью пересказал в 1928 г.: «<…> самому Штейнеру, спросившему меня: „Ну, — как дела?“, — я мог лишь ответить с гримасою сокращения лицевых мускулов под приятную улыбку: „Трудности с жилищным отделом“. Этим и ограничился в 1921 году пять лет лелеемый и нужный мне всячески разговор» (Почему я стал символистом… С. 480).

1003

В своем письме к Е. Ю. Фехнер Белый также утверждает: «<…> евритмическое искусство отняло у меня жену (это — факт)» (Письма Андрея Белого к Е. Ю. Фехнер. С. 440).

1004

Иоханна Мюкке (Mücke; 1864–1949), Элизабет Киттель (Kittel) — немецкие антропософки, не самые близкие знакомые Белого.

1005

Белый впервые встретил А. А. Тургеневу в 1905 г. (ей было 15 лет). Они сблизились в 1909‐м: «<…> вид — девочки, обвисающей пепельными кудрями; было же ей восемнадцать лет; глаза умели заглядывать в душу; морщинка взрезала ей спрятанный в волосах большой, мужской лоб; делалось тогда неповадно; и вдруг улыбнется, бывало, дымнув папироской; улыбка — ребенка. Она стала явно со мною дружить; этой девушке стал неожиданно для себя я выкладывать многое; с нею делалось легко, точно в сказке» (МДР. С. 323). В 1910 г. они вместе отправились в заграничное путешествие, в 1912 г. — решили вступить на путь антропософии, в 1914‐м — поселились в Дорнахе, чтобы работать на строительстве Гетеанума.

1006

Ср. аналогичные обвинения в адрес Штейнера и западных антропософов, повторенные в 1928 г.: «Я отдал жизнь письмом 1913 года; мне подарили — „вахтера“; я отдал силы в работе эпохи 1916–1921 годов, мне подарили — „большевика“ и „предателя“ (клевета о романе „Доктор Доннер“); я сказал: „Возьмите всего меня“; мне ответили: „Мало, давай и жену свою“. Отдал — сказали: „Иди на все четыре стороны; ты отдал все и больше не нужен нам“» (Почему я стал символистом… С. 480).

1007

В двухтомное издание «Записок чудака» (М.; Берлин: Геликон, 1922) Белый под впечатлением от встреч с А. А. Тургеневой вставил аналогичный пассаж: «<…> мы с Нэлли сидели в кафе, здесь, в грохочущем городе; а за плечами стояла Россия; пять лет моей жизни в России есть замкнутая в себе самой жизнь; то ж, что было до этого, — Христиания, Берген и Дорнах — не прошлое воплощение даже, а позапрошлое (переживаю я пятую жизнь в этой жизни); и все там — чудесно; события, необъяснимые никакими законами логики, непрерывно свершались над нами; теперь ни одного „события“ (все — понятно, все — трезво). Спрашивал Нэлли: — „Где — прошлое?“» (ЗЧ. С. 351). Здесь, как и в письме Бауэру, Белый называет города, связанные с важнейшими событиями его внутренней жизни: в них в 1913 г. они вместе с А. А. Тургеневой слушали важнейшие курсы лекций Штейнера («Пятое Евангелие» в Христиании, «Христос и духовные миры» в Лейпциге) и принимали судьбоносные решения (так, в Христиании Белый и А. А. Тургенева решили связать свои жизни с антропософией, по дороге из Христиании к Бергену их пригласили поселиться в Дорнахе, в Лейпциге Белый познакомился с Христианом Моргенштерном и пр. С этими городами также связаны самые яркие мистические озарения Белого («<…> с Христиании зазвучала для меня нота Христова Пришествия; Христов Импульс стал ведом; в Бергене у меня были удивительные, необъяснимые переживания, связанные с встречей со Христом», в Лейпциге в «бодрственном состоянии научился выходить из себя духовно, а не физиологически» и пережил «подлинное посвящение» (МБ. С. 140, 144).

1008

В немецком тексте: «Passivitäten» (прим. переводчика).

1009

Имеется в виду эпопея «Я» («Моя жизнь»), задуманная в 1915 г. в Дорнахе. Сохранился ее общий план:

«„Моя жизнь“

(3-ья часть трилогии „Восток или Запад“.)

Роман в семи частях.

Часть первая: „Котик Летаев“ (годы младенчества)

Часть вторая: „Коля Летаев“ (годы отрочества)

Часть третья: „Николай Летаев“ (годы юности)

Часть четвертая: „Леонид Ледяной“ (годы мужества)

Часть пятая: „Свет с востока“ (восток)

Часть шестая: „Сфинкс“ (запад)

Часть седьмая: „У преддверия Храма“ (восток или запад? Мировая

война)» (цит. по: Лавров А. В. Автограф романа Андрея Белого «Котик Летаев» // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 год. СПб.: Академический проект, 1998. С. 351). Начатая романом «Записки чудака» (в журнале «Записки мечтателей» 1919. № 1; 1921. № 2/3), эпопея продолжилась «Крещеным китайцем» («Преступление Николая Летаева») и «Котиком Летаевым». Этот замысел не был полностью реализован (см.: Лавров А. В. Автограф романа Андрея Белого «Котик Летаев». С. 351–352; Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 182–187).

1010

Намек на автобиографического героя-повествователя «Записок чудака».

1011

Белому несколько раз приходилось писать заявления в полицию и в министерство иностранных дел с просьбой о продлении визы (заручившись рекомендациями от издательств, газет, журналов и мотивируя необходимость остаться в Германии большой культурно-просветительской работой) — например, в сентябре 1922 г. и в мае 1923‐го (Malmstad J. Andrej Belyj at home and abroad (1917–1923): Materials for a biography // Europa Orientalis. 1989. Vol. 8. P. 478–479).

1012

Аналогичный каскад образов Белый использовал в «Записках чудака» при описании мистических и драматических переживаний, связанных с возвращением в 1916 г. из Швейцарии в Россию и расставанием с А. А. Тургеневой. Тем самым «зимнее странствие», приведшее его в Берлин, оказывается продолжением странствия, начавшегося с отъезда из Дорнаха. Ср.: «Казалося: путешествие протягивалось; есть разъятие почв, на которые я наступал; упадание мира в неизмеримости; и не Франция, Англия, Швеция пересекут мою орбиту, а Луна, Солнце, Марс повстречаются мне в обреченной на неудачу попытке перескочить пустоту, расстояние от земли до созвездия Пса, возвратиться в Россию… А Нэлли еще оставалась в том мире, который навеки, быть может, ушел от меня» (ЗЧ. С. 332); «<…> мой путь — неизмеримость: не Франция, Англия, Швеция пересекут мою орбиту, а чужие планеты — Юпитер, Луна и Венера — ударятся в „Я“, прежде чем упаду я на родину: на родную мне землю; а Нэлли еще оставалась в том мире, который навеки, быть может, ушел от меня…» (ЗЧ. С. 368); «Точно так же вот, в Бергене, разорвалась моя личность; одна половина упала с отчетливой быстротою экспресса в зеленую комнату прежней арбатской квартиры, откуда когда-то меня взяла Нэлли; другая же канула: за глубину поднебесного купола: —

— за Юпитер, Сатурн,

— за Вулкан,

— за созвездие Скорпиона. —

— Куда?

Восприятия все изменились во мне; закрывалося: шифр не читался; я видел пустые фантазии чьей-то судьбы, отрезавшей от Нэлли, —

— не знал, что —

— навеки!

Когда бы я знал, то вскричал бы, то выпрыгнул бы из окошка вагона <…>» (ЗЧ. С. 474).

1013

См. об Олафе Остезоне (Olaf Asteson; варианты перевода: Улаф, Улоф, Эстесон и др.) в лекции Р. Штейнера «Оккультные основы праздника Рождества» (Вена, 7 мая 1915): «Есть чудесная легенда, недавно найденная в Норвегии, легенда об Улофе Остезоне, который в Сочельник приходит в церковь и начинает спать. Он спит до 6 января, а проснувшись, рассказывает в имагинациях о том, что происходило в стране душ, в стране духов, как мы их называем. Он выражает это в образах, но он пережил это за тринадцать ночей» (Штейнер Р. Праздники года / Сост., пер. с нем., коммент. Г. А. Кавтарадзе. СПб.: Дамаск, 2002; также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book&Id=-1&Bid=7). Штейнер перевел эту легенду на немецкий язык; перевод с немецкого на русский впервые: Улаф Остезон. Песнь о сне. Париж: Иероглиф, 1929; републикация: Штайнер Р. Образование судьбы и жизнь после смерти. 7 лекций, прочитанных в Берлине с 16 ноября по 21 декабря 1915 года. М.: Новалис, 2010. С. 181–190). Последнюю лекцию берлинского курса «Затмение современной духовной жизни и беспорядочное мышление нашего времени» (21 декабря 1915 г.) Штейнер посвятил анализу «Песни о сне»: «Содержание стихотворения сводится к следующему: Олаф Эстесон приходит в рождественскую ночь к дверям храма и погружается там в состояние, похожее на сон, и, словно дитя примитивного народа, в этом состоянии сна, состоянии примитивного ясновидения в течение так называемых 13 ночей он приобщался тайнам духовного мира. <…> Это одно из прекраснейших сказаний Севера, поскольку оно чудеснейшим способом говорит о великих мировых тайнах, благодаря которым человеческая душа связана с мировой душой» (Там же. С. 153–156). Штейнер подчеркивал, что чувство «сопереживания того, что живет в великом мировом бытии, нынешний человек утерял» (Там же. С. 155).

1014

Mensch (нем.) — человек; Mens (лат.) — ум; Menes/Менес — первый легендарный правитель Египта; Manu/Ману — в индуизме прародитель человечества, первый правитель земли; в антропософии оба — великие посвященные, учителя человечества; Mann (нем.) — человек, мужчина. Ср.: «Рассказывают, что египтянин, когда его спросили, кто руководил им и вел его в древности, ответил грекам: „Во времена седой древности у нас владычествовали и учили боги, а потом появились вожди-люди“. Отвечая грекам, египтяне называли Менесом первого вождя на физическом плане, признававшегося вождем, подобным человеку. То есть руководители египетского народа — как гласят греческие сообщения — ссылались на то, что прежде сами боги руководили и управляли народом. <…> Египтяне называли „Менес“ того, кто вдохновлял первую „человеческую культуру“ <…>. Манас называли на Востоке человека как мыслящее существо и Ману — первый главный носитель мышления» (Штайнер Р. Духовное водительство человека и человечества. Духовнонаучное рассмотрение развития человечества. Калуга: Духовное познание, 1992 (лекции 1911 г. в Копенгагене); также на портале «Библиотека духовной науки»: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Steiner&go=page&pid=15).

Manas (или Самодух) в антропософии — духовная часть человеческого существа: «<…> для тайноведения человек представляется существом, состоящим из различных членов. Телесного рода суть: физическое тело, эфирное тело и астральное тело. Душевного: душа ощущающая, душа рассудочная и душа сознательная. В душе „Я“ распространяет свой свет. И духовного: Самодух, Жизнедух и Духочеловек» (Штайнер Р. Очерк тайноведения. Ереван: Ной, 1992. С. 52). Согласно Штейнеру, «интеллектуальное развитие человека, его очищение и облагораживание чувств и проявлений воли являются мерилом превращения астрального тела в Самодух» (Там же. С. 51). О понятии «Самодух» у Белого см.: Шталь X. Медитативный опыт Андрея Белого и «История становления самосознающей души» // Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики / Ред. — сост. К. Кривеллер, М. Спивак. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 80–81.

1015

Белый здесь не только обыгрывает фамилию поэта Христиана Моргенштерна (см. прим. 60 на с. 481), но, возможно, еще и отсылает к своему стихотворению «Христиану Моргенштерну» («От Ницше — Ты, от Соловьева — Я»; 1918), завершающему книгу «Звезда» (1922):

<…> Свергается стремительно звезда,

Сверкая в ослепительном убранстве: —

За ней в обетованный край, — туда —

Пустынями сорокалетних странствий! <…>

От Ницше — Ты, от Соловьева — Я;

Отныне будем в космосе безмерном:

Ты — первозванным светом бытия,

Я — белым «Христианом Моргенштерном».

Примечательно, что в строке-посвящении, предваряющей текст («Автору „Wir fanden einen Pfad“»), Белый упоминает последний поэтический сборник Моргенштерна (München: R. Piper & Co, 1914), название которого — в переводе с немецкого: «Мы найдем наш путь» — перекликалось с темами, поднятыми в письме Бауэру (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 412).

1016

Белый цитирует первые четыре строки стихотворения Христиана Моргенштерна «Die zur Wahrheit wandern…» из его посвященной Штейнеру книги «Wir fanden einen Pfad» («Мы найдем наш путь», 1914): «Die zur Wahrheit wandern, / wandern allein, / keiner kann dem andern / Wegbruder sein» (URL: https://www.gutenberg.org/files/9623/9623-h/9623-h.htm).

Ранее Белый цитировал это стихотворение на немецком в письме Иванову-Разумнику от 8 апреля 1921 г. (Белый — Иванов-Разумник. С. 222–224), а Иванов-Разумник в своих комментариях к этой переписке его перевел:

Идущие к Истине —

Идут одиноко.

Никто не может другому

Быть братом по пути.

Мы идем по тропе,

Как кажется, вместе,

Пока в конце концов, видим мы,

Каждый — пропал.

Даже любимейший бьется

Где-то вдали…

Но кто все исполнит —

Победно достигнет звезды,

Создает, пронизавший сам себя Христом,

Новый божественный завет —

Его приветствуют братья

Вечного союза

(Там же. С. 227).

1017

См.: «Пришедший. Отрывок из ненаписанной мистерии» в «III альманахе книгоиздательства „Скорпион“» «Северные цветы» (М., 1903. С. 2–38); «Пасть ночи» в журнале «Золотое руно» (1906. № 1. С. 62–71). О мистерии «Антихрист» см.: Belyj Andrej. Antichrist / Edizione e commento di Daniela Rizzi. Dipartimento di Storia della Civita Europea. Testi e ricerche. № 3. Universita di Trento. 1990.

1018

Андрей Белый. Золото в лазури. М.: Скорпион, 1904.

1019

Андрей Белый. Пепел. СПб.: Шиповник, 1909.

1020

Андрей Белый. Урна. М.: Гриф, 1909.

1021

Андрей Белый. Символизм. Книга статей. М.: Мусагет, 1910. «Эмблематика смысла. Предпосылки к теории символизма» (1909) — название статьи, вошедшей в сборник «Символизм» (с. 49–143).

1022

Андрей Белый. Мысль и язык (Философия языка А. А. Потебни) // Логос. 1910. Кн. 2. С. 240–258.

1023

Выпуск «международного журнала по философии культуры» «Логос» (выходил в Германии в 1910–1932 гг.; в Москве в 1910–1914 гг.) был инициирован немецкими учениками и русскими поклонниками философа-неокантианца Генриха Риккерта (1863–1936).

1024

Риккерт Г. Одно, единство и единица (К вопросу о логической сущности числа) // Логос. 1911–1912. Кн. 2/3. С. 141–195.

1025

Ср. в комментарии Белого 1926 г. к его письму Блоку от 14 июля 1903 г.: «<…> с 1905 года я <…> проверчиваю „неокантианца“ Риккерта шилом уже собственной теории знания (об этих попытках впоследствии отзывался сам Риккерт, что они — попытки его „плотинизировать“; ему была подробно изложена критика его „Предмета Познания“ в „Эмблематике Смысла“)» (Белый — Блок. С. 86). О том, что «Эмблематику смысла» Риккерту «излагали» (и тот сказал, что «не разделяет» «хода мыслей» автора), Белый пишет также в мемуарах (НВ. С. 131–132).

1026

Так называется статья Белого в сборнике «О религии Льва Толстого» (М.: Путь, 1912. С. 142–146).

1027

Андрей Белый. Арабески. Книга статей. М.: Мусагет, 1911.

1028

Андрей Белый. Луг зеленый. Книга статей. М.: Альциона, 1910.

1029

Андрей Белый. Серебряный голубь. Повесть в 7‐ми главах. М.: Скорпион, 1910.

1030

Роман печатался в 1913–1914 гг. в альманахе «Сирин». Отдельное издание (сброшюрованное из нераспроданных экземпляров альманаха) — Пг.: Сирин, 1916.

1031

Андрей Белый. Королевна и рыцари. Сказки. Пб.: Алконост, 1918.

1032

«Котик Летаев» печатался в альманахе «Скифы» (Сб. 1. Пг., 1917; Сб. 2. Пг., 1918); отдельное издание — Пб.: Эпоха, 1922.

1033

Андрей Белый. Звезда. Новые стихи. Пб.: ГИЗ, 1922.

1034

Андрей Белый. Христос Воскрес. Пб.: Алконост, 1918 (книга вышла в апреле 1919 г.).

1035

«Иог» был опубликован в воронежском журнале «Сирена» (№ 2/3. Стб. 17–30).

1036

Андрей Белый. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой. М.: Мусагет, 1911.

1037

Андрей Белый. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности. Ответ Эмилию Метнеру на его первый том «Размышлений о Гете». М.: Духовное знание, 1917 (фактически книга вышла в декабре 1916 г.).

1038

Андрей Белый. Революция и культура. М.: Изд-во Г. А. Лемана и С. И. Сахарова, 1917.

1039

Эта работа так и не была напечатана при жизни Белого. Впервые опубликована частично: Гречишкин С. С., Лавров А. В. О стиховедческом наследии Андрея Белого // Структура и семиотика художественного текста. Труды по знаковым системам. XII (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 515). Тарту, 1981. С. 132–139; полностью в двух сохранившихся редакциях: Андрей Белый. Жезл Аарона: Работы по теории слова 1916–1927 гг. / Сост., подгот. текста, вступит. статья, текстологич. справки и коммент. Е. В. Глуховой, Д. О. Торшилова. М.: ИМЛИ РАН, 2018. С. 347–375 (ЛН. Т. 111).

1040

Имеются в виду «Записки чудака», публиковавшиеся в журнале издательства «Алконост» «Записки мечтателей» (Пб., 1919. № 1. С. 9–71; 1921. № 2/3. С. 5–95). Отдельное изд. в двух томах — Берлин: Геликон, 1922.

1041

Андрей Белый. Первое свидание. Поэма. Пб.: Алконост, 1921; также: Берлин: Слово, 1922.

1042

Книга была написана по впечатлениям от совместной с А. А. Тургеневой поездки. Первый том вышел сначала в Москве (Андрей Белый. Офейра. Путевые заметки. Ч. 1. М.: Книгоиздательство писателей в Москве, 1921), потом в Берлине (Андрей Белый. Путевые заметки. Т. 1. Сицилия и Тунис. М.; Берлин: Геликон, 1922). Второй том («Африканский дневник») был доведен «Геликоном» до стадии гранок, но из‐за закрытия издательства не был выпущен. Впервые издан: Андрей Белый. Африканский дневник / Публ. С. Д. Воронина // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 1994. Т. 1. С. 330–454. Обе части «Путевых заметок» см.: Андрей Белый. Путешествие по Средиземноморью / Сост. С. Д. Воронин. М.: Журнал «Москва», 2015.

1043

Описка Белого: в 1917 г. «Глоссолалия. Поэма о звуке» была написана, издана же пять лет спустя (Берлин: Эпоха, 1922).

1044

В немецком тексте — «Христианский китаец» (прим. переводчика).

1045

Под заглавием «Преступление Николая Летаева» — в журнале «Записки мечтателей» (1921. № 4. С. 21–165); отдельной книгой — М.: Никитинские субботники, 1927.

1046

Полностью эта работа (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 64, 65) так и осталась неизданной; фрагмент (финальная часть) см.: Андрей Белый. Евангелие как драма. М.: Русский двор, 1996 (публ. Э. И. Чистяковой).

1047

В 1920 г. Белый написал несколько статей о Толстом. Статья «Учитель сознания (Л. Толстой)» (Знамя. 1920. № 6 (8). Декабрь. Стб. 37–41; переиздание: Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 443–448) представляет собой фрагмент пространной работы «Лев Толстой и культура сознания» (1920), при жизни не опубликованной. Белый планировал сделать на их основе книгу, см. в «Ракурсе к дневнику» (июнь 1920 г.): «<…> по ночам читаю Льва Толстого и готовлюсь к переработке статьи в особую книжечку „Лев Толстой и Культура“» (РД. С. 461). Автограф статьи «Лев Толстой и культура сознания» сохранился (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 81); она опубликована А. В. Лавровым (Несобранное. Кн. 2. С. 207–235).

1048

Шуточную поэму «Дитя-Солнце» Белый сочинил в 1905 г. См. пересказ сюжета: МДР. С. 21–24). Подробнее см.: Лавров А. В. «Космогония по Жан-Полю» Андрея Белого (поэма «Дитя-Солнце») // Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. С. 89–104.

1049

Статья с таким названием была опубликована в альманахе «Ветвь» (М., 1917. С. 267–283); перепечатана (под заглавием «Александр Блок») в книге Белого «Поэзия слова» (Пб.: Эпоха, 1922. С. 106–134).

1050

Андрей Белый. Воспоминания о Блоке // Эпопея. М.; Берлин: Геликон. 1922. № 1–3; 1923. № 4.

1051

Под названием «Преступление Николая Летаева („Эпопея“ — Том первый)» повесть была опубликована в «Записках мечтателей» (Пб., 1921. № 5. С. 21–165) как продолжение «Записок чудака». Отдельное издание под названием «Крещеный китаец» и без указания на связь с «Эпопеей „Я“» — М.: Никитинские субботники, 1927.

1052

Была переиздана в Германии: «Возврат. Повесть» (Берлин: Огоньки, 1922).

1053

1 июля 1922 г. Белый подписал договор на издание в антропософском издательстве «Der Kommende Tag» всего цикла «Кризисов» — четыре книги (Malmstad J. Andrej Belyj at home and abroad (1917–1923): Materials for a biography // Europa Orientalis. 1989. Vol. 8. P. 479–480). Однако выпущен был лишь «Кризис мысли»: Andrej Bjely. Auf der Wasserscheide. Zweites Buch: Die Krisis des Gedankens / Einzige autorisierte Übersetzung aus dem Russischen von H<edwig> Bidder. Stuttgart: Der Kommende Tag A.‐G., 1922.

1054

См. восторженный отзыв о ней в «Воспоминаниях о Штейнере»: «<…> доктор и супруги Моргенштерн явили мне сошедшее в лекционный зал будущее человечества <…>. Позднее я не раз беседовал и пользовался гостеприимством его вдовы, которая — высочайшее благородство, соединенное с величайшим смирением жертвы, отдавшим себя служению любви и помощи; больной Бауэр и фрау Моргенштерн, за ним ухаживающая, — оба погруженные в разбор рукописей Моргенштерна, оба овеянные горним озоном антропософских высот <…>. В тяжелейшие минуты жизни (21–22 годы), когда, казалось, я утратил себя, путь, друзей <…> узнал: фрау Моргенштерн, поймав где-то доктора, сказала теплые слова в защиту „меня“. А ведь я ее в те дни и не видел: она — на расстоянии угадала меня! Она же (в 1914 году) устроила мне перевод „Петербурга“ — по собственному почину в Мюнхене (я жил в Дорнахе). Когда я вспоминаю образ фрау Маргаретэ Моргенштерн, то удивление, жаркая признательность и радость, что такие люди есть на белом свете, мешают мне говорить о ней внятно. Скажу лишь: соединившая всю утонченность современной художественной культуры с первохристианским долгом из любви служить ближним, помогать страждущим и утирать слезу сомневающимся „вдалеке“, она мне — тип новой христианки: „первохристианки“ в смысле нового вскрытия, впервые вскрытия, основ христианской морали, быть может XXI‐го века. И она — верная ученица доктора» (ВШ. С. 394).

1055

Ср. запись за декабрь 1921 г.: «<…> переселяюсь на угол Passauer Strasse к профессорше д’ Альбер (жене знамен<итого> пьяниста <Э. д’ Альбера. — МС>)» (РД. С. 471).

1056

Организационное собрание русского «Дома искусств» в Берлине состоялось 21 ноября 1921 г. Берлинское отделение Вольфилы было открыто 30 ноября 1921 г., ср.: «Учредили „Вольфилу“: плохо идет» (письмо Иванову-Разумнику от 15 января 1922 г.: Белый — Иванов-Разумник. С. 234). «Журнал» — «литературный ежемесячник» «Эпопея» (№№ 1–3. 1922; № 4. 1923), выпускавшийся «под редакцией Андрея Белого» издательством «Геликон».

1057

Этот замысел не осуществился.

1058

Лекции были прочитаны соответственно 14 и 18 декабря 1921 г.

1059

На заседаниях берлинской Вольфилы 4 января Белый прочитал лекцию «Культура духа», 15 января — «Культура сознания».

1060

Доклад поэта и публициста Николая Максимовича Минского (1855–1937) «От Данте к Блоку» был прочитан в берлинской Вольфиле 24 января 1922 г. (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 306).

1061

В декабре 1921 г. анонсировалась его лекция «О происхождении языка» (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 260). Упомянутый Белым доклад был издан отдельной брошюрой: Braun F. Die Urbevölkerung Europas und die Herkunft der Germanen. Stuttgart, 1922 (Japhetitische Studien. Bd. 1). Федор (Фридрих) Александрович фон Браун (1862–1942), лингвист, филолог-романист, специалист в области сравнительного языкознания, в России был профессором Санкт-Петербургского университета; после отъезда в Германию (в 1920 г.) стал доктором философии (1921), профессором Лейпцигского университета (1922). О нем см.: Тункина И. В. Н. Я. Марр и Ф. А. Браун: история взаимоотношений (1920–1925 гг.) // Stratum plus. 2000. № 4. С. 384–391 (URL: http://ranar.spb.ru/files/visual/Tunkina_Marr%20i%20Braun.pdf).

1062

Об общении с Н. Н. Белоцветовым Белый упоминал в записи за декабрь 1921 г. (РД. С. 471). Его доклад «Философия свободы» состоялся 12 апреля 1922 г. Ср. запись Белого там же: «Председ<ательствую> и приним<аю> уч<астие> в прениях на докладе Белоцветова „Философия Свободы“. В. Ф. А.» (РД. С. 474). Ранее (2 февраля 1922 г.) он также участвовал в диспуте о творчестве Блока.

1063

Рейнгольд фон Вальтер (Reinhold von Walter; 1882–1965) еще в период жизни в России переводил не только Блока, но также Брюсова, Федора Сологуба и др. См. о нем: Дудкин В. В. Блок в Германии: Письма Р. Вальтера Блоку // ЛН. Т. 92. Кн. 5. М.: Наука, 1993. С. 244–247, 305–308; Поляков Ф. Б. Автографы символистского круга в архиве Рейнгольда фон Вальтера // На рубеже двух столетий: Сб. в честь 60-летия А. В. Лаврова. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 574–582. В Берлине в издательстве «Скифы» в 1920 г. вышли в его переводе книга стихов Блока, а также «Скифы» и поэма «Двенадцать» (Block А. Gedichte. Berlin: Skythen, 1920; Block А. Skythen. Die zwölf. Berlin: Skythen, 1920). В апреле 1921 г. эти книги были посланы Белому (см. письмо Е. Г. Лундберга Белому от 10 апреля 1921 г.: Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 243).

1064

Р. Вальтер был избран 5 декабря 1921 г. в Совет берлинской Вольфилы (Белоус В. Г. Вольфила. Кн. 2. С. 260), однако сведений о его выступлениях у нас нет. Возможно, интерес Вальтера к «современным тенденциям в искусстве России» был связан с издательством «Скифы» (30 ноября он присутствовал на «вечере сотрудников и друзей „Скифов“» (Там же. С. 256) и проектом журнала «Вестник всех искусств», к которому он был привлечен. В частности, планировался выпуск «немецкого номера о русском искусстве» (Там же. С. 250–252).

1065

Очерк М. И. Цветаевой «Пленный дух (Моя встреча с Андреем Белым)» был впервые полностью опубликован в 1934 г. в журнале «Современные записки» (№ 55. С. 198–255). Многократно перепечатывался, но с серьезными текстологическими погрешностями. Ссылки даются на выверенную по «Современным запискам» и откомментированную публикацию: Цветаева М. Пленный дух (Моя встреча с Андреем Белым) / Публ. Л. А. Мнухина, М. Л. Спивак // Смерть Андрея Белого. С. 558–612.

1066

Цветаева М. Пленный дух. С. 558.

1067

Там же. С. 568.

1068

Там же. С. 560, 562, 569.

1069

Там же. С. 570.

1070

Там же. С. 563.

1071

Там же. С. 570.

1072

Там же. С. 592.

1073

Цветаева М. Пленный дух. С. 559.

1074

Там же. С. 558.

1075

Трудно сказать, когда Цветаева познакомилась с этим произведением, в чьем переводе и в каком издании она его читала. Если предположить, что Цветаева читала «Чудесное посещение» на русском, то — в авторизованном переводе с английского М. Ф. Ликиардопуло: впервые — в журнале «Современник» (Пг., 1915. № 1–5). См.: Левидова И. М., Парчевская Б. М. Герберт Джордж Уэллс. Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке. 1898–1965. М.: Книга, 1966. С. 85. В дальнейшем в этом переводе повесть неоднократно выходила отдельным изданием: М.: Универсальная библиотека, 1915; 1917 (2‐е изд.), 1919 (3‐е изд.); или: М.: ГИЗ, 1922; М.; Л.: ЗИФ, 1930 и др.; последнее воспроизведение: Уэллс Г. Собрание сочинений: В 15 т. М.: Терра-Книжный клуб, 2002. Т. 1. С. 19–142. Далее цитаты из «Чудесного посещения» даются по изданию 1917 г.

Однако столь же вероятно, что Цветаева читала Уэллса в переводе на немецкий или французский. Учитывая это, мы в ряде случаев обращались к тексту английского оригинала, а в качестве дополнения и для сопоставления использовали более поздний, точный, ставший сегодня классическим перевод Н. Вольпин (Уэллс Г. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. М.: Правда, 1964. С. 5–130 («Библиотека „Огонек“»)).

1076

Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 4: Воспоминания о современниках. Дневниковая проза / Сост., подгот. текста и коммент. А. А. Саакянц и Л. А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 1994. С. 655.

1077

Уэллс Г. Чудесное посещение / Авториз. пер. с англ. М. Ликиардопуло. М.: Универсальная библиотека, <1917>. С. 24.

1078

Там же. С. 10.

1079

Там же. С. 30.

1080

Там же. С. 127.

1081

Уэллс Г. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. М.: Правда, 1964. С. 81.

1082

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 142.

1083

Там же. С. 205.

1084

Цветаева М. Пленный дух. С. 591.

1085

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 166.

1086

Там же. С. 182.

1087

Там же. С. 181.

1088

Там же. С. 39.

1089

Там же. С. 168.

1090

Там же. С. 205.

1091

Там же. С. 108.

1092

Цветаева М. Пленный дух. С. 575.

1093

Там же. С. 575.

1094

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 108.

1095

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 106.

1096

Там же. С. 179.

1097

Уэллс Г. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. С. 68.

1098

Цветаева М. Пленный дух. С. 590.

1099

Там же. С. 591.

1100

Там же. С. 571.

1101

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 202.

1102

Цветаева М. Пленный дух. С. 590.

1103

Там же. С. 594.

1104

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 30–32.

1105

Там же. С. 32.

1106

Цветаева М. Пленный дух. С. 560.

1107

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 30.

1108

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 86.

1109

Там же. С. 142.

1110

Там же. С. 143.

1111

Там же. С. 205.

1112

Цветаева М. Пленный дух. С. 575.

1113

Цветаева М. Версты. М.: Костры, 1921. С. 40.

1114

Как иконописное сошествие Святого Духа изображено Уэллсом и низвержение самого Ангела в земную мглу: «В Ночь Странной Птицы многие жители Сиддертона <…> увидали не то Зарево, не то Сияние над Сиддерфордской топью. <…> Как рассказывают, Зарево это, или Сияние, было золотого цвета, будто луч, сорвавшийся с неба, неровное, словно разодранное изогнутыми вспышками, напоминавшими взмахи мечей. <…> Никто в Сиддерфорде не видал Сияния, но Анни, жена Хукера Дёргана, которой не спалось в эту ночь, увидала отражение его, — дрожащий золотой язык — заплясавший было на мгновение на стене. Она, кроме того, была одной из тех, которые слышали звук. <…> Начался этот звук и кончился, как открывание и закрывание двери…» (Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 4).

1115

Там же. С. 26.

1116

Цветаева М. Разлука: Книга стихов. М.; Берлин: Геликон, 1922.

1117

Цветаева М. Пленный дух. С. 575.

1118

Там же. С. 575.

1119

Голос России. 1922. № 971. 21 мая. С. 7–8. См.: Несобранное. Кн. 2. С. 475–477.

1120

Несобранное. Кн. 2. С. 477. К этому можно добавить еще и то, что предисловие к стихотворному сборнику Белого «После разлуки: Берлинский песенник» (Пб.; Берлин: Геликон, 1922) называется «Будем искать мелодии» и завершается призывом «И да здравствует — „мелодизм“!».

1121

Цветаева М. Пленный дух. С. 576.

1122

Там же. С. 583.

1123

Там же.

1124

Уэллс Г. Чудесное посещение. М., 1917. С. 161.

1125

Там же. С. 202.

1126

Цветаева М. Пленный дух. С. 576.

1127

Там же. С. 582.

1128

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 80.

1129

Уэллс Г. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. С. 52.

1130

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 198–199

1131

В оригинале «as an imprisoned swallow»; в точном переводе Н. Вольпин: «как пленная ласточка» (Уэллс Г. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. С. 7).

1132

Уэллс Г. Чудесное посещение. С. 4.

1133

См., напр., статьи Н. В. Злыдневой «Текст/контекст камня в поэзии Андрея Белого» (Арабески Андрея Белого: Жизненный путь. Духовные искания. Поэтика / Ред. — сост. К. Ичин, М. Спивак. Белград: Филологический факультет Белградского университета, 2017. С. 606–614) или О. Р. Темиршиной «„Ритмы кристалла“: символика камня в теоретических работах Андрея Белого» (Диалог с камнем: от природы к культуре / Сост. М. В. Завьялова, Т. В. Цивьян. М.: Институт мировой культуры МГУ, 2016. С. 144–153).

1134

Глазков Н. И. Избранное. М.: Художественная литература, 1989. С. 49.

1135

Андрей Белый: память о памяти. Мемориальные вещи, рисунки, автографы, книги, портреты. Из собрания «Мемориальной квартиры Андрея Белого» (филиал Государственного музея А. С. Пушкина) / Сост. М. Л. Спивак, Е. В. Наседкина, И. Б. Делекторская. М., 2015. С. 102, 112; Спивак М. Л., Наседкина Е. В. Пути вещей: как собиралась коллекция «Мемориальной квартиры Андрея Белого» // Андрей Белый: память о памяти. С. 160–164.

1136

Остроумова-Лебедева А. П. Лето в Коктебеле // Воспоминания о Максимилиане Волошине / Сост. и коммент. В. П. Купченко, З. Д. Давыдова. М.: Советский писатель, 1990. С. 519.

1137

Зайцев П. Н. Валерий Яковлевич Брюсов / Подгот. текста и прим. С. П. Белеховой // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи / Сост. М. Л. Спивак. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 218.

1138

Северцева-Габричевская Н. А. Андрей Белый «террорист» / Публ., вступит. статья и прим. Ф. О. Погодина и О. С. Северцевой // Литературное обозрение. 1995. № 4/5. С. 116–117.

1139

Чуковский Н. К. Литературные воспоминания. М.: Советский писатель, 1989. С. 138.

1140

Чехов М. А. Жизнь и встречи // Чехов М. А. Литературное наследие: В 2 т. / Сост. И. И. Аброскина. Т. 1. М.: Искусство, 1995. С. 177.

1141

Чуковский Н. К. Литературные воспоминания. С. 138–139.

1142

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого. С. 62.

1143

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом / Публ., предисл. и коммент. Дж. Малмстада, подгот. текста Е. М. Варенцовой и Дж. Малмстада. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2001. С. 146.

1144

Северцева-Габричевская Н. А. Андрей Белый «террорист». С. 117.

1145

Северцева-Габричевская Н. А. Андрей Белый «террорист». С. 117.

1146

Андрей Белый. <Как мы пишем> // Как мы пишем: Андрей Белый, М. Горький, Евг. Замятин… Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1930. С. 13. Ср. отражение хвастовства Белого и — шире — его подхода к «камушкам» в мемуарах Е. В. Архиппова: «Прав А. Белый: отбор красочных, светящихся камней на заповедном берегу залива — не есть занятие праздное. После признаний Белого вполне серьезно отдаешь себе отчет в оттенках красок на этих камушках, в складывании орнамента оттенков. Но, конечно, коллекция А. Белого была не проста, она вызвала одобрение Богаевского» (Архиппов Е. В. Рассыпанный стеклярус. Сочинения и письма. В 2 т. / Сост., подгот. текста, комм., вступит. статья Т. Ф. Нешумовой. М.: Водолей, 2016. С. 261).

1147

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 145.

1148

Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: Федерация; Круг, 1928. С. 22.

1149

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 22.

1150

Мандельштам Н. Я. Собрание сочинений в двух томах. Т. 2: «Вторая книга» и другие произведения (1967–1979) / Ред. — сост. С. Василенко, П. Нерлер, Ю. Фрейдин. Екатеринбург: Гонзо, 2014. С. 473–474.

1151

Там же. С. 474.

1152

Там же. В подходе к собиранию коктебельских камешков, а также в последующем извлечении из них вдохновения и использования их творческого потенциала О. Э. Мандельштам был наиболее близок Андрею Белому. Благодарим Ю. Л. Фрейдина за ценные замечания по этой теме.

1153

Зайцев П. Н. Валерий Яковлевич Брюсов. С. 218.

1154

Северцева-Габричевская Н. А. Андрей Белый «террорист». С. 117.

1155

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 146.

1156

Там же. С. 187.

1157

Цит. по: Белый — Иванов-Разумник. С. 298.

1158

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 145.

1159

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого. С. 61–62.

1160

Там же. С. 62.

1161

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 145.

1162

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого. С. 62.

1163

Андрей Белый. <Как мы пишем.> С. 13.

1164

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 22.

1165

Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник. 1927–1928 / Предисл., публ. и прим. Н. С. Малинина // Лица: Биографический альманах. Вып. 7 / Ред. — сост. А. В. Лавров. СПб.: Феникс — Atheneum, 1996. С. 198.

1166

Там же. С. 199.

1167

Там же. С. 201.

1168

Там же. С. 202.

1169

Там же. С. 203.

1170

Там же. С. 215.

1171

Там же. С. 217.

1172

Там же. С. 219.

1173

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 39.

1174

Там же. С. 22.

1175

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 189.

1176

Там же. С. 184.

1177

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 188.

1178

Там же.

1179

Там же.

1180

Там же. С. 189.

1181

Там же. С. 187.

1182

Андрей Белый и П. Н. Зайцев. Переписка / Подгот. текста и прим. Дж. Малмстада // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи. С. 480.

1183

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. С. 189.

1184

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 366–422.

1185

Источником вдохновения для Белого становились не только камешки, но также высушенные листики, цветная тряпочка или красивая столешница. Эти артефакты, как и камешки, представлены в экспозиции Мемориальной квартиры Андрея Белого. Их фотографии см.: Андрей Белый: память о памяти. С. 18, 142–143, 149.

1186

В соавторстве с М. П. Одесским.

1187

См.: Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902 гг. / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Новое литературное обозрение, 2002; Лавров А. В. Литератор Перцов // Лавров А. В. Русские символисты: этюды и разыскания. М.: Прогресс-Плеяда, 2007. С. 517–543; Едошина И. А. Эстетические воззрения П. П. Перцова // Энтелехия. Кострома, 2008. № 17. С. 59–63; Эдельштейн М. Ю. П. П. Перцов: проблема критического метода // Русская литературная критика серебряного века. Новгород: НовГУ, 1996. С. 63–71; Эдельштейн М. Ю. Концепция развития русской литературы XIX века в критическом наследии П. П. Перцова: Диссертация … кандидата филологических наук. Иваново, 1997; и др.

Приносим искреннюю благодарность коллегам и друзьям, помогавшим собирать материал по этой теме и работать с текстами П. П. Перцова, особенно А. Л. Соболеву и Ирэне Ткаченко.

Все схемы в этом разделе и в приложении к нему выполнены Мариной Иордановой-Эттельдорф и Тимом Бергером (Германия, Трир).

1188

См.: Лавров А. В. Введение в «Диадологию» П. П. Перцова // Полярность в культуре. Вып. 2. СПб.: Альманах «Канун», 1996. С. 204–216. Там же — публикация первой главы этого труда по авторизованной машинописи из архива Д. Е. Максимова: Перцов П. П. Введение в «Диадологию» / Публ. А. В. Лаврова. С. 217–243; Резниченко А. И. О смыслах имен: Булгаков, Лосев, Флоренский, Франк et dii minores. М.: Регнум, 2012. С. 255–271 — глава «П. П. Перцов: морфология недостроенной системы (1897–1947)»; там же библиография литературы о Перцове и публикация (по авторизованной машинописи из фонда Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина) работы Перцова «Основания космономии. Часть первая. Морфология. Отдел второй. Мировой философский процесс. Глава IV. Первые восточники („славянофилы“)» (с. 272–299).

1189

Знакомство состоялось в Москве «на лекции Мережковского о Гоголе, читанной в Историческом Музее» 17 февраля 1902 г. (МБ. С. 74). Во время этой встречи шел разговор о публикации Белого в журнале «Новый путь», который должен был редактировать Перцов и хлопоты об издании которого начались как раз в начале 1902 г. См. в мемуарах «Начало века»: «Брюсов ведет на меня невысокого, одутловатого, голубоглазого, бледного очень блондина, лет средних: — „<…> Позвольте, — он мне показал на блондина, — редактор журнала ‘Новый путь’ Петр Петрович…“ Блондин перебил его: — „Перцов“, — и руку мне подал с приветливо-добрым нахмуром, сказав глуховатым, невнятно лопочущим голосом: — „Просьба к вам: вы разрешите печатать отрывки письма к Мережковскому, — вашего, в нашем журнале… Об этом потом перемолвимся… Дмитрий Сергеич вас ждет: в перерыве…“» (НВ. С. 207). См. статью Белого: Студент-естественник. По поводу книги Д. С. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский». Отрывок из письма (Новый Путь. 1903. № 1. С. 155–159).

1190

См. в «Ракурсе к дневнику» в записи за январь 1905 г.: «Девятого января попадаю в Петербург <…>. Весь месяц в политическом вихре, в разговорах, знакомствах, встречах. Бываю <…> у Сологуба, у Розанова, у Тернавцева, у Бердяева, у Перцова, у Блоков (каждый день), у Мережковских <…>»; и за февраль 1905 г.: «Делю время между интимной жизнью у Блоков и религиозной общественностью Мережковских. Появление в Петербурге Эрна и Свенцицкого. <…> Дебаты со Свенцицким и Эрном у Перцова (участвуют: Мережковский, Гиппиус, Перцов, Философов, Тернавцев, я, Свенцицкий, Эрн, Карташев)» (РД. С. 357–358).

1191

См. письмо Белого П. П. Перцову от 3 апреля 1903 г.: «Завтра вечером у меня собираются несколько приятелей, в том числе Валерий Яковлевич <Брюсов>. Вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы присоединились к нашему обществу» (ОР РГБ. Ф. 25. К. 21. Ед. хр. 14).

1192

«Уже в конце апреля состоялась у меня первая вечеринка, на которую я пригласил новых своих „литературных“ знакомых; у меня были: Бальмонт, Брюсов, Балтрушайтис, Соколов, Поляков, П. П. Перцов (из Петербурга) <…>» (МБ. С. 89). См. также: РД. С. 346, НВ. С. 257–263.

1193

См. написанные осенью 1935 г. краткие воспоминания: Перцов П. П. Литературные силуэты. А. Белый на Арбате / Публ. Н. Т. Тарумовой // Понимание в коммуникации. Сб. статей. Т. 1. М.: МГПУ, 2009. С. 165–168.

1194

«Так Белому предоставлена была возможность напечатать две статьи — „О теургии“ и „О целесообразности“, являвшиеся (особенно первая) почти декларацией нового течения в символизме» (Максимов Д. Новый путь // Евгеньев-Максимов В., Максимов Д. Из прошлого русской журналистики. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1930. С. 206–207; во время работы над материалом Д. Е. Максимов консультировался с П. П. Перцовым и выразил ему благодарность — с. 131). См.: Андрей Белый. О теургии // Новый путь. 1903. № 9. С. 100–123; Андрей Белый. О целесообразности // Новый путь. 1904. № 9. С. 139–153; также: «По поводу книги Д. С. Мережковского „Л. Толстой и Достоевский“» (Новый Путь. 1903. № 1. С. 155–159 — Подпись: Студент-естественник); «Кнут Гамсун. Драма жизни. Пер. с норвежского С. А. Полякова. М.: Скорпион, 1902» (Новый Путь. 1903. № 2. С. 170–172); «Поэзия Валерия Брюсова» (Новый Путь. 1904. № 7. С. 133–139).

Отношения Белого с журналом складывались не всегда гладко, писателя обижало то, что его считали непонятным и на этом основании отвергли его статью «О религиозных переживаниях». См. об этом в предисловии к первой публикации этой статьи А. В. Лавровым: Литературное обозрение. 1995. № 4/5. С. 4–5; также: Несобранное. Кн. 1. С. 837–839.

1195

Перцов П. П. Литературные силуэты. А. Белый на Арбате. С. 165–168.

1196

Лавров А. В. Введение в «Диадологию» П. П. Перцова. С. 207.

1197

Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902 гг. С. 204.

1198

Там же.

1199

Там же.

1200

Там же.

1201

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1931 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 35).

1202

Письмо Д. Е. Максимову от 30 декабря 1930 г. (цит. по: Лавров А. В. Введение в «Диадологию» П. П. Перцова. С. 211).

1203

Письмо Д. Е. Максимову от 9 февраля 1931 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 35).

1204

Письмо Д. Е. Максимову от 30 декабря 1930 г. (цит. по: Лавров А. В. Введение в «Диадологию» П. П. Перцова. С. 211).

1205

Такую характеристику своего труда Перцов дал еще в письме Н. М. Минскому от 19 июня 1902 г., приведенном в прим. А. В. Лаврова в кн.: Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902 гг. С. 417.

1206

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1931 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 35).

1207

Ср. в письме Д. Е. Максимову от 30 декабря 1930 г.: «Если нам суждено когда-либо свидеться, то я с удовольствием посвящу Вас в тайны моей „Диадологии“ (науки о двойственном принципе мира — определение моей „философии“)» (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 34).

1208

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1931 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 35).

1209

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 11; РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 60.

1210

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1931 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 35).

1211

См.: Резниченко А. И. О смыслах имен… С. 258–271.

1212

Об этом упоминается в письме Перцова Н. М. Минскому от 26 июня 1902 г. (приведено в прим. А. В. Лаврова в кн.: Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902 гг. С. 212).

1213

Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902 гг. С. 205.

1214

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 60.

1215

Это слово на сгибе листа скорее угадывается, чем читается.

1216

Возможно, обыгрывается суффикс «ист», указывающий на принадлежность к группе, направлению (напр., символистов).

1217

Геометрическими символами ▽, □, ○ Перцов обозначал три «великих принципа» мироздания, по-разному формулируемые в зависимости от области их приложения, напр. «статика», «динамика», «синтез» и пр. См. записку Перцова «Об основных понятиях пневматологии (диадологии)» ниже; также: Перцов П. П. Введение в «Диадологию». С. 217–243. В разные периоды работы над «Диадологией» классификация искусств также претерпевала изменения.

1218

В тексте, доведенном до гранок (см. об этом далее) и датированном апрелем 1918 г., указано место его написания: «Ус<адьба> Высокая Поляна, Костром<ской> губ<ернии>». Усадьба Высокая Поляна — в 5 км от села Иконниково — была приобретена семьей Перцова в 1913 г.; после революции разрушена (сообщено И. А. Едошиной). О жизни Перцова после революции в Костромской губернии (село Иконниково, деревня Масленицы) см.: Едошина И. А. Некоторые подробности из биографии П. П. Перцова (из личного архива автора) // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета технологии и дизайна. 2018. № 2. Серия 2. Искусствоведение. Филологические науки. С. 97.

1219

Лавров А. В. Книга Эллиса «Vigilemus!» и раскол в «Мусагете» // Книгоиздательство «Мусагет». История. Мифы. Результаты / Сост. А. И. Резниченко. М.: РГГУ, 2014. С. 13–33.

1220

См.: Гаврюшин Н. К. В спорах об антропософии. Иван Ильин против Андрея Белого // Вопросы философии. 1995. № 7. С. 98–105; Юнггрен М. Иван Ильин и Андрей Белый в 1917 г. // Книгоиздательство «Мусагет». История. Мифы. Результаты. С. 34–42; Юнггрен М. Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмилия Метнера. СПб.: Академический проект, 2001; и др.

1221

ОР РГБ. Ф. 25. К. 21. Ед. хр. 14. Перцов в черновике датирует его по старому стилю; в беловом варианте — 29 (16) апреля.

1222

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 11.

1223

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 63 (копия письма, оставленная Перцовым для себя; сообщено А. Л. Соболевым).

1224

Художественное слово: Временник Литературного отдела НКП. М., 1920. № 1. С. 10–12.

1225

Письмо П. П. Перцова С. Н. Дурылину от 16 декабря 1926 г. (цит. по: Резниченко А. И. О смыслах имен… С. 259).

1226

Цит. по: Резниченко А. И. О смыслах имен… С. 265.

1227

Письмо С. Н. Дурылина П. П. Перцову от 26–27 августа 1939 г. (Там же. С. 161–163).

1228

См.: Одесский М. П., Спивак М. Л., Шталь Х. «Она — должна быть»: «История становления самосознающей души» Андрея Белого // ИССД. Кн. 1. С. 9–27 (раздел I «„Черновик очень большой книги“: Андрей Белый в работе над „Историей становления самосознающей души“ (1926–1931)».

1229

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104.

1230

1927 годом, апрелем и сентябрем, датированы две записки Перцова с изложением основных идей его труда. Но не исключено, что даты указывают на время их написания, а не отправки Белому. См. об этих записках далее.

1231

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 97. Почтовая открытка. Отметка Перцова о получении: 1928 27/X. Адрес получателя: Плющиха, д. 19, кв. 4.

1232

Не исключено, впрочем, что они могли встречаться до этого в Москве.

1233

Текст этого письма П. П. Перцова нам неизвестен.

1234

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 97. Почтовая открытка. Отметка Перцова о получении: 1928 14/XI. Адрес получателя: Арбат, Большой Афанасьевский пер., д. 16, кв. Якунина.

1235

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 97. Письмо без конверта. Отметка Перцова о получении: 1928 30/XI.

1236

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 97. Почтовая открытка. Отметка Перцова о получении: 1929 9/X. Адрес получателя: Машков пер., д. 2, кв. 2.

1237

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 243. В письме идет речь об идее «московских пушкинистов <…> собрать и издать сборник новейших статей о Пушкине», принять участие в котором Перцов приглашал и Белого; идея эта не реализовалась.

1238

Вместе с тем очевидно, что только обсуждением «Диадологии» разговоры Белого и Перцова не ограничивались. В составе проданной в Центральный (Государственный) литературный музей рукописи Белого оказался лист с зарисовками Гетеанума, а также сдвоенный лист со схемами и размышлениями о 12 христианских праздниках.

1239

Нумерация глав у Перцова неоднократно менялась. Здесь неясно, речь идет о «Введении» и первой главе (= два раздела) или о двух главах помимо «Введения». К тому же информация из этого письма противоречит пояснению Перцова к рукописи Белого, предложенной в Центральный (Государственный) литературный музей для продажи в 1934 г.: «Рукопись Андрея Белого, написанная осенью 1928 г. по ознакомлении с моей „Диадологией“ (первые 2 главы) и подаренная им мне. 1934; XII. П. Перцов» (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 75). Если рукопись Белого была написана осенью 1928 г., то к моменту ее написания со второй главой (ее началом или полным текстом) Белый никак не мог познакомиться. Она является ответом не на текст трактата Перцова, а на его аннотацию, представленную в виде двух посланных Белому записок («Об основаниях гносеологии» — апрель 1927 г.; «Об основных понятиях пневматологии (диадологии)» — сентябрь 1927 г.) — см. ниже. Вместе с тем очевидно, что знакомство Белого с «Диадологией» не ограничилось только двумя краткими записками-аннотациями. О том, что какие-то материалы, связанные с «Диадологией», остались в Кучине, Перцов писал Д. Е. Максимову 10 августа 1931 г.: «К сожалению, за неимением у меня еще экземпляров, все приходится посылать Вас к Белому, что, вероятно, безнадежно» (РО РНБ. Ф. 1136. Оп. 1. Ед. хр. 35).

1240

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 237.

1241

Ср.: «Отдел III. Искусство:

Глава 1. Общая система Искусства.

Глава 2. Частные системы пластических искусств (скульптура, живопись, архитектура).

Глава 3. Формы театра.

Глава 4. Система литературы.

Глава 5. Системы музыкальных искусств.

Глава 6. Художественные школы.

Глава 7. Литературные школы.

Глава 8. Школы в истории музыки» (в кн.: Резниченко А. И. О смыслах имен… С. 270–271).

1242

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 75. См.: Андрей Белый. «Ошибка типа кантианских теорий знания…». Ответ П. П. Перцову // Подгот. текста, коммент. М. П. Одесского, М. Л. Спивак // ИССД. Кн. 2. С. 621–665.

1243

Николеску Т. Андрей Белый после «Петербурга». М.: ИМЛИ РАН, 2018. С. 504.

1244

О сомнительности указания на «первые 2 главы», ставшие толчком к написанию «рукописи Андрея Белого», см. наст. изд., с. 553, прим. 2.

1245

С опорой на сведения и архивные материалы, предоставленные П. П. Перцовым, Д. Е. Максимов написал статью «Новый Путь», вошедшую в кн.: Евгеньев-Максимов В., Максимов Д. Из прошлого русской журналистики. С. 129–253 (на с. 131 П. П. Перцову выражена благодарность).

1246

РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 35.

1247

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104.

1248

Письмо от 5 февраля 1935 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Оп. 1. Ед. хр. 35).

1249

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 101.

1250

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104.

1251

Письмо Д. Е. Максимову от 11 февраля (Перцов датирует это и, возможно, другие письма по старому стилю; по новому стилю — 24 февраля) 1935 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Оп. 1. Ед. хр. 35).

1252

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 243.

1253

«Я мыслю, следовательно, существую» (лат.).

1254

Maître (фр.) — мэтр, учитель.

1255

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 243.

1256

Образ человека (лат.).

1257

Похожую схему, в которой фигурируют «Идея» — «Материя» — «Форма», Перцов рисует в письме Д. Е. Максимову от 30 декабря 1930 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Ед. хр. 34), поясняя: «Вот Вам первый абрис основной формулы, которая в окончательном виде дает» —

В более поздних вариантах «Диадологии» Перцов, следуя традиции Аристотеля, оперирует понятиями «Causa idealis», «Causa materialis», «Causa individualis», см.: Перцов П. П. Введение в «Диадологию». С. 227, 229, 232.

1258

Полный текст ответа Белого Перцову (Андрей Белый. «Ошибка типа кантианских теорий знания…») см.: ИССД. Кн. 2. С. 621–665. Фрагмент этого текста (параграф 17), имеющий особенно важное значение для понимания терминологии и системы воззрений Белого, републикуется в приложении к данному разделу.

1259

См.: ИССД. Т. 2. С. 87–103 (глава «Кант» во втором томе).

1260

ИССД. Кн. 2. С. 623.

1261

Штайнер Р. Из летописи мира. Калуга: Духовное познание, 1992.

1262

ИССД. Кн. 2. С. 635 (параграф 16).

1263

См.: Шталь Х. Спираль или ритмический жест истории: рисунок к «Истории становления самосознающей души» Андрея Белого // Миры Андрея Белого / Ред. — сост. К. Ичин, М. Спивак. Белград; М., 2011. С. 618–637.

1264

Андрей Белый. <История становления исторического самосознания>. Тезисы 12-ти лекций курса, прочитанного у М. А. Чехова в октябре 1925, январе — апреле 1926 гг. // ИССД. Кн. 1. С. 89.

1265

Подробнее см.: Одесский М. П., Спивак М. Л. «Кривая истории — тема моей книги»: «История становления самосознающей души» и графическое наследие Андрея Белого // ИССД. Кн. 2. С. 689–717.

1266

См.: Шталь Х. Спираль или ритмический жест истории. С. 633–634.

1267

Первоначальное заглавие трактата — «История становления самосознающей души в пяти последних столетиях».

1268

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1931 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Оп. 1. Ед. хр. 35).

1269

Перцов П. П. Литературные силуэты. А. Белый на Арбате. С. 167.

1270

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1935 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Оп. 1. Ед. хр. 35). Речь идет о мемуарах «Начало века», втором томе воспоминаний Белого. Очевидно, «надарил» Белый свои книги Перцову во время его визитов в Кучино.

1271

Там же.

1272

Там же. Ср. в письме Д. Е. Максимова П. П. Перцову от 21 февраля 1935 г.: «Очень интересует меня статья Белого о Вашей диадологии. По складу (методу) его мышления, диадология должна была ему понравиться, хотя сфера ее — не его. Вообще проблема культуры (несмотря на риккертовские увлечения) разве лишь в последнее время стала серьезно привлекать Белого, который из гносеологии и гноселог<ической> метафизики, в сущности, так и не выпрыгнул <…>» (РГАЛИ. Ф. 1179. Оп. 1. Ед. хр. 147).

1273

Письмо Д. Е. Максимову от 10 августа 1935 г. (РО РНБ. Ф. 1136. Оп. 1. Ед. хр. 35). О символике круга, треугольника и квадрата в ранних редакциях «Диадологии» см. выше (наст. изд., с. 562–566) в записке П. П. Перцова «Об основных понятиях пневматологии (диадологии)».

1274

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104.

1275

РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 11. Помета на первом листе.

1276

См. записку Перцова «Об основных понятиях пневматологии (диадологии)» выше. Измененный, более поздний вариант см.: Перцов П. П. Введение в «Диадологию». С. 217–243.

1277

Евр. 4: 12. Белый отсылает к 37‐й беседе («О рае и духовном законе») Макария Египетского. Ср.: «Церковь можно разуметь в двух видах: или как собрание верных, или как душевный состав. Посему, когда церковь берется духовно, — в значении человека, тогда она есть целый состав его» (Преподобного отца нашего Макария Египетского духовные беседы, послание и слова, с присовокуплением сведений о жизни его и писаниях. М.: В Типографии Владимира Готье, 1855. С. 350). Ср.: «<…> как глубоко еще Макарий Египетский понимает триадность, когда противополагает каноническому, только душевно-телесному пониманию церкви, как собора верующих, понимание духовное, в котором, по его словам, церковь есть „состав самого человека“» (ИССД. Т. 1. С. 249 и прим. 978, 979 — с. 509–510 (глава II, подглава «Судьбы восточной церкви»). И там же про недолжный ход разития, который приводит к тому, что «человеческая троица Павла (человек духовный, душевный, телесный) становится двоицей <…>; и человек становится жалкою тварью внутри собора» (с. 248).

1278

Абзац отчеркнут П. П. Перцовым на полях.

1279

Это слово подчеркнуто П. П. Перцовым.

1280

Текст (от слова «растительный») подчеркнут П. П. Перцовым.

1281

Текст (от «и в растениях…») отчеркнут П. П. Перцовым на полях.

1282

Сверху над этим словом рукой П. П. Перцова вписано: «космической?».

1283

В данном применении (согласно теории Перцова) треугольник — тело, квадрат — душа, круг — дух.

1284

Весь этот абзац отчеркнут П. П. Перцовым на полях.

1285

Из пасхального тропаря: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав».

1286

Абзац отчеркнут П. П. Перцовым на полях.

1287

См.: ИССД. Т. 2. С. 339–340 (глава «От трансформизма к символизму»).

1288

Весь этот абзац отчеркнут П. П. Перцовым на полях.

1289

В соавторстве с Е. В. Наседкиной.

1290

Киреевская Г. С. <Воспоминания об Андрее Белом>. 1969. 26 октября. Машинопись. Хранится в Мемориальной квартире Андрея Белого (ГМП).

1291

Там же.

1292

Запись за 7 апреля 1927 г.

1293

Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник. 1927–1928 / Предисл., публ. и прим. Н. С. Малинина // Лица: Биографический альманах. Вып. 7 / Ред. — сост. А. В. Лавров. М.; СПб.: Феникс — Atheneum, 1996. С. 246 (запись за 8 мая 1928 г.).

1294

Запись за 25 января 1930 г.: «За одни сутки узнали ряд судеб, постигающих современных деятелей; КАЛИКИНА, 12 лет работавшая в школе, в итоге честной своей работы выгнана и на границе душевного заболевания; АХРАМОВИЧ в итоге 12-ти летней работы в партии — застрелился; коммунист БЛЮМКИН — расстрелян; Галя КИРЕЕВСКАЯ лопается от истерик; Марина БАРАНОВСКАЯ порет психопатическую дичь» (Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г<од> // Автобиографические своды. С. 844–845. У Белого ошибка в написании фамилии: имеется в виду М. К. Баранович.

1295

Это письмо, хранящееся в Архиве Вяч. Иванова в Риме, было опубликовано и подробно проанализировано А. Шишкиным. См.: Шишкин А. Эмилий Метнер и Вяч. Иванов о смерти Андрея Белого (материалы из Римского архива Вяч. Иванова) // Смерть Андрея Белого. С. 717–721.

1296

Письмо Э. К. Метнера Вяч. Иванову от 9 марта 1936 г. (цит. по: Шишкин А. Эмилий Метнер и Вяч. Иванов о смерти Андрея Белого. С. 720).

1297

Метнер Э. К. Размышления о Гете. Кн. 1. Разбор взглядов Р. Штейнера в связи с вопросами критицизма, символизма и оккультизма. М., 1914.

1298

Юнггрен М. Русский Мефистофель: Жизнь и творчество Эмилия Метнера. СПб., 2001; Шишкин А. Эмилий Метнер и Вяч. Иванов о смерти Андрея Белого. См. также письмо Э. К. Метнера Наташе Тургеневой от 14 апреля 1917 г. в кн.: Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. М.: Рутения, 2020.

1299

«Так наметилось в Африке отхожденье от Метнера; по приезде в Москву, правда внешне еще, сговорились мы: прежние, несравнимые отношения — кончились; через два года снова поссорились мы; и потом помирились; в 1915 же году разошлись: навсегда» (Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997. С. 373–374).

1300

Лавров А. В. Книга Эллиса «Vigilemus!» и раскол в «Мусагете» // Книгоиздательство «Мусагет»: История. Мифы. Результаты: Исследования и материалы / Сост. и вступит. статья А. И. Резниченко. М., 2014. С. 13–33.

1301

Андрей Белый. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности: Ответ Эмилию Метнеру на его первый том «Размышлений о Гете». М., 1917.

1302

См. записи в «Материале к биографии» и «Ракурсе к дневнику» за 1914–1915 гг.

1303

Шишкин А. Эмилий Метнер и Вяч. Иванов о смерти Андрея Белого. С. 717.

1304

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 374.

1305

Благодарим Магнуса Юнггрена за консультации по этому вопросу. Анна Михайловна Метнер (урожд. Братенши; 1877–1965), жена Э. К. Метнера, затем — его брата, композитора Н. К. Метнера.

1306

Михаил Иванович Сизов (1884–1956), критик, переводчик, друг Белого и последователь Р. Штейнера.

1307

По мнению Метнера, это было равносильно требованию «во имя справедливости, чтобы офиц<ерская> вдова сама себя высекла» (из последнего, неотправленного письма Метнера Белому от 28 марта (10 апреля) 1915 г. (Белый — Метнер. Т. 2. С. 678).

1308

Юнггрен М. Русский Мефистофель. С. 124.

1309

Письмо от 10 апреля 1915 г. Это последнее письмо Метнера Белому; оно не было отправлено, так как Метнер, очевидно, решил, что разговаривать уже не о чем.

1310

Цит. по: Белый — Метнер. Т. 2. С. 680 (прим. А. В. Лаврова к письму Метнера от 28 марта (10 апреля) 1915 г., детальнее см.: Юнггрен М. Русский Мефистофель. С. 124).

1311

Об этой тяжелой коллизии в личной жизни Белого см.: Андрей Белый и Наташа Тургенева: Роман в письмах. М.: Рутения, 2020.

1312

Об отношениях и переписке Метнера с Наташей Тургеневой см.: Там же. С. 283–322 (раздел «Между нами есть самая настоящая связь»).

1313

Даже в начале 1916‐го Белый все еще упрекал Наташу Тургеневу «за холодное обращение» с ним и за то, что она «предпочитает водиться и разговаривать с Метнером» (Там же. С. 173).

1314

Там же. С. 304–305.

1315

Гаврюшин Н. К. В спорах об антропософии. Иван Ильин против Андрея Белого // Вопросы философии. 1995. № 7. С. 99–100; Юнггрен М. Иван Ильин и Андрей Белый в 1917 г. // Книгоиздательство «Мусагет»: История. Мифы. Результаты: Исследования и материалы / Сост. и вступит. статья А. И. Резниченко. М.: РГГУ, 2014. С. 34–42; Глуховская Е. А. Последний год «Мусагета»: Эллис между Эмилием Метнером и Андреем Белым // Арабески Андрея Белого: Жизненный путь. Духовные искания. Поэтика. Белград; М., 2017. С. 287–293; Соболев А. Л. Андрей Белый и Н. П. Киселев // Там же. С. 13–35; Переписка Андрея Белого и Н. П. Киселева / Подгот. текста и прим. А. Л. Соболева) // Там же. С. 36–102; и др.).

1316

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 378.

1317

Там же. С. 314.

1318

Там же. С. 313.

1319

Там же. С. 315.

1320

Там же.

1321

Лавров А. В. Андрей Белый: Хронологическая канва жизни и творчества // Андрей Белый: Проблемы творчества. М., 1988. С. 795–796.

1322

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 137–140.

1323

Об истории создания стихотворения и его вариантах см. подробные примечания А. В. Лаврова и Дж. Малмстада (Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 530).

1324

Там же. Т. 2. С. 405–407.

1325

Там же. Т. 2. С. 406.

1326

Лавров А. В. Андрей Белый: Хронологическая канва жизни и творчества. С. 796.

1327

Книга не увидела света ни при жизни Белого, ни при жизни Метнера и опубликована впервые в 2014 г. См.: НВ. Берлинская редакция. С. 406, 418, 422.

1328

Там же. С. 413.

1329

Там же. С. 413.

1330

НВ. Берлинская редакция. С. 418–419.

1331

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 140.

1332

Там же. Т. 2. С. 407.

1333

Шишкин А. Эмилий Метнер и Вяч. Иванов о смерти Андрея Белого. С. 717.

1334

Почему я стал символистом… С. 418–493.

1335

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930 (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 29).

1336

Андрей Белый. Начало века («московская» редакция). 1932 (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 30).

1337

Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: «Федерация»; «Круг», 1928. С. 291–292.

1338

См. статью А. В. Лаврова «Моцарт и Сальери: К истории взаимоотношений Андрея Белого и Эмилия Метнера» (Белый — Метнер. Т. 1. С. 5–83).

1339

О ней и ее отношениях с Андреем Белым и Валерием Брюсовым см.: «Жизнь и смерть Нины Петровской» / Публ. Э. Гарэтто // Минувшее: Исторический альманах. Paris, 1989. Вып. 8. С. 7–138 (также: М.: Прогресс, 1992); Письма Андрея Белого к Н. И. Петровской // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 13. М.; СПб.: Atheneum; Феникс. 1993. С. 198–214; Валерий Брюсов, Нина Петровская. Переписка: 1904–1913 / Вступит. статьи, подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова, А. В. Лаврова. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

1340

Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник. 1927–1928. С. 241 (запись за 21 июля 1927 г.).

1341

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 292.

1342

Там же. С. 291.

1343

Там же.

1344

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 291–292.

1345

Там же. С. 292.

1346

Дневник Ал. Блока. 1911–1913 / Под ред. П. Н. Медведева. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1928.

1347

Записи за 6 и 9 марта 1928 г.

1348

См. об этом в статье А. В. Лаврова «„Романтика поминовения“. Андрей Белый о Блоке»: «<…> обрисовывая в тексте воспоминаний — прямо или косвенно — обстоятельства разлада с Блоком, Белый почти повсеместно заново пересматривает их, стараясь выявить правоту Блока и уязвимость собственной позиции. „А. А. был, конечно же, прав“; „Обвиняя А. А., я во многом был грешен тем именно, за что нападал на А. А.“ — такого рода коррективы вносит Белый чаще всего, когда ретроспективно анализирует обстоятельства их расхождений» (Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 19). Также: Лавров А. В. Мемуарная трилогия и мемуарный жанр у Андрея Белого // НРДС. С. 27; Лавров А. В. О Блоке и других: мемуарная трилогия и мемуарный жанр у Андрея Белого // Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 220–265; Fleishman L. Bely’s Mémoire // Andrey Bely. Spirit of Symbolism / Ed. by John E. Malmstad. Ithaca: Cornell University Press, 1987. Р. 229–230.

1349

Там же (прим. 6 к письму Белого от 16 апреля 1928 г.) указание на литературу по теме.

1350

См. ссылки на них выше.

1351

«Читатель и писатель» (28 июня 1927 г.); «Личность и поэзия Александра Блока» (30 июня 1927 г.).

1352

Блок А. Избранные стихотворения. М.; Л.: ГИЗ, 1927. С. XI–LII.

1353

Андрей Белый. Конспект введения к лекции «Блок» (Тифлис, 1927 г.) / Вступит. статья и публ. Н. В. Котрелева // Наше наследие. 2005. № 75/76. С. 104. Там же см. анализ статьи Машбиц-Верова и реакции на нее Белого (С. 103–111).

1354

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 183–188. Свое негодование писатель высказал также в письме Иванову-Разумнику от 19 августа 1927 г. (Белый — Иванов-Разумник. С. 528).

1355

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. С. 293.

1356

Там же. С. 292.

1357

Там же.

1358

См., напр.: «Более близок в музыкальной интерпретации моей темы Э. К. Метнер в 1902 году (а уже в 1907 году уши его зарастают „культурою“, понимаемой ветхо)» (Почему я стал символистом… С. 436); «Моя связанность в „Мусагете“ совершенно исключительна; всякая инициатива подвергнута, во-первых, явно подозревающей критике Метнера, совершенно неопытного в делах тактики (глаз Метнера „глазит“ меня) <…>» (Там же. С. 451); «<…> Метнер лежал на добре программы, как собака на сене (ни себе, ни другим)» (Там же. C. 452); «Тактикой повышения престижа антропософии во внешнем мире я был занят весьма, укрепляя тональность приемлемости нас в культуре (одно время, с легкой руки Метнера, нас просто вышвыривали из культуры)» (Там же. С. 472).

1359

Почему я стал символистом… С. 457.

1360

Почему я стал символистом… С. 462.

1361

Дневник Ал. Блока. 1911–1913. С. 170–171.

1362

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930.

1363

Андрей Белый. Начало века. М.: ГИХЛ, 1933. О текстологии мемуаров «Начало века» и соотношении трех редакций («берлинской» 1923 г., «кучинской» 1930 г., «московской» 1932 г.) см. в комментариях А. В. Лаврова (НВ. С. 555–561).

1364

Тахо-Годи Е. А. Энвер Макаев и Андрей Белый: Встречи и воспоминания // Андрей Белый в изменяющемся мире: К 125-летию со дня рождения / Сост. М. Л. Спивак, Е. В. Наседкина, И. Б. Делекторская. М.: Наука, 2008. С. 141.

1365

Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. С. 313.

1366

НВ. Берлинская редакция. С. 408.

1367

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930. В напечатанном тексте список властителей дум, уступающих в значимости Метнеру, сокращен: нет Фрейда и Мережковского, а метнеровский «подгляд» утратил эпитет «гениальный» (НВ. С. 88).

1368

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930. «Сказка» — героиня «Симфонии (2‐й, драматической)» (1902); брат — композитор Н. К. Метнер.

1369

Там же.

1370

Там же.

1371

Там же. Упоминается книга Метнера «Модернизм и музыка: статьи критические и полемические (1907–1910)», выпущенная им под псевдонимом Вольфинг в издательстве «Мусагет» в 1912 г.

В машинописи «московской» редакции 1932 г. скорбь еще более облагорожена: «перепевы ему прозвучавшей симфонии» — вычеркнут «фальшивый голос» (Андрей Белый. Начало века («московская» редакция). 1932); а в опубликованном варианте 1933 г. вместо поэтической скорби — печальная констатация: «бледные перепевы им уже сказанного» (НВ. С. 88).

1372

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930. В «московскую» редакцию 1932 г. и опубликованный в 1933‐м текст этот фрагмент вошел в сильно редуцированном виде (только первая строка, по «краску» включительно — см.: НВ. С. 88).

1373

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи / Сост. М. Л. Спивак. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 133.

1374

Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г<од> // Автобиографические своды. С. 852.

1375

Автобиографические своды. С. 852.

1376

Там же.

1377

Тротвуд — фамилия двоюродной бабушки (тетки отца) главного героя романа, взявшей мальчика после смерти его матери к себе на воспитание и ставшей его любящим опекуном. И сама Бетси Тротвуд, и по ее воле все окружающие начали называть тогда Давида Копперфилда или Тротвудом Копперфилдом, или просто Тротвудом:

«— Вместе со мной, мистер Дик, вы будете считаться опекуном этого ребенка, — заявила бабушка. <…>

— Прекрасно. Вопрос решен. Знаете ли, мистер Дик, о чем я думала: не могу ли я называть его Тротвуд?

— Разумеется! Конечно, называйте его Тротвуд, — подтвердил мистер Дик. — Тротвуд, сын Дэвида.

— Вы хотите сказать: Тротвуд Копперфилд, — возразила бабушка.

— Вот-вот. Именно так: Тротвуд Копперфилд, — ответил мистер Дик, слегка озадаченный.

Бабушке так понравилась эта идея, что она собственноручно поставила несмываемыми чернилами метку „Тротвуд Копперфилд“ на купленном в тот же день белье, прежде чем я его надел; и договорились, что всю остальною одежду, заказанную для меня (вопрос о полной экипировке был решен в тот же день), надлежит пометить точно так же» (Диккенс Ч. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 15. М.: ГИХЛ, 1959. С. 257).

1378

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930.

1379

Андрей Белый. Начало века («кучинская» редакция). 1930.

1380

Там же.

1381

Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 406.

1382

Там же. С. 403.

1383

Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 249–252.

1384

Там же. С. 251.

1385

Там же. С. 252.

1386

Опись хранится в архиве семьи Бюллеров (Швейцария). Благодарим М. Юнггрена за организацию поездки к ним и возможность познакомиться с этим ценным материалом.

1387

Сообщено М. Юнггреном.

1388

В описи библиотеки Метнера фигурирует только № 4 (1923). Возможно, он читал и предыдущие номера, не попавшие в опись.

1389

Юнггрен М. Русский Мефистофель. С. 228–229.

1390

Шишкин А. Эмилий Метнер и Вяч. Иванов о смерти Андрея Белого. С. 717.

1391

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 264.

1392

Спивак М. Л. Смерть Андрея Белого // Смерть Андрея Белого. С. 56–70.

1393

См., напр.: Иванов-Разумник. Вершины. Александр Блок. Андрей Белый. Пг.: Колос, 1923.

1394

Об их отношениях см.: Лавров А. В., Малмстад Дж. Андрей Белый и Иванов-Разумник: Предуведомление к переписке // Белый — Иванов-Разумник. С. 5–28.

1395

См.: Белоус В. Г. Испытание духовным максимализмом: О мировоззрении и судьбе Р. В. Иванова-Разумника // Литературное обозрение. 1993. № 5. С. 25–37.

1396

Газета «Знамя труда. Временник литературы, искусства и политики» выходила в июне — июле 1918 г. в Москве; журнал «Наш путь. Литературно-политический журнал революционного социализма» — в апреле — мае 1918 г. В обоих изданиях Иванов-Разумник заведовал литературным отделом.

1397

Подробнее об этом см.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 117–144.

1398

См.: Леонтьев Я. В. «Скифы» русской революции. Партия левых эсеров и ее литературные попутчики. М.: АИРО-XXI, 2007.

1399

Скифы. Сб. 1 / Под ред. А. И. Иванчина-Писарева, Иванова-Разумника, С. Д. Мстиславского. Пг., 1917; Скифы. Сб. 2 / Под ред. Андрея Белого, Иванова-Разумника, С. Д. Мстиславского. Пг., 1918.

1400

Иванов-Разумник. Писательские судьбы / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова // Иванов-Разумник. Писательские судьбы. Тюрьмы и ссылки / Вступит. статья, сост. В. Г. Белоуса. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 28.

1401

Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: Федерация; Круг, 1928.

1402

Иванов-Разумник. Тюрьмы и ссылки / Подгот. текста В. Г. Белоуса; коммент. В. Г. Белоуса, А. В. Лаврова, Я. В. Леонтьева // Иванов-Разумник. Писательские судьбы. Тюрьмы и ссылки. М., 2000. С. 198.

1403

Отсылка к роману Андрея Белого «Маски» (М.: ГИХЛ, 1932. С. 114–115).

1404

Иванов-Разумник. Тюрьмы и ссылки. С. 199–200.

1405

Иванов-Разумник относит это событие к декабрю 1930 г. (Там же. С. 198), но это явная ошибка. Беседа состоялась в декабре 1931-го, так как Андрей Белый продолжительное время жил в Детском Селе не в 1930 г., а в 1931‐м (с 10 апреля по 23 июня и с 7 сентября по 30 декабря). См.: Лавров А. В. Андрей Белый: Хронологическая канва жизни и творчества // Андрей Белый: Проблемы творчества. Статьи, воспоминания, публикации. М.: Советский писатель, 1988. С. 802–803.

1406

Подробнее см.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 336–378.

1407

Андрей Белый и П. Н. Зайцев. Переписка / Подгот. текста и прим. Дж. Малмстада // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 491. Письмо Белого П. Н. Зайцеву датируется сентябрем 1931 г. Ср. также его письмо П. Н. Зайцеву от 23 июля 1931 г.: «И мы с К<лавдией> Н<иколаевной> самовысылаемся в Детское; и теперь эта жизнь в Детском — необходимость изменить режим жизни К<лавдии> Н<иколаевны> (не иметь большого контакта с антроп<ософской> средой); она дала такое обещание при выпуске на свободу; и я хлопочу ей изменить место прикрепления (Москву на Детское Село), после чего, в случае удачи, мы должны спешно покинуть Москву <…>» (Там же. С. 486).

1408

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 371–376, 422.

1409

Андрей Белый. Мастерство Гоголя. Исследование. М.; Л.: ГИХЛ, 1934. Книга вышла уже после смерти Белого.

1410

Иванов-Разумник. Из писем к К. Н. Бугаевой / Публ. В. Г. Белоуса // Смерть Андрея Белого. С. 345 (письмо от 1 июля 1934 г.).

1411

Иванов-Разумник. Из писем к К. Н. Бугаевой / Публ. В. Г. Белоуса // Смерть Андрея Белого. С. 345 (письмо от 1 июля 1934 г.).

1412

Там же. С. 346.

1413

Иванов-Разумник. Из писем к А. Г. Горнфельду / Публ. В. Г. Белоуса // Смерть Андрея Белого. С. 341 (письмо от 18 апреля 1934 г.).

1414

Иванов-Разумник. Из писем к М. М. Пришвину / Публ. М. Л. Спивак // Смерть Андрея Белого. С. 360 (письмо от 30 января 1934 г.).

1415

Там же.

1416

Письма Андрея Белого Д. М. Пинесу / Публ. Дж. Малмстада // Новое литературное обозрение. 1995. № 12. С. 87 (это черновик; неясно, было ли письмо отправлено).

1417

Письма Андрея Белого Д. М. Пинесу / Публ. Дж. Малмстада // Новое литературное обозрение. 1995. № 12. С. 87.

1418

Специфика изложения (напр., именование себя в третьем лице) обусловлена жанром комментария, сделанным в процессе подготовки к печати в 1936–1937 гг. (по заданию Государственного литературного музея) его переписки с Андреем Белым: «Я предложил музею приготовить к печати письма Андрея Белого ко мне (200 писем за время от 1913‐го до 1933 года, около 40 печатных листов). Музей принял мое предложение, <…> по договору надо было представить законченный том в 50 печатных листов к 1 июля 1937 года: сорок печатных листов текста и десять печатных листов комментариев» (Иванов-Разумник. Тюрьмы и ссылки. С. 279).

1419

Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка: 1928–1933 / Сост., предисл. и коммент. Д. Г. Санникова. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 70. Письмо не датировано. Публикатор, как кажется, без достаточных оснований относит его к лету 1932 г. На наш взгляд, оно могло быть написано весной, до публикации поэмы в майском номере «Нового мира».

1420

Богомолов Н. А. Андрей Белый и советские писатели: К истории творческих связей // Андрей Белый: Проблемы творчества. С. 329–331; Санников Д. Г. Нашедшие друг друга // Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка. С. 3–22.

1421

Андрей Белый и П. Н. Зайцев. Переписка. С. 491 (сентябрь 1931 г.).

1422

Ср.: «<…> мы должны спешно покинуть Москву, что советуют опытные люди (Воронский, Санников и др.) <…>», — писал Белый П. Н. Зайцеву 23 июля 1931 г. о своем намерении переселиться в Детское Село (Андрей Белый и П. Н. Зайцев. Переписка. С. 486). Или: «<…> посоветуйтесь с ним, как быть с машинкой (ибо денег — нет, и продать ее надо, а для этого надо, чтобы ее вернули) <…>», — указывал Белый П. Н. Зайцеву в сентябре 1931-го, имея в виду свою пишущую машинку, изъятую органами ОГПУ при обыске у него (Там же. С. 491).

1423

Из комментария к письму Белого от 4 сентября 1932 г.

1424

Из тетради Д. Е. Максимова «Мои интервью». Запись этой беседы приведена А. В. Лавровым в комментариях к письму Белого Иванову-Разумнику от 4 сентября 1932 г. (Белый — Иванов-Разумник. С. 706–707).

1425

Там же. С. 705–706.

1426

Там же. С. 707.

1427

Андрей Белый. Мастерство Гоголя. С. 243.

1428

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год / Подгот. текста и коммент. М. Л. Спивак // Автобиографические своды. С. 961.

1429

Цит. по: Белый — Иванов-Разумник. С. 707.

1430

Следующие далее цитаты из книги Н. К. Михайловского «Литературные воспоминания и современная смута» приводятся по ее второму изданию: Т. 1. СПб.: Русское богатство, 1905.

1431

Персонаж романа Белого «Москва».

1432

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 958.

1433

Иванов-Разумник. Центральный пункт мировоззрения Михайловского // Русская мысль. 1904. № 3. С. 156–163. См. также посвященную Михайловскому главу в его «Истории русской общественной мысли» (см. современное переиздание: В 3 т. Т. 2. М.: Республика; ТЕРРА, 1997. С. 228–303).

1434

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 962.

1435

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 958.

1436

Там же. С. 958–960 (это письмо перечеркнуто Белым крест-накрест. Некоторые слова и строки не поддаются прочтению (обозначены — нрзб.), так как были вымараны вдовой писателя К. Н. Бугаевой, видимо, таким образом защищавшей посмертную репутацию мужа).

1437

Ср. в повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего» (1834): «Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает что такое».

1438

Белый имеет в виду переговоры с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем (1873–1955), организатором и первым директором ГЛМ, о продаже в музей своего архива.

1439

Речь идет о подготовке к изданию «Мастерства Гоголя» и мемуаров «Начало века», а также о хлопотах, связанных с получением авансов.

1440

Игорь Александрович Сац (1903–1980), литературный критик и переводчик, работал в ГИХЛ и был политредактором книги Белого «Начало века». Ср.: «<…> мой полит-редактор Сац очень выручил с „Началом века“, сначала заставив много мест ретушировать, а потом дав резолюцию, что книга очень-де значительная» (Белый — Иванов-Разумник. С. 704 — письмо от 5 июля 1932 г.). Колосенков (или Колосенко) был «политредактором» книги «Мастерство Гоголя» (сведений о нем найти не удалось; возможно — ошибка в написании фамилии). Лев Борисович Каменев (1883–1936), возглавлявший тогда издательство «Academia», упоминается, возможно, в связи с заказом ему предисловий к книгам «Мастерство Гоголя» и «Начало века».

1441

Квартира, в которой жил Белый (ул. Плющиха, д. 53, кв. 1), находилась в подвале, поэтому писатель был обречен созерцать из окна ноги людей, стоящих в очереди в молочный магазин.

1442

Александр Константинович Воронский (1884–1937) в это время был редактором отдела классической литературы ГИХЛ и поддерживал издание «Мастерства Гоголя». См. в письме Иванову-Разумнику от 5 июля 1932 г.: «Помог Воронский <…>. „Гоголь“ был отдан на просмотр Воронскому, который наговорил мне самые большие комплименты, что он-де в восторге от него; что и решило судьбу книги; после этого „Гихл“ настоял, чтобы я не отдавал „Лен<инградскому> Изд<ательству> Пис<ателей>“; а то было „Гоголя“ забраковали: де не нужен» (Белый — Иванов-Разумник. С. 704).

1443

В. Д. Бонч-Бруевич был историком сектантства. См. выпущенные под его редакцией «Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола» (Вып. 1–7. СПб., 1908 — Пг., 1916). В письме Иванову-Разумнику от 5 июля 1932 г. Белый уже сообщал об этой встрече: «Я просидел вечер у Бонча: мы говорили о Ницше, о туризме, о сектантстве; я нарочно избегал говорить о моих бумагах» (Белый — Иванов-Разумник. С. 703).

1444

Т. е. очереди в молочную.

1445

Избрание состоялось 19 июля 1932 г. См. дневниковую запись Белого за 20 июля 1932 г.: «Получил приглашение быть на докладе Накорякова о положении в „Гихле“ и на товарищеский ужин. <…> После доклада Накорякова, призывавшего работать в „Гихле“, попросил слово; и долго говорил на тему о революции в организации отношений между читателем, писателем, критиком („Чит-Пис-Крит“), мои слова видимо понравились всем; и писателям и Накорякову; и меня выбрали в Группком Оргкомитета при „Гихле“ <…>; всего — 16 человек от группы в 300 писателей» (Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 924). Николай Никандрович Накоряков (1881–1970), деятель революционного движения, один из основателей советского книгоиздательского дела, с 1930 г. был директором ГИХЛ.

1446

Ср.: «Июня 21 <1932>. Участие в беседе после докладов пушкиноведов у М. А. Цявловского» (Бугаева К. Н. Андрей Белый: Летопись жизни и творчества (РО РНБ. Ф. 60. Ед. хр. 107. Л. 166)).

1447

Иосиф Маркович Машбиц-Веров (1900–1989) — критик, литературовед, член РАПП.

1448

Образ «критика с Крита» Белый развивал ранее в лекции «Читатель и писатель», прочитанной в Тифлисе 28 июня 1927 г.: «Наш критик происходит от слова „Крит“, остров в Средиземном море, на котором сидел и судил Минос, присуждая всех на ужин Минотавру. Критика узурпировала себе роль верховного судьи, гегемона, учителя и т. д.» (А. Б. Читатель и писатель (Лекция Андрея Белого) // Заря Востока. 1927. 30 июня; цит. по: Белый — Иванов-Разумник. С. 534). Белый подробно пересказал свое тифлисское выступление, направленное против тирании современной критики, Иванову-Разумнику в письме от 19–21 августа 1927 г.: «<…> октябрьская революция должна быть углублена <…> свержением монополии острова Крита; должен возникнуть „Чит-Пис-Крит“, или „Совет читательских, писательских и критических“ депутатов» (Белый — Иванов-Разумник. С. 528). См. также: Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: Федерация; Круг, 1928. С. 155–156.

1449

См. оценку творчества И. Л. Сельвинского в письме Белого С. Д. Спасскому от 13 марта 1932 г.: «<…> о Сельвинском не хочу говорить: это — циркизм, джаз-банд, а не поэзия» (Письма Андрея Белого к С. Д. и С. Г. Спасским / Статья и прим. Н. Алексеева <Н. А. Богомолова>; подгот. текста В. С. Спасской // Ново-Басманная, 19. М.: Художественная литература, 1990. С. 657).

1450

Возможно, пародируется «Светлый Исусе» из стихотворения Н. А. Клюева «Оттого в глазах моих просинь…» (1917): «Потянуло душу, как гуся, / В голубой полуденный край; / Там Микола и Светлый Исусе / Уготовят пшеничный рай!» Ср. также у самого Белого в «Серебряном голубе»: «<…> пошла в пляс Матренка: пляшет женка, приговаривает столяр: „Сусе, Сусе, стригусе: бомбарцы… Господи помилуй“» (СГ. С. 189).

1451

9 августа 1932 г. Белый и К. Н. Бугаева приехали в Лебедянь и пробыли там до 29 сентября.

1452

Бугаевы жили у Елены Николаевны Кезельман (урожд. Алексеевой; 1889–1945), сестры К. Н. Бугаевой, сосланной в Лебедянь по делу о контрреволюционной организации антропософов.

1453

Г. А. Санников вступил в ВКП(б) в 1917 г., в 1918‐м начал заниматься в литературной студии Пролеткульта, где преподавал Белый и где они познакомились.

1454

Отсылка к стихотворению В. Хлебникова «Кузнечик» (1908–1909).

1455

Ср. в поэме Ильи Сельвинского «Улялаевщина» (1924): «Гоп-чук-чук-чук гопапа / Поп попыне поперек пупа попал» (Сельвинский И. Улялаевщина: Эпопея. М.: Круг, 1927. С. 53). См. об этом в письме Белого П. Н. Зайцеву, отправленном из Лебедяни в конце августа 1932 г.: «<…> нет спору, она <поэма Санникова> полна промахов, если встать на точку зрения, на которой привыкли стоять (т. е. привыкли видеть достоинство поэт<ического> произв<едения> в зáново завитой строке); „куаферных“ достоинств и всяких „экспрессионистических“ á ля Сельвинский пряностей мало в поэме; новизна и оригинальность ее в том, что она впервые „героический эпос“, а не „лирика“; и, во-вторых, что она, будучи „производственной“ поэмой, — интересна, художественна и технически весьма удовлетворительна <…>; новизна поэмы в том, что она „новая форма“, а не в том, что в ней „новые“ по технике строки. Я за „поэму“ очень стою: оригинальность ее в том, что она не „оригинальничает“ в мелочах, будучи оригинальной в основном» (Андрей Белый и П. Н. Зайцев. Переписка. С. 503). Ср. также отголоски этой мысли в статье Белого «Поэма о хлопке»: «<…> факт впервые художественно оформленной производственной большой поэмы выявил оригинальность поэта как творца новой монументальной формы поэзии, а не новой стихотворной строки, что выявляет бóльшую оригинальность, чем оригинальность в завивании туда и сюда столькими пере-про-завитой лирической трели»; «<…> безвкусно заострить 3000 строк экспрессионистическими „слоями“, т. е. всовывать как попало в поэму еще „никем неслышанные“ ритмы <…>. Словом, ни старому ямбу, ни Хлебникову, ни Сельвинскому нет места!» (Новый мир. 1932. № 11. С. 234, 236).

1456

Гиппиус В. Лик человеческий. Пб.; Берлин: Эпоха, 1922.

1457

Иванов-Разумник сблизился с Вл. Вас. Гиппиусом в период работы в Вольфиле. Гиппиус мог быть ему симпатичен еще и тем, что из идейных соображений публиковался мало и дружить с советской властью не стремился. Подробнее о нем см.: Рыкунина Ю. А. «Неизвестный поэт»: к проблеме литературной репутации Вл. Гиппиуса // Новый филологический вестник. 2012. № 1 (20). С. 74–86.

1458

Цит. по: Белоус В. Г. Вольфила, 1919–1924. Кн. 2. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2005. С. 758.

1459

Статья «Три богатыря», первоначально напечатанная в «Летописи Дома литераторов» (1922. № 7), вошла в кн.: Иванов-Разумник. Творчество и критика. Статьи критические. 1908–1922. Пб.: Колос, 1922. С. 215–220 (приведенная цитата — с. 215).

1460

Там же. С. 217.

1461

Там же. С. 218.

1462

Статья вошла в кн.: Иванов-Разумник. Творчество и критика. Пб.: Колос. 1922. С. 221–258 (приведенная цитата — с. 222). См. также отдельное издание: Иванов-Разумник Р. В. Владимир Маяковский «Мистерия» или «Буфф»). Берлин: Скифы, 1922.

1463

Аристофан. Птицы // Аристофан. Комедии. Фрагменты / Пер. А. И. Пиотровского. М.: Ладомир; Наука, 2000. С. 392.

1464

Иванов-Разумник. Творчество и критика. С. 227–228.

1465

Там же. С. 228.

1466

См., напр., статью Белого «Жезл Аарона» и ее анализ в наст. изд., с. 190–196.

1467

Иванов-Разумник. Писательские судьбы. С. 66.

1468

См.: Субботин С. И. Андрей Белый и Николай Клюев: К истории творческих взаимоотношений // Андрей Белый: Проблемы творчества. С. 386–403.

1469

Письмо от 13 августа 1929 г.

1470

См. его полное воспроизведение в наст. изд., с. 647–653.

1471

Ср. в статье «Три богатыря»: «„Христос ваш маленечко плотян“ — говорили немоляки о Христе петербургского религиозно-философского общества; что сказали бы они о Христе Клюева! Это подлинно „плотяный“ Христос, хлыстовский Христос; и недаром торжественной песнью плоти является вся первая часть „Четвертого Рима“» (Иванов-Разумник. Творчество и критика. С. 219).

1472

Иванов-Разумник. Писательские судьбы. С. 83.

1473

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 928.

1474

См. Михайлов А. Переверзев // Литературная энциклопедия. Т. 8. М.: Государственное словарно-энциклопедическое издательство «Советская энциклопедия»; ОГИЗ РСФСР, 1934. Стб. 501–512 (там же — литература вопроса).

1475

Белый пользовался третьим изданием книги В. Ф. Переверзева «Творчество Гоголя» (Иваново-Вознесенск: Основа, 1928).

1476

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 930.

1477

Там же. С. 961.

1478

Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка 1928–1933. С. 83.

1479

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 930. Иван Михайлович Гронский (1894–1985) — партийный деятель, ответственный редактор газеты «Известия», журнала «Новый мир»; председатель оргкомитета Союза советских писателей.

1480

Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка 1928–1933. С. 74.

1481

Поэма писалась по горячим следам — после возвращения из Туркменистана весной 1930 г. См. заметку «Первая ударная» в «Литературной газете» за 17 марта (№ 11) 1930 г. Отчет о работе бригады (а также анонс дальнейших творческих планов) под заглавием «Продолжать работу первой писательской бригады» см. также в «Литературной газете» (1930. 25 июля. № 31).

1482

Цит. по: Белый — Иванов-Разумник. С. 707.

1483

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 438–439.

1484

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год. С. 958.

1485

Чтимый список Смоленской иконы находился и в московском Новодевичьем монастыре, исключительно важном для Белого; еще один местночтимый список — в церкви на углу Плющихи и Смоленской улицы.

1486

Красная новь. 1932. № 12. С. 155–156; также: Советская литература на новом этапе: Стенограмма первого пленума Оргкомитета Союза советских писателей (29 октября — 3 ноября 1932 г.). М., 1933. С. 69–71.

1487

Андрей Белый. Энергия <О романе Ф. Гладкова> // Новый мир. 1933. № 4. С. 273–291.

1488

Лавров А. В. «Производственный роман» — последний замысел Андрея Белого // Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 279–305.

1489

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 423–437.

1490

Иванов-Разумник. Из писем к А. Г. Горнфельду // Смерть Андрея Белого. С. 341 (письмо от 18 апреля 1934 г.).

1491

Там же.

1492

Это было отмечено еще В. Ф. Ходасевичем в статье 1927 г. «Аблеуховы — Летаевы — Коробкины» (Современные записки (Париж). 1927. Кн. 31. С. 255–279) и очерке-некрологе 1934 г. «Андрей Белый: черты из жизни» (Возрождение (Париж). 1934. № 8, 13, 15 января).

1493

См.: Лавров А. В. Дарьяльский и Сергей Соловьев. О биографическом подтексте в «Серебряном голубе» Андрея Белого // Лавров А. В. Андрей Белый: Разыскания и этюды. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 105–129; Лавров А. В. О Блоке и других: мемуарная трилогия и мемуарный жанр у Андрея Белого // Там же. С. 220–265; Топоров В. Н. «Куст» и «Серебряный голубь» Андрея Белого: к связи текстов и о предполагаемой «внелитературной» основе их // Блоковский сборник. Вып. XII. Тарту, 1993. С. 91–109; Топоров В. Н. О «блоковском» слое в романе Андрея Белого «Серебряный голубь» // Москва и «Москва» Андрея Белого / Сост. М. Л. Спивак, Т. В. Цивьян. М.: РГГУ, 1999. С. 212–316; Спивак М. Иван Иванович Коробкин на путях посвящения: автобиографический подтекст и эзотерический опыт в рассказе «Иог» // Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 189–208; Спивак М. Л. Как сладко с тобою мне быть…: автобиографический подтекст в романе «Москва» (Там же. С. 251–289); Спивак М. Л. «В моей жизни… явно видится клавиатура»: Линия жизни Андрея Белого // Андрей Белый. Линия жизни / Отв. ред. М. Л. Спивак; сост. И. Б. Делекторская, Е. В. Наседкина, М. Л. Спивак. М.: ГМП, 2010. С. 11–23; и др.

1494

См. важные замечания в статье Е. В. Глуховой «Об эволюции дневникового жанра» (Поэтика русской литературы конца XIX — начала XX в. Динамика жанра. Общие проблемы. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 786–806).

1495

Андрей Белый. Африканский дневник // Андрей Белый. Путешествие по Средиземноморью / Сост. С. Д. Воронин. М.: Журнал «Москва», 2015. С. 258.

1496

Так книга была объявлена в планах издательства «Алконост», размещенных на ненумерованных последних страницах других сочинений Белого. См., напр.: «„Путевые заметки“. Дневник путешествия (Сицилия, Тунисия, Египет). (Готово к печати)» (Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб.: Алконост, 1918), то же в кн.: Андрей Белый. На перевале. I. Кризис мысли. Пб.: Алконост, 1918.

1497

Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М.: Федерация; Круг, 1928. С. 7.

1498

Бугаева К., Петровский А., <Пинес Д.>. Литературное наследство Андрея Белого // ЛН. Т. 27/28. М.: Журнально-газетное объединение, 1937. С. 611–612.

1499

Из переписки Александра Блока с Вяч. Ивановым / Публ. Н. В. Котрелева // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1982. Т. 41. № 2. С. 171–175 (письмо В. И. Иванова от 20 января 1911 г.). См. также: Лавров А. В. «Труды и Дни» // Русская литература и журналистика начала XX века 1905–1917: Буржуазно-либеральные и модернистские издания. М.: Наука, 1984. С. 191–211.

1500

Переписка Андрея Белого и Вячеслава Иванова (1904–1920) / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и Дж. Малмстада // Русская литература. 2015. № 2. С. 74. Письмо от 9 сентября 1911 г. Там же — описание рубрики, как она виделась Белому: «Отдел второй: „Дневник Мусагета“ (25 страниц). В зависимости от материала либо одна статья, либо много афоризмов, эмбрионов статей. Задача этого отдела, не стесняясь формой изложения (лирика так лирика, афоризм так афоризм), затрагивать то, что потом, перебродив в лирике, можно уже платформировать в первом. Если первый отдел по форме изложения, осознания аполлиничен, то второй отдел был бы по сравнению с первым дионисичен. Во втором отделе должен роиться благой и добрый хаос, питающий первый отдел» (с. 75).

1501

Там же. С. 76.

1502

См. наст. изд., гл. V, раздел 5 (с. 302–330).

1503

Андрей Белый. Дневник писателя // Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 119–132; Андрей Белый. Дневник писателя: Почему я не могу культурно работать // Там же. 1921. № 2/3. С. 113–131. Как своего рода продолжение этого замысла можно рассматривать и более позднюю публикацию: Андрей Белый. Дневник писателя: Ритм жизни и современность // Россия. 1924. № 2. С. 132–145.

1504

См. в наст. изд. раздел «„Кстати, предложите название для этого дневника-журнальчика…“: от „Дневников писателей“ к „Запискам мечтателей“».

1505

Наш путь. 1918. № 2. С. 9–18.

1506

См. на последних страницах в кн.: Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб.: Алконост, 1918; Андрей Белый. На перевале. I. Кризис мысли. Пб.: Алконост, 1918.

1507

См. заглавия в описи фонда Белого в РГАЛИ: «„На перевале“. Выпуск первый — „Кризис жизни“. Часть дневника философских мыслей» (Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 56); «„На перевале“. Выпуск второй — „Кризис мысли“. Дневник философских мыслей» (Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 57).

1508

Опись была сделана Белым в 1932 г. при сдаче своего личного архива в Государственный литературный музей. См.: РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104.

1509

Письмо от 3 мая 1928 г.

1510

Примечательно, что в той же сдаточной описи 1932 г. «Ракурс к дневнику», значительная часть которого написана ретроспективно, характеризуется как «биографический материал, занесенный для автобиографии-дневника („труды и дни“), обнимающий эпоху 1899–1931 годов. 300 стр.» (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104).

1511

Письмо от 2 ноября — 1 декабря 1919 г.

1512

Письмо от 11 марта 1925 г.

1513

Письмо от 18 марта 1926 г.

1514

Мы не учитываем здесь пространные дневники природы, которые Белый вел в 1920‐е, нуждающиеся в отдельном исследовании (см., напр.: РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 99), а также многочисленные автобиографические своды, в том числе записи регистрационного характера, специфика которых определена А. В. Лавровым и Дж. Малмстадом (см.: Автобиографические своды. С. 7–9).

1515

Почему я стал символистом… С. 429.

1516

См. их описание в прим. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада к «Ракурсу к дневнику»: сохранились две тетради дневниковых заметок Белого за 1899 г. — за апрель — май (РО РНБ. Ф. 60. Ед. хр. 10, 15 лл.) и за май — декабрь (ОР РГБ. Ф. 25. Карт. 1. Ед. хр. 5, 142 лл.) и «три тетради его дневниковых аналитических заметок», относящихся к апрелю — ноябрю 1901 года («Апрель, май 1901 года. 1. Ответ „отцам“. 2. „О безумии“ (ряд афоризмов). 3. Ницше (ряд психологических набросков)» (ОР РГБ. Ф. 25. Карт. 1. Ед. хр. 3, 92 лл.); «1. О Ницше. 2. О высшей мудрости. 3. Заметки об искусстве с точки зрения формы. 4. Два слова об идеях» (ОР РГБ. Там же. Ед. хр. 4, 141 лл.); «Афоризмы и лирические отрывки» (ОР РГБ. Ед. хр. 2, 79 лл.) (РД. С. 542, прим. 3; с. 548, прим. 133).

1517

Юношеские дневниковые заметки Андрея Белого // Памятники культуры: Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология: Ежегодник 1979. Л.: Наука, 1980. С. 123–139 — фрагменты третьей тетради за 1901 г. Там же (с. 116–123) подробная характеристика всего комплекса юношеских дневников.

1518

Там же. С. 116.

1519

На мысль о возможном ведении записей, подобных «громадному критическому дневнику» 1896–1902 гг., наводит концепция рубрики «Дневник Мусагета», изложенная в письме В. И. Иванову от 9 января 1911 г. В нем обращают на себя внимание слова о возможном помещении в журнале «эмбрионов» статей. Этим же «термином» Белый будет впоследствии обозначать черновые наброски к будущим произведениям в «Кучинском дневнике» 1925–1931 гг. В этом плане особенно показательна предложенная Белым Иванову методика работы над материалом для этой рубрики. Белый описывает ее так, как будто она уже была опробована на собственном опыте: «Представь: Ты после разговора, Тебя взволновавшего, возбужден: Тебе еще не хочется спать; вдруг мысль Тебя осенила: как Ты должен был бы ответить только что ушедшему противнику. Ты подходишь к столу, заносишь блеснувшую мысль, как бы в Дневник, не стесняясь формой изложения и не думая, что вот нужно писать. Эти набросанные отрывки Ты посылаешь нам. <…> Или так: Ты видишь, что мог бы со временем написать такую-то статью, но знаешь, что за недосугом статьи не напишешь, а мог бы: и вот — Ты записываешь план неосуществленной статьи; это-то — что нам нужно в этом отделе. Или Тебе хочется написать 3–5–10 афоризмов. Присылай их нам. Конечно, были бы мы в восторге от интимной лирической статьи в 20 страниц, в 10 страниц для этого отдела; но если нет охоты писать, а есть желание сказать интимное — могут быть другие формы, неприемлемые в других органах, а нам-то и нужные. Вижу я уже в этом отделе и еще подотдел: „О чем говорят“. Схема записанного разговора, связанного с кругом тем Орфея, Логоса или Мусагета, где действующие лица фигурируют под А, В, С, нам важна: симптоматичны разговоры; симптоматичней статей. Отдел „О чем говорят“ (подотдел „Дневника“) в этом смысле важен. Знать, о чем говорят у Вас на Башне и у нас в Москве, важнее даже Москве и Петербургу, чем читать статьи говорящих авторов. Такова схема второго отдела» (Переписка Андрея Белого и Вячеслава Иванова (1904–1920). С. 75).

На основе иного, но относящегося к тому же времени материала аналогичное предположение было выдвинуто Е. В. Глуховой: «Возникает закономерный вопрос: вел ли Белый дневник на протяжении 1900–1910‐х? Сохранилось свидетельство Э. К. Метнера, причем также в одной из его дневниковых записей: „Все это списано с записок Бугаева со слов Анны Рудольфовны и с записок, написанных ее рукою. Ховрино 17.01.1911. Эмилий Метнер“. Таким образом, можно предположить, что Белый вел записи каких-то важных для него событий, и в этом смысле его „Материал к биографии“ есть не что иное, как трансформированный из дневниковых записей и заметок автобиографический материал» (Глухова Е. В. Об эволюции дневникового жанра. С. 797).

1520

Письмо от 5 (18) января 1913 г.

1521

Андрей Белый. Свидания с доктором / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада // Автобиографические своды. С. 758.

1522

Из архива H. A. Тургеневой: Письма Эллиса, А. Белого и А. А. Тургеневой / Публ. Д. Рицци // Europa Orientalis. 1995. Vol. 2. С. 329–330.

1523

Андрей Белый. Свидания с доктором. С. 758.

1524

Напрашивается также мысль о том, что с этим интимным дневником генетически связаны описания переживаний 1912–1915 гг. в «Материале к биографии» (это предположение высказано Е. В. Глуховой — см. наст. изд., с. 682, прим. 1) и эзотерические страницы «Записок чудака», явившихся, по признанию Белого, способом «выбросить из себя в виде повести этот странный дневник моего состояния сознания, пребывающего в недоуменьи и не умеющего недоуменье выразить обычными средствами писательской техники» (ЗЧ. С. 307).

1525

Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб.: Алконост, 1918. С. 5.

1526

См. их републикацию: Андрей Белый. Очерки 1916 года для газеты «Биржевые ведомости» / Подгот. текста и коммент. Д. О. Торшилова, Е. В. Глуховой // Политика и поэтика: русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны: публикации, исследования и материалы. М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 174–240; Несобранное. Кн. 1. С. 749–790.

1527

См. републикацию очерков «Верное знание», «Жизнь», «Кризис жизни и творчества» (соответственно 4 и 12 мая, 9 июня): Несобранное. Кн. 2. С. 121–128, 151–152.

1528

Торшилов Д. О. Мировая война и цикл «Кризисов» Андрея Белого // Русская публицистика и периодика эпохи Первой мировой войны: политика и поэтика: исследования и материалы. М.: ИМЛИ РАН, 2013. С. 209–223; Глухова Е. В., Торшилов Д. О. Андрей Белый в Первую мировую войну // Политика и поэтика: русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны: публикации, исследования и материалы. М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 165–173.

1529

Книга Белого «На перевале. III. Кризис культуры» (Пб.: Алконост, 1920) вышла в первой половине 1920 г.

1530

Торшилов Д. О. Мировая война и цикл «Кризисов» Андрея Белого. С. 210–215.

1531

Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб.: Алконост, 1918. С. 5.

1532

Андрей Белый. Евангелие как драма. М.: Русский двор, 1996. С. 77 (в этой брошюре опубликована заключительная часть эссе «Кризис сознания»).

1533

Комелли А. «Мысли из лени» Андрея Белого // Russian Literature. 2005. Vol. LVIII (I/II). P. 85–92.

1534

Там же. С. 89.

1535

Соответствующее постановление вышло 22 августа 1917 г.

1536

См. с. 689 и прим. 2 и 3.

1537

См. раздел «Газета „Жизнь“ и ее авторы» в кн.: Богомолов Н. А. Разыскания в области русской литературы ХХ века: от fin de siècle до Вознесенского. Т. 1: Время символизма. М.: Новое литературное обозрение, 2021 (Гуманитарное наследие). С. 331–412.

1538

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 98. Л. 6–13об. См.: Андрей Белый. <Отрывок из дневника. 27 марта — 7 апреля 1919 г.> (продолжение внешней записи дневника) / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова и Дж. Малмстада // Автобиографические своды. С. 673–681.

1539

Там же. С. 681.

1540

Автобиографические своды. С. 681.

1541

РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 104.

1542

ЛН. Т. 92. Кн. 3. М.: Наука, 1982. С. 788–813 (эта публикация имеет купюры цензурного характера; полностью см.: Андрей Белый. К материалам о Блоке // Андрей Белый. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997. С. 447–474; о «блоковском» дневнике см.: Лавров А. В. «Романтика поминовения»: Андрей Белый о Блоке // Там же. С. 5–9).

1543

ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 788.

1544

Там же. С. 791.

1545

Там же. С. 793.

1546

Там же. С. 791; также: Смерть Андрея Белого. С. 344–345 (публ. В. Г. Белоуса).

1547

Цит. по: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 491; см. также: Лавров А. В. «Романтика поминовения». С. 8–9.

1548

Белоус В. Г. Вольфила, 1919–1924. В 2 кн. Кн. 2. М.: Модест Колеров и «Три Квадрата», 2005. С. 367.

1549

Из письма Иванова-Разумника Л. Д. Блок от 28 августа 1922 г. (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 791; также: Лавров А. В. «Романтика поминовения». С. 8–9).

1550

Там же.

1551

Там же.

1552

Иванов-Разумник. Вершины: Александр Блок. Андрей Белый. Пг.: Колос, 1923. С. 109.

1553

См.: Лавров А. В. «Романтика поминовения». С. 3–22.

1554

См. каталог аукциона: https://www.auction.fr/_fr/vente/art-et-histoire-russes-45047?tab=infos#.XEciVVUzYkI.

1555

Попытки Министерства культуры РФ приобрести архив для РГАЛИ не увенчались успехом.

1556

См.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 366–422 (глава «Андрей Белый в следственном деле антропософов 1931 г.»).

1557

Письмо Андрея Белого А. М. Горькому от 17 мая 1931 г. (Из «секретных» фондов в СССР / Публ. Дж. Малмстада // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 12. М.; СПб.: Феникс; Atheneum, 1994. С. 350).

1558

По свидетельству Белого, из важных материалов кроме дневника в ОГПУ осталось еще две машинописи: «1) „О самосознающей душе“ (ремингтон), 2) „Рудольф Штейнер“, литературный портрет, 25 печатных листов (ремингтон)» (Письмо В. Д. Бонч-Бруевичу, получено 20 июля 1932 г.; цит. по: Воронин С. Д. Статья В. Д. Бонч-Бруевича «Архив Андрея Белого» // Археографический ежегодник за 1984 год. М.: Наука, 1986. С. 274–275).

1559

Там же. С. 275.

1560

«Ракурс к дневнику» охватывает период с 1899 г. по 3 июля 1931-го. Значительная часть записей (с 1899 г. по конец 1927 г.) была сделана ретроспективно, с опорой на феноменальную память и, возможно, какие-то документы. С 1927 г. в «Ракурсе» по дням аннотируются или просто обозначаются темы и события, отраженные в «Кучинском дневнике». Не исключено также, что какие-то события внешней биографии, на фиксацию которых нацелен «Ракурс к дневнику», могли быть упомянуты только в нем и не попасть в сам дневник. Видимо, часть записей в «Ракурсе к дневнику» после 1927 г. также делалась не синхронно дневниковым, а с некоторым временным отступом. Иначе трудно объяснить, почему «Ракурс» закончился на середине 1930 г., а дневник велся до марта 1931-го. О том же может свидетельствовать странная для синхронного повествования забывчивость Белого, обнаруживающаяся, напр. в записях за ноябрь и декабрь 1929 г.: «Штудирую Тынянова, его исследование о Ломоносове, Пушкине, Тютчеве (забыл заглавие) <…>»; «Читаю <…> лекции по истории Церкви первых веков; и историю папства (16-го, 17‐го века) (имена авторов запамятовал)» (РД. С. 534).

1561

Андрей Белый. <История становления исторического самосознания> / Подгот. текста, комментарии М. П. Одесского, М. Л. Спивак // ИССД. Кн. 1. С. 85–95.

1562

Одесский М. П., Спивак М. Л., Шталь Х. «Она — должна быть»: «История становления самосознающей души» Андрея Белого // ИССД. Кн. 1. С. 5–84.

1563

Бугаева К., Петровский А., <Пинес Д.>. Литературное наследство Андрея Белого. С. 611–612.

1564

Сборник «Как мы пишем» (Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1930) открывался эссе Андрея Белого (с. 9–33).

1565

Андрей Белый. <Как мы пишем> // Несобранное. Кн. 2. С. 725.

1566

Там же. С. 718.

1567

Сумма указанных Белым страниц (по месяцам) несколько меньше — 1052 страницы.

1568

См.: Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г<од> // Автобиографические своды. С. 843–890.

1569

Андрей Белый. Из дневника 1931 года / Подгот. текста, коммент. М. Л. Спивак // Автобиографические своды. С. 891.

1570

Письмо В. Д. Бонч-Бруевичу, полученное 20 июля 1932 г. Там же указан объем «Воспоминаний о Штейнере» — «25 печатных листов». То есть дневник, по подсчетам Белого, по объему в шесть раз превышал книгу о Штейнере. См.: Воронин С. Д. Статья В. Д. Бонч-Бруевича «Архив Андрея Белого». С. 275.

1571

К. Н. — К. Н. Бугаева; «Die Stadt» — «Город» (нем.), романс Ф. Шуберта на стихи Г. Гейне (из сборника «Лебединая песня»; 1828); М. А. — М. А. Чехов.

1572

«Frau Doktor Steiner» — М. Я. Сиверс, жена и сподвижница Р. Штейнера.

1573

Активная работа над «Воспоминаниями о Штейнере» пришлась на осень 1926 г.

1574

Письмо Андрея Белого А. М. Горькому от 17 мая 1931 г. (Из «секретных» фондов в СССР. С. 350).

1575

Там же.

1576

Заявление Белого в Коллегию ОГПУ от 26 июня 1931 г. (Из «секретных» фондов в СССР. С. 354–355).

1577

Письмо В. Э. Мейерхольду от 18 июня 1931 г. См.: Из переписки Андрея Белого. Письма В. Э. Мейерхольду и З. Н. Райх / Публ., вступит. статья и коммент. Дж. Малмстада // Новое литературное обозрение. 2001. № 51. С. 161.

1578

Там же.

1579

Выдержки из дневника Андрея Белого за 1930–<19>31 г<од> // Автобиографические своды. С. 843–890.

1580

Как Белый и просил, к следственному делу приобщили фрагменты очерка «Почему я стал символистом…» (что, однако, сыграло роль прямо противоположную той, на которую он рассчитывал: с помощью отсылок к этой работе иллюстрировались антисоветские взгляды писателя). Также в число заинтересовавших следствие бумаг попало эссе Белого о принципах собственного творчества, написанное для сборника «Как мы пишем» (Л., 1930): в следственное дело эссе подшили, но в обвинительном заключении не процитировали и не упомянули ни разу. Значительно более важным «уловом» следствия оказалось неотправленное письмо Белого Иванову-Разумнику от 24 ноября 1926 г. (Белый — Иванов-Разумник. С. 415–419): его возвращения Белый никогда не требовал. Кроме текстов самого Белого, к обвинительному заключению были прикреплены фрагменты книги Р. Штейнера «Основные черты социального вопроса» (1919). Здесь и далее информация о следственном деле антропософов (№ 10040) дается по: ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 27006. «Обвинительное заключение» и значительная часть этих материалов опубликованы в кн.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 366–422 (глава «Андрей Белый в следственном деле антропософов 1931 г.»).

1581

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 387.

1582

Запись сделана по свежим впечатлениям от московских новостей после возвращения из Крыма 23 сентября 1930 г. См.: «Обвинительное заключение» в кн.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 389. Упомянуты крупные отечественные историки Дмитрий Николаевич Егоров (1878–1931), Юрий Владимирович Готье (1873–1943), Матвей Кузьмич Любавский (1860–1936), проходившие по так называемому «Академическому делу», и экономисты Александр Васильевич Чаянов (1888–1937), Владимир Густавович Громан (1874–1940), Владимир Александрович Базаров (наст. фамилия Руднев; 1874–1939), также арестованные по различным, но равно сфальсифицированным делам. Борис Пильняк и Пантелеймон Романов тогда арестованы не были.

1583

Там же. С. 391. Имеется в виду начавшийся 1 марта 1931 г. судебный процесс по делу о контрреволюционной организации «Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)», по которому проходили в том числе знакомые Белого — Василий Владимирович Шер (1883–1940) и Владимир Константинович Иков (1882–1956).

1584

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 387.

1585

В подшитых к делу «Выдержках» из дневника — «в социалистическом будущем».

1586

Там же. С. 389.

1587

Там же. С. 391.

1588

Там же.

1589

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике 1917–1953 гг. / Сост. А. Артизов, О. Наумов. М.: Демократия, 1999. С. 160–163. Доклад датирован: «не ранее 10 декабря».

1590

На этот момент 4‐е отделения СПО в центре и на местах занимались агентурно-оперативной работой по печати, зрелищам, артистам, литераторам и гуманитарной интеллигенции.

1591

Власть и художественная интеллигенция. С. 752.

1592

Власть и художественная интеллигенция. С. 162.

1593

Там же. С. 162–163.

1594

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 422.

1595

Автографы дневников Белого за 1931–1933 гг. поступили в ОР РГБ в 1974 г. См.: Ф. 25. К. 39. Ед. хр. 3 (1931), 4 (1932, 1933). Опубликованы: Автобиографические своды. С. 832–1031 (раздел «Дневники 1930‐х годов»), также отдельным изданием: Андрей Белый. «Все мысли для выхода в свет — заперты». Дневники 1930‐х годов / Сост., вступит. статья, подгот. текста и коммент. М. Спивак. М.: Common Place, 2021.

1596

Андрей Белый. Из дневника 1931 года // Автобиографические своды. С. 893. Перечисленные далее книги связаны с работой над «Историей становления самосознающей души», точнее — с радикальной переделкой ее первого тома. По свидетельству К. Н. Бугаевой, Белый тогда «два дня находился в „убитом“ состоянии, ничего не мог делать. На третий день пересилил себя и заставил работать» (Спивак М. «Мозг отправьте по адресу…»: Владимир Ленин, Владимир Маяковский, Андрей Белый, Эдуард Багрицкий в коллекции Московского института мозга. М.: Астрель: Corpus, 2010. С. 410.

1597

Андрей Белый. Из дневника 1931 года. С. 894.

1598

Там же.

1599

Белый последовательно пишет «Загс» через «к», явно не вдумываясь в значение этой аббревиатуры.

1600

Андрей Белый. Из дневника 1931 года. С. 895–896. После вступления в новый брак К. Н. Васильева сменила фамилию, став К. Н. Бугаевой.

1601

Андрей Белый. Дневник. 32-ой год / Подгот. текста, коммент. М. Л. Спивак // Автобиографические своды. С. 912.

1602

Там же.

1603

См. в наст. изд. раздел «„Мы и в самом деле станем в ‘разных лагерях’“: о поэтических и политических разногласиях Андрея Белого и Иванова-Разумника».

1604

Андрей Белый. Дневник 1933 года / Подгот. текста, коммент. М. Л. Спивак // Автобиографические своды. С. 989–1031. Автограф хранится в ОР РГБ (ОР РГБ. Ф. 25. К. 39. Ед. хр. 4), за исключением первого листа, озаглавленного «Дневник месяца (август 1933 г.)»: этот лист автографа был куплен в 1993 г. Государственным историко-литературным заповедником А. А. Блока «Шахматово» (ныне Государственный мемориальный музей-заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока) в одном из московских антикварно-букинистических магазинов (см.: Шахматовский вестник. 1996. № 6: Каталог. Вып. 1. С. 34; факсимильное воспроизведение автографа — с. 130). Автограф был приобретен вместе с комплексом мемориальных вещей писателя. См. подробнее: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 437–438). Как и почему он отделился от основного корпуса текста, остается загадкой. Сопоставление «Шахматовского автографа» с копией К. Н. Бугаевой из собрания Мемориальной квартиры Андрея Белого (ГМП) показало, что многочисленные густые зачеркивания в рукописях дневников 1930‐х сделаны не Белым, а его вдовой, заботившейся, видимо, о посмертной репутации мужа.

1605

Андрей Белый. Дневник 1933 года. С. 989, 990.

1606

Там же. С. 989.

1607

Андрей Белый. Дневник 1933 года. C. 995–996. Запись за 6 сентября 1933 г. Белый отсылает к стихотворению М. Ю. Лермонтова «Как часто пестрою толпою окружен» (1840 — «Люблю мечты моей созданье / С глазами, полными лазурного огня»), использует романтический и эзотерический символ вечной, идеальной любви («голубой цветок»), восходящий к роману Новалиса «Генрих фон Офтердинген», цитирует строки из своих стихотворений, включенных в сборник «Зовы времен» (1931): «Вешний цвет», «Сестре» (см.: Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 182 (и прим. на с. 598), С. 183–184 (и прим. на с. 598). Упоминаются мать К. Н. Бугаевой А. А. Алексеева, ее тетка Е. А. Королькова и брат В. Н. Алексеев.

1608

Андрей Белый. Дневник 1933 года. C. 998–999. Запись за 13 сентября 1933 г. С Я. С. Аграновым, в то время членом Коллегии ОГПУ и начальником Секретно-политического отдела ОГПУ (т. е. собственно политического сыска), Белый лично встречался 27 июня, прося об освобождении Клавдии Николаевны, ее мужа П. Н. Васильева и других арестованных антропософов, а также о возвращении сундука с рукописями.

1609

Там же. С. 998.

1610

Андрей Белый и П. Н. Зайцев: Переписка / Подгот. текста и прим. Дж. Малмстада // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 531–532.

1611

Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка 1928–1933 / Сост., предисл. и коммент. Д. Г. Санникова. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 132.

1612

Андрей Белый. Дневник 1933 года. С. 1004.

1613

Там же. С 1009.

1614

Письмо от 21 января 1934 г. См.: Смерть Андрея Белого. С. 349 (публ. В. Г. Белоуса).

1615

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого. С. 190.

1616

Подробно о предисловиях Л. Б. Каменева и реакции на них окружения Андрея Белого см.: Смерть Андрея Белого. С. 5–86. Там же републикация предисловия к «Началу века» (С. 184–194).

1617

Андрей Белый. Дневник 1933 года. С. 1010.

1618

Андрей Белый. Дневник 1933 года / Подгот. текста, коммент. М. Л. Спивак // Автобиографические своды. С. 989 (о том же — в письмах Ф. В. Гладкову, П. Н. Зайцеву, Г. А. Санникову, приводимых ниже).

1619

Мандельштам Н. Я. Воспоминания / Подгот. текста Ю. Л. Фрейдина; прим. А. А. Морозова. М.: Книга, 1989. С. 145.

1620

Там же.

1621

Там же.

1622

См.: Личность М. Зощенко по воспоминаниям его жены (1829–1958) / Публ. Г. В. Филиппова и О. Ю. Шилиной // Михаил Зощенко: Материалы к творческой биографии. Кн. 3. СПб.: Наука, 2002. С. 20–21. О том, как поэма Г. А. Санникова «В гостях у египтян» стала причиной ссоры Белого с Ивановым-Разумником, см. в наст. изд. раздел «„Мы и в самом деле станем в ‘разных лагерях’“: о поэтических и политических разногласиях Андрея Белого и Иванова-Разумника».

1623

См.: Смерть Андрея Белого.

1624

См.: О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936) / Вступит. статья А. Г. Меца и Е. А. Тоддеса; публ. и подгот. текста Л. Н. Ивановой и А. Г. Меца; коммент. О. А. Лекманова, А. Г. Меца, Е. А. Тоддеса // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год: Материалы об О. Э. Мандельштаме. СПб.: Академический проект, 1997. С. 52 (письмо от 21 мая 1935 г.).

1625

Имеется в виду список П. Н. Зайцева, хранящийся в настоящее время в Мемориальной квартире Андрея Белого (ГМП). КП-17621 РФБ-178.

1626

Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама (От черновых редакций к окончательному тексту). Roma: Carucci editore, 1986. С. 97–101. Также: Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама. От черновых редакций — к окончательному тексту. 2‐е изд., доп. / Предисл. Л. Гинзбург; сост. С. В. Василенко и П. М. Нерлера. М.: Ваш Выбор ЦИРЗ, 1997. С. 82–85 (Записки Мандельштамовского Общества. Т. 8).

1627

См. список литературы в кн.: Мандельштам О. Собрание стихотворений. 1906–1937 / Сост. О. А. Лекманов, М. А. Амелин. М.: Рутения, 2017. С. 442–444. Также: Сошкин Е. Между могилой и тюрьмой: «Голубые глаза и горячая лобная кость…» О. Мандельштама на пересечении поэтических кодов. Статья первая // Блоковский сборник. XVIII: Россия и Эстония в XX веке. Тарту, 2010. С. 56–79; Сошкин Е. Между могилой и тюрьмой: «Голубые глаза и горячая лобная кость…» О. Мандельштама на пересечении поэтических кодов. Статья вторая // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию Сергея Геннадиевича Исакова. Тарту, 2011. С. 76–108 (вошли в кн.: Сошкин Е. Гипограмматика: Книга о Мандельштаме. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 60–92); Торшилов Д. О. «Письмо, написанное в сердцах» в теории слова Андрея Белого и в стихах О. Мандельштама на его смерть // Живое слово: Логос — голос — движение — жест / Сост. и отв. ред. В. В. Фещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 128–136; Свасьян К. Андрей Белый и Осип Мандельштам // «Сохрани мою речь…». Вып. 4 / Ред. — сост. И. Б. Делекторская, О. А. Лекманов, Д. Н. Мамедова, П. М. Нерлер. М.: РГГУ, 2008. Ч. 2. С. 304–318 (Записки Мандельштамовского общества); Кацис Л. Ф. И.‐В. Гете и Р. Штейнер в поэтическом диалоге Андрей Белый — Осип Мандельштам // Литературное обозрение. 1995. № 4/5. С. 168–178 (То же: Кацис Л. Ф. Русская эсхатология и русская литература. М.: ОГИ, 2000. С. 301–327); Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам: поэт и город. М.: Астрель, 2012. С. 515–527; Минц Б. А. Несобранный цикл О. Мандельштама памяти Андрея Белого (проблемы композиции и жанра) // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «Филология. Журналистика». 2015. Т. 15. Вып. 4. С. 90–98.

1628

Важнейшую роль в этом процессе «дешифровки» и осмыслений цикла сыграли примечания Н. И. Харджиева к изданию стихотворений О. Э. Мандельштама в Большой серии «Библиотеки поэта» (Л.: Советский писатель, 1978. С. 297–299), книга И. М. Семенко (Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама… 2‐е изд., доп. С. 82–85) и статья С. В. Поляковой «„Беловский субстрат“ в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого», легшая в основу всех последующих комментариев к циклу (см.: Полякова С. В. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб.: Инапресс, 1997. С. 270–281). См. также предыдущее прим.

1629

См.: Мандельштам О. Стихотворения / Вступит. статья А. Л. Дымшица; сост., подгот. текста и прим. Н. И. Харджиева. Л.: Советский писатель, 1978. С. 171–173 и прим. С. 297–299 (Библиотека поэта); Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. / Сост. П. М. Нерлера; подгот. текста и коммент. А. Д. Михайлова, П. М. Нерлера; вступит. статья С. С. Аверинцева. М.: Художественная литература, 1990. Т. 1. С. 206–209 и прим. С. 534–537; Мандельштам О. Собрание сочинений: В 4 т. / Сост. и коммент. П. М. Нерлера, А. Т. Никитаева. Т. 3: Стихи и проза 1930–1937. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1994. С. 82–85 (и варианты: С. 325–333); Мандельштам О. Полное собрание стихотворений / Вступит. статьи М. Л. Гаспарова и А. Г. Меца; сост., подгот. текста и прим. А. Г. Меца. СПб.: Академический проект, 1997. С. 202–206 и прим. С. 659–660 (Новая библиотека поэта); Мандельштам О. Стихотворения. Проза / Сост., вступит. статья и коммент. М. Л. Гаспарова. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2001. С. 202–206 и прим. С. 659–660; Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. А. Г. Меца; вступит. статья Вяч. Вс. Иванова. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 191–194 и прим. С. 624–627; Мандельштам О. Собрание стихотворений. 1906–1937 / Сост. О. А. Лекманов, М. А. Амелин. С. 230–238 (варианты) и прим. 442–444 (ценность этого издания в том, что по каждому стихотворению дается список посвященной ему литературы).

1630

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 297 (прим. Н. И. Харджиева); Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого. С. 275 и др.

1631

Впервые: Театр. Книга о новом театре. СПб.: Шиповник, 1908. С. 276. См.: Арабески. Луг зеленый. С. 29.

1632

Заслуживают внимания и обсуждения наблюдения Д. О. Торшилова «о словах-коньках и правдивой вести в сердце», полученные на основе сопоставления стихов Мандельштама с письмом Белого Ф. В. Гладкову, отправленному из Коктебеля 17 июня 1933 г. См.: Торшилов Д. О. «Письмо, написанное в сердцах» в теории слова Андрея Белого и в стихах О. Мандельштама на его смерть. С. 128–136.

1633

Выражение И. М. Семенко (см.: Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама… 2‐е изд., доп. С. 83).

1634

Другой вариант: «А посреди толпы, задумчивый, брадатый, / Уже стоял гравер, друг меднохвойных доск, / Трехъярой окисью облитых в лоск покатый, / Накатом истины сияющих сквозь воск».

Все цитируемые здесь стихотворения Мандельштама и их варианты хорошо известны и многократно публиковались, поэтому не ссылаемся на их издания.

1635

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 299.

1636

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной // Смерть Андрея Белого. С. 283.

1637

Зайцев П. Н. Письмо к Е. Н. Кезельман // Смерть Андрея Белого. С. 285.

1638

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 283. Высокие черты — возможно, намек на сходство с Р. Штейнером, умершим в 1925 г.

1639

Зайцев П. Н. Письмо к Е. Н. Кезельман. С. 285.

1640

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 283.

1641

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 299.

1642

ОР РГБ. Ф. 25. К. 66. Ед. хр. 13 (автор рисунка в описи не указан).

1643

Наседкина Е. В. Писатель в гробу: «Группа художников делает последние зарисовки…» // Смерть Андрея Белого. С. 889–902.

1644

Там же. С. 891 (приводятся цитаты из воспоминаний Н. И. Гаген-Торн и дневника С. Д. Спасского).

1645

Там же.

1646

Все другие известные портреты Белого на смертном одре подписаны и не похожи по манере на этот. См. их воспроизведение: Смерть Андрея Белого (вкладка).

1647

КП-20011 РФБ-663. См. воспроизведение: Смерть Андрея Белого (вкладка).

1648

Смерть Андрея Белого. С. 889.

1649

В списке 21 подпись: помимо художников, расписался и скульптор С. Д. Меркуров.

1650

В уже цитировавшейся выше статье Е. В. Наседкиной «Писатель в гробу» приводятся сведения о всех на сегодня известных художниках (как зарегистрированных, так и незарегистрированных в списке), рисовавших на похоронах Белого.

1651

Хранится в Мемориальной квартире Андрея Белого (ГМП). КП-26733 ОРБ-230. Дар семьи художника.

1652

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 383.

1653

Зайцев П. Н. Письмо к Е. Н. Кезельман. С. 285.

1654

Гаген-Торн Н. И. Последняя встреча // Нева. 2000. № 11. С. 202; также: Гаген-Торн Н. И. Последняя встреча // Смерть Андрея Белого. С. 333.

1655

Смерть Андрея Белого. С. 319 (запись за 11 января 1934 г.).

1656

Милашевский В. А. Вчера, позавчера… Воспоминания художника. 2‐е изд., испр. и доп. М.: Книга, 1989. С. 286–288.

1657

Садовской Б. А. Заметки. Дневник (1931–1934) / Вступит. статья, публ. И. Андреевой // Знамя. 1992. № 7. С. 191; также: Садовской Б. А. Из дневника 1934 г. // Смерть Андрея Белого. С. 451.

1658

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 383.

1659

Из дневника незнакомца, найденного К. Н. Бугаевой в почтовом ящике // Смерть Андрея Белого. С. 440 (запись за 10 января 1934 г.).

1660

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 383.

1661

Олеша Ю. К. Ни дня без строчки // Олеша Ю. К. Зависть. Три толстяка. Ни дня без строчки. М.: Художественная литература, 1989. С. 365; также: Олеша Ю. К. Книга прощания / Сост., предисл., примеч. В. Гудковой. М.: Вагриус, 2006 (Мой 20 век). С. 291–292.

1662

Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля (ГЛМ). КП-52236.

1663

См. подробно: Наседкина Е. В. Посмертная маска Андрея Белого и ее автор скульптор С. Д. Меркуров // Смерть Андрея Белого. С. 875–882.

1664

С. В. Полякова относит этот образ к «полю значений — холод». См.: Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого. С. 280.

1665

См. прим. М. Л. Гаспарова в кн.: Мандельштам О. Стихотворения. Проза. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2001. С. 660. Также: Гаспаров М. Л. О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года. М.: РГГУ, 1996. С. 73.

1666

Беспрозванный В. Г. «Литературные устрицы» или Еще раз о теме устриц // Toronto Slavic Quarterly. № 36 (Spring 2011). С. 21–51 (указанием на эту статью мы обязаны Л. М. Видгофу).

1667

Там же. С. 30.

1668

По мнению И. М. Семенко, «Молчит, как устрица…» — это «реплика недоброжелательного зрителя на похоронах» (Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама… 2‐е изд., доп. С. 99).

1669

В. Г. Беспрозванный, анализируя детский страх устриц в стихотворении «С миром державным я был лишь ребячески связан», считает, что «более полное объяснение» этот мотив «получает при соотнесении с рассказом Чехова „Устрицы“», приводя убедительную цитату: «— Папа, устрицы постные или скоромные? — спрашиваю я. — Их едят живыми… — говорит отец. — Они в раковинах, как черепахи, но… из двух половинок. Вкусный запах мгновенно перестает щекотать мое тело, и иллюзия пропадает… Теперь я все понимаю! — Какая гадость, — шепчу я, — какая гадость!» (Беспрозванный В. Г. «Литературные устрицы» или Еще раз о теме устриц. С. 45). См. также: Тименчик Р. Д. Устрицы Ахматовой и Анненского // Тименчик Р. Д. Подземные классики: Иннокентий Анненский. Николай Гумилев. М.: Мосты культуры; Гешарим, 2017. С. 67.

1670

«„Черномраморная устрица“, в которой „Аустерлица забыт огонек“, — гробница Наполеона (черный цвет, удлиненная форма, значение оболочки-раковины — нечто содержащей). И поразительно, что „устрица“ связывалась Мандельштамом со смертью еще в стихах 1934 г. о похоронах А. Белого <…>» (Беспрозванный В. Г. «Литературные устрицы» или Еще раз о теме устриц. С. 99). Ср. обзор разных трактовок этого образа: Гаспаров М. Л. О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года. С. 73.

1671

О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936). С. 52.

1672

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 383.

1673

Там же.

1674

См. сообщение ТАСС «Похороны писателя Андрея Белого» (Известия. 1934. № 10 (5258). 11 января. С. 4).

1675

Спасский С. Д. Из дневника 1933–1934 гг. // Смерть Андрея Белого. С. 320 (запись за 11 января 1934 г.).

1676

Из дневника незнакомца, найденного К. Н. Бугаевой в почтовом ящике. С. 440 (запись за 10 января 1934 г.). По описаниям других свидетелей, лошадь была одна, да и та — кляча.

1677

Обоснование вставки см. далее, в приложении к данной главе.

1678

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 297.

1679

Андрей Белый. Мастерство Гоголя. М.; Л.: ОГИЗ — ГИХЛ, 1934. С. 309.

1680

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи / Сост. М. Л. Спивак. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 152.

1681

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 384.

1682

А. П. Чехов в 1904 г. был похоронен на кладбище внутри самого Новодевичьего монастыря; в 1933‐м останки были перенесены на «новую» территорию Новодевичьего кладбища (примыкающую снаружи к южной монастырской стене).

1683

Зайцев П. Н. Из записей 1933–1934 гг. // Смерть Андрея Белого. С. 290 (упоминаются: Ольга Леонардовна Книппер-Чехова (1869–1959) — жена А. П. Чехова, актриса, с 1898 г. в труппе Московского художественного театра, народная артистка СССР (1937); Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858–1943) — режиссер, писатель, драматург; основатель (в 1898 г.) и руководитель Московского Художественного театра (вместе с К. С. Станиславским), народный артист СССР (1936); Федор Николаевич Михальский (1896–1968) в 1930‐х был главным администратором МХАТа, в 1950‐х — директором музея МХАТа; Виталий Владимирович Косухин (1906–1933) — летчик-полярник, погибший при исполнении служебных обязанностей).

1684

Бугаева К. Н. Из писем к Е. В. Невейновой // Смерть Андрея Белого. С. 249 (письмо от 2 февраля 1934 г.).

1685

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998. С. 50.

1686

См. подробнее: Спивак М. Смерть «на задворках культуры»: Андрей Белый и Л. Б. Каменев // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky and Robert P. Hughes / Ed. L. Fleishman, H. McLean. Stanford, 2006. P. 194–218; Спивак М. Смерть Андрея Белого // Смерть Андрея Белого. С. 5–85.

1687

Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1989. С. 146.

1688

Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 146.

1689

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998. С. 214.

1690

Там же. С. 215.

1691

Андрей Белый. Дневник 1933 года. С. 1004 (запись за 20 октября 1933 г.).

1692

Спивак М. Л. Смерть Андрея Белого // Смерть Андрея Белого. С. 29–31.

1693

Ср.: «Трижды в рассматриваемом цикле Белый назван юродом, скоморохом, дураком <…> — то есть повторены — вплоть до словоупотребления Белого — самохарактеристики поэта, рассеянные в прямой и опосредствованной форме по его стихам и прозе. <…> Белый у Мандельштама, как и в собственных произведениях, предстает дураком, шутом, юродом, обладателем дурацкого колпака» (Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого. С. 274–275). В качестве примеров там же приводятся ранние стихи Белого, а также примеры из прозы: из мемуаров «Между двух революций» («<…> чтобы возблистал Блок, я вынужден был на себя напялить колпак») и «На рубеже двух столетий», где «дается портрет идиотика Бореньки, то есть Белого в раннем детстве и юности», из «Котика Летаева» («<…> и в гимназии я прослыл „дурачком“»). Мандельштам несомненно использовал самохарактеристики Белого и цитаты из его произведений. Но, думается, что опосредованно, дистанцировавшись от многих из них, а не солидаризуясь с ними. Все же будет сильным преувеличением сказать, что Белый в пронзительных стихах Мандельштама «предстает дураком, шутом, юродом».

1694

См. републикацию: Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века» // Смерть Андрея Белого. С. 184.

1695

Спасский С. Д. Из дневника 1933–1934 гг. С. 321 (запись за 11 января 1934 г.).

1696

Записная книжка № 1 (цит. по: Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка 1928–1933 / Сост., предисл. и коммент. Д. Г. Санникова. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 243).

1697

Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века». С. 194.

1698

Там же. С. 189.

1699

Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века». С. 189.

1700

Там же. С. 194.

1701

Там же. С. 193.

1702

Андрей Белый. Мастерство Гоголя. С. XI–XII.

1703

Там же. С. XII.

1704

Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого. С. 276.

1705

Там же. В качестве примеров «невнятицы» у Белого приводятся, в частности, строки из «Первого свидания»: «Ах, много, много „дарвалдаев“ — / Невнятиц этих у меня. / И мой отец, декан Летаев, / Руками в воздух разведя: / „Да, мой голубчик, — ухо вянет: / Такую, право, порешь чушь!“; или: „Пред всеми развиваю я / Свои смесительные мысли; / И вот — над бездной бытия / Туманы темные повисли… / — Откуда этот ералаш?“ / Рассердится товарищ наш, / Беспечный франт и вечный скептик: / — „Скажи, а ты не эпилептик?“»; также из «Между двух революций»: «<…> окончи поэму… кричали б: „Невнятица!“»; указывается на многократное использование этого и родственных по смыслу слов в романе «Москва», в «Котике Летаеве», в мемуарах. Сложный смысл понятия «невнятица» в системе мировосприятия Белого требует отдельного исследования.

1706

Там же. С. 277.

1707

Ремарку о том, что это «„Реквием“ — Белому и себе („разыгрываю в лицах“ — это и показывает как бы соучастие в смерти)» см.: Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930–1937 гг. // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1990. С. 242. И там же: «Еще в Москве О. М. попробовал построить подборку или цикл, который он называл „мой реквием“».

1708

Цит. по: Андрей Белый: Проблемы творчества. М.: Советский писатель, 1988. С. 18.

1709

Подчеркнем во избежание недопониманий: ряд определений, но не все. Возможно, Мандельштам в своих перечислительных рядах смешивал, соединял разные точки зрения на Белого: для кого-то он учитель, а для кого-то дурак…

1710

Напр., к знаменитой статье М. Горького «О прозе»: «Читая текст „Масок“, молодой человек убедится, что Белый пишет именно „нелепыми“ словами <…>. Смысл этого „описания“ даже и опытному читателю не дается без серьезного усилия; нужно выпрямить искаженные слова, переставить их, и только тогда начинаешь догадываться, что хотел сказать автор. Читатель менее опытный, но все-таки легко понимающий истерически путаные речи героев Достоевского и „эзопов язык“ Салтыкова, едва ли поймет старчески брюзгливую и явно раздраженную чем-то речь Белого» (Год шестнадцатый. Альманах 1. М.: Советская литература, 1933. С. 328–330).

1711

Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века». С. 189.

1712

Там же. С. 192.

1713

Каменев Л. Андрей Белый // Известия. 1934. № 9 (5257). 10 января. С. 4; републикация: Смерть Андрея Белого. С. 183.

1714

Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века». С. 192.

1715

Там же.

1716

Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века». С. 193.

1717

Каменев Л. Андрей Белый. С. 182.

1718

Каменев Л. Предисловие к мемуарам Андрея Белого «Начало века». С. 193.

1719

Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого. С. 280.

1720

Из записей Г. А. Санникова // Санников Г. А. Раздумье: Стихотворения. Строки памяти / Сост. Д. Г. Санников. М.: Прогресс-Плеяда, 2005. С. 108.

1721

Свасьян К. Андрей Белый и Осип Мандельштам. С. 317.

1722

За консультации при работе над этой темой мы благодарны С. В. Василенко, Вяч. Вс. Иванову, Г. А. Левинтону, Ю. Л. Фрейдину, Т. В. Цивьян.

1723

Здесь и ниже Зайцев использует официальное написание (зафиксированное в адресных книгах тех лет) названия нынешнего Нащокинского переулка (в 1933–1993 гг. — ул. Фурманова).

1724

Зайцев П. Московские встречи (Из воспоминаний об Андрее Белом) / Публ. и прим. В. П. Абрамова // Андрей Белый: Проблемы творчества. М.: Советский писатель, 1988. С. 590.

1725

Как рассказывал нам внук П. Н. Зайцева В. П. Абрамов, в публикации 1988 г. по вине издательства была пропущена часть этого стихотворения, что обнаружилось уже на той стадии издательского процесса, когда вставка недостающих строк была невозможна. Для того чтобы хоть как-то обозначить пропуск, использовали отточие. Это курьезное обстоятельство изложено в работе Ю. Л. Фрейдина «Мандельштамоведческий комментарий к воспоминаниям Петра Зайцева об Андрее Белом», с подробным описанием и анализом списка («Сохрани мою речь…». Вып. 3. М.: РГГУ, 2000. Ч. 2. С. 237–245).

1726

После смерти П. Н. Зайцева этот список был продан В. П. Абрамовым коллекционеру И. Ю. Охлопкову, а затем приобретен у последнего для фондов Мемориальной квартиры Андрея Белого (ГМП), где и находится сейчас (КП-17621 РФБ-178). Список ранее называли «зайцевским», или «абрамовским», но с учетом его настоящего местонахождения логично называть его не просто «зайцевским», но также и музейным списком.

1727

Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 191.

1728

Фрейдин Ю. Л. Мандельштамоведческий комментарий к воспоминаниям Петра Зайцева об Андрее Белом. С. 238.

1729

Материал находится в частном собрании. В дальнейшем при его цитировании ссылки не даются.

1730

Андрей Белый и П. Н. Зайцев. Переписка // Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи. С. 523–524 (письмо от 7 июня 1933 г.).

1731

Переписка Андрея Белого и Федора Гладкова / Публ. С. В. Гладковой // Андрей Белый: Проблемы творчества. С. 769 (письмо от 17 июня 1933 г.).

1732

Андрей Белый; Григорий Санников. Переписка 1928–1933. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 141 (письмо от 24 июня 1933 г.).

1733

Зайцев П. Н. Из дневников 1926–1933 гг. / Публ. В. П. Абрамова, М. Л. Спивак // Москва и «Москва» Андрея Белого. М.: РГГУ, 1999. С. 501.

1734

См. анализ «мусагетского» антисемитизма писателя: Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого // Новое литературное обозрение. 1997. № 28. С. 100–125.

1735

Отчетливое звучание антисемитской «ноты» в романе «Москва» почувствовал и отметил в дневнике П. Н. Зайцев, присутствовавший вместе с Б. Л. Пастернаком при чтении отрывков из произведения: «30 декабря 1929 г. Были с Б. Л. Пастернаком у Бор<иса> Ник<олаевича>. Он очень искренно был рад приезду Бориса Леонидовича. Он его очень любит. Бор<ис> Ник<олаевич> читал нам отрывки из „Москвы“, из 2‐й главы. И вот странно: у меня невольно возникло чувство неловкости, когда подошло место о Семене Гузике и о Пэхе. Кажется, то же испытывал в этом месте и Бор<ис> Ник<олаевич>. Это возникло мгновенно и — непроизвольно. Почувствовал эту нашу неловкость и Борис Леонидович. А ведь оба мы — и Б<орис> Н<иколаевич>, и я — любили его. И Борис Леонидович это знал так же, как мы сами. И все-таки… И вот уже — психологические ножницы… А ведь и Пэх, и Семен Гузик никак не соотносимы с Борисом Леонидовичем, ну, совершенно никак…» (Зайцев П. Н. Из дневников 1926–1933 гг. С. 503). О роли в романе «Москва» персонажей с еврейскими именами и фамилиями см.: Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. С. 324–334 (раздел «„Булдуков иль Булдойер… разберись!“: антисемитизм»).

1736

Григорий Александрович Гуковский (1902–1950); Лев Николаевич Гумилев (1912–1992).

1737

Фрейдин Ю. Л. Мандельштамоведческий комментарий к воспоминаниям Петра Зайцева об Андрее Белом. С. 237–238.

1738

Зайцев П. Н. Из записей 1933–1934 гг. // Смерть Андрея Белого. С. 291.

1739

Фрейдин Ю. Л. Мандельштамоведческий комментарий к воспоминаниям Петра Зайцева об Андрее Белом. С. 241. Имеется в виду некролог в газете (Известия. 1934. № 8 (5256). 9 января. С. 4), написанный Б. Л. Пастернаком, Б. А. Пильняком и Г. А. Санниковым.

1740

Зайцев был в мае 1931 г. арестован и осужден по делу о контрреволюционной организации антропософов и приговорен к трем годам высылки. Наказание отбывал в Алма-Ате, но благодаря заступничеству друзей смог освободиться досрочно.

1741

Смерть Андрея Белого. С. 294.

1742

Зайцев П. Н. Из записей 1933–1934 гг. С. 293 (упоминаются в том числе: Владимир Гервасьевич Черевков (1894–1960); Николай Георгиевич Машковцев (1887–1962) — искусствовед и антропософ; Александр Михайловичем Дроздов (1895–1963) — писатель и фотограф; Георгий Аркадьевич Шенгели (1894–1956) — поэт, переводчик, стиховед; Николай Никандрович Накоряков (1881–1970) — зав. ГИХЛ; Надежда Степановна Клименкова (1896–1973) — преподаватель музыки, антропософка; Алексей Александрович Ефременков (1888–1962) — пианист и композитор; Елена Александровна Скрябина (1900–1990); возможно, Надежда Матвеевна Малышева (1897–1990) — концертмейстер, педагог по вокалу; Владимир Николаевич Яхонтов (1899–1945) — актер, чтец-декламатор).

1743

Там же. С. 293.

1744

Там же. С. 293 (упоминаются в том числе: Борис Борисович Красин (1884–1936) — композитор, зав. оперной частью Большого театра; Михаил Михайлович Коренев (1889–1980) — режиссер).

1745

Там же.

1746

Там же.

1747

Зайцев П. Н. Из записей 1933–1934 гг. С. 293.

1748

Там же. С. 292.

1749

Там же. С. 293–294.

1750

Там же. С. 295–296.

1751

В этой связи маловероятным кажется предположение А. Г. Меца, посчитавшего, что через Зайцева Мандельштам передал свои стихи К. Н. Бугаевой (Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. СПб.: Академический проект, 1997. С. 601). О том, что «Осип Эмильевич послал эти стихи вдове Андрея Белого», но «они ей не понравились», писала Э. Г. Герштейн (Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998. С. 50).

1752

Эдуард Багрицкий: Альманах / Под ред. В. И. Нарбута. М.: Советский писатель, 1936.

1753

Спасский С. Д. Из дневника 1933–1934 гг. // Смерть Андрея Белого. С. 321.

1754

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной // Смерть Андрея Белого. С. 384.

1755

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 172 и прим. С. 298.

1756

Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 1. С. 536.

1757

Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. СПб.: Академический проект, 1997. С. 602 (там же ошибочно указано, будто это стихотворение озаглавлено «Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)»).

1758

Сопоставительный анализ списков и редакций см.: Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама. От черновых редакций — к окончательному тексту. 2‐е изд., доп. М.: Ваш Выбор ЦИРЗ, 1997. С. 82–85; о текстологическом статусе «зайцевского» списка см.: Фрейдин Ю. Л. Мандельштамоведческий комментарий к воспоминаниям Петра Зайцева об Андрее Белом. С. 242–244.

1759

В этой связи вызывает недоумение публикация — в двухтомном издании «Сочинений» (Т. 1. С. 408–409) и в четырехтомном издании «Собрания сочинений» (Т. 3. М., 1994. С. 332–333) — под видом «гихловского списка» автографа из коллекции Харджиева. В обе публикации из хранящейся в РГАЛИ машинописи попали лишь две строчки: заглавие и посвящение. Идущий далее текст идентичен напечатанному в издании «Библиотеки поэта» (Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 172–173).

1760

Эта точка зрения вызвала несогласие у Д. О. Торшилова и Л. М. Видгофа. См.: Торшилов Д. О. «Письмо, написанное в сердцах» в теории слова Андрея Белого и в стихах О. Мандельштама на его смерть // Живое слово: Логос — голос — движение — жест. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 135; Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам: поэт и город. М.: Астрель, 2012. С. 521–522.

1761

Кузмин М. А. Стихотворения / Вступит. статья, сост., подг. текста и прим. Н. А. Богомолова. СПб.: Академический проект, 1996. С. 427 (Новая библиотека поэта). Об актуальности поэзии Кузмина для Мандельштама см.: Фрейдин Ю. Л. Михаил Кузмин и Осип Мандельштам: влияние и отклики // Михаил Кузмин и русская культура XX века. Л.: Совет по истории мировой культуры АН СССР; Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, 1990. С. 28–31; Видгоф Л. М. О последней строке и скрытом имени в стихотворении О. Мандельштама «Мастерица виноватых взоров…» (1934) // Toronto Slavic Quarterly. № 28 (Spring 2009); Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву»… С. 451–454.

1762

Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама… 2‐е изд., доп. С. 82.

1763

День поэзии. 1981. М.: Советский писатель, 1981. С. 198–201.

1764

Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930–1937 гг. // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1990. С. 236–237.

1765

См. публикацию С. В. Василенко, воспроизводящую «машинописный текст „Новых стихов“ О. Э. Мандельштама, подготовленный И. М. Семенко <…> и ее рукописные примечания на страницах этого текста» (Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама… С. 127–131).

1766

Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1990. С. 539.

1767

Споры вокруг характера циклизации и последовательности этих стихотворений ведутся до сих пор. Альтернативные варианты представлены реконструкцией Н. Я. Мандельштам (и изданиями Ю. Л. Фрейдина и С. В. Василенко) и т. н. «Ватиканским списком» (и изданиями П. Н. Нерлера и А. Г. Меца), см.: Гаспаров М. Л. «Восьмистишия» Мандельштама // Смерть и бессмертие поэта: Материалы международной научной конференции, посвященной 60-летию со дня гибели О. Э. Мандельштама (Москва, 28–29 декабря 1998 г.). М., 2001. С. 47–54, также: Гаспаров М. Л. Собрание сочинений в шести томах. Т. 3: Русская поэзия. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 580–581. Вариант самого Гаспарова см.: Мандельштам О. Стихотворения. Проза / Сост., вступит. статья и коммент. М. Л. Гаспарова. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2001. С. 197–200, 653–654.

1768

Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. СПб.: Академический проект, 1997. С. 595; Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. Т. 1. С. 529.

1769

Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. Т. 1. С. 529.

1770

Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930–1937 гг. С. 237.

1771

Там же. С. 236.

1772

А помимо них — №№ 5 и 7 в ее нумерации; №№ 7 и 8 в нумерации И. М. Семенко и изданий П. М. Нерлера и А. Г. Меца.

1773

День поэзии. 1981. М.: Советский писатель, 1981. С. 198.

1774

О выборе в пользу «прилежно» см.: Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. СПб.: Академический проект, 1997. С. 596.

1775

Зайцев лукавит. В 1938 году он был только освобожден из лагеря — с лишением права проживать в столице и других крупных городах. Вернулся в Москву он только в 1945 году.

1776

Ср.: «В начале 1952 года ко мне пришел брянский агроном Меркулов, рассказал о том, как в 1938 году Осип Эмильевич умер за десять тысяч километров от родного города: больной, у костра он читал сонеты Петрарки» (Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь: В 3 т. / Изд. подгот. Б. Я. Фрезинский. М.: Текст, 2005. Т. 1. С. 328). Зайцев мог прочитать мемуары Эренбурга в журнале «Новый мир» (1961. № 1). Василий Лаврентьевич Меркулов (1908–1980), доктор биологических наук, находился в заключении с 1937 по 1956 г.

1777

Также: Зайцев П. Н. Последние десять лет жизни Андрея Белого. С. 191–192.

1778

В машинописи «Последние десять лет жизни Андрея Белого» в этой строке напечатано «молодой» и исправлено на «молодей» (ручкой зачеркнуто «о» и сверху вписано «е»). См. соображения по поводу «молодой» / «молодей» в работе Е. Сошкина «Между могилой и тюрьмой: „Голубые глаза и горячая лобная кость…“ О. Мандельштама на пересечении поэтических кодов. Статья вторая» (Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. XII: Мифология культурного пространства. Тарту, 2011. С. 100–102). Текстологическая тщательность Е. Сошкина проливает свет на историю публикаций, однако не вполне ясны основания для его вывода о позднем происхождении списка П. Н. Зайцева.

1779

Спасский С. Д. Из дневника 1933–1934 гг. С. 321 (запись за 11 января 1934 г.).

1780

Зайцев П. Н. Из переписки с Л. В. Каликиной. С. 282 (письмо от 11 января 1934 г.).

1781

По мнению Е. Сошкина, «ассоциация с поговоркой „Горбатого могила исправит“, озвученная М. Спивак в качестве сугубо курьезной, образует любопытный параллелизм с каламбурной строкой „Положили тебя никогда не судить и не клясть“, где двусмысленный глагол положили прозрачно намекает на другую поговорку: „De mortuis aut bene, aut nihil“» (Сошкин Е. Между могилой и тюрьмой: «Голубые глаза и горячая лобная кость…» О. Мандельштама на пересечении поэтических кодов. Статья вторая. С. 101). На наш взгляд, несмотря на все прижизненные разногласия Мандельштама с Белым, поговорка «De mortuis aut bene, aut nihil» применительно к стихам, оплакивающим Белого, столь же абсурдна, как и «Горбатого могила исправит».

1782

«Сергею Есенину» (1926).

1783

См., напр., статью О. Лекманова «Мандельштам и Маяковский: взаимные оценки, переклички, эпоха» с обширной литературой вопроса («Сохрани мою речь…». Вып. 3. М.: РГГУ, 2000. Ч. 1. С. 215–228).

1784

Хочу выразить благодарность всем, кто обсуждал эту концепцию и ее поддерживал. Прежде всего — Вяч. Вс. Иванову и Ю. Л. Фрейдину. Но также и тем, кто ее опровергал, прежде всего Е. Сошкину за очень обстоятельное рассмотрение и критику нашей статьи «О. Э. Мандельштам и П. Н. Зайцев (К вопросу об истории, текстологии и прочтении стихотворного цикла „Памяти Андрея Белого“)» («Сохрани мою речь…». Вып. 4. М.: РГГУ, 2008. Ч. 2. С. 513–546). Не вступая здесь в подробную дискуссию, все же нужно отметить, что приведенные им вроде бы альтернативные трактовки интересующей нас строки касаются «бесконечно прямясь», «молодей», а отнюдь не второго «лежи»: «Объяснение фразе „лежи, бесконечно прямясь“ и целому ряду подобных ей в других мандельштамовских текстах предложил в свое время О. Ронен <…>, усмотрев тут намек на „сказочный посмертный рост художника в глазах массы“, о котором Мандельштам говорит в докладе „Скрябин и христианство“ <…>. В добавление к этому В. И. Хазан <…> и Г. А. Левинтон <…> отмечают здесь мотив трупного окоченения. Тему омоложения поэта в смерти Левинтон считает опять-таки отголоском стихов Маяковского: „Дантесам в мой не целить лоб. / Четырежды состарюсь — четырежды омоложенный, / до гроба добраться чтоб“ („Про это“), а также связывает, вкупе с нагнетаемыми в стихах на смерть Белого словами с семантикой „маленького“ и „детского“ <…> с важным для Мандельштама мотивом „мы в детстве ближе к смерти, / Чем в наши зрелые года“» (Сошкин Е. Между могилой и тюрьмой: «Голубые глаза и горячая лобная кость…» О. Мандельштама на пересечении поэтических кодов. Статья вторая. С. 101 и далее). Также нельзя согласиться с аргументом, отсылающим к известному списку Н. Я. Мандельштам, в котором, действительно, два «лежи». Именно поэтому, видимо, и возникла системная ошибка в публикациях. А списки Н. Я. Мандельштам опять-таки, как известно, не безупречны. Впрочем, в отсутствие автографа этот спор вряд ли может быть аргументированно разрешен. Утверждение же Б. А. Минц о том, что «М. Л. Спивак отдает предпочтение варианту, признанному ошибочным», нуждается хотя бы в минимальной аргументации и указании на авторитетную инстанцию, которая это признавала бы (Минц Б. А. Несобранный цикл О. Мандельштама памяти Андрея Белого (проблемы композиции и жанра). С. 93).

1785

Об обращении Мандельштама к аргонавтической мифологии в стихотворении «Золотистого меда струя…» см. наст. изд., главу «Миф об аргонавтах (1900‐е): источники и трансформации», подраздел «„Где же ты, золотое руно?“: от Эллиса до Мандельштама». Подробнее о Белом-«аргонавте» см.: Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов» // Миф — Фольклор — Литература. Л.: Наука, 1978. С. 137–170; Лавров А. В. Андрей Белый в 1900‐е годы. С. 64–149 (глава «1901 год и начало десятилетия. Андрей Белый — кормчий „аргонавтов“»).

1786

Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого // Полякова С. В. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб.: Инапресс, 1997. С. 270–280.

1787

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 234–235.

1788

Андрей Белый. Аргонавты // СГ. С. 236.

1789

Там же. С. 237.

1790

Там же.

1791

Там же. С. 237–238.

1792

Там же. С. 238.

1793

Там же.

1794

Там же.

1795

Следует также учитывать замеченные С. В. Поляковой в обороте «в пустоте, в чистоте» реминисценции из романа «Петербург», с описанием Невского проспекта: «<…> из дали проспекта, из совершеннейшей пустоты, чистоты, между двух рядов черного от людей тротуара, по которому побежал тысячеголосый, крепнущий гул (как бы гул шмелиного роя), — оттуда понесся лихач; <…> разрывались, трепались и рвались легкосвистящие лопасти красного кумачового полотнища — в огромную, в холодную пустоту; было странно увидеть летящее красное знамя по пустому проспекту <…>»; и с самохарактеристикой Липпанченко: «<…> моя польза для общества привела меня в унылые ледяные пространства; здесь пока меня поминали, позабыли верно и вовсе, что там я — один, в пустоте <…>» (Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого. С. 273). Это, безусловно, важные наблюдения, но не очень понятно, как они помогают разобраться в смысле мандельштамовских строк.

1796

Гаген-Торн Н. И. Последняя встреча // Смерть Андрея Белого. С. 333.

1797

Из дневника незнакомца, найденного К. Н. Бугаевой в почтовом ящике // Смерть Андрея Белого. С. 440.

1798

Там же. C. 441.

1799

Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 260.

1800

«О Боже, как черны и синеглазы / Стрекозы смерти, как лазурь черна!»

1801

С аргонавтическом мифотворчеством связано отразившееся в многочисленных некрологах и мемуарах представление о Белом как о поэте-пророке, предсказавшем в стихотворении «Друзьям» (1907) свою смерть «от солнечных стрел». — см.: Спивак М. Л. Смерть Андрея Белого // Смерть Андрея Белого. С. 58–70.

1802

Приводится по мемуарам П. Н. Зайцева «Последние десять лет жизни Андрея Белого» (машинопись). См.: Зайцев П. Н. Воспоминания: Последние десять лет жизни Андрея Белого. Литературные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 191–192.

1803

Публикуется по авторизованному списку, хранящемуся в Мемориальной квартире Андрея Белого (ГМП) (КП-17621 РФБ-178): текст рукой Н. Я. Мандельштам; заглавие, подпись, дата рукой О. Э. Мандельштама.

1804

В списке Е. Я. Хазина (см. о нем: Мандельштам О. Э. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Изд. 3‐е, испр. и доп. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. А. Г. Меца. СПб.: Интернет-издание, 2020. С. 564–565): «Он дирижировал кавказскими горами / И, машучи, ступал на тесных Альп тропы / И, озираючись, пустынными брегами / Шел, чуя разговор бесчисленной толпы».

1805

В списке Е. Я. Хазина: «Толпы умов, влияний, впечатлений».

1806

В списке Е. Я. Хазина: «Когда душе столь торопкой, столь робкой».

1807

В списке Е. Я. Хазина: «виющеюся».

1808

В списке Е. Я. Хазина: «звука-первенца».

1809

В списке Е. Я. Хазина: «в продольный лес смычка».

1810

В списке Е. Я. Хазина: «А посреди толпы».

1811

Публикуется по машинописи из фонда ГИХЛ (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 4686). Явные опечатки указаны в примечаниях и исправлены: «10 января 1934 года» — по публикации Н. И. Харджиева (Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1978. С. 172–173); «Воспоминания» — по публикации С. В. Василенко (Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1990. С. 127–129).

1812

Слово впечатано сверху позднее — не под копирку, а именно в данный экземпляр машинописи.

1813

Во всех других известных списках: «честные».

1814

В машинописи из фонда ГИХЛ: «покатой истины».

1815

В машинописи из фонда ГИХЛ: «В молнокрылатом».

1816

В машинописи из фонда ГИХЛ: «в людях».

1817

В машинописи из фонда ГИХЛ комическая опечатка: «заседаний».

1818

В машинописи из фонда ГИХЛ комическая опечатка: «затяжка».

1819

В машинописи из фонда ГИХЛ полная неразбериха: «Жизни полна и умирания / Таких больших сил!»

1820

В машинописи из фонда ГИХЛ: «сложа».

1821

В машинописи из фонда ГИХЛ: «единой».

1822

В машинописи из фонда ГИХЛ комическая опечатка: «чертенок».

1823

В машинописи из фонда ГИХЛ: «он опыт и лепеты лепит».

1824

Это стихотворение, возникшее в процессе работы над циклом памяти Андрея Белого, сохранилось в записи Н. Я. Мандельштам, сделанной в 1950‐х по памяти, с пропусками. Печатается по тексту, подготовленному И. М. Семенко (Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама. От черновых редакций — к окончательному тексту. 2‐е изд., доп. М.: Ваш Выбор ЦИРЗ, 1997. С. 82).

1825

«Н. Я. Мандельштам согласилась с условным предположением, что на этом месте могло быть: „Где будут хоронить?“» (прим. И. М. Семенко, воспроизведенное С. В. Василенко при публикации «Новых стихов», см.: Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама… С. 137).

1826

Относительно этого пропуска предположений нет. В прим. Н. Я. Мандельштам говорится лишь: «Слова утеряны» (Там же). Как отмечала Н. Я. Мандельштам, «стихотворение „Откуда привезли? Кого? Который умер?..“ не имеет конца. <…> Мандельштам все же определил ему место — оно последнее в цикле — и сказал: „Будем печатать, доделаю“. Ему не пришлось ни доделывать, ни печатать» (Мандельштам Н. Я. Собрание сочинений в двух томах. Т. 2: «Вторая книга» и другие произведения (1967–1979). Екатеринбург: Гонзо, 2014. С. 401).

Content

Моника Спивак
АНДРЕЙ БЕЛЫЙ
Между мифом и судьбой

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

I. Миф об аргонавтах (1900‐е): источники и трансформации

1. «СКВОЗЬ НИЦШЕ ЗА ЗОЛОТЫМ РУНОМ!!» О СТРАННОСТЯХ АРГОНАВТИЧЕСКОГО МИФА

1.1. Аргонавтический фон: червонцы и прически

1.2. «Барана мы не искали…»: кружок «аргонавтов»

1.3. «Аргонавты идеала»: Андрей Белый — Фридрих Ницше — Семен Франк

1.4. «Душу вверив кораблю»: «аргонавт» Валерий Брюсов

1.5. «Где же ты, золотое руно?»: от Эллиса до Мандельштама

1.6. «Старая шлюпка, в которой он плыл»: «аргонавт» Задопятов

2. «СОЛНЕЧНЫЙ ГРАД» АНДРЕЯ БЕЛОГО С КАМПАНЕЛЛОЙ И БЕЗ КАМПАНЕЛЛЫ

2.1. «У меня — лозунг свой»: между Верой Джонстон и Максимом Ковалевским

2.2. «Остров Цитеры» или «Civitas solis»: между Ватто и Кампанеллой

2.3. «Кампанеллу-то все же оставьте…»: роман «Москва»

3. «О, ДЕТИ СОЛНЦА, КАК ОНИ ПРЕКРАСНЫ!» РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ

3.1. «Поют о Солнцах дети Солнца»: Андрей Белый и Константин Бальмонт

3.2. «Чувства солнца к человеку»: Ф. М. Достоевский и В. В. Розанов

4. «ЭКСПЕРИМЕНТЫ В КРАСКАХ, ИЗВЕСТНЫЕ СЕЙЧАС ПОД НАЗВАНИЯМИ „СИМФОНИЙ“» АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ДЖЕЙМС УИСТЛЕР

II. «Письмо, написанное в сердцах наших»: Андрей Белый — Рудольф Штейнер — апостол Павел

III. «Жесты оккультных угроз»: магия «сглаза»

1. «И ПРЕПОНЫ, И ЗЛОЙ ПОДОЗРЕВАЮЩИЙ ГЛАЗ» МИРООЩУЩЕНИЕ

2. «ПЫРЯТЬ ОККУЛЬТНЫМ КЛЫКОМ» СТРАХИ ДОРНАХА

3. «ЗЛОЕ ОКО, РОССИЮ НЕНАВИДЯЩЕЕ» МИРОПРАВЛЕНИЕ

IV. «Вырастить в себе цветок нового Слова»: оккультные основы новой теории творчества

1. В ПОИСКАХ АЛЬТЕРНАТИВЫ СЛОВУ

2. «НУЖЕН ПОДВИГ МОЛЧАНИЯ…» «ЖЕЗЛ ААРОНА» И «КОТИК ЛЕТАЕВ»

3. О РЕВОЛЮЦИОННОМ И ТЕНДЕНЦИОЗНОМ В АЛЬМАНАХЕ «СКИФЫ» АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ИВАНОВ-РАЗУМНИК

V. Проект «Алконост»: Андрей Белый — Александр Блок — С. М. Алянский

1. «СКАЖИТЕ, А ПОЧЕМУ „АЛКОНОСТ“…» СЕМАНТИКА НАЗВАНИЯ

2. РАЙСКИЕ ПТИЦЫ МЕЖДУ НАРОДНОЙ ТРАДИЦИЕЙ, В. М. ВАСНЕЦОВЫМ И АЛЕКСАНДРОМ БЛОКОМ

3. ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «СИРИН» К ИЗДАТЕЛЬСТВУ «АЛКОНОСТ»

4. ИЗДАТЕЛЬСКАЯ МАРКА ЮРИЙ АННЕНКОВ И ВЕЩАЯ ПТИЦА ГАМАЮН

5. «КСТАТИ, ПРЕДЛОЖИТЕ НАЗВАНИЕ ДЛЯ ЭТОГО ДНЕВНИКА-ЖУРНАЛЬЧИКА…» ОТ «ДНЕВНИКОВ ПИСАТЕЛЕЙ» К «ЗАПИСКАМ МЕЧТАТЕЛЕЙ»

6. «ФИЗИОНОМИЯ ЖУРНАЛА» АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И АЛЕКСАНДР БЛОК

7. ОБЛОЖКА «ЗАПИСОК МЕЧТАТЕЛЕЙ» А. Я. ГОЛОВИН И АНДРЕЙ БЕЛЫЙ — ХУДОЖНИК

VI. «Я был своим собственным кризисом…»: Дорнах — Берлин

1. БЕЛЫЙ-ТАНЦОР И БЕЛЫЙ-ЭВРИТМИСТ

2. «ГРАЖДАНИН ДВУХ МИРОВ» МИХАИЛ БАУЭР И РУССКИЕ АНТРОПОСОФЫ

ПРИЛОЖЕНИЕ. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. ПИСЬМО МИХАИЛУ БАУЭРУ (1921)

3. «ВСПОМНИМ БЕДНОГО УЭЛЬСОВСКОГО АНГЕЛА…» АНДРЕЙ БЕЛЫЙ В ОЧЕРКЕ М. И. ЦВЕТАЕВОЙ «ПЛЕННЫЙ ДУХ»

VII. Андрей Белый в Советской России

1. «КАМЕННОЮ БОЛЕЗНЬЮ БОЛЕЮ… НЕ СТЫДНО МНЕ» КАМНИ И «КАМУШКИ» В ТВОРЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ ПИСАТЕЛЯ

2. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И П. П. ПЕРЦОВ В ФИЛОСОФСКОМ ДИАЛОГЕ 1920‐Х «ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ САМОСОЗНАЮЩЕЙ ДУШИ» VS «ПНЕВМАТОЛОГИЯ»

ПРИЛОЖЕНИЕ. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. «НАМЕК НА ВСЕЛЕННУЮ ОПЫТНЫХ СЛОЖНОСТЕЙ» ИЗ ОТВЕТА П. П. ПЕРЦОВУ (1928). ФРАГМЕНТ (§ 17)

3. «ПРИМИРЕНИЕ СОСТОЯЛОСЬ?» О ТОМ, КАК АНДРЕЙ БЕЛЫЙ «ЖДАЛ», НО «НЕ ПРОСИЛ» ПРОЩЕНИЯ ЭМИЛИЯ МЕТНЕРА

4. «МЫ И В САМОМ ДЕЛЕ СТАНЕМ В „РАЗНЫХ ЛАГЕРЯХ“» О ПОЭТИЧЕСКИХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ РАЗНОГЛАСИЯХ АНДРЕЯ БЕЛОГО И ИВАНОВА-РАЗУМНИКА

4.1. «Но — ничего! ничего! молчание!..»: разногласия политические

4.2. «Ругательное письмо Разумнику» (1932)

4.3. «„Ослиного“ величия я не желаю иметь»: разногласия эстетические

VIII. «И эмбрионы мыслей, и личные отметки»: дневники в жизни и творчестве Андрея Белого

1. «ГРОМАДНЫЙ КРИТИЧЕСКИЙ ДНЕВНИК». 1896–1902

2. «ИНТИМНЕЙШИЕ „ДНЕВНИКИ“ ЭСОТЕРИЧЕСКИХ УЗНАНИЙ». 1912–1913

3. «ДНЕВНИК МЫСЛИ». 1914–1918

4. «УЦЕЛЕВШИЙ КОНЧИК „ДНЕВНИКА“». 1919

5. «БЛОКОВСКИЙ ДНЕВНИК». 1921

6. БЕРЛИНСКИЕ ДНЕВНИКИ: НАЙДЕННЫЕ И ПРОДАННЫЕ. 1921–1923

7. «КУЧИНСКИЙ ДНЕВНИК». 1925–1931

8. «ВЫДЕРЖКИ…» ИЗ СЛЕДСТВЕННОГО ДЕЛА. 1931

9. «КОНЧИК ДНЕВНИКА». 1931. ДНЕВНИКИ 1932–1933

IX. Посмертная мифология и реальность в цикле О. Э. Мандельштама «Памяти Андрея Белого»

1. «НЕПОНЯТЕН-ПОНЯТЕН, НЕВНЯТЕН…» «ТЕМНЫЕ МЕСТА» В СТИХОТВОРЕНИЯХ НА СМЕРТЬ АНДРЕЯ БЕЛОГО

1.1. «Откуда привезли? Кого? Который умер?»: фабула похорон

1.2. «Часто пишется казнь, а читается правильно: песнь»: ответ Л. Б. Каменеву

2. К ВОПРОСУ ОБ ИСТОРИИ, ТЕКСТОЛОГИИ И ПРОЧТЕНИИ СТИХОТВОРНОГО ЦИКЛА О. Э. МАНДЕЛЬШТАМА «ПАМЯТИ АНДРЕЯ БЕЛОГО»

2.1. «Запомните, я, еврей…»: О. Э. Мандельштам и П. Н. Зайцев

2.2. Вечера памяти Белого в ГИХЛ: хлопоты П. Н. Зайцева

2.3. «Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)»: «гихловский» список

2.4. «Восьмистишия» как «Воспоминания»: «гихловский» список

2.5. «Голубые глаза и горячая лобная кость…»: «зайцевский» мемуарный список?

3. «КАКОВО ТЕБЕ ТАМ — В ПУСТОТЕ…» АРГОНАВТИЧЕСКИЙ МИФ В СТИХАХ О. Э. МАНДЕЛЬШТАМА ПАМЯТИ АНДРЕЯ БЕЛОГО

ПРИЛОЖЕНИЕ. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ. ИЗ СТИХОТВОРНОГО ЦИКЛА «ПАМЯТИ АНДРЕЯ БЕЛОГО» (1934)

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания