Сань-мао

Сахарские новеллы

Sanmao

STORIES OF THE SAHARA

© Sanmao. 1976, 2011, 2021

© М.С. Осташева, перевод, 2022

© Р. Г. Шапиро, предисловие

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Девочка в юбке цвета зеленого яблока

Читающие по-русски, поздравляю вас! Наконец к вам пришла проза самой (на мой взгляд) популярной в мире женщины XX века, писавшей по-китайски.

Сань-мао – псевдоним. Эту тайваньскую писательницу звали Чэнь Мао-пин. Чэнь – фамилия, а имя можно перевести как «величественная и спокойная» или «несущая покой». Пожелание родителей не сбылось – их прекрасная одаренная дочь совершенно не желала вести себя величественно и нести людям покой. И еще в детстве убрала из своего имени сложный иероглиф «мао» («величие» или «побуждать к чему-то»). А «пин» – это не только «покой», но и «простота», и «справедливость»… Позднее она взяла себе английское имя Echo Chen в честь своего любимого учителя рисования, известного тайваньского художника Гу Фу-шэна, подписывавшего свои работы Echo. А лежащие сейчас перед вами «Сахарские новеллы» вышли уже под псевдонимом Сань-мао, что значит одновременно и «тридцать грошей», и «три волоска». Видимо, изначально писательница хотела иронично заявить, что и сама она, и ее творения немногого стоят, но потом с радостью обнаружила, что это имя уже известно китайской публике, ведь Сань-мао – мальчик-непоседа, главный герой комиксов китайского художника Чжан Лэ-пина, с которым она познакомилась и подружилась в 1989 году.

Сань-мао родилась 26 марта 1943 года на юго-западе Китая, в городе Чунцине, в семье успешного адвоката, гордившейся несколькими поколениями выдающихся предков. После окончания Второй мировой войны они переехали на восток, в Нанкин, а в 1949 году, после прихода к власти в материковом Китае коммунистов, – в Тайбэй, столицу Тайваня, где продолжала править основанная в начале XX века китайская национальная партия Гоминьдан.

Сань-мао держалась в стороне от других детей, подбирала на улице вещи и играла с ними. В средней школе она получала одни нули по математике, однако потом обнаружила в конце учебника ответы на все контрольные, выучила их наизусть и стала получать отличные отметки. Когда учитель понял, что на самом деле она не может решить примеры, он перед всем классом нарисовал ей вокруг глаз нули. После этого девочка стала вместо школы ходить с книжкой на кладбище. Родители перевели ее в американскую школу, где она училась составлять букеты, играть на фортепиано и рисовать. Под руководством отца Сань-мао изучала классическую китайскую поэзию и историю и читала по-английски. Однако ни эти занятия, ни психотерапия не помогли ей выйти из депрессии – она попыталась перерезать себе вены.

Помог художник Гу Фу-шэн – тот самый, в честь которого будущая писательница взяла английское имя и кого назвала «своей любовью с первого взгляда». Он не только научил ее рисовать, но и познакомил с ведущими тайваньскими литературными журналами того времени, а также с творчеством Бодлера, Золя и Камю. И именно по рекомендации Гу Фу-шэна в 1962 году Сань-мао отправила свой первый рассказ «Наваждение» главному редактору журнала «Современная литература», известному тайваньскому прозаику Бай Сянь-юну, чьи произведения недавно были опубликованы на русском языке Тогда же Сань-мао знакомится с другими тайваньскими литераторами и, несмотря на отсутствие школьного аттестата, становится вольнослушательницей философского факультета Института культуры, где показывает незаурядные успехи. Позднее Сань-мао скажет, что была тогда «самовлюбленной болезненной девочкой», а преподаватель напишет о ней так: «Непонятная, необычная, сюрреалистично изъясняющаяся, странная девушка-загадка… которая гонится за призраками и творит трагическую красоту, а когда призраки воплощаются, спасается от них бегством».

В 1967 году Сань-мао расстается с женихом и уезжает учиться в Испанию, где знакомится со своим будущим мужем Хосе, который еще ходит в школу и не подозревает, что это судьба стучится в дверь. Потом девушка посещает Гёте-институт в Германии, изучает керамику в университете штата Иллинойс, подрабатывает гидом, моделью, библиотекарем и много путешествует: ГДР, Польша, Югославия, Чехословакия, Дания… И меняет кавалеров как перчатки – тут и японский бизнесмен, и немецкий дипломат, и тайваньский аспирант.

Любовные приключения продолжаются, когда Сань-мао возвращается в Тайбэй и преподает в Институте культуры и других учебных заведениях. В основанном русскими эмигрантами кафе «Астория» – одном из центров столичной политической и литературной жизни – она встречает художника Дэн Го-чуаня, влюбляется в его картины и собирается, несмотря на сопротивление семьи, выйти за него замуж. Но перед самой свадьбой выясняется, что он уже женат… На теннисном корте она знакомится с немолодым немецким профессором, принимает его предложение руки и сердца, но по дороге в типографию за свадебными приглашениями профессор умирает от сердечного приступа. Сань-мао в отчаянии, она принимает смертельную дозу снотворного, но врачи ее спасают. Семнадцать лет спустя она с горечью напишет: «Приглашения так никто и не забрал». Вообще надо сказать, что в воспоминаниях о бурной жизни Сань-мао, и ее собственных, и чужих, содержатся некоторые противоречия, заставляющие относиться к ним как к художественным импровизациям на темы реальной жизни в духе произведений Сергея Довлатова.

В 1972 году Сань-мао возвращается в Испанию и возобновляет знакомство с Хосе, который окончил университет, отслужил в армии и получил свидетельство ныряльщика. Сань-мао увлекает его за собой в Сахару, находившуюся тогда под властью Испании. Об их женитьбе и приключениях в пустыне вы узнаете из «Сахарских новелл». Раньше всего, осенью 1974 года, увидел свет «Китайский ресторанчик». Потом приложение к тайваньской газете «Ляньхэбао» одну за другой стало публиковать истории, объединенные впоследствии в сборники «Сахарские новеллы», «Записки пугала» и «Плач верблюдов». Юмором, экзотикой, оптимизмом они привлекли читателей всего китаеязычного мира и сохраняют популярность по сей день.

В 1976 году Сахара перестает быть испанской колонией, и Сань-мао с мужем переезжают на Канарские острова. Осенью 1979 года, во время китайского праздника Середины осени, Хосе погиб при погружении. Благодаря поддержке гостивших у них родителей Сань-мао пережила этот удар, но от душевной раны так и не оправилась.

В ноябре 1981 года газета «Ляньхэбао» отправила Сань-мао в полугодовую поездку по Латинской Америке, результатом которой стал сборник «За горами и морями», а также лекционное турне по Тайваню. Затем она некоторое время преподает писательское мастерство в тайбэйских университетах, однако вскоре вынуждена уехать на лечение в США. Несмотря на болезни, в 1987 году выходят ее аудиокниги «Рассказывает Сань-мао» и «Звездопад».

В 1990 году по сценарию писательницы снимают фильм «Красная пыль», который, несмотря на критику за «сочувствие к предателю» (сотрудничавшему с японцами во время Второй мировой) и «неверное изображение Гоминьдана», завоевал множество наград на кинофестивале «Золотой конь». Однако Сань-мао, номинированная на приз за лучший сценарий, его не получила. Вскоре она попадает в больницу, где 4 января 1991 года ее находят повешенной на чулках. Среди объяснений смерти – и убийство, и самоубийство, и несчастный случай (якобы под влиянием слишком сильной дозы снотворного она запуталась в собственных чулках). Все же наиболее вероятной представляется версия о самоубийстве. В ноябре 2021 года режиссер фильма «Красная пыль» рассказал в интервью, что Сань-мао была очень расстроена, когда награда досталась другому сценаристу.

Многие вспоминают Сань-мао, но лучше всех, наверное, сказал о ней Бай Сянь-юн: «Она создала необычный, прекрасный, сказочный, романтический мир: тут и великая любовь в жизни и смерти, и невероятная, завораживающая экзотика, и скачки по африканской пустыне, и экспедиции в первобытные леса Южной Америки… Когда стало известно, что Сань-мао покончила с собой, у меня перед глазами, как в кино, пронеслась и погасла целая вереница ее образов, и остался лишь один – испуганная застенчивая шестнадцатилетняя девочка в юбке цвета зеленого яблока. Может быть, это и есть настоящая Сань-мао – вечная странница, которая отказалась взрослеть и оборвала свою жизнь, чтобы противостоять увяданию, чтобы сказать старику-времени свое последнее “нет”».

Благодаря замечательному переводу и комментариям Марии Осташёвой вы узнаете не только о Сахаре, но и о Тайване, и о классической китайской культуре – ведь автор пропускает свои впечатления сквозь призму национальной традиции. Надеюсь, и вы станете поклонниками Сань-мао, перекинувшей мост между Востоком и Западом, а издательство АСТ подарит нам встречи с другими ее книгами.

Роман Шапиро

Клинок в ночи

Впервые я оказалась в пустыне потому, что мне ужасно хотелось стать первой в мире женщиной, проехавшей через Сахару от края до края. Еще когда я жила в Европе, эта мечта не давала мне уснуть. Весь мой прошлый опыт путешествий по разным странам ровным счетом ничего не значил в сравнении с этой не тронутой современной цивилизацией землей. Около полугода я раздумывала, а потом решила просто отправиться туда и уже на месте разобраться, что к чему. Конечно, нужен был какой-никакой план – не могла же я просто повесить на спину баллон с водой и спрыгнуть с парашютом прямо в пустыню.

Поначалу я прибыла в Эль-Аюн, столицу Испанской Сахары. «Столица» – слишком громко сказано, это всего лишь небольшой поселок в пустыне: две пары улиц, несколько банков и лавочек. Точь-в-точь как безлюдный заброшенный городок в каком-нибудь западном фильме; никакого столичного блеска здесь нет и в помине.

Домик, который я арендовала, находится за пределами поселка. Он ветх и убог, а стоит дороже стандартного европейского дома. Мебели в нем нет, и я постелила на пол соломенные циновки, как это делают местные. Купила матрас и положила его в другую комнату: здесь будет спальня. Так и жила первое время. Вода у меня есть: на крыше стоит бак из-под бензина, каждый день около шести привозят соленую воду из муниципалитета. Эту воду добывают из глубоких колодцев в пустыне; не знаю, отчего она такая соленая. Она годится для умывания и мытья, а питьевую воду надо покупать в бутылках по цене около двадцати тайваньских долларов[1] за штуку.

В первое время мне было очень одиноко, я ведь не говорю на арабском, а соседи мои – сплошь сахрави, африканцы; мало кто из женщин знает испанский, разве что детишки кое-как на нем изъясняются. Откроешь дверь моего дома, выйдешь за порог и увидишь улицу, по другую сторону которой – безбрежная, бескрайняя пустыня. Ровная, бархатистая, безмятежная, загадочная, она простирается до самого небесного края, бледно-желтая, похожая, как мне кажется, на поверхность Луны. Я люблю смотреть, как алеет пустыня под лучами заката. Каждый вечер на закате я выхожу на крышу и сижу, пока не стемнеет, охваченная невесть откуда взявшимся чувством острого одиночества.

Первоначально я собиралась немного отдохнуть, а затем отправиться в путешествие через пустыню. К несчастью, я никого в округе не знала, и мне оставалось только ежедневно бегать в полицейский участок в Эль-Аюне. (На самом деле я была вынуждена туда бегать, так как они забрали мой паспорт в надежде выдворить меня из пустыни.) Первым делом я наведалась к заместителю начальника полиции – он был испанец.

– Сеньор, я хочу поехать в пустыню. Не подскажете, как это можно осуществить?

– В пустыню? Да вы и так уже в пустыне. Поглядите-ка в окошко, – ответил он, не поднимая на меня глаз.

– Нет, я хочу проехать через всю Сахару. – Я провела рукой по висевшей на стене карте до самого Красного моря.

Минуты две он пристально меня разглядывал, после чего сказал:

– Сеньорита, вы сами понимаете, что говорите? Это совершенно невозможно. Пожалуйста, улетайте ближайшим рейсом в Мадрид. Нам здесь проблемы не нужны.

– Никаких проблем со мной не будет, – запальчиво возразила я. – Денег мне на три месяца хватит, могу показать, вот они.

Я вытащила из кармана ворох замызганных банкнот и показала ему.

– Ну, как хотите. Даю вам вид на жительство сроком на три месяца. Через три месяца придется уехать. Где вы остановились? Я зарегистрирую адрес.

– Я живу за городом, на доме нет номера. Как вам объяснить… дайте нарисую…

Так я поселилась в пустыне Сахаре.

Не хочется постоянно жаловаться на одиночество, но первое время в пустыне стало тяжким для меня испытанием, и я чуть было не вернулась обратно в Европу. Бесконечный ветер с песком, невозможный климат, когда днем так жарко, что вода обжигает руки, а вечером так холодно, что нужно кутаться в стеганую куртку… Сколько раз я спрашивала себя, ради чего мне здесь оставаться? Зачем я приехала одна в этот богом забытый уголок? Вопросы эти не имели ответа, и я просто проживала один день за другим.

Второй человек, с которым я познакомилась, был отставным командиром здешнего «пустынного легиона». Он был испанец, но прожил в пустыне всю жизнь и, состарившись, не пожелал возвращаться в Испанию. Я отправилась к нему за советом.

– Сеньорита, это невозможно. Сами посудите!

Я молчала, не в силах скрыть разочарования.

– Смотрите, вот военная карта. – Он показал на карту на стене. – Вот Африка, а вот пустыня Сахара. Пунктирные линии – это дороги. А остальное вы и сами видите.

Все это я знала, я тысячу раз рассматривала разные карты. На карте отставного командира были обозначены лишь пунктирные линии дорог да границы между странами, остальное – пустота.

– Что вы называете дорогами? – спросила я.

– Дорогами я называю тропинки, проложенные предшественниками. В хорошую погоду их видно, но стоит пройти песчаной буре, как они исчезают.

Поблагодарив его, я ушла. На душе было тяжело, я понимала, что переоценила свои возможности. Но отказаться от задуманного не могла – для этого я слишком упряма.

Я отправилась на поиски местных советчиков: исконные жители пустыни наверняка что-нибудь да придумают.

Есть за поселком одна площадь, на ней теснятся верблюды, джипы, козы и выставлен на продажу всякий товар. Дождавшись окончания молитвы, я спросила старого мусульманина, как можно проехать через пустыню. Старик понимал по-испански. Стоило ему заговорить, как его окружила стайка молодых людей.

– Хочешь отправиться к Красному морю? Я в жизни там не бывал. Ты можешь полететь туда самолетом через Европу, для этого не нужно пересекать пустыню.

– Вы правы, но я хочу проехать именно через пустыню, потому и прошу вашего совета. – Боясь, что он не расслышит, я повысила голос.

– Именно через пустыню? Это можно. Послушай меня. Возьми напрокат два джипа. Если один сломается, пересядешь на другой. Найми проводника. Можно попробовать, если как следует подготовиться.

Впервые я услышала, что можно попробовать.

– А сколько это будет стоить? – допытывалась я. – Сколько стоит взять машину напрокат? А услуги проводника?

– Одна машина стоит три тысячи песет в день, и проводнику три тысячи. Питание и бензин – отдельно.

Хорошо. Я посчитала в уме, получилось, что месяц путешествий обойдется мне в сто восемьдесят тысяч песет (сто двадцать тысяч тайваньских долларов).

Нет, погодите. Нужны же две машины. Значит, уже выходит двести семьдесят тысяч испанских песет, или сто восемьдесят тысяч тайваньских долларов. Добавить к этому оснащение, бензин, продукты, воду… получается не меньше четырехсот тысяч!

Я нашарила в кармане несколько жалких купюр и вздохнула.

– Слишком дорого. Ничего не выйдет. Спасибо вам.

Я собралась уходить, но тут старик окликнул меня:

– Есть один недорогой способ.

Я навострила уши и уселась обратно на землю.

– Какой же?

– Отправляйся с пастухами-кочевниками. Они добрый народ, идут туда, где есть дождевая вода. С ними много не потратишь. Если хочешь, сведу тебя с ними.

– Трудности меня не пугают. Могу купить и палатку, и верблюда. Помогите мне, пожалуйста! Я готова отправиться хоть сейчас.

– Да кто ж знает, когда они выйдут. Бывает, простаивают в одном месте неделю или две, а бывает, что и три месяца, если козам есть чем кормиться.

– А сколько времени им потребуется, чтобы пересечь пустыню?

– Тут не угадаешь. Они передвигаются медленно. Пожалуй, лет десять!

Стоявшие рядом расхохотались, но мне было не до смеха. В тот день я долго шла пешком домой. Приехав издалека в пустыню, я оказалась запертой в крошечном поселке. Хорошо, что у меня было хотя бы три месяца. Поживу пока здесь, а там поглядим.

На второй день после заселения со мной пришла знакомиться семья домовладельца. У двери столпились ребятишки; я улыбнулась им, взяла на руки самого маленького и пригласила всех в дом.

– Заходите, угощайтесь!

Они смущенно оглянулись на стоявшую позади полную женщину. Это была настоящая красавица: огромные глаза, длинные ресницы, белые зубы, золотисто-коричневая кожа. На ней было одеяние цвета темной лазури, волосы она закрывала. Она подошла, прижалась лицом к моей щеке, взяла меня за руку и сказала:

– Салам алейкум!

– Салам алейкум! – ответила я. Она чрезвычайно мне понравилась.

Все девочки были одеты в яркие цветастые африканские платья, волосы заплетены во множество красиво змеившихся тонких косичек. Из мальчишек кто-то был одет, а кто-то пришел голышом. Обуви ни на ком не было, тела источали тяжелый запах. Лица их были чумазы, но все же очень привлекательны.

Впоследствии я познакомилась и с самим домовладельцем. Он служил в полиции и немного говорил по-испански.

– Ваша жена – настоящая красавица, – сказала я ему.

– Странно, – ответил он. – Она ни разу к вам не приходила.

– Кто же та красивая полная дама?

– А! Это моя старшая дочь Гука. Ей всего десять лет.

Я уставилась на него, оторопев от изумления. Гука выглядела совсем взрослой, на вид ей можно было дать лет тридцать. Я ушам своим не верила.

– А вам, сеньорита, видать, тоже лет десять? Будете с дочкой подружками.

Я в замешательстве почесала голову, лихорадочно соображая, как объявить домовладельцу свой возраст.

Впоследствии, когда мы подружились с Гукой, я спросила ее:

– Гука, тебе правда всего десять лет?

– Каких лет? – переспросила она.

– Твоих. Сколько тебе лет?

– Не знаю, – ответила Гука. – Я умею считать только до десяти пальцев. Нам, женщинам, свой возраст знать ни к чему. Один папа знает, сколько мне лет.

Потом я обнаружила, что не одна Гука не знает, сколько ей лет. И ее мать, и все живущие по соседству женщины абсолютно не умеют считать, и возраст совершенно их не заботит. Заботит их только одно – достаточно ли они полны, ведь полная – значит красивая, а возраст – дело десятое.

Со дня моего переезда в пустыню прошел месяц. У меня появилось много знакомых, и испанцев, и сахрави. Один местный юноша окончил среднюю школу, в здешних краях это считается чем-то невероятным. Как-то раз он сообщил мне, светясь воодушевлением:

– Весной будущего года я женюсь!

– Поздравляю! А где твоя невеста?

– Она живет в пустыне, в хайме. (Хайма означает «шатер».)

Я глядела на этого славного юношу и надеялась, что с ним-то все будет по-другому, не так, как у его сородичей.

– А скажи, сколько лет твоей невесте?

– В этом году будет одиннадцать.

– И ты говоришь, что окончил среднюю школу?! Боже ты мой! – вскричала я.

– А что тут такого? – нахмурился он. – Моей первой жене было всего девять лет, когда мы поженились, сейчас ей уже четырнадцать, у нас двое детей.

– Как? Ты женат? Что же ты ничего о ней не рассказывал?

– Женщина же, чего о ней рассказывать.

Я вперила в него возмущенный взгляд.

– Ты все четыре раза намерен жениться? (Мусульманам разрешается иметь четырех жен.)

– Все четыре не получится, денег не хватит. Пока что и двух достаточно.

Вскоре вышла замуж Гука. На своей свадьбе она горько рыдала, как того требует обычай. Окажись я на ее месте, я рыдала бы всю оставшуюся жизнь.

Однажды в сумерках за дверью раздался автомобильный гудок. Я выбежала наружу и увидела своих новых друзей, супружескую пару.

– Прокатимся с ветерком! – предложили они, помахав мне из своего джипа.

Оба они были испанцы. Муж служил в местных воздушных войсках, и в его распоряжении был современный «корабль пустыни». Вскарабкавшись на заднее сиденье джипа, я спросила:

– Куда едем?

– В пустыню.

– А надолго?

– Часа на два – на три.

Пусть вокруг один песок, иногда все же надо выезжать куда-нибудь подальше. Машина ехала по следам шин прямо в безбрежную пустыню. Начинало смеркаться, но было по-прежнему жарко. Меня стало клонить в сон, в глазах все расплывалось… и вдруг – не может быть! Впереди, на расстоянии двухсот метров, раскинулось огромное озеро, гладкое, словно зеркало, а рядом росли деревья.

Я протерла глаза. Машина на всех парах мчалась прямо в озеро. С заднего сиденья я хлопнула водителя по голове.

– Дружище, там же озеро! – завопила я. – Ты что, угробить нас решил?

Пропустив мои вопли мимо ушей, он нажал на газ. Я посмотрела на его жену – она лишь посмеивалась. Машина не снижала скорость, озеро приближалось. Я обхватила колени, приготовившись к неизбежному.

Я слыхала, что где-то неподалеку в пустыне есть большое озеро, но не думала, что именно здесь. Подняла голову, взглянула – вот оно, озеро. Пригнувшись к коленям, я закрыла голову руками. Машина проехала еще сотню метров и остановилась.

– А теперь открой глаза! – окликнули меня приятели. Я открыла глаза. Кругом – бескрайняя пустыня. Земля, обагренная кровавыми лучами заката. Ветер тихонько сдувает песок. Жуткая, мрачная картина.

Но где же озеро?

Оно исчезло. Ни воды, ни деревьев вокруг.

Вцепившись в переднее сиденье, я испуганно молчала, чувствуя себя героиней происходящей наяву страшной истории из «Сумеречной зоны»[2].

Я выпрыгнула из машины, постучала ногами по земле, потрогала ее руками. Земля была настоящая. Но где же озеро? Куда оно делось?

Я быстро оглянулась – машина никуда не исчезла. Вот она, а рядом с ней – мои покатывающиеся со смеху друзья.

– Я поняла! Это был мираж. Верно?

Все еще в мурашках от ужаса, я села обратно в машину.

– Что за наваждение! И так близко. В кино миражи всегда показывают издалека.

– Это что. Начнешь потихоньку исследовать пустыню, еще и не такое увидишь.

Отныне я, увидав что-то необычное, уже не спешу верить собственным глазам и проверяю все на ощупь. Но я никому не признаюсь, что боюсь миражей. Я говорю:

– Проклятая близорукость. Ничего толком не разглядишь!

Как-то раз я занималась стиркой. Дверь была открыта, и вдруг в дом вбежала хозяйская коза и сожрала мой единственный, с трудом взращенный на пресной воде цветочек. Цветочка, собственно, не было, а были два здоровеньких листочка, и коза слопала их в один присест. Я погналась за ней, споткнулась и шлепнулась на землю. Рассвирепев, я побежала в соседний дом ругаться с хозяйским сыном.

– Ваша коза съела мои листочки.

Старшему сыну хозяина уже исполнилось пятнадцать.

– Сколько листочков? – деловито поинтересовался он.

– Целых два листочка, и все их съела ваша коза.

– Стоит ли так сердиться из-за двух листочков? Большое дело!

– Ты что, забыл, что мы в пустыне? Здесь и так ни травинки, а мой цветочек…

– Хватит о цветочке. Что ты делаешь сегодня вечером?

– Ничего не делаю. – И правда, никаких особых дел у меня не было.

– Мы с приятелями идем ловить пришельцев. Пойдешь с нами?

– Летающая тарелка? Ты хочешь сказать, летающая тарелка прилетит? – Во мне вновь взыграло любопытство.

– Она самая.

– Мусульманам запрещается врать, дружок!

Подняв руку, он поклялся, что это правда.

– Ночь будет безлунная, сегодня наверняка прилетит.

– Конечно, пойду! – тут же выпалила я, охваченная и страхом, и возбуждением. – Будем ловить пришельцев?

– Ну да, как только они вылезут. Только тебе надо переодеться в мужчину, как местные одеваются. Не могу же я с женщиной идти.

– Как скажешь. Дай мне взаймы тюрбан и теплую накидку.

Вечером мы с Баширом и его друзьями отправились в двухчасовой пеший поход. Дойдя до места, где ни огонька не было видно, мы улеглись на землю. Кругом стояла кромешная тьма, звезды холодно мерцали алмазным блеском. От оплеух ветра болело лицо. Я укрыла его тюрбаном, оставив снаружи одни глаза. Когда я почти окоченела от холода, Башир вдруг стукнул меня.

– Тсс! Не шевелись! Слушай!

«У-у-у, у-у-у, у-у-у…» Это было похоже на ритмичное гудение мотора, звучащее со всех сторон сразу.

– Ничего не видно! – воскликнула я.

– Тихо, не кричи, – Башир показал пальцем на небо. Невдалеке от нас в высоком небе показался какой-то красно-оранжевый светящийся объект и стал медленно приближаться к нам. Я пристально глядела на него, от страха царапая ногтями песок. Загадочное нечто описало круг и отлетело. Я тяжело выдохнула. Объект снова медленно двинулся в нашу сторону, постепенно снижаясь.

В этот миг мне хотелось только одного: чтобы он поскорей убрался восвояси. Каких там пришельцев ловить! Скажи спасибо, если тебя не захватят. Эта штука висела в воздухе и не приземлялась. Тело мое обмякло, я не могла пошевелиться. Было страшно холодно, но с меня градом лил пот.

Когда мы вернулись, было уже светло. У двери дома я отдала Баширу тюрбан и накидку. И как раз в этот момент пришел с работы мой домовладелец-полицейский.

– Куда это вы ходили? – спросил он.

Увидев отца, Башир шмыгнул в дом, как поджавшая хвост собачонка.

– На летающую тарелку смотреть! – ответила я хозяину.

– Мальчишка наврал с три короба, а вы и рады!

Подумав немного, я сказала ему:

– Но ведь это правда. Я своими глазами видела какую-то красно-оранжевую штуковину, совсем не похожую на самолет. Она летела низко, медленно…

Хозяин задумался на мгновение.

– Многие видели, она часто прилетает по ночам, уже несколько лет! Никто не может объяснить, что это такое.

Я встрепенулась от неожиданности.

– То есть вы верите, что я ее видела?

– Сеньорита, я верю в Аллаха, но эта штука в небе над пустыней определенно существует.

Хоть я и продрогла до костей в эту бессонную ночь, мне еще долго не удавалось уснуть.

Однажды поздним вечером, поев у друзей жареной верблюжатины, я собралась домой. Было уже около часа ночи. Друзья предложили:

– Оставайся у нас до завтра.

Я подумала немного – вроде не так уж и поздно – и решила идти домой.

– Но мы не сможем тебя проводить, – с озабоченным видом сказал хозяин.

Я похлопала себя по высокому сапогу.

– Не нужно меня провожать! У меня с собой кое-что есть.

– Что же это? – спросили муж и жена в один голос.

Я театрально взмахнула руками и выхватила из голенища нож с острым сверкающим клинком. Хозяйка вскрикнула. Посмеявшись вдоволь, мы распрощались, и я отправилась домой.

До дома было минут сорок пешком. Не очень-то и далеко, но вот беда – путь лежал через два больших кладбища. В здешних местах покойников хоронят не в гробах, их заворачивают в белую ткань, закапывают в песок, а сверху придавливают каменной глыбой, чтобы в полночь мертвые не поднимались из могил.

Ночь была лунная. Я шагала, распевая во весь голос марш «пустынного легиона». Но потом спохватилась и подумала, что петь, пожалуй, не следует, ведь поющая мишень куда более заметна. Фонарей в пустыне не было; кроме завываний ветра я слышала только звук собственных шагов.

В лунном свете показалось первое кладбище. Я осторожно ступала между могил, стараясь не потревожить спящих вечным сном. На втором кладбище с этим было сложнее: оно находилось на склоне холма, где покойники так тесно жались друг к другу, что ногу было поставить негде. Неподалеку шныряли бродячие собаки. Я села на корточки и набрала камней, чтобы отпугнуть их. Собаки с воем убежали прочь.

Я постояла на склоне, огляделась – вокруг ни души, страшно. Впрочем, было бы еще страшней, если б кто-то внезапно появился из пустоты. А если это будет не человек? Аж волосы на голове шевелятся, хватит думать о всякой ерунде. Я уже почти прошла через кладбище, как вдруг впереди мелькнула чья-то тень. Она распласталась на земле, после чего встрепенулась, воздела руки к небу, снова рухнула на землю, снова поднялась, снова упала…

Похолодев, я закусила губу, стараясь сохранять спокойствие и не двигаться. Но что это? Тень тоже замерла. Я пригляделась и увидела замотанный в какие-то тряпки силуэт, явно выползший из могилы! Присев, я нащупала правой ладонью в сапоге рукоятку ножа. Мощным порывом какого-то небывалого ветра меня, будто во сне, отнесло на несколько шагов вперед, ближе к зловещей тени. В лунном свете она снова пыталась подняться. Я огляделась, стараясь оценить свое положение. Позади был холм, быстро на него не вскарабкаться. Лучше бежать вперед. Я нерешительно сделала несколько шагов. Приблизившись к мертвецу, я завопила истошным голосом и пустилась наутек. Внезапно с моим воплем слился еще более надсадный, чем мой, вопль мертвеца: «А-а-а! А-а-а!»

Пробежав шагов десять, я остановилась. Это кричал человек! Я оглянулась и увидела мужчину в сахравийском одеянии с перекошенным от страха лицом.

– Кто вы? Как не стыдно прятаться здесь и пугать женщин! Позор на вашу голову! – бранилась я по-испански. Страшно мне уже не было.

– Я… я…

– Грабитель? Из тех, что по ночам расхищают могилы? – Я неожиданно расхрабрилась и двинулась прямо на него.

Ой! Да ведь это мальчишка, лет двенадцати, не больше, и все лицо у него в песке.

– Я просто молился на могиле матушки. Я не хотел вас пугать.

– Рассказывай тут! – Я слегка толкнула его. Он был готов расплакаться.

– Что вы на меня наговариваете! Вы сами меня напугали!

– Я? Напугала тебя? Скажешь тоже! – Я уже не знала, плакать мне или смеяться.

– Я читал молитву, и вдруг ветер донес до меня какую-то песню. Я прислушался, но пение прекратилось. Потом вдруг завыли и забегали собаки. Я склонился к земле и продолжил молиться, и тут увидел вас на пригорке с развевающимися на ветру волосами. Я перепугался до смерти, а вы с криком бросились прямо на меня!

Я разразилась хохотом. Не в силах остановиться, я топталась вокруг, наступая покойникам прямо на грудь. Отсмеявшись, я сказала пареньку:

– Эх ты, трусишка! Нашел время молиться на кладбище! Беги скорей домой!

Он поклонился мне и убежал.

Тут я обнаружила, что одной ногой стою на правой руке его матери. Я оглянулась по сторонам; луна уже скрылась, и мне показалось, что кто-то ползет ко мне с окраины кладбища. «Прочь отсюда», – тихо воскликнула я и во весь дух помчалась домой.

Задыхаясь, я одним ударом распахнула дверь, прислонилась к ней спиной и поглядела на часы. Сорокаминутный путь я преодолела за четверть часа.

Говорили же мне друзья: «В пустыне столько удивительных вещей, поживешь здесь и увидишь сама!»

Этой ночью их и правда было предостаточно.

Китайский ресторанчик

Супруг мой – иностранец, к великому моему сожалению. Говорить так о собственном муже – чистой воды ксенофобия, но различия между языками и обычаями наших стран неизбежно приводят к недопониманиям в супружеской жизни.

Согласившись выйти замуж за Хосе, я прямо сказала ему: мало того что мы из разных стран, у нас еще и характеры несхожи. В браке мы наверняка будем ссориться, а может, даже и драться. Он ответил мне: «Я знаю, что характер у тебя скверный, зато сердце доброе. Может, мы и будем ссориться и драться, но все равно давай поженимся».

Так мы и поженились после семи лет знакомства.

Я не сторонница движения за женскую эмансипацию, но мне совершенно не хотелось потерять после замужества независимость и внутреннюю свободу, и я подчеркивала снова и снова, что после свадьбы буду продолжать поступать так, как мне вздумается, а иначе лучше и не жениться. Хосе тогда сказал мне: «Я и хочу, чтобы ты оставалась такой же сумасбродкой. Без твоего характера и замашек – к чему мне на тебе жениться?»

Отлично. Эти слова настоящего мужчины совершенно меня успокоили.

Связав свою жизнь с Хосе, я приняла и его язык. Несчастный чужестранец, сколько ни объясняла я ему разницу между иероглифами 人(«человек») и 入(«входить»), он так ничего и не понял. Пришлось мне оставить его в покое и заговорить на его языке. (Но в будущем, когда появятся дети, я душу из них выну, но по-китайски говорить заставлю – тут он не возражал.)

Кто бы что ни говорил, для домохозяйки главное – это кухня. Работу по дому я всю жизнь ненавидела, зато готовить всегда любила. Пара луковиц, несколько кусочков мяса, мгновение – и вкусное блюдо готово; это искусство всегда меня восхищало.

Моя матушка на Тайване страшно опечалилась, когда узнала, что, выйдя замуж, я отправляюсь вслед за Хосе и его работой в африканскую пустыню. Но заработок обеспечивал Хосе, и другого выбора, кроме как ехать вслед за пайкой, у меня не было. Первое время после свадьбы я готовила исключительно западную еду. Но потом ко мне прилетела спасительная посылка из дома: я получила прозрачную лапшу, сушеные водоросли и грибы, лапшу быстрого приготовления, вяленую свинину и прочие сокровища кулинара. На радостях я начала готовить не покладая рук, а когда европейская подружка прислала мне соевого соуса, «китайский ресторанчик» на дому был готов к открытию. Жаль только, что едок был всего один и денег не платил (хотя впоследствии друзья в очередь выстраивались, чтобы попробовать мою стряпню!).

Конечно, для настоящего китайского ресторанчика присланных матушкой продуктов было недостаточно, но, к счастью, Хосе никогда не бывал на Тайване. Глядя на то, как лихо я вживаюсь в образ шеф-повара, он совершенно уверился в моем кулинарном мастерстве.

Моим первым блюдом стала прозрачная лапша в курином бульоне. Хосе, вернувшись с работы, всегда кричал:

– Скорей есть давай, умираю с голоду!

Вот так любишь человека столько лет, а он, едва войдя, сразу требует еды, даже не взглянув на жену. Что ж, по крайней мере я могу спокойно превращаться в старую грымзу – он и не заметит.

Но мы говорили о бульоне. Сделав глоток, он спросил:

– Что это? Тонкая китайская лапша?

– Стала бы твоя теща отправлять лапшу за тридевять земель! Нет.

– Что же это? Дай еще немножко, так вкусно!

Я выудила палочками одну лапшинку и сказала:

– Это называется «дождик».

– «Дождик»? – удивился Хосе.

Я же предупреждала, что и после замужества останусь верна себе и буду болтать что мне вздумается.

– Это первый весенний дождик. Когда в горах выпадает дождь, дождинки замерзают, горные жители собирают их и продают связками за рисовое вино. Их очень трудно достать!

Хосе, все еще не вышедший из оцепенения, изучающе глядел то на меня, то на свою пиалу с «дождиком». Наконец, он сказал:

– Ты что, за дурака меня держишь?

Я ничего не ответила на это и только спросила:

– Так будешь еще или нет?

– Ну и врушка же ты! Буду.

После этого он многократно ел «весенний дождик», но так до сих пор и не узнал, из чего он сделан. Иногда подумаю, какой Хосе глупый, и опечалюсь.

В другой раз я приготовила из прозрачной вермишели блюдо «Муравьи взбираются на дерево». Обжариваешь на плоской сковородке вермишель и добавляешь измельченное мясо и бульон. Вернувшись с работы, как всегда голодный, Хосе сразу набрал полный рот вермишели:

– Что это такое? Не то белые нитки, не то пластмасса?

– Ни то ни другое. Это нейлоновая леска, которой удят рыбу, китайцы так ее обрабатывают, что она становится белой и мягкой, – ответила я ему. Он съел еще, расплылся в улыбке и сказал с набитым ртом:

– Сплошные чудеса. Если и вправду открыть ресторан, это блюдо, моя дорогая, можно задорого продать.

В тот вечер он досыта наелся белых ниток из обработанного нейлона.

В третий раз я приготовила из прозрачной вермишели начинку для дунбэйских пирожков-«коробочек», измельчив ее вместе со шпинатом и мясным фаршем. Хосе попробовал и сказал:

– Ты что, акульих плавников туда положила? Я слыхал, они очень дорогие, вот почему ты добавила лишь самую малость.

Я чуть на пол не упала со смеху.

– Скажи маме, пусть больше не покупает таких дорогих плавников. Пойду напишу ей, поблагодарю.

Я пришла в восторг и воскликнула, хохоча:

– Скорей беги пиши, а я переведу!

Однажды, когда Хосе вот-вот должен был вернуться с работы, я воспользовалась тем, что он проглядел вяленую свинину, быстренько нарезала ее ножницами на маленькие кусочки, сложила в банку и спрятала, завернув в шерстяной плед. Но, как назло, в тот день у него был заложен нос, и на ночь он решил укрыться этим пледом. Я устроилась рядышком перечитывать в тысячный раз «Речные заводи»[3], совершенно позабыв о своем кладе. Хосе улегся на кровать. В руках у него была банка, которую он внимательно разглядывал. Я подняла голову – эх, все пропало, плакали мои сокровища царя Соломона! Я проворно отняла у него банку, выдумывая на ходу:

– Это тебе нельзя, это лекарство! Китайское лекарство!

– У меня как раз нос заложен, кстати и полечусь! – Хосе запихнул в рот целую горсть. Я разозлилась, но что уж теперь, не выплевывать же.

– Что это такое странное и сладкое? – спросил Хосе.

– Лекарство от кашля, – проворчала я в ответ. – Горло прочищает.

– Из мяса? Я что, по-твоему, идиот?

Проснувшись на следующий день, я обнаружила, что он стащил полбанки и отнес сослуживцам. С тех пор, едва завидев меня, сослуживцы начинают кашлять изо всех сил, пытаясь выманить у меня вяленой свинины. Есть среди них и мусульмане, но им я свинины больше не даю, так что совесть моя чиста.

Жизнь супругов всегда крутится вокруг еды, а остальное время они заняты тем, что на еду зарабатывают. В общем, ничего интересного. Однажды я приготовила шарики из риса – то, что японцы называют «суси». Завернула рис в сушеные водоросли, а внутрь положила немного вяленого мяса фирмы «Вэйта». Хосе наотрез отказался это есть.

– С чего вдруг ты решила накормить меня копиркой?

– Значит, не будешь? – медленно спросила я его.

– Разумеется, не буду!

Вот и славно. На радостях я слопала целую гору суси.

– Ну-ка раскрой рот, дай я погляжу! – скомандовал Хосе.

– Гляди! Никаких следов. Я нарочно заворачивала обратной стороной копирки наружу, чтоб рот не окрасился. – Привыкнув блефовать в обычной жизни, я и тут не растерялась.

– Гадкая обманщица. Никогда не поймешь, что у тебя на уме. Скажи прямо, что это?

– Ничего-то ты не знаешь про Китай, – ответила я, поедая суси. – Так разочароваться в собственном муже…

Он разозлился и ухватил палочками один шарик. Лицо его выражало трагическую решимость: обратной дороги нет. Прожевав и проглотив, он сказал:

– А, так это водоросли!

Я подпрыгнула и закричала:

– Верно! Верно! Вот это умище! – Я готова была подпрыгнуть снова, но в этот момент получила от него по башке.

Китайские продукты подходили к концу, и мой «китайский ресторанчик» все реже открывал свои двери. На столе вновь появились европейские блюда. Вернувшись домой и обнаружив, что я жарю стейк, Хосе удивился и обрадовался.

– Мне средней прожарки! – крикнул он. – А картошки ты пожарила?

Три дня подряд я кормила его стейками, и наконец он потерял к ним всякий интерес. Отрежет кусочек и все.

– Ты что, на работе утомился? Может, поспишь, а потом поешь? – Старая грымза умеет быть и нежной.

– Дело не в усталости, а в том, что мы плохо питаемся, – объявил Хосе.

Услыхав такое, я едва не подскочила на месте.

– Плохо питаемся? Плохо питаемся! Да знаешь ли ты, сколько стоит кило этой говядины?

– Милая, не в этом дело. Мне хочется «дождика». И других тещиных деликатесов.

– Ну хорошо, будем открывать китайский ресторанчик дважды в неделю, ладно? Как часто должен идти «дождик»?

Однажды Хосе пришел домой и сказал:

– Представляешь, меня начальник сегодня вызывал.

– Неужели зарплату подняли? – у меня загорелись глаза.

– Нет…

Я впилась ногтями в его руку.

– Как нет?.. Тебя что, уволили? О господи, как же мы…

– Да отцепись ты от меня, ненормальная! Послушай. Начальник сказал, что все уже побывали у нас в гостях, а его с женой ни разу не позвали. Вот он и ждет, чтоб ты угостила его китайской едой.

– Большой босс хочет, чтобы я ему готовила? Еще чего. Не буду его звать. Друзья и сослуживцы – пожалуйста, я только рада, но приглашать начальство, по-моему, неприлично. У меня пока еще совесть есть, знаешь ли!

Я приготовилась прочесть ему лекцию о высокой духовности китайского народа, но не смогла подобрать нужных слов. Взглянув на выражение лица Хосе, я поняла, что лучше мне убраться с этой духовностью куда подальше.

На следующий день он спросил меня:

– А есть ли у нас побеги бамбука?

– Есть целая куча палочек для еды, все из бамбука.

Он косо посмотрел на меня.

– Начальник сказал, что был бы не прочь отведать побегов бамбука с сушеными грибами.

Надо же, какой видавший виды начальник! Вот и относись к иностранцам свысока.

– Ладно, приводи их завтра на ужин. Я, так и быть, выращу бамбук.

Впервые со дня свадьбы Хосе посмотрел на меня влюбленными глазами, вот какой чести я удостоилась! Жаль только, что в тот день я была всклокочена, словно демон.

На следующий вечер я заранее приготовила три блюда и оставила их греться на маленьком огне. Я накрыла стол со свечами, постелила белую скатерть, а сверху наискосок положила полоску красной ткани, вышло очень нарядно. Ужин удался на славу. Блюда получились и красивые, и вкусные, да и я, как хозяйка, принарядилась, причесалась и даже надела длинную юбку. Уже садясь в машину, начальник и его жена сказали мне на прощанье:

– Если у нас появится место в отделе по связям с общественностью, вы сможете занять его и стать частью компании.

Глаза мои засветились от радости. Подумать только, все это – благодаря побегам бамбука!

Когда мы проводили начальника, было уже поздно. Я поскорей сняла юбку, надела джинсы, завязала резинкой волосы и яростно принялась за мытье посуды. В привычном обличье Золушки я чувствовала себя гораздо свободнее. Хосе был чрезвычайно доволен.

– Да, побеги бамбука с грибами удались на славу… А где же ты их раздобыла? – спросил он, стоя у меня за спиной.

– Какие еще побеги? – спросила я, не отрываясь от посуды.

– Которые ты приготовила на ужин!

Я расхохоталась.

– Ты хотел сказать, жареные огурцы с грибами?

– Что?.. Ты… ладно ты меня все время обманываешь, так еще и начальника умудрилась одурачить…

– Я и не думала его дурачить! Он сам сказал, что это – лучшие побеги бамбука с грибами в его жизни!

Хосе сгреб меня в объятья так, что мыльная пена забрызгала ему всю голову и бороду.

– Да здравствует моя мартышка! Ты и есть та самая обезьяна в семидесяти двух обличьях, как там ее звали, я забыл…

Я хлопнула его по лбу.

– Великий мудрец, равный Небу, – Сунь У-кун![4] И попробуй только снова забыть!

История одной свадьбы

1

В прошлом году ранним зимним утром мы с Хосе сидели в мадридском парке. Было ужасно холодно, и я по самые глаза укуталась в свое пальто, выставив наружу только руку, чтобы бросать воробьям хлебные крошки. Хосе, одетый в старую теплую куртку, читал что-то про мореплавание.

– Сань-мао, какие у тебя планы на следующий год? – спросил он.

– Да нет никаких особых. Может, в Африку поеду после Пасхи.

– В Марокко? Так ты вроде уже там была? – снова спросил Хосе.

– Я была в Алжире. А теперь хочу съездить в Сахару.

У Хосе было одно несомненное достоинство: любые выходки Сань-мао, заставлявшие других крутить пальцем у виска, он воспринимал как нечто вполне естественное. Поэтому мне и было с ним так хорошо.

– А ты что собираешься делать? – спросила я его.

– А я хочу летом отправиться в плавание. Учеба закончилась, служба в армии наконец-то позади. – Он скрестил руки на затылке.

– А лодкой ты уже обзавелся? – Я знала, что он давно мечтал о небольшом паруснике.

– Отец Хесуса одолжит нам яхту, и мы махнем в Грецию, нырять в Эгейском море.

Я верила ему: он всегда исполнял задуманное.

– И надолго ты собираешься в Сахару? Чем ты там будешь заниматься?

– Думаю пожить там полгода или год. Хочу понять, что такое пустыня.

С самого детства, с первых уроков географии это было моей заветной мечтой.

– Поплыли с нами! Нас будет шестеро, включая тебя. Сможешь к августу вернуться?

Я высунула нос из-под своего пальто и весело взглянула на него.

– Но я ничего не смыслю в яхтах! А что мне придется делать?

– Будешь поваром, фотографом, заодно еще и казначеем, заведующим моими финансами. Возьмешься?

– Я бы с удовольствием, но боюсь, в августе я буду еще в пустыне. Эх, что же делать? Мне и того и другого хочется! – Как же мне хотелось и рыбку поймать, и медвежьей лапой полакомиться![5]

Хосе слегка приуныл.

– Мы так давно знакомы, а ты только и делаешь, что носишься туда-сюда по свету! – воскликнул он. – Еле дождался демобилизации, и тут ты опять меня бросаешь. Когда же мы сможем побыть вместе?

Никогда раньше Хосе не высказывал мне недовольства. Я удивленно взглянула на него и отшвырнула подальше хлебные крошки. Вспугнутые воробушки разлетелись.

– Значит, ты твердо решила ехать в пустыню? – снова спросил он.

Я утвердительно кивнула. Да, я правда этого хотела.

– Ладно, – сказал он в сердцах и вернулся к своей книжке.

Обычно Хосе бывал словоохотлив, чем очень меня раздражал, но когда происходило что-то по-настоящему серьезное, он напрочь умолкал.

И кто бы мог подумать, что к началу февраля Хосе, не сказав никому ни слова, найдет работу в пустыне Сахаре, соберет чемодан и отправится в Африку даже раньше меня!

Я написала ему в письме: «Зачем тебе из-за меня терпеть лишения в пустыне? Ведь оказавшись там, большую часть времени я буду проводить в разъездах, и мы все равно будем мало видеться…»

Хосе ответил на это: «Я хорошо все обдумал. Чтобы ты была со мной, мне остается только одно – жениться на тебе. Иначе я так и буду всю жизнь мучиться. Давай летом поженимся?»

Это письмо, такое простое и незатейливое, я перечитала раз десять, не меньше, а потом сложила, засунула в карман брюк и гуляла с ним весь вечер. Вернувшись домой, я приняла решение.

В середине апреля я собрала вещи, сдала мадридскую квартиру и приехала в Испанскую Сахару. Хосе жил в общежитии при работе, а я поселилась в городке Эль-Аюн. Нас разделяла почти сотня километров, но Хосе все равно каждый день ко мне приезжал.

– Ну вот, теперь можем и пожениться, – провозгласил он, сияя от радости.

– Погоди, дай мне месяца три поездить и осмотреться, вот вернусь – тогда и поженимся.

Я пыталась найти кого-нибудь из местных жителей, кто провез бы меня через пустыню к западной части Африки.

– Хорошо, я согласен, только надо сходить в суд и разузнать, что да как. Ты еще должна спросить о натурализации. – Мы договорились, что после свадьбы я возьму второе гражданство.

В общем, мы отправились в местный суд, чтобы узнать, как нам пожениться. Секретарем там был совершенно седой испанский сеньор.

– Пожениться хотите? – спросил он. – Гм, ничего подобного мы еще не оформляли. Вы же понимаете, здесь, в Сахаре, у людей свои свадебные обычаи, дайте-ка я с законами сверюсь…

Глядя в книгу, он наконец провозгласил:

– Ага, вот: нотариальная регистрация брака. Значит, так: вам нужно предъявить свидетельства о рождении, подтверждение, что ни один из вас на настоящий момент не состоит в браке, вид на жительство, постановление суда… Документы сеньориты должны быть выданы на Тайване, переведены и заверены в посольстве Китайской Республики в Португалии. Затем их надо заверить в испанском консульстве, а уж потом через МИД Испании переслать сюда на утверждение. После этого мы опубликуем объявление о бракосочетании и через пятнадцать дней отправим запрос в управу по вашему прежнему месту жительства в Мадриде.

Больше всего на свете я ненавижу бумажную волокиту. Выслушав этот перечень, я приуныла и шепнула Хосе:

– Надо же, сколько формальностей! Кошмар какой. Думаешь, нам все еще стоит жениться?

– Конечно, стоит. Помолчи немного, – занервничал Хосе и спросил секретаря:

– Скажите, а как скоро мы сможем пожениться?

– Это, знаете ли, вопрос к вам! Сперва подготовьте все бумаги, а за нами дело не станет. На формальности в обеих странах потребуется около месяца, плюс пересылка документов… глядишь, месяца за три и управимся. – Секретарь медленно закрыл книгу.

Услышав это, Хосе еще больше разволновался. Он утер пот со лба и, запинаясь, обратился к секретарю:

– Прошу вас, помогите нам! Нельзя ли как-нибудь ускорить дело? Мы не можем ждать!

Водружая книгу на полку, секретарь бросил молниеносный взгляд на мою талию. Я поняла, что он ошибочно истолковал слова Хосе, и поспешила вставить:

– Сеньор секретарь, я особо не тороплюсь, проблема не у меня, а у него. – Почувствовав, что сморозила глупость, я умолкла.

Хосе схватил меня за руку, продолжая благодарить секретаря:

– Большое вам спасибо! Начнем оформлять документы… до свидания! – Договорив, он потащил меня вниз с третьего этажа. Я бежала за ним, безудержно хохоча. Остановились мы, только когда вылетели из здания суда.

– Какая это у меня проблема, ну что ты болтаешь! Скажи еще, что я беременный! – кипятился Хосе. А я от смеха не могла произнести ни слова.

2

Незаметно пролетели три месяца. Все это время Хосе усердно зарабатывал деньги, а еще мастерил для нас мебель. Каждый день он перевозил ко мне что-то из своих вещей. Я же, с рюкзаком за плечами и фотоаппаратом наперевес, разъезжала среди пастушьих шатров, наблюдая за диковинными обычаями жителей пустыни, делая записи в блокноте и разбирая слайды. У меня появилось множество друзей среди сахрави, и я даже начала изучать арабский язык. Это были плодотворные и счастливые дни.

И конечно, мы как заведенные оформляли документы, необходимые для вступления в брак, и это страшно меня раздражало. Даже теперь при одном воспоминании об этом меня бросает в жар.

Стало жарко. Номерной таблички на нашем доме не было; пришлось арендовать на почте ячейку и изо дня в день ходить ее проверять, притом что дорога в один конец занимала не меньше часа. За три месяца я, кажется, перезнакомилась со всеми жителями поселка, особенно с теми, кто работал на почте или в судебной управе, я ведь каждый день туда бегала. Все они стали моими друзьями.

В один прекрасный день, когда я в очередной раз явилась в судебную управу, совершенно изжарившись под палящим солнцем, секретарь объявил:

– Все в порядке! Из Мадрида пришел ответ на наш запрос. Можете жениться!

– Неужели? – Я поверить не могла, что эпопея с документами окончена.

– Сейчас я назначу вам время… – Секретарь расплылся в улыбке.

– Когда же? – поспешно осведомилась я.

– Завтра в шесть вечера.

– Завтра? Вы сказали – завтра? – В моем голосе было больше недоверия, чем радости. Секретарь даже немного обиделся на мою неблагодарность.

– Разве Хосе не просил ускорить дело?

– Да-да, благодарю вас! Завтра так завтра.

Словно во сне, я спустилась по лестнице, уселась на каменные ступеньки почты и замерла, глядя на пустыню.

Вдруг я увидела, как мимо на джипе проезжает шофер из компании Хосе. Я вскочила и побежала за ним, крича:

– Мухаммед Салех, вы, случайно, не в контору едете? Передайте, пожалуйста, Хосе, чтобы после работы он срочно вернулся в поселок, потому что завтра у нас свадьба.

Мухаммед Салех озадаченно почесал в голове.

– А что, сеньор Хосе не знает, что у него завтра свадьба?

– Не знает! – громко ответила я. – Да я и сама не знала.

Шофер посмотрел на меня глазами полными ужаса и поддал газу. Машина, вихляя, унеслась вдаль. Я поняла, что снова ляпнула лишнее – он наверняка решил, что в ожидании свадьбы я свихнулась.

Хосе не стал дожидаться окончания работы и тут же примчался.

– Что, правда завтра? – недоверчиво спросил он, зайдя в дверь.

– Правда! Пойдем на почту, надо отправить родителям телеграмму. – Я вновь потащила его из дома.

«Просим прощения, что не известили вас заблаговременно. Мы сами не знали, что завтра состоится наше бракосочетание. Пожалуйста, извините…»

Телеграмма Хосе была такой длинной, что проще было бы написать письмо.

Я же ограничилась короткой телеграммой отцу:

«Завтра у нас свадьба Сань-мао».

Я знала, что телеграмма обрадует и утешит моих родителей. Их непутевая дочь причинила им за долгие годы столько горя и забот… Я очень перед ними виновата.

– А что ты наденешь? – спросил Хосе.

– Сама не знаю, – задумалась я. – Что-нибудь попроще.

– Черт! Я же забыл на завтра отпроситься! Придется ехать на работу. – В голосе Хосе звучала досада.

– Ну и поезжай, все равно бракосочетание только в шесть. Отпросишься на час пораньше и как раз успеешь.

Мне казалось, в день бракосочетания вполне можно и поработать.

– Хорошо, телеграммы отправили, что дальше? – Хосе пребывал в каком-то ступоре.

– Пойдем домой. Тебя ждет мебель, стол еще не сколочен. А мне бы занавеску дошить. – Я не могла взять в толк, отчего Хосе так странно себя ведет.

– Работать вечером перед свадьбой? – Ему явно не терпелось начать праздновать, лодырю такому.

– А чего бы ты хотел? – спросила я.

– Я бы хотел сводить тебя в кино, ведь завтра ты уже не будешь моей девушкой.

В итоге мы пошли в единственный в наших краях и очень неказистый кинотеатр на «Грека Зорбу». Лучший финальный аккорд холостяцкой жизни!

3

На следующий день Хосе постучался в дверь, когда я наслаждалась послеполуденным сном. До этого я приволокла домой здоровенный бак с питьевой водой и совершенно выбилась из сил. А было уже полшестого. Хосе вошел и как завопит:

– Вставай скорей, я тебе подарок принес!

Вид у него был крайне возбужденный. В руках он держал большую коробку. Я, как была босая, вскочила и выхватила у него коробку, радостно воскликнув:

– Неужели цветы?

– Где ж я возьму цветы в пустыне? Сама посуди. – Мое предположение немного его огорчило.

Я открыла коробку, сорвав оберточную бумагу. Боже милосердный! На меня смотрели пустые глазницы черепа. Я не без труда вытащила этот сюрприз из коробки и стала рассматривать. Это был череп верблюда. Филигранно собранный из белых косточек, он зловеще скалился всеми своими зубищами, а на месте глаз зияли две черные дыры.

Я страшно обрадовалась такому подарку, поразившему меня до глубины души. Восхищенно приговаривая: «Какой шик, какая роскошь!», я водрузила его на полку. Хосе, родная душа, мой лучший в мире друг.

– Где же ты его откопал? – спросила я его.

– Долго разыскивал! Всю пустыню облазил, пока целый не попался. Я знал, что тебе понравится. – Чувствовалось, что он очень доволен. И действительно – лучшего подарка на свадьбу не придумаешь.

– Одевайся скорей, а то опоздаем! – поторопил меня Хосе, взглянув на часы.

У меня много красивой одежды, которую я редко ношу в обычной жизни. Я взглянула на Хосе – на нем была темно-синяя рубашка; он даже бороду подровнял. Ладно, тогда я оденусь в голубое. Я достала светло-голубое платье из тонкого льна. Пусть оно и не слишком новое, зато простое и элегантное. На ноги – открытые сандалии, волосы распустить, на них надеть широкополую соломенную шляпу. Вместо цветка приспособим к шляпе завалявшийся на кухне пучок петрушки. Сумочку брать не стану, пусть руки будут свободны. Хосе оглядел меня и вынес вердикт:

– Замечательно. Сельский стиль очень тебе к лицу, просто и со вкусом.

Мы заперли дверь на замок и пошли пешком через пустыню.

От нашего дома до поселка идти минут сорок. Машины у нас не было, пришлось добираться пешком. Две крошечные фигурки одиноко брели по недвижным пескам под широким, безграничным небом. Вокруг царило полное безмолвие. Ах, пустыня, как же ты была прекрасна!

– Ты, наверно, первая невеста, которая идет пешком на собственную свадьбу, – сказал Хосе.

– Вот бы со свистом примчаться в поселок верхом на верблюде. Представь, как это было бы грандиозно! Но увы… – вздохнула я.

Еще не дойдя до здания судебной управы, мы услышали голоса: «Пришли! Вот они!» Какой-то незнакомец выскочил нас фотографировать. Вздрогнув от неожиданности, я спросила Хосе:

– Ты что, фотографа пригласил?

– И не думал. Может, это от управы? – Он вдруг сильно занервничал.

Поднявшись по лестнице, мы увидели, что все сотрудники управы – в костюмах и при галстуках. Жених рядом с ними выглядел случайным зевакой.

– Кошмар, Хосе, они все при параде, с ума сойти! – Я всегда страшилась показушных церемоний, но деваться было некуда.

– Держись, – приободрил меня Хосе. – Еще немного, и мы женаты.

Секретарь был в черном костюме с шелковой бабочкой.

– Сюда, сюда, проходите. – Он повел нас в церемониальный зал, не дав даже времени стереть пот с лица.

Оглядев маленький зал, я увидела много знакомых лиц. Все улыбались, глядя на нас с Хосе. Боже мой, и откуда они только узнали!

Судья был довольно молод, примерно нашего возраста. На нем была черная атласная мантия.

– Садитесь сюда, пожалуйста. – Мы были словно марионетки, которых дергают за ниточки. Капли пота скатывались со лба Хосе и падали ему на бороду.

Мы уселись, и сеньор секретарь начал свою речь:

– Именем Закона Испании, по заключении брака вы обязаны подчиняться трем правилам. Первое: муж и жена должны проживать вместе…

«Какая несусветная чепуха, – подумала я – просто курам на смех». Мне стало так смешно, что продолжения речи я уже не слышала и опомнилась лишь после того, как судья произнес мое имя:

– Сеньорита Сань-мао!

– Что? – поспешно спросила я.

Сидевшие в зале рассмеялись.

– Пожалуйста, встаньте.

Я медленно поднялась.

– Сеньор Хосе, вы тоже встаньте, пожалуйста.

Какая тягомотина! Почему бы сразу не сказать: встаньте оба, сколько времени бы сэкономили.

Вдруг я заметила, что у молодого судьи трясутся руки. Я незаметно толкнула Хосе в бок. Впервые судебная управа регистрировала бракосочетание в этой пустыне, и судья нервничал еще больше нас.

– Сань-мао, вы согласны стать женой Хосе? – спросил судья. Я знала, что надо ответить: «Да», но вместо этого у меня вырвалось:

– Пожалуй!..

Судья рассмеялся и задал Хосе тот же вопрос.

– Да! – громко провозгласил он.

Что делать дальше, судья, кажется, не знал, и какое-то время мы стояли в тишине. Внезапно судья объявил:

– Ну все, вы женаты. Поздравляю вас!

Поняв, что тягостное действо наконец окончено, я оживилась, сняла шляпу и начала обмахиваться ею как веером. К нам стали подходить с рукопожатиями. Больше всех радовался сеньор секретарь, можно было подумать, что это наш отец.

Вдруг кто-то спросил:

– Погодите, а где же ваши кольца?

И точно, подумала я. Про кольца-то мы и забыли! Я повернулась к Хосе, но он уже вышел в коридор. Я окликнула его:

– Эй, а ты кольца принес?

Счастливый Хосе крикнул мне в ответ:

– Вот они! – Затем вытащил свое кольцо, сам надел его себе на палец и побежал за судьей: – Сеньор судья, нам нужно свидетельство о браке! – О том, что и на мой палец хорошо бы надеть кольцо, он совершенно позабыл.

Бракосочетание закончилось. Во всей пустыне не было ни одного приличествующего случаю ресторана, а гостей мы не приглашали, так как денег было мало. Все разошлись. Мы с Хосе остались одни, не зная, что делать дальше.

– Давай снимем номер в отеле «Насьональ», – предложил Хосе.

– Лучше приготовим ужин дома. Одна ночь в этом отеле обойдется нам в сумму, на которую можно питаться целую неделю. – Деньги транжирить не хотелось, и мы побрели через пустыню домой.

Перед запертой дверью стояла большая коробка с тортом. Мы открыли дверь, зашли внутрь, сняли с коробки крышку, и из-под нее выпала бумажка со словами: «Поздравляем молодоженов» за множеством подписей сослуживцев Хосе. Я была несказанно тронута. Свежий кремовый тортик в пустыне – это ли не счастье! И самое изумительное – он был украшен фигурками молодоженов, одетых в свадебные наряды. У невесты в белой фате даже открывались и закрывались глазки. Я, словно маленькая девочка, схватила фигурки и закричала:

– Чур, они мои!

– Конечно, твои, – подтвердил Хосе. – Неужели я отнял бы их у тебя?

Он отрезал для меня кусок торта и надел мне на палец кольцо. Вот теперь наша свадьба точно состоялась.

Так я и вышла замуж.

Сахарская знахарка

Я не из тех, кто часто ходит к врачам. И не потому, что я мало болею. Совсем наоборот – с утра до ночи меня одолевают всевозможные недомогания, и мне просто лень каждый раз тащиться в клинику. Сундук с драгоценностями, сопровождающий меня полжизни, – картонная коробка, набитая лекарствами. Куда бы я ни отправлялась, всегда беру ее с собой. Она со мной так долго, что за это время я кое-как научилась справляться с легкими недугами.

В прошлом году, во время путешествия по Великой пустыне, я дала одной местной женщине две таблетки аспирина от головной боли. В последующие несколько дней, которые я провела в ее шатре, ко мне не иссякала очередь из людей, приводивших за лекарствами детей и стариков. Тогда я опасалась давать им что-то кроме антисептика, противовоспалительной мази и обезболивающих, и оказалось, что на этот далекий от цивилизации кочевой народ лекарства действуют волшебным образом. Перед возвращением в Эль-Аюн все свои съестные припасы и лекарства я оставила сахрави, бедствовавшим в своих шатрах.

Вскоре после того, как я поселилась неподалеку от поселка, наша африканская соседка пришла ко мне за лекарством от головной боли. Зная, что в поселке есть государственная больница, я не хотела давать ей обезболивающее и посоветовала обратиться к врачу. Мне и в голову не пришло, что здешние женщины принадлежат к моему племени – тому, что не ходит лечиться к врачам. Правда, у них другая на то причина: врачи здесь – мужчины, и всю жизнь скрывающиеся под чадрой женщины скорей умрут, чем пойдут к доктору-мужчине на осмотр. Делать было нечего, и я, скрепя сердце, дала соседке две таблетки обезболивающего. И с той поры – уж не знаю, как разнеслась эта весть, – со всей округи ко мне начали приходить женщины с жалобами на всевозможные недомогания. Помимо лекарств иногда я дарила им что-то из своей одежды, чему они радовались еще больше, и череда страждущих росла. Я рассудила так: раз они под страхом смерти отказываются идти к врачу, почему бы мне не помочь им с малыми недугами, облегчить немного их тяжкую долю, а заодно развеять собственное одиночество в пустыне – сразу двух зайцев подстрелить. Я обнаружила также, что большинство женщин и детей, которым я давала таблетки, моментально поправлялись. Постепенно я осмелела и иногда даже сама ходила к больным. Хосе считал мое врачевание игрой в куклы, и порой его прошибал холодный пот: ему казалось, что я бог знает что вытворяю. Он не понимал, что за этим «бог знает чем» кроются любовь и сострадание.

Нашей соседке Гуке было десять лет, скоро ее выдавали замуж. За полмесяца до свадьбы на внутренней стороне ее бедра выскочил красный бугорок. Поначалу он был размером с медную монету и не гнойный, а твердый на ощупь. Бугорок этот так набух, что кожа на нем натянулась и блестела. Лимфоузлы тоже распухли и отвердели, как две фруктовые косточки. Когда я пришла к ней на второй день, нарыв вырос и стал уже размером с грецкий орех. Бедняжке было так больно, что она только лежала на своей рваной циновке и стонала.

– Ничего не поделаешь, надо показать ее доктору, – сказала я ее матери.

– Разве можно это место доктору показывать, ей же скоро замуж! – Мать была настроена решительно. Мне оставалось лишь накладывать противовоспалительную мазь и давать лекарства. Но прошло три-четыре дня, а лучше не становилось.

– Пожалуйста, отведите ее к врачу, – обратилась я на этот раз к ее отцу.

Но ответ был прежним:

– Ни в коем случае.

И тут я вспомнила, что дома у меня есть соевые бобы. Ничего не поделаешь – придется жителям Африки проверить на себе действие китайской медицины. Я отправилась домой толочь сою. Увидев меня, Хосе просунул на кухню голову и спросил:

– Обед готовишь?

– Китайское снадобье, – ответила я ему. – Для Гуки.

Хосе остолбенел.

– А при чем тут бобы? – спросил он.

– Это такой старинный способ из книжки про китайскую медицину.

Вид у Хосе был крайне неодобрительный.

– К врачам эти женщины не ходят, а тебе почему-то верят. Ты смотри, не переусердствуй.

Измельчив сою, я переложила получившуюся массу в маленькую пиалу.

– Я сахарская знахарка! – провозгласила я и отправилась к Гуке. В тот же день я смазала ее нарыв соевой мазью, а сверху наложила марлю. На следующий день нарыв стал мягче, и я поменяла повязку с соей на свежую. На третий день под кожей показался гной. На четвертый он вышел наружу, и вместе с ним вытекло немного крови. Тогда я наложила медицинскую мазь, и через несколько дней все зажило. Когда Хосе вернулся со службы домой, я сказала ему, очень собой довольная:

– Вылечила!

– Соевой мазью?

– Да.

– Китайцы – непостижимый народ. – Хосе недоуменно покачал головой.

Через некоторое время ко мне пришла соседка Хадиджа и сказала:

– Моя двоюродная сестра приехала из пустыни. Она при смерти, не посмотришь ее?

Услыхав, что человек умирает, я испугалась.

– А что с ней? – спросила я Хадиджу.

– Не знаю. Чахлая, голова кружится, глаза почти не видят, тощая, вот-вот помрет.

Меня заинтриговало это животрепещущее описание. Но в этот миг из комнаты раздался предостерегающий голос Хосе, слышавшего наш разговор:

– Сань-мао, не лезь в чужие дела!

Тогда я тихонько шепнула Хадидже:

– Я загляну чуть позже, когда муж уйдет на работу.

Едва я закрыла за нею дверь, Хосе начал ругаться:

– А что если она действительно умрет и ты окажешься виноватой? Раз к врачу идти не хочет, значит, так ей и надо.

– Да ведь неграмотные же, несчастные люди… – Хоть я и стояла на своем, Хосе был по-своему прав. Но любопытство и бесстрашие победили, и не успел Хосе шагнуть за порог, как я выскользнула вслед за ним. Прибежав к Хадидже, я увидела лежавшую на земле худую как спичка юную девушку. Глаза ее ввалились так глубоко, что походили на две черные дыры. Я дотронулась до нее – жара не было; язык, ногти и белки глаз имели здоровый цвет. Я спросила, где у нее болит; она что-то невнятно пробормотала в ответ. Хади перевела с арабского:

– Глаза почти не видят, в ушах звенит, встать не может – сил нет.

Внезапно меня осенило.

– Твоя сестра живет в шатре в пустыне? – спросила я Хадиджу. Та кивнула. – Она, наверно, плохо питается? – продолжала допрашивать я.

Хади сказала:

– Да там почти совсем нечего есть!

– Погоди. – Я побежала домой и отсыпала пятнадцать таблеток самого сильного мультивитамина.

– Хади, вы можете забить козу?

Она поспешно закивала в ответ.

– Для начала давай сестренке этот витамин, три таблетки в день. И сварите ей суп из козлятины.

Прошло меньше десяти дней, и девушка, про которую Хади говорила, что она вот-вот помрет, неожиданно сама пришла ко мне и сидела довольно долго, явно пребывая в добром здравии. Хосе, вернувшись с работы и увидев ее, рассмеялся:

– Никак умирающая исцелилась! Чем же ты болела?

– Да ничем, – ответила я, не в силах сдержать улыбку. – У нее было истощение крайней степени.

– И как же ты это определила? – спросил Хосе.

– Догадалась. – К своему удивлению, я заметила, что он явно мною гордится.

Мы поселились у окраин Эль-Аюна. Европейцев здесь почти нет, и мы с Хосе с большим удовольствием знакомимся с местными жителями. Наши друзья большей частью – сахрави. Дел у меня немного, и я открыла у себя дома бесплатную женскую школу. Я учу местных женщин читать цифры, узнавать монеты, более продвинутых учениц – простой арифметике (один плюс один будет два, все в таком роде). Всего у меня от семи до пятнадцати учениц, они приходят и уходят когда хотят; можно сказать, в нашей школе царит полная свобода. Однажды во время занятия ученицы расшалились и побежали рыться в моих книгах. В руки им попалась книжка «Рождение ребенка» на испанском языке с наглядными картинками и иллюстрациями. В книжке были цветные фотографии, изображающие цикл беременности от зачатия до рождения младенца, с подробными описаниями всего процесса. Мои ученицы так воодушевились, что мы бросили арифметику и целых две недели изучали эту книжку. Глядя на картинки, они тихонько ахали, словно понятия не имели о том, как зарождается жизнь, а ведь среди них было немало матерей с тремя, а то и четырьмя детьми.

– Куда катится мир! В жизни не рожавшая учительница объясняет рожавшим матерям, откуда берутся дети, – невольно рассмеявшись, сказал Хосе.

– Раньше они просто рожали, а теперь хоть узнают, что да как. Видимо, родить легче, чем понять, как это происходит.

По крайней мере, эти женщины получат хоть какие-то простейшие знания, пусть и не станут они от этого ни счастливее, ни здоровее.

Одна из моих учениц, Фатима, как-то спросила меня:

– Сань-мао, а ты можешь прийти ко мне, когда я буду рожать?

Я уставилась на нее, потеряв дар речи. Мы виделись с нею каждый день, но я понятия не имела, что она беременна!

– А сколько уже месяцев? – спросила я.

Этого она, конечно, не знала, так как не умела считать. Наконец, я уговорила ее распустить длинную полоску ткани, намотанную поверх платья.

– А в прошлый раз кто с тобой был? – Я помнила, что у нее уже есть трехлетний сын.

– Моя мать, – ответила она.

– Ты и сейчас ее позови. Я тебе помочь не смогу.

Она опустила голову.

– На этот раз она не сможет, она умерла.

Услышав это, я прикусила язык.

– Может, в больницу поедешь? Это совсем не страшно, – убеждала я ее.

– Нельзя, там врачи – мужчины, – поспешно возразила она. Я посмотрела на ее живот – месяцев восемь уже было. В замешательстве я сказала:

– Фатима, я не врач, я даже не рожала никогда, я не могу принимать у тебя роды.

– Прошу тебя, в книжке ведь все написано, помоги мне! Пожалуйста! – умоляла она, чуть не плача.

Мне было очень ее жалко. Я немного подумала – нет, невозможно. Скрепя сердце я сказала ей:

– Даже и не проси. Я не могу рисковать твоей жизнью.

– Да все будет нормально, я здорова, сама рожу, а ты мне просто поможешь!

– Потом поговорим, – прервала я этот разговор, так ничего ей и не пообещав.

Прошло больше месяца. Я и думать забыла о том разговоре. И вот в один прекрасный вечер на закате ко мне постучалась незнакомая девочка. Я открыла ей дверь.

– Фатима, Фатима! – только и смогла выговорить она, так как ничего больше по-испански не знала. Я вышла, заперла за собой дверь и велела ей:

– Позови ее мужа! Понимаешь меня?

Она кивнула и умчалась. Я пришла к Фатиме. Она, вся в поту, лежала на полу и корчилась от боли; рядом плакал ее трехлетний сынишка. На циновке образовалась лужица из ее пота. Я подхватила малыша, отнесла его к соседям, чтобы присмотрели за ним, и потащила соседку – женщину средних лет – к Фатиме. Здешние жители крайне неохотно друг другу помогают, и сердечности между ними мало. Соседка взглянула на Фатиму и, сердито выругавшись по-арабски, убралась восвояси. (Только потом я узнала, что местные жители считают дурной приметой увидеть рожающую женщину.) Не зная, что делать, я сказала Фатиме:

– Не бойся, я пойду возьму кое-чего и сразу вернусь.

Я понеслась домой, схватила с полки книжку и, открыв ее на главе про роды, стала лихорадочно читать, перечисляя про себя: «Ножницы, вата, спирт, что еще?» И тут я увидела, что Хосе уже вернулся домой и смотрит на меня в большом недоумении.

– Ох, не знаю, что и делать. Боюсь, мне не справиться, – вся дрожа, тихо сказала я.

– С чем? С чем не справиться? – Моя тревога передалась и Хосе.

– С родами! У нее уже воды отошли. – С книжкой в одной руке и большим рулоном ваты в другой я металась по дому в поисках ножниц.

– Совсем с ума сошла? Я никуда тебя не пущу! – Хосе выхватил книгу у меня из рук. – Ты же не рожала ни разу, ты же ее убьешь. – Он уже кричал на меня. Тут я немного пришла в себя и сказала, настаивая на своем:

– У меня есть книжка, и я видела документальный фильм о родах…

– Никуда ты не пойдешь. – Хосе подбежал и схватил меня. С руками, полными вещей, я могла только ударить его локтем под ребра. Пытаясь высвободиться, я кричала:

– Бессердечное ты животное, нет в тебе ни капли сострадания, пусти меня!

– Не пущу. Ты никуда не пойдешь. – Хосе был непоколебим.

В пылу драки мы вдруг увидели мужа Фатимы, который озадаченно смотрел на нас через окно. Хосе отпустил меня и сказал ему:

– Я не позволю Сань-мао принимать роды. Она погубит Фатиму. Я найду машину, и мы отвезем твою жену рожать в больницу.

В итоге Фатима отправилась в государственную больницу, где благополучно родила сына. Платы с местных жителей испанские власти не брали. Вернувшись домой, Фатима была чрезвычайно горда тем, что стала первой в округе женщиной, рожавшей в больнице. Вопрос о врачах-мужчинах больше не поднимался.

Как-то утром я развешивала на крыше одежду и вдруг увидела, что в загоне, построенном нашим хозяином, появилось двое маленьких козлят. Я пришла в восторг и позвала Хосе:

– Скорей иди сюда! Тут два прелестных козленочка!

Он прибежал, посмотрел и сказал:

– Для запекания самое то!

Подпрыгнув от ужаса, я гневно воскликнула:

– Что ты несешь! – и поспешно отогнала козлят поближе к матери. И тут я заметила, что у козы между ног свисает нечто, по форме напоминающее сердце. Плацента? Зрелище было весьма отталкивающее.

Прошло три дня, а у козы так и болталась эта страшная штука. Домовладелец сказал:

– Давайте зарежем ее и съедим.

– Но если убить козу, что же будут есть козлята? – Я спешно подыскивала причины для спасения козы.

– С болтающейся плацентой она и подавно умрет, – сказал хозяин.

– Не трогайте ее пока, я попробую что-нибудь придумать, – вырвалось у меня.

Я понятия не имела, как вылечить козу. Дома я немного пораскинула мозгами… ага! – и достала бутылку красного вина. Поднялась на крышу, поймала козу и силой влила в нее вино из бутылки. Лишь бы не сдохла от опьянения, и полдела будет сделано. Когда-то давно я слышала о таком способе у одного фермера и вот неожиданно вспомнила.

На следующий день хозяин сказал мне:

– Надо же, выздоровела! Вся грязь из живота вышла наружу, и коза поправилась! Не знаю, как вас благодарить!

Я засмеялась и тихонько сказала ему:

– Она вылакала целую бутылку красного вина!

Он торопливо произнес:

– Спасибо, большое спасибо! – и удалился с выражением безысходности на лице – ничего, мол, теперь не поделаешь.

И только тогда я сообразила, что раз мусульмане не пьют вина, их козам это и подавно запрещено.

Всех-то вылечивала сахарская знахарка, и лишь один Хосе ее боялся. Он никогда не позволял мне себя лечить. Но я всеми силами старалась завоевать его доверие. Однажды у него заболел живот, я дала ему порошок под названием «Силун – U» и велела запить водой.

– Что это? – спросил он.

– Попробуй сначала, а потом спрашивай. Мне всегда помогает! – Я заставила его проглотить один пакетик.

Спустя какое-то время, не почувствовав облегчения, Хосе стал рассматривать пластиковый пакетик, в котором был порошок. Надпись по-китайски он не понял, но там было написано по-английски: «Vitamin U».

– Значит, бывает еще и витамин Ю? – мрачно спросил он меня. – И он помогает от боли в желудке?

Тут я и сама не знала, что ответить. Взяла пакетик, взглянула – и правда. Смеялась я долго. А боль в желудке у Хосе вскоре утихла.

Еще мне очень нравилось лечить животных. Правда, Хосе был так напуган случаем с Фатимой, что о своих ветеринарных подвигах я ему не сообщала. Мало-помалу он решил, что игра в доктора мне наскучила.

На прошлой неделе у нас было три выходных дня. Погода стояла чудесная, не холодная и не жаркая, мы решили взять напрокат джип и поехать с палатками в пустыню. Когда мы складывали в машину ящики с водой, палатку и съестные припасы, пришла темнокожая соседка с непокрытой головой. Она уверенно подошла прямо к нам. Я и слова не успела сказать, как она радостно сообщила Хосе:

– Ваша жена – просто волшебница, так залечила мне зуб, что он больше и не болит.

Услышав это, я поспешила перевести разговор на другую тему.

– Где же хлеб? Куда он мог запропаститься? – А сама еле сдерживала смех.

Хосе не знал, плакать ему или смеяться.

– И давно ли вы, сударыня, в стоматологи подались?

Притворяться было бесполезно, и, высоко подняв голову, я ответила ему:

– В прошлом месяце и подалась.

– И сколько же зубов вы залечили? – Ему уже тоже было смешно.

– Двум женщинам и одному ребенку. К врачу они идти не хотели, куда было деваться? Но ведь зубы-то у них с тех пор не болят, и кусать ими можно. – Все это была чистая правда.

– И чем же ты их пломбировала?

– Этого я не могу тебе сказать, – быстро ответила я.

– Тогда я никуда не поеду.

Негодяй умел меня шантажировать. Ну хорошо! Я отбежала от него подальше и тихо произнесла:

– Прочный, водостойкий, клейкий, вкусно пахнет и красивого цвета… Что это, угадай!

– Что? – нетерпеливо спросил не желавший шевелить извилинами Хосе.

– Лак – для – ногтей! – прокричала я.

– А? Пломба из лака для ногтей?! – Хосе так перепугался, что волосы на его голове стали дыбом, прямо как у героя мультика, до чертиков живописно. Я со смехом побежала прочь. Пока он пришел в себя и бросился вдогонку, сахарская знахарка была уже далеко.

Девочка-невеста

Мы познакомились с Гукой около года назад. Ее семья живет в большом доме по соседству с моей крошечной хибаркой. Она старшая дочь Хамди, полицейского. С волосами, заплетенными в толстую косу, в длинном цветастом африканском платье, босая и без чадры, не замотанная в покрывало, она частенько погоняла коз рядом с моим домиком, бойко покрикивая на них звонким голосом. Судя по всему, это была вполне счастливая маленькая девочка.

Потом она пришла ко мне учиться. Я спросила, сколько ей лет, и она ответила:

– Об этом спрашивай Хамди, мы, сахравийки, не знаем, сколько нам лет.

Ни она, ни ее братья и сестры не называли Хамди отцом, а обращались к нему по имени.

Хамди сообщил мне, что Гуке десять лет.

– Тебе, наверно, тоже чуть больше десяти? То-то вы с Гукой так хорошо ладите.

Я не нашлась, что ответить на этот безумный вопрос, и глядела на Хамди с застывшей улыбкой.

Спустя полгода мы уже крепко сдружились со всем семейством Хамди и чуть ли не каждый день пили вместе чай. Как-то раз я пила чай с Хамди и его женой Гэйбль, и Хамди неожиданно сказал:

– Моя дочь скоро выходит замуж. Прошу тебя сообщить ей об этом при случае.

Я поперхнулась чаем и с трудом произнесла:

– Ты говоришь про Гуку?

– Да, – ответил он. – Через десять дней после Рамадана сыграем свадьбу.

Рамадан, мусульманский месяц поста, вот-вот должен был начаться.

В молчании мы выпили еще одну чашку чаю, после чего я, не выдержав, спросила Хамди:

– А тебе не кажется, что Гука еще слишком мала? Ей ведь всего десять лет.

Хамди недовольно возразил:

– Мала? Моей жене было восемь, когда мы поженились.

Что ж, таковы сахравийские обычаи. Нельзя судить о них слишком пристрастно, – подумала я и умолкла.

– Расскажи об этом Гуке, она еще не знает, – попросила меня ее мать.

– Почему же вы сами ей не скажете? – удивилась я.

– О таких вещах напрямую не говорят! – уверенно ответил Хамди.

Надо же, какие ретрограды, – подумала я.

На следующий день после урока арифметики я попросила Гуку остаться, разожгла угли и заварила чай.

– Гука, вот и твой черед настал, – сказала я, подавая ей чай.

– Чего? – озадаченно переспросила она.

– Глупенькая, ты скоро выходишь замуж, – выпалила я.

Она пришла в явное изумление, лицо ее тут же покраснело.

– Когда? – тихо спросила она.

– Через десять дней после Рамадана. Ты знаешь, кто это может быть?

Она покачала головой, поставила чашку с чаем и ушла, не сказав ни слова. Впервые я видела ее такой подавленной.

Через несколько дней я отправилась в поселок за покупками и встретила старшего брата Гуки в компании с каким-то молодым мужчиной. Брат представил мне его:

– Это Аббуд, полицейский из отряда Хамди, мой хороший друг и будущий муж Гуки.

Услыхав, что это жених Гуки, я принялась пристально его разглядывать. Кожа Аббуда была не слишком темная, он был высок и хорош собой, выражался вежливо, смотрел ласково и с первого взгляда производил очень благоприятное впечатление.

Вернувшись домой, я сразу же пошла к Гуке.

– Не волнуйся! – сказала я ей. – Твой жених – Аббуд, он молод и красив, не какой-нибудь чурбан неотесанный. Хамди не выдаст тебя за кого попало.

Услышав мои слова, Гука смущенно опустила голову и ничего не ответила. Судя по выражению ее глаз, она уже смирилась с фактом скорого замужества.

По сахравийскому обычаю дары семье невесты – большой источник дохода для ее родителей. В прошлом, когда денег в пустыне не было, семье невесты дарили баранов, верблюдов, отрезы тканей, рабов, муку, сахар, чай и тому подобное. Сейчас все стало цивилизованней, и хотя семье невесты все еще вручают эти дары, постепенно их заменяют денежные купюры.

В день, когда пришел выкуп за Гуку, Хосе получил приглашение на чай, а я, как женщина, была вынуждена остаться дома. Не прошло и часа, как Хосе вернулся и сказал:

– Этот Аббуд принес Хамди двести тысяч песет! Кто бы мог подумать, что Гука стоит так дорого. (Двести тысяч песет – это больше ста тридцати тысяч тайваньских долларов.)

– Да ведь это же не что иное, как торговля людьми, – возмутилась я, а в душе немного позавидовала Гуке: мои-то родители ни одного барана за меня не получили.

Месяца не прошло, а Гука уже стала одеваться по-новому. Хамди накупил ей разных тканей, неизменно черных или темно-синих. Ткани были плохо прокрашены и оставляли на коже темные отпечатки. Обернувшись в темно-синий кусок ткани, Гука с головы до ног окрашивалась в синий цвет. Теперь ее было не узнать. Хоть она и бегала по-прежнему босая, щиколотки ее украшали золотые и серебряные браслеты, волосы она стала забирать наверх, а тело умащать благовониями – их едкий аромат смешивался со специфическим запахом годами не знавшего мытья тела. Она превратилась в настоящую сахравийку.

В последний день Рамадана Хамди провел ритуал обрезания двух младших сыновей. Мне, конечно, очень хотелось сходить посмотреть, что это такое. К тому времени Гука почти не выходила из дому, и я прошла к ней в комнату проведать ее. В комнате была лишь грязная и рваная циновка, из новых вещей – только одежда Гуки.

– Что же ты возьмешь с собой, когда выйдешь замуж? – спросила я ее. – Ни котла, ни сковородки?

– А я никуда не ухожу! – ответила она. – Хамди оставляет меня дома.

– А как же твой муж? – изумилась я.

– Он тоже будет здесь жить.

Я невольно ей позавидовала.

– И сколько вы сможете здесь оставаться?

– По обычаю до шести лет, а потом надо уезжать.

Вот почему Хамди потребовал такой огромный выкуп. Оказывается, зять будет жить в доме тестя и тещи.

За день до свадьбы Гука, согласно обычаю, должна была покинуть отчий дом, чтобы в день свадьбы жених привел ее обратно. Я подарила ей браслет из поддельного нефрита, который она давно у меня выпрашивала. В день, когда Гуке надо было уходить из дому, явилась ее старшая тетка, старая-престарая сахравийка. Гука уселась перед нею, и та принялась ее наряжать. Распустив волосы Гуки, она заплела их в три десятка тоненьких косичек, а к макушке прикрепила пучок искусственных волос, совсем как у придворной девицы в Древнем Китае. В каждую косичку она вплела по цветной бусине, а всю макушку Гуки утыкала сверкающими фальшивыми драгоценностями. При этом лицо невесты осталось ненакрашенным. Когда волосы Гуки были убраны, мать принесла ей новую одежду.

Гука надела белое платье в складочку, а затем с головы до ног завернулась в черное покрывало. Ее и без того полная фигурка, казалось, раздулась еще больше.

– Ну и толстушка! – вырвалось у меня.

– Толстая – значит, красивая, – отозвалась ее тетка. – Так и надо.

Наряженная Гука молча сидела на полу. Лицо ее было очень красивым. Мрачная комнатка осветилась сиянием ее головных украшений.

– Ну, пошли! – Тетка и старшая двоюродная сестра Гуки вывели ее за дверь. Эту ночь ей предстояло провести в доме тетки, чтобы завтра вернуться домой. И тут меня осенило: а ведь Гука так и не помылась! Неужели даже перед свадьбой мыться не нужно?

В день свадьбы дом Хамди было не узнать. Исчезли грязные соломенные циновки, коз прогнали, перед входом положили только что зарезанного верблюда, в комнатах расстелили множество красных арабских ковров. Самым удивительным был барабан из козьей кожи, который поставили в углу; на вид ему было лет сто, не меньше.

Наступили сумерки. Солнце покатилось за горизонт, безбрежная пустыня окрасилась в кроваво-алый цвет. Послышался бой барабана. Печальный и монотонный, он разносился далеко вокруг. Если бы я не знала, что это в честь свадьбы, то наверняка испугалась бы таинственного грохота. На ходу натягивая свитер, я отправилась к дому Хамди, воображая, что вот-вот попаду в прекрасную сказку из «Тысячи и одной ночи».

Однако в доме, куда я вошла, атмосфера стояла гнетущая. В гостиной сидели мужчины-сахрави, все они курили. Дышать было нечем. Аббуд был тут же вместе со всеми, и, если бы я не познакомилась с ним раньше, мне бы и в голову не пришло, что это и есть жених.

В углу комнаты сидела женщина, черная, как уголь. В черной накидке, с непокрытой головой, она была здесь единственной женщиной. То и дело запрокидывая голову, она сосредоточенно со всей силы била в барабан. Ударив несколько десятков раз, она вставала, встряхивалась всем телом и издавала пронзительный вопль, похожий на первобытный крик североамериканского индейца. Она сильно выделялась на фоне остальных.

– Кто это? – спросила я старшего брата Гуки.

– Это рабыня, мы взяли ее из дома бабушки. Прославленная барабанщица.

Я восхищенно цокнула языком.

– Какая удивительная рабыня!

В дом вошли три старухи. Усевшись, они затянули под бой барабана заунывную, похожую на плач песню. Мужчины принялись хлопать в такт. Я, как женщина, могла лишь смотреть на все это через окно, стоя снаружи. Все молодые женщины столпились у окна, лица их были полностью закрыты, видны лишь огромные прекрасные глаза.

Прошло почти два часа. Уже стемнело, а барабанный бой все продолжался, вместе с хлопаньем и пением.

– Долго еще? – спросила я мать Гуки.

– Долго, – ответила та. – Пойди лучше поспи.

Я пошла к себе, строго-настрого велев сестренке Гуки разбудить меня под утро, когда придет время встречать невесту.

В три часа на рассвете в пустыне было до дрожи холодно. Старший брат Гуки и Хосе возились с фотоаппаратом и болтали. Я вышла, накинув пальто. Брат Гуки недоуменно спросил:

– Она что, тоже пойдет?

Я стала упрашивать его взять меня с собой, и он в конце концов согласился. Здешним женщинам полагается знать свое место.

Нашу улицу заполнили джипы, старые и новые. Судя по всему, Хамди пользовался среди сородичей большим авторитетом. Мы с Хосе уселись в один из джипов, предназначенных для встречи невесты. Колонна джипов, рассекающих кругами по пустыне, непрерывно сигналила. Мужчины, издавая какие-то первобытные возгласы, на всех парах двинулись к дому Гукиной тетки.

Это раньше было принято ехать к шатру невесты верхом на верблюдах, стреляя вхолостую из ружей. Теперь на смену верблюдам пришли джипы, а на смену пальбе – автомобильный гудок.

Меня страшно возмутило то, как Аббуд, выйдя из машины, ворвался в компании своих приятелей в комнату, где сидела Гука, и, не поздоровавшись ни с кем, схватил ее за плечи и потащил наружу. Все смеялись, глядя, как Гука, наклонив голову, упирается изо всех сил. Она была настолько тяжелой, что дружки кинулись помогать Аббуду. Гука громко зарыдала. Я не знала, плачет ли она по-настоящему или притворяется, но то, как ее грубо схватили и потащили, потрясло меня до глубины души. Закусив нижнюю губу и пылая от гнева, я ждала окончания этого фарса.

Наконец, Гуку выволокли за дверь. Неожиданно она полоснула ногтями по лицу Аббуда. По щеке побежало несколько дорожек крови. Аббуд, чтобы не выглядеть слабаком, начал выкручивать пальцы Гуки. Все молчали, и только редкие судорожные всхлипывания Гуки раздавались в ночном воздухе.

Глядя на то, как Гуку тащат к машине, а она отчаянно отбивается, я разволновалась и закричала:

– Садись в машину, глупая, тебе его не одолеть!

Услышав это, брат Гуки засмеялся.

– Не волнуйся, это такой обычай. Невеста должна сопротивляться, иначе ее потом засмеют. Хорошая девушка та, что дерется не на жизнь, а на смерть.

Я тяжко вздохнула.

– Раз надо драться не на жизнь, а на смерть, лучше уж вообще замуж не выходить.

– Когда она войдет в спальню новобрачных, еще не так зарыдает. Сама увидишь, какая будет потеха.

Вот уж действительно потеха. Такая свадьба мне решительно не нравилась.

Когда наконец мы вернулись к дому Гуки, было уже пять утра. Хамди потихоньку удалился, но мать, братья и сестры Гуки, а также родные и друзья бодрствовали всю ночь. Нас пригласили в большую комнату, где мы и уселись с дружками Аббуда. Принесли чай и верблюжатину. Гуку увели и оставили одну в маленькой комнате.

Мы немного перекусили. Барабанный бой возобновился, мужчины вновь затянули свою песнь, хлопая в такт. Я всю ночь не спала и очень устала, но и уйти было жалко.

– Сань-мао, пойди поспи, я вернусь и обо всем тебе расскажу, – предложил Хосе. Я подумала, что самое интересное еще впереди, и решила остаться.

Они пели и хлопали до самого рассвета. Вдруг я увидела, как Аббуд поднялся с места. Бой барабанов стих, и все взгляды устремились на него. Дружки начали подзадоривать его дурацкими шутками.

Аббуд направился в комнату Гуки. Я сильно разнервничалась, на душе стало нехорошо. Я вспомнила слова Гукиного брата: «Когда она войдет в спальню новобрачных, еще не так зарыдает». Мне показалось, что все, кто ждал снаружи, включая меня, – просто-напросто бесстыжие негодяи. Поразительно, как люди, прикрываясь обычаями, не желают ничего менять.

После того как Аббуд отодвинул занавеску и вошел в комнату Гуки, я еще долго сидела в большой комнате, опустив голову. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем мы услышали плачущий голос Гуки: «А-а-а!» Потом наступила тишина. И хотя кричать положено по обычаю, в голосе ее было столько боли, столько неподдельного страдания и бессилия, что глаза мои наполнились слезами.

– Подумай только, это же ребенок, ей всего десять лет! Какая жестокость! – вне себя от гнева сказала я Хосе. Он посмотрел в потолок и ничего не ответил. На этой свадьбе мы были единственными чужаками.

Аббуд вышел из комнаты; в руках он держал кусок белой ткани с пятнами крови. Дружки его радостно заголосили, и было в этих возгласах что-то скользкое и двусмысленное. По их представлениям, вся суть первой брачной ночи сводилась к тому, чтобы прилюдно и насильно лишить невинности маленькую девочку.

Удрученная таким нелепым окончанием свадьбы, я встала и, ни с кем не простившись, быстро вышла вон.

Свадебные торжества продолжались шесть дней, в каждый из которых ровно в пять часов в дом Хамди приходили гости на чай и угощение. Пение и барабанный бой не утихали до полуночи. Каждый день повторялось одно и то же, поэтому я решила больше туда не ходить. На пятый день за мной прибежала другая дочка Хамди. Она сказала:

– Гука зовет тебя! Почему ты не приходишь?

Мне ничего не оставалось, как переодеться и идти к Гуке.

Все шесть дней празднества Гука так и сидела одна в маленькой комнатке. Гостям к ней входить не разрешалось – это мог делать только жених. Но я, будучи чужестранкой, недолго думая отодвинула занавеску и прошла прямо в комнату Гуки.

В комнатке было темно и очень душно. Гука сидела на сваленных в углу коврах. Увидев меня, она оживилась, вскочила и бросилась целовать в обе щеки, приговаривая:

– Сань-мао, не уходи!

– Я не ухожу. Давай я принесу тебе чего-нибудь поесть. – Я вышла из комнаты, взяла большой кусок мяса и отдала Гуке.

– Сань-мао, как ты думаешь, теперь у меня родится ребеночек? – тихо спросила она.

Я не знала, что ей ответить. За пять дней ее пухлое личико осунулось, глаза ввалились. Я смотрела на нее с болью в сердце.

– Принеси мне таблеток! Таких, чтоб детки не появлялись, – горячо прошептала она.

Я не могла оторвать глаз от ее десятилетней мордашки.

– Хорошо, принесу, не волнуйся. Это будет наш с тобой секрет.

Я потрепала ее по плечу.

– А теперь можешь идти спать. Свадьба закончилась.

Ночь в лысых горах

Однажды, вернувшись с работы, Хосе не вошел, как обычно, в дом, а стал сигналить из машины, и гудок его словно звал меня: «Сань-мао, Сань-мао!» Я отложила каллиграфию, которой занималась ради забавы, и подбежала к окну.

– Ты чего не заходишь? – спросила я его.

– Я узнал, где искать окаменелости черепах и моллюсков! Поедем?

Я подпрыгнула от радости и сразу же ответила:

– Поедем, поедем!

– Так выходи же скорее, – поторопил меня Хосе.

– Сейчас, переоденусь, возьму еду, одеяло… – кричала я ему в окно, бегая и собирая вещи.

– Давай быстрей, ладно? Ничего не бери, мы часа через два-три вернемся.

По природе своей я человек импульсивный. Поторапливаемая Хосе, я в ту же секунду выбежала из дома. На мне было длинное до щиколоток платье, а на ногах – шлепанцы. Выходя, я схватила висевшую на двери кожаную флягу, внутри которой был литр красного вина, вот и все мое снаряжение.

– Готово. Поехали! – я подпрыгивала на сиденье, полная радостного нетерпения.

– Двести сорок километров туда и обратно. Три часа в машине, час – на поиск окаменелостей. К десяти вернемся, как раз и поужинаем, – рассуждал вслух Хосе.

Услыхав про двести сорок километров, я непроизвольно взглянула на катившееся к западу солнце и хотела было возразить. Но после того, как этот тип завел себе машину, он совершенно на ней помешался. К тому же, как человека с первой группой крови, переубедить его в чем-либо невозможно. Поэтому, хоть дальнее путешествие в сумерках и казалось мне сомнительной затеей, я решила не протестовать.

Километров двадцать мы ехали по шоссе к южной границе поселка. После контрольно-пропускного пункта дороги больше не было; нам предстоял путь через бескрайнюю пустыню.

К боковому окну подошел караульный и, поглядев на нас, сказал:

– А, это снова вы. Куда собрались так поздно?

– Да тут недалеко, километров тридцать. Ей, знаете ли, кактус понадобился, – сказал Хосе и поддал газу.

– Зачем ты ему соврал? – укоризненно спросила я.

– Если б я не соврал, он бы нас не выпустил. Сама посуди, разве он позволил бы нам так поздно ехать в такую даль?

– А если, не ровен час, что-то случится? Ты и направление, и расстояние сообщил ложное, как же нас найдут? – спросила я.

– Никто и искать не будет. Помнишь, как погибли те хиппи? – снова вспомнил он о той жуткой истории: все мы слышали о трагической гибели хиппи в пустыне.

Было уже почти шесть. Хотя солнце начало клониться к закату, свет был так ярок, что резал глаза; но вот повеяло холодом.

Машина быстро ехала через пустыню по оставленным чьим-то автомобилем следам шин. Плоская земля, укрытая песком и щебнем, простиралась дальше, чем мог охватить взор. Впереди возник мираж – сначала один слева, потом еще два – справа; они имели облик озер, окруженных зеленым кустарником.

Кроме завываний ветра ничего не было слышно. Мертвенно тихая земля казалась спящим великаном, свирепым и жестоким, и мы ехали по его распростертому недвижимому тулову.

– У меня такое чувство, что однажды мы умрем в этой пустыне, – вздохнула я, глядя в окно.

– Почему?

Машина, то и дело подскакивая, мчалась вперед.

– Каждый день, с утра до вечера, мы тревожим ее, выискиваем в ней окаменелости, выкапываем ее растения, преследуем ее антилоп, разбрасываем бутылки из-под газировки, бумажные коробки, грязь и мусор, бороздим ее колесами машин. Пустыне это не нравится, взамен она требует наши жизни. Вот так: у-у-у, у-у-у… – я изобразила, как сдавливаю чью-то шею. Хосе расхохотался – он обожал, когда я несла всякую чепуху.

К этому времени я полностью закрыла боковое окно, потому что воздух незаметно, но довольно сильно похолодел.

– Вот и горный лабиринт, – сказал Хосе.

Я посмотрела на далекую линию горизонта. Маленькие черные точки, показавшиеся вдали, постепенно увеличивались. В радиусе трехсот километров это единственная холмистая гряда. Она представляет собой скопление высоченных песчаных дюн, рассыпанных на двадцати-тридцати квадратных километрах пустынной земли.

Ветер сотворил эти песчаные горы – дугообразные, неотличимые друг от друга. Они похожи на скопление полумесяцев, выкорчеванных небесным экскаватором и перенесенных в пустыню Сахару. Еще более удивительно, что все эти холмы, около сотни метров вышиной, расположены на примерно одинаковом расстоянии друг от друга. Забредя сюда, легко утратить чувство направления и заблудиться. Я называю это место «горным лабиринтом».

Горный лабиринт приближался, и вот наконец перед нами выросла первая дюна.

– Поедем через лабиринт? – тихо спросила я.

– Да. Как въедем, сразу повернем направо, и через пятнадцать километров будет то самое место с окаменелостями, о котором мне говорили.

– Уже почти половина седьмого, скоро бесы начнут в стены стучать. – Я прикусила губу, не понимая, отчего мне так не по себе.

– Что за суеверия, какие еще бесы. – Хосе не верил мне, и все тут.

Мало того что он был бесстрашен и безрассуден, но вдобавок еще упрям и твердолоб. В конце концов мы оказались в горном лабиринте и двинулись дальше, огибая песчаные холмы. Солнце было позади нас, а ехали мы в направлении востока.

На этот раз лабиринту не удалось нас пленить: не прошло и получаса, как мы выбрались из него. Впереди на песке уже не было отпечатков шин; местность эта была нам незнакома, к тому же мы ехали в обычной машине, не приспособленной к вождению в пустыне. На душе у меня было неспокойно. Хосе вылез из машины оглядеть местность.

– Давай вернемся! – Мне уже совершенно расхотелось искать окаменелости.

– Еще чего. – Хосе и слушать меня не стал. Машина рванула вперед и двинулась дальше по совершенно незнакомой земле.

Через два-три километра перед нами возникла низина темно-бурого кофейного цвета; ее покрывала пепельно-сиреневая дымка. Несколько десятков миллионов лет назад здесь, вероятно, была широкая река.

Хосе сказал:

– Можем выходить.

Машина тихонько съехала со склона. Хосе остановил ее, вышел и посмотрел вокруг. Я тоже вылезла наружу. Набрав горсть земли, я поняла, что это не песок, а влажная глина. Я стояла, пытаясь собраться с мыслями.

– Сань-мао, ты садись за руль, а я побегу впереди. Остановись, как только я подам сигнал рукой.

Сказав это, Хосе побежал. Я потихоньку завела машину и поехала за ним, держа дистанцию.

– Ну как? – спросил он меня.

– Нормально, – ответила я, высунув голову из окна.

Он все больше удалялся от меня, затем повернулся, побежал назад и замахал обеими руками, давая понять, чтобы я продолжала двигаться вперед.

И тут я заметила, что позади Хосе вздымается и пузырится земля. Здесь было что-то неладное. Я ударила по тормозам и закричала:

– Осторожно! Остановись!

Открыв дверцу машины, я с громким криком побежала к нему. Но Хосе уже ступил на топкую трясину и в мгновение погрузился в нее по колено. Он испуганно оглянулся, попытался, спотыкаясь, пройти несколько шагов, и трясина тут же поднялась до уровня бедер. Из последних сил он сделал еще пару шагов и, казалось, начал падать. Не знаю почему, но, чем отчаянней он пытался выбраться, тем дальше его относило от меня. Расстояние между нами все увеличивалось.

Потрясенная, я застыла на месте, потеряв дар речи. Я поверить не могла, что это происходит на самом деле, однако картина перед глазами была более чем реальна. Все случилось за считаные секунды. Хосе с трудом пытался вытащить ноги, понимая, что трясина вот-вот его поглотит. В этот миг я увидела, что справа, метрах в двух от него, из хляби торчит каменная глыба, и закричала:

– Туда! Там камень!

Он тоже увидел эту глыбу и, выбиваясь из сил, двинулся к ней. Он был уже по пояс в трясине. Я смотрела на него издалека, не зная, что делать. Все нервы в моем теле готовы были лопнуть от напряжения. Это был какой-то кошмарный сон.

Увидев, как он ухватился за выступавший из трясины камень, я пришла в себя и побежала к машине в надежде найти хоть что-нибудь, чем его можно было бы вытащить. Но в салоне, кроме фляги с вином, валялись лишь две пустые бутылки и несколько газет «Ляньхэ-бао». В багажнике лежал ящик с инструментами. Больше в машине ничего не было.

Я побежала обратно к Хосе. Не издавая ни звука, он в оцепенении смотрел на меня.

Я металась как безумная в надежде обнаружить на земле кусок веревки, какую-нибудь доску, да что угодно. Но кроме песка и камешков вокруг ничего не было.

Хосе держался за глыбу. Нижняя часть его туловища увязла в грязи, но он хотя бы больше не тонул.

– Хосе! Не могу найти, чем тебя вытащить. Потерпи немного, – крикнула я ему. Между нами было метров пятнадцать.

– Не волнуйся, – сказал он, утешая меня. – Не волнуйся. – Но голос его звучал непривычно.

Ничего вокруг не было, кроме шума ветра и вздымаемых им песчаных вихрей. Впереди – широкая зыбь, позади – горный лабиринт. Я обернулась в сторону солнца – оно уже почти закатилось. Повернувшись обратно к Хосе, я увидела, что он тоже смотрит на солнце. Вид заходящего в сумерках солнца прекрасен, но я была не в том состоянии, чтобы любоваться закатом. То и дело налетали порывы холодного ветра. Я взглянула на свою легкую одежку, на Хосе, томящегося в трясине, и снова на солнце, этот красный циклопий глаз, готовый вот-вот закрыться.

Через несколько часов температура опустится до нуля градусов и, если Хосе не выберется, он просто замерзнет и умрет.

– Сань-мао, иди в машину, позови людей на помощь, – окликнул меня Хосе.

– Я не могу тебя здесь бросить, – сказала я, охваченная внезапным приливом чувств.

Я еще могла бы выбраться из горного лабиринта, но пока доберешься до КПП и позовешь людей на помощь, уже совсем стемнеет. В темноте я не смогу найти сюда дорогу. Придется ждать рассвета, а за это время Хосе точно замерзнет до смерти.

Солнце уже скрылось, температура воздуха стремительно падала. Обычное для пустыни явление.

– Сань-мао, иди в машину, ты замерзнешь, – сердито крикнул Хосе, но я продолжала сидеть на корточках у края трясины.

Я думала о том, что Хосе ведь мерзнет больше меня, а я дрожала так, что с трудом выговаривала слова. Хосе висел, уцепившись за камень. Как только он переставал двигаться, я тут же вскакивала и звала его:

– Хосе, Хосе, двигайся, шевелись, давай же… – Услышав меня, он начинал шевелиться. Но это давалось ему все труднее. Небо уже окрасилось в сизый цвет; в сумерках зрение туманилось. Я лихорадочно соображала: если поехать за помощью, есть риск не вернуться и не спасти его. Лучше уж остаться и замерзнуть вместе с ним.

Вдруг на линии горизонта забрезжил свет фар. Окрыленная, я вскочила на ноги. Точно, фары! Далеко-далеко, но они движутся по направлению к нам. Я громко закричала:

– Хосе, Хосе, машина едет! – и побежала сигналить. Я отчаянно жала на гудок, включала и выключала фары, стараясь привлечь внимание, а потом влезла на крышу машины и прыгала на ней, крича и размахивая обеими руками.

Наконец, меня заметили, и машина стала приближаться.

Я спрыгнула с крыши и ринулась навстречу машине. Теперь я могла хорошенько ее разглядеть. Это был джип для долгих переездов через пустыню. На его крыше были укреплены деревянные ящики с чаем. В машине сидели трое мужчин-сахрави.

Они остановились на расстоянии тридцати метров и, не подъезжая, стали меня разглядывать.

Я, конечно, понимала, что их насторожило появление незнакомцев в этой безлюдной пустоши, вот они и не подходили. Я побежала к ним, пока они вылезали из машины. Еще не окончательно стемнело, и они могли ясно разглядеть, что происходит.

– Мой муж провалился в трясину, помогите вытащить его, – задыхаясь от бега, взмолилась я, полная надежды.

Они не обратили внимания на мои слова и только переговаривались между собой на местном наречии. Я расслышала, что они говорят: «Это женщина, это женщина».

– Скорее, помогите, он замерзает. – Задыхаясь, я хватала воздух ртом.

– У нас нет веревки, – процедил один из них. Отказ прозвучал так враждебно, что я оторопела.

– У вас ведь тюрбаны на головах, если связать три штуки, этого будет достаточно, – не сдавалась я. Я отчетливо видела, что ящики привязаны к машине толстой пеньковой веревкой.

– С чего ты взяла, что мы будем его спасать?

– Я…

Я думала было продолжить уговоры, но увидела их недобрый взгляд. То, как они разглядывали меня, не сулило ничего хорошего. Я сменила тон.

– Что ж, не хотите помочь – воля ваша. Ничего не поделаешь.

Я хотела развернуться и уйти. Какие-то ненормальные в пустыне.

Но не успела я и глазом моргнуть, как один из троих мужчин вдруг дернул головой, второй тут же прыгнул мне за спину, правой рукой обхватил меня за талию, а левой дотронулся до груди.

От страха я чуть не потеряла сознание. Инстинктивно я начала кричать. Словно дикий зверь, я билась в его железных ручищах, крича и изо всех сил пытаясь освободиться. Но все было бесполезно. Он перехватил мое туловище и развернул к себе, приблизив ко мне свое страшное лицо.

Хосе со своего места видел, что происходит на склоне холма и кричал, чуть не плача:

– Убью! Убью вас всех!

Он отпустил камень и попытался пробраться сквозь трясину. Увидев это, я от ужаса забыла про себя и сквозь слезы закричала ему:

– Хосе, не надо! Умоляю, не надо!

Стоило мне заплакать, как трое сахрави переключили внимание на Хосе. Я повернулась к державшему меня психопату и, собрав все свои силы, двинула ему ногой в живот. Застигнутый врасплох, он взвыл от боли и согнулся пополам. Оказавшись на свободе, я бросилась бежать. Второй мужчина широкими прыжками устремился за мной. Присев на корточки, я набрала две горсти песка и швырнула ему в глаза. Он закрыл лицо руками, и я, воспользовавшись этими секундами, скинула шлепанцы и босиком что было сил понеслась к машине.

Но эти трое не стали бежать за мной. Они сели в свой джип и медленно поехали в мою сторону.

Думаю, они просчитались: решив, что водить машину умеет только Хосе, а я, как ни старайся, далеко не убегу, они неторопливо поехали меня ловить. Я запрыгнула в машину, завела мотор, взглянула в сторону державшегося за камень Хосе и ощутила такую боль в душе, словно меня хлестнули кнутом.

– Беги, Сань-мао! Уезжай скорее! – отчаянно кричал Хосе.

Отвечать ему времени не было. Я изо всех сил нажала на газ. Машина завелась и, прежде чем успел подъехать джип, понеслась вверх по холму. Джип пытался преградить мне дорогу, но я, словно пилот-камикадзе, полетела прямо на него, и он поспешно отъехал в сторону.

Педаль газа выжата до упора, но от фар джипа не укрыться, они словно приклеились к моей машине и не отпускали меня. От напряжения сердце готово было выпрыгнуть из моей груди, я почти задыхалась.

На полном ходу я заблокировала все четыре двери. Левой рукой я шарила позади сиденья, пока не ухватилась за спрятанный Хосе выкидной ножик.

Вот и горный лабиринт. Ни секунды не раздумывая, я устремилась внутрь и обогнула один из песчаных холмов. Джип следовал за мной. Как безумная, я металась между дюнами; джип то немного отставал, то снова меня настигал, и уйти от него никак не получалось.

И тут до меня дошло, что, если не погасить фары, джип так и будет преследовать меня, а потом закончится бензин, и мне конец.

Подумав об этом, я с отчаянной решимостью изо всех сил нажала на газ. Наполовину объехав дюну, не давая джипу себя обогнать, я на полном ходу выключила фары. Крепко вцепившись в руль, я резко свернула влево и поехала вокруг холма, оставшегося позади джипа.

Дугообразная дюна отбрасывала в ночи широкую тень. Я прижалась к ней как можно ближе, открыла правую дверцу, вылезла наружу и отбежала от машины, сжимая в руке ножик. В тот момент я многое бы отдала за то, чтобы наша машина была черной, коричневой или хотя бы темно-зеленой. Но увы, она была ярко-белой.

Я видела, как кружил джип, разыскивая меня. Преследователям и в голову не пришло, что я могла спрятаться, и они, сделав несколько кругов, умчались вперед, набирая скорость.

Я пробежала несколько шагов по песку. Джип действительно уехал, но я боялась, что он вернется, и вскарабкалась на вершину песчаного холма – удостовериться, что свет фар полностью скрылся вдали.

Скатившись с дюны вниз, я вернулась в машину. Я была вся в холодном поту, перед глазами расплывались темные круги, к горлу подступала тошнота. Я снова вылезла из машины и легла на землю, чтобы холод привел меня в чувство. Медлить было нельзя, ведь Хосе до сих пор оставался в трясине.

Через несколько минут я полностью пришла в себя. В небе светился ковш Большой Медведицы, под нею приютилась Малая Медведица, указывая мне путь своими яркими, словно алмазы, звездами. Ночью ориентироваться в горном лабиринте было проще, чем днем.

Я стала соображать: если я поеду на запад, выберусь из лабиринта, затем преодолею еще сто двадцать километров, чтобы добраться до КПП, потом позову людей на помощь, повезу их назад… даже если очень спешить, к ночи никак не успеть, и Хосе… к тому времени Хосе… я закрыла лицо руками, не в силах думать дальше.

Я постояла еще немного. Вокруг не было ничего, чем я могла бы помечать дорогу, – один песок. Но метки были необходимы, чтобы рано утром разыскать это место.

От холода ломило все тело; пришлось бежать обратно в машину. И вдруг мой взгляд упал на заднее сиденье. Оно ведь целиком съемное! Я мигом открыла ящик с инструментами, нашла отвертку, открутила все шурупы. Ухватившись обеими руками за сиденье, я наконец смогла его снять.

Я вытащила сиденье из машины и бросила на песок. Завтра это место будет проще найти. Я снова села в машину и включила фары, собираясь ехать в сторону КПП. Я старалась контролировать себя и не давать волю эмоциям. Я ведь ехала за помощью, а вовсе не бросала Хосе одного.

Фары осветили брошенное на песок черное сиденье. Я завела мотор…

И вдруг меня словно молнией ударило: ведь сиденье такое большое, к тому же плоское, оно наверняка не утонет. От волнения меня проняла дрожь. Я подобрала сиденье и засунула его обратно в машину. Затем развернулась и поехала обратно, к трясине.

Боясь заплутать, я ехала медленно, держась оставленных ранее следов шин. И все равно я делала лишние круги и то и дело теряла след. Добравшись, наконец, до трясины, я побоялась подъезжать слишком близко и просто направила на нее свет фар. Трясина была по-прежнему тиха и темна, и лишь время от времени на ее поверхность подымались пузыри. В этой тиши я не могла разглядеть ни Хосе, ни торчавшей наружу скалы.

– Хосе! Хосе! – распахнув дверцу машины, я побежала вдоль края трясины, выкрикивая его имя. Но Хосе нигде не было. Дрожа всем телом, я как безумная бегала туда-сюда вдоль края болота и кричала.

Хосе погиб. Сердце мое сковал ужас. Я почти уверилась в том, что его поглотила трясина. Страх сводил меня с ума. Я вновь побежала к машине и, упав на руль, дрожала, как лист на ветру.

Не знаю, сколько времени прошло, но вдруг я услышала далекий и слабый голос. Он звал меня: «Сань-мао! Сань-мао!» В смятении я подняла голову. В темноте ничего не было видно. Я зажгла фары, проехала немного вперед и снова отчетливо услышала голос. Это Хосе звал меня. Еще через минуту я увидела его в свете фар. Он так и висел, уцепившись за камень. Я просто остановилась не в том месте и испугалась почем зря.

– Держись, Хосе, сейчас я тебя вытащу.

Он обеими руками держался за камень, беспомощно уронив голову, и даже не пошевелился в свете фар.

Я вытащила сиденье и приволокла его к краю трясины. Когда вода достигла моих голеней, я с силой бросила сиденье в сторону Хосе. Сиденье осталось на поверхности трясины и не пошло ко дну.

«Запасное колесо!» – сказала я себе и притащила из багажника запасную шину. Стоя на краю трясины, одной ногой удерживая сиденье, я бросила колесо в грязь, и расстояние между мною и Хосе еще немного уменьшилось.

Холод пронзал меня, словно тысяча маленьких ножей. Хотя воздух еще явно не охладился до нуля, я не чувствовала ног от холода. Но останавливаться было нельзя, столько всего еще предстояло сделать, и как можно скорее. Я не могла все бросить и спрятаться в машине.

С помощью домкрата я приподняла правую сторону машины и начала откручивать переднее колесо. Быстрее, быстрее, то и дело торопила я себя, пока руки и ноги еще двигаются, я должна вытащить Хосе.

Я сняла переднее колесо, вслед за ним – и заднее. В обычное время я в жизни не справилась бы с этим так быстро, но в этот раз мне хватило нескольких минут. Я взглянула в сторону Хосе – за все это время он даже не шелохнулся, словно окоченев.

– Хосе, Хосе! – я бросила в него камень величиною с ладонь – надо было разбудить его, дело было совсем худо.

Схватив открученное колесо, я помчалась к воде, прыгнула на болтавшееся на ее поверхности сиденье, затем – на запасное колесо, бросила в грязь переднее колесо, побежала обратно за задним… На поверхности трясины качались три колеса и сиденье.

Расставив ноги, я встала на последнее колесо. Хосе был все еще слишком далеко. Он смотрел на меня глазами, полными тоски.

– Платье! – вспомнила я. На мне было длинное, до земли, платье с широкой юбкой. Я понеслась обратно в машину, через голову стянула с себя платье, разрезала его ножом на четыре широкие полоски, связала их узлами и спереди закрутила в ткань плоскогубцы. Прижимая к себе весь этот ворох, я полетела назад к болтавшимся на поверхности трясины шинам.

– Хосе, эй! Бросаю, лови! – позвала я его, разматывая ткань и стараясь забросить узел как можно дальше. Не успел он упасть, как Хосе поймал его.

Он ухватился за мой трос, и я, наконец, выдохнула. Сев прямо на колесо, я заплакала. Только сейчас, когда паника отступила, я почувствовала, как мне холодно и как ужасно я проголодалась.

Всхлипнув пару раз, я вспомнила о Хосе и начала его вытягивать. Но стоило мне чуточку размякнуть – и сил как не бывало. Как я ни старалась, Хосе оставался на месте.

– Сань-мао, привяжи трос к колесу, я сам выберусь, – хрипло произнес Хосе.

Я села на колесо, и Хосе стал потихоньку выкарабкиваться, подтягиваясь на тросе. Пока он приближался, я отвязала трос и приладила его к следующему колесу. Хосе явно не хватило бы сил самому взобраться на колесо и спрыгнуть на берег – он слишком ослабел от холода.

Выбравшись из трясины, Хосе рухнул на песок. Я еще была в состоянии двигаться и побежала к машине, чтобы принести ему фляжку с вином. Речь шла о жизни и смерти – я заставила его сделать несколько глотков. Ему надо было поскорее сесть в машину, но пришлось оставить его ненадолго, чтобы притащить обратно колеса и сиденье.

– Хосе, двигай руками и ногами. Давай же, Хосе, шевелись, – кричала я ему, прилаживая колеса. Он пытался ползти, лицо его было белым как гипс, выглядел он страшно.

– Давай помогу. – Он подполз к машине, когда я прикручивала заднее колесо.

– Забирайся в машину, скорее! – я бросила отвертку и сама влезла в машину.

Я дала ему еще вина и включила на полную мощь обогреватель. Ножиком я распорола его мокрые штанины и стала с силой растирать ему ноги лоскутами своей одежды.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем на лице его понемногу начала проступать краска. Глаза его открылись и снова закрылись.

– Хосе, Хосе, – я легонько похлопала его по лицу.

Прошло еще с полчаса. Окончательно проснувшись, он выпученными глазами уставился на меня, словно на привидение, и пробормотал, запинаясь:

– Ты, ты…

– Что я, что? – увидев его лицо, я снова перепугалась.

– Ты… Что ты вытерпела! – Он обнял меня и заплакал.

– О чем ты? Ничего я не вытерпела. – В полном замешательстве я высвободилась из его рук.

– Те трое, они тебя поймали? – спросил он.

– Скажешь тоже! – воскликнула я. – Я давным-давно от них удрала!

– Тогда почему… почему ты голая? Где твоя одежда?

Только теперь до меня дошло, что я в одном нижнем белье, и все тело мое в грязи. Окоченевший Хосе только что это заметил.

По дороге домой Хосе лежал на сиденье рядом. Ноги его надо было срочно показать врачу, он, кажется, их обморозил. Ночь сгустилась. Горный лабиринт, словно наваждение, остался позади, я держала курс на север, следуя за Малой Медведицей.

– Сань-мао, тебе еще нужны окаменелости? – спросил Хосе стонущим голосом.

– Нужны! – коротко ответила я. – А тебе?

– А мне еще больше.

– Когда же поедем за ними?

– Завтра же и поедем.

Банные хроники

Однажды вечером Хосе вдруг вздумалось подровнять свою буйную гриву. Услышав это, я побежала на кухню и принесла большой нож для разделывания рыбы и полотенце, чтобы повязать ему вокруг шеи.

– Сядь, пожалуйста, – велела я.

– Что ты задумала? – всполошился Хосе.

– Буду тебя стричь. – Я запустила пальцы в его шевелюру и вытянула из нее толстую прядь. Хосе в ужасе отпрянул.

– Мало тебе, что ты сама себя стрижешь?

– Думаешь, деревенский цирюльник справится лучше меня? Перестань артачиться! Давай же, иди сюда!

Хосе схватил ключи и выбежал за дверь. Я бросила нож и погналась за ним.

Спустя пять минут мы уже сидели в грязной и душной парикмахерской и втроем – я, Хосе и цирюльник – яростно спорили о том, как его следует постричь. Уступать никто не хотел. Раздосадованный цирюльник глядел на меня волком.

– Сань-мао, подожди снаружи, ладно? – не выдержал Хосе.

– Дай мне денег, и я уйду. – Я выудила у него из кармана голубую банкноту и выбежала из парикмахерской.

Улица позади парикмахерской вела к окраине поселка. По обеим ее сторонам валялся мусор, над ним роились мухи. Целое стадо тощих коз бродило вокруг в поисках съестного. Раньше в этом месте мне бывать не приходилось.

По дороге мне попался домик-развалюха без окон, с заросшим сухими колючками входом. Обуреваемая любопытством, я остановилась, чтобы хорошенько его разглядеть. На двери висела табличка с надписью: «Источник».

Надо же, как странно. Источник – в этом домишке посреди мусорных куч? Деревянная дверь была приоткрыта, и я просунула в нее голову.

После яркого солнца снаружи я ничего не смогла разглядеть в темноте. Вдруг раздался чей-то испуганный возглас: «А! А!» – и перекрикивания на арабском языке.

Я отбежала на несколько шагов, ничего не понимая. Что там, внутри происходит? Почему я их так напугала?

Тут из домика выбежал мужчина средних лет в длинном сахравийском балахоне. Увидев, что я еще здесь, он бросился ко мне с грозной миной и сердито закричал по-испански:

– Что ты вытворяешь? Зачем подглядываешь, как люди моются?

– Моются? – изумилась я.

– Бесстыжая женщина, прочь отсюда! Кыш! Кыш! – он замахал на меня руками, словно курицу отгонял.

– Да будет вам! Погодите! – воскликнула я в ответ. – Скажите, что там, внутри? – я опять шагнула в сторону дома.

– Моются там! Мо-ют-ся. Хватит подсматривать! – снова заладил он.

– Здесь можно помыться? – не отставала я.

– Да! Говорю же тебе! – все больше раздражался он.

– А как? Как у вас моются? – обрадовалась я, впервые услышав, что сахрави, оказывается, тоже моются, и мне захотелось выведать все до последнего.

– Приходи и узнаешь, – ответил он.

– Мне тоже можно помыться? – изумилась я нежданной милости.

– Женское время – с восьми утра до полудня. Сорок песет.

– Премного благодарна! Завтра же и приду.

И я побежала обратно в парикмахерскую рассказать Хосе о своем открытии.

На следующее утро я взяла полотенце и, пробираясь через залежи козьего помета, отправилась к «Источнику». Вонь по дороге стояла такая, что в животе все переворачивалось.

Толкнув дверь, я вошла внутрь. Там сидела женщина средних лет, хитроватая и свирепая на вид. Наверно, жена хозяина.

– Мыться будете? Деньги вперед.

Я отдала ей сорок песет и огляделась вокруг. В помещении не было ничего, только валялись какие-то ржавые ведра. Света тоже почти не было. Вошла голая женщина, взяла ведро и снова ушла.

– А как тут моются? – я, как деревенская дурочка, глазела по сторонам.

– Пойдем со мной.

Хозяйка повела меня во внутреннее помещение. Оно оказалось совсем крошечным, размером в три-четыре циновки. На протянутой под потолком проволоке висело белье, юбки и верхнее платье той женщины. В нос ударил странный, тяжелый запах. Я задержала дыхание.

– Сюда. Раздевайся, – скомандовала хозяйка.

Не говоря ни слова, я начала снимать одежду, пока не осталась в предусмотрительно надетом дома купальнике-бикини. Одежду я повесила на проволоку.

– Раздевайся! – вновь повторила хозяйка.

– Я уже разделась, – недоуменно проговорила я.

– Ты собираешься мыться в этих штуках? – спросила она и с силой дернула сначала за верх моего бикини в цветочек, а затем и за плавки.

– Я сама разберусь, как мне мыться! – огрызнулась я, оттолкнув ее руку.

– Ладно, иди за ведрами.

Я послушно принесла два пустых ведра.

– А теперь иди в купальню. – Хозяйка открыла следующую дверь и повела меня сквозь череду комнат, прилегавших одна к другой, как слепленные буханки только что испеченного хлеба.

Наконец мы пришли к источнику. Впервые увидев родник, чудом пробившийся из-под земли в пустыне, я была донельзя растрогана. Он и вправду находился внутри комнаты.

Это был глубокий колодец. Вокруг него сновала стайка женщин. Весело смеясь, они набирали воду; живая и трогательная сцена. Я же со своими двумя ведрами смотрела на них дурища дурищей. Увидев меня в купальнике, женщины застыли от изумления, и мы, улыбаясь, уставились друг на друга. По-испански они почти не понимали.

Одна из женщин подошла ко мне, помогла набрать воды и сказала приветливо:

– Вот так, вот так…

После чего вылила все ведро мне на голову. Пока я пыталась отереть ладонями лицо, на меня обрушилось еще одно ведро. Я отскочила в угол, лепеча:

– Спасибо, спасибо! – Прибегать к их помощи я больше не решалась.

– Замерзла? – спросила меня другая женщина.

Я кивнула. Было ужасно неловко.

– Тогда заходи в парилку. – Они открыли следующую дверь… сколько же «буханок» здесь было?

Меня отвели в соседнюю комнату. В лицо ударила горячая волна. Вокруг стоял густой пар, сквозь который ничего не было видно. Несколько секунд я пыталась разглядеть, где тут стены, затем, вытянув руку, сделала пару шагов и, кажется, на кого-то наступила. Присмотревшись, я увидела, что в крошечной комнатке на полу в несколько рядов сидят женщины, а у стены напротив в большом котле бурлит горячая вода – оттуда и поднимается пар. Прямо как в турецкой бане.

Кто-то открыл дверь. Через несколько минут воздух охладился, и я наконец смогла хорошенько все разглядеть.

Рядом с каждой женщиной стояло по паре ведер с холодной водой из колодца. В комнате было до того жарко, что пар шел даже от пола, такого горячего, что стоять на нем было невозможно и я поднимала то одну, то другую ногу, чтобы не обжечься. Не представляю, каково было женщинам, сидевшим на полу.

– Иди сюда, садись! – голая женщина, сидевшая в углу комнаты, подвинулась и освободила мне место.

– Спасибо большое, я постою.

Даже если бы не было так горячо, я все равно не отважилась бы усесться на залитый грязной жижей пол.

Я заметила, что в руках у каждой женщины был плоский камень, который они окунали в воду, а затем скребли им по телу. Каждый скребок оставлял на коже темную полоску грязи. Мылом они не пользовались, да и воды расходовали немного. Сначала они соскребали с себя грязь, затем смывали ее водой.

– Четыре года! Четыре года я не мылась. Живу далеко в пустыне, в хайме, – весело сказала мне одна из женщин. У меня перехватило дыхание. Женщина подняла ведро и окатила себя с головы до ног. Сквозь пар я увидела, как стекшая с нее черная вода подбирается к моим чистым босым ступням. Меня слегка замутило, но я прикусила язык и стояла не шевелясь.

– Ты чего не моешься? Вот тебе камень, поскребись. – Добрая женщина протянула мне свой камень.

– Я не грязная, я дома мылась.

– А раз не грязная, зачем пришла? Я вон моюсь раз в три-четыре года. – Даже помывшись, она все еще казалась грязной.

Комнатка была совсем крошечная, без окон; над котлом с горячей водой клубился пар. У меня участилось сердцебиение, пот лил градом. Народу было много, спертый, насыщенный телесными запахами воздух не давал дышать. Мне стало нехорошо. Я прислонилась к мокрой стенке и обнаружила, что она покрыта толстым слоем чего-то сопливо-склизкого. Кусок этой массы прилип к моей спине. Сжав зубы, я стала отчаянно оттирать спину полотенцем.

Здесь, в пустыне, свои представления о красоте. Красивыми здесь считают полных женщин. Обычным женщинам приходится делать все от них зависящее, чтобы располнеть. Как правило, выходя из дома, женщины поверх платья плотно заматываются с головы до ног в большой кусок ткани. Те, кто помодней, надевают еще и большие солнцезащитные очки. За всем этим совершенно невозможно рассмотреть, как они на самом деле выглядят.

Я так привыкла к упакованным «мумиям», что вид больших голых тел совершенно меня поразил. Верно говорят, что купание обнажает истинную природу людей. Я чувствовала себя былинкой, жалкой и бледной, выросшей на лугу, где пасется стадо дойных коров.

Одна из женщин, отскоблив с себя черную жижу, собралась было ополоснуться, как снаружи вдруг раздался плач ее малыша. Она, как была голая, побежала на крик и вернулась с младенцем на руках. Усевшись на полу, она принялась его кормить. Грязная вода струилась по ее подбородку, шее, лицу, волосам и стекала на грудь, смешиваясь с молоком, которое сосал младенец. От этого невыносимого зрелища у меня к горлу снова подступила тошнота, и я опрометью выскочила из парилки.

Добежав до предбанника, я набрала в легкие побольше воздуха и пошла к проволоке за своей одеждой.

– Говорят, ты не мылась, а только стояла и глазела. На что глазеть-то? – полюбопытствовала хозяйка.

– Интересно посмотреть, как у вас моются, – с улыбкой ответила я. Хозяйка вытаращила глаза.

– И за это ты выложила сорок песет?

– Оно того стоило!

– Здесь у нас моются снаружи, а ведь изнутри тоже надо себя промывать, – сказала хозяйка.

– Изнутри? – не поняла я.

Жестами она изобразила, будто вытаскивает из себя кишки. Я обомлела.

– А где такое делают? – Мне было и страшно, и интересно; я даже пуговицы перепутала, одеваясь.

– На побережье. Поезжай в Бохадор, там каждую весну ставят хаймы, приезжаешь и моешься семь дней подряд.

Вечером за ужином я сказала Хосе:

– Она говорит, изнутри тоже моются. Надо ехать в Бохадор, на побережье.

– Ты точно не ослышалась? – удивился Хосе.

– Точно, она еще руками вот так показала. Давай съездим поглядим, – стала упрашивать я.

Из нашего городка Эль-Аюна до Атлантического побережья ехать не так уж и далеко, меньше четырехсот километров в оба конца, можно обернуться за день. О том, что в Бохадоре есть бухта, мы слыхали; остальное побережье Западной Сахары, протяженностью почти в тысячу километров, сплошь скалистое, без пляжей. Мы ехали к морю по оставленным на песке следам шин и ни разу не заплутали. И еще час – вдоль каменистого берега в поисках Кабо-Бохадора.

– Смотри, это вон там, внизу, – сказал Хосе.

Мы остановили машину у утеса. Внизу, на глубине нескольких десятков метров, синяя прозрачная вода омывала берега полукруглой бухты, а рядом, на песчаном пляже, раскинулись несчетные белые шатры, между которыми безмятежно расхаживали и мужчины, и женщины, и дети.

– Оказывается, и такая жизнь бывает в этом безумном мире, – вздохнула я с завистью. Вот он, «персиковый источник»[6], настоящий рай.

– Здесь не спуститься. Все осмотрел, в скале ни единого выступа, ногу поставить некуда. У местных, видимо, есть своя тайная тропинка, – сообщил Хосе, вернувшись с разведки. Он достал из багажника новенькую веревку, привязал ее к бамперу, затем притащил большой булыжник и подсунул под колесо, заклинив его, после чего затянул узел и сбросил веревку вниз.

– Делай, как я: не повисай всем телом на веревке, упирайся ногами в скалу. Веревка нужна только для устойчивости. Боишься?

Я слушала его, стоя на краю утеса и дрожа от ветра.

– Страшно? – снова спросил он.

– Очень, – призналась я.

– Тогда я полезу первым, а ты за мной.

Перевесив фотоаппарат через плечо, Хосе спустился вниз. Я сбросила обувь и босая повисла на веревке. На полпути надо мной стала кружить какая-то странная птица; я испугалась, что она выклюет мне глаз, и принялась судорожно работать ногами. Отвлекшись, я и не заметила, как оказалась на земле, позабыв про всякий страх.

– Тсс! Сюда! – позвал Хосе, притаившийся за большим валуном.

Тут я увидела несколько совершенно голых женщин, носивших воду из моря. Притащив ведро на берег, они выливали воду в большую бадью, к низу которой был прилажен шланг из кожи. Одна женщина улеглась на песок, другая ввела в нее шланг, как клизму, и подняла бадью, так что вода перетекала прямо в кишки лежавшей.

Я тихонько толкнула Хосе и указала ему на объектив для дальней съемки. Он так опешил от этого зрелища, что совсем забыл про фотоаппарат.

Когда бадья опустела, вторая женщина вновь наполнила ее морской водой и продолжила процедуру. После трех таких вливаний женщина застонала, а когда приступили к четвертому – закричала от боли. Мы смотрели на нее из-за валуна, перепуганные до чертиков.

Наконец, шланг извлекли наружу и ввели для промывки кишок следующей женщине. А той, которую только что накачивали водой, стали вливать воду через рот. Если верить хозяйке «Источника», такую «промывку» полагалось делать трижды в день в течение семи дней кряду. Вот она, «весенняя чистка»[7] во всей красе! Подумать только, сколько воды способен вместить в себя человек!

Спустя какое-то время наполненная водой женщина тяжело поднялась и заковыляла в нашу сторону. Усевшись на корточки, она начала испражняться прямо на песок. Бесконечный поток бог знает каких нечистот извергался из ее недр. Наложив кучу, она отступила на несколько шагов и продолжила облегчаться, зачерпывая руками песок и присыпая им свои испражнения. В общей сложности она наложила больше десятка куч и все не могла остановиться.

Сидя на корточках, женщина внезапно запела. Тут я не выдержала и расхохоталась. Очень уж потешно все это выглядело, любой бы на моем месте покатился со смеху. Хосе проворно закрыл мне рот ладонью, но было поздно.

Голая женщина обернулась и увидела нас за валуном. Лицо ее от ужаса перекосилось. Разинув рот, она отбежала на несколько десятков шагов и завопила истошным голосом.

Услышав ее крик, мы выпрямились и увидели, как из шатра выбегают люди. Женщина показала им на нас, и разъяренная толпа ринулась в нашу сторону.

– Хосе, бежим! – закричала я, срываясь с места. Мне было и страшно, и смешно. – Держи покрепче фотоаппарат!

Мы добежали до болтавшейся веревки. Хосе с силой подтолкнул меня, и я, сама не знаю как, вмиг вспорхнула на утес. Хосе быстро вскарабкался следом. Но – о ужас! – наши преследователи были тут как тут. Как они поднялись на утес без веревки, по какой неведомой тропинке?..

Мы вытащили камень из-под колеса. Отвязывать веревку времени не было. Я запрыгнула в машину, и она пулей рванула вперед.

Прошло больше недели. Я все еще горько оплакивала свои любимые сандалии, брошенные на злополучном утесе, но ехать за ними было боязно. И вот я услышала, как вернувшийся со службы Хосе разговаривает за окном с нашим приятелем из местных.

– Тут, говорят, какая-то азиатка ходит и подсматривает за купающимися. Уж не вы ли это? – испытующе спросил приятель.

– Впервые слышу. Моя жена сроду не бывала в Бохадоре, – ответил ему Хосе.

О боже, подумала я. «Здесь не зарыты триста лянов серебра»[8]. Сейчас этот кретин выдаст нас с потрохами.

Я мигом выбежала из дому.

– Что ж тут гадать? Я знаю, кто эта азиатская женщина, – объявила я, широко улыбаясь. Хосе оторопел.

– На прошлой неделе здесь приземлился самолет с японскими туристами. А японцы обожают изучать, как люди моются. Особенно японки! Ходят везде и вынюхивают, где можно помыться.

Разинув рот, Хосе вытянул в мою сторону палец. Я отпихнула его руку. Услышав мои слова, наш приятель просиял, словно у него пелена с глаз упала.

– Вон оно что! Так это была японка? А я-то вообразил… – Он посмотрел на меня, и лицо его залилось краской.

– А ты-то вообразил, что это я, не так ли? Но у меня только и забот, что рис варить да одежку стирать. А все остальное мне по барабану. Так что ты промахнулся, дружище!

– Промахнулся! Виноват! – Он еще гуще покраснел. Подождав, пока он отойдет подальше, я привалилась спиной к двери, улыбнулась и блаженно зажмурилась.

И тут мне прилетел подзатыльник от Хосе.

– Хватит витать в облаках, мадам Баттерфляй! А ну бегом рис варить!

В поисках любви

Семь или восемь месяцев назад по соседству с нами открылся крошечный продуктовый магазинчик. В нем продавали все необходимое – для нас, живущих за пределами поселка, это было чрезвычайно удобно: мне больше не приходилось тащиться издалека под палящим солнцем с тяжелыми сумками в руках.

В магазинчик я заходила по четыре-пять раз на дню. Случалось, что я срывалась туда прямо от плиты, чтобы срочно купить сахару или муки. Но вот беда: то внутри толпился народ, то у хозяина не было сдачи – секунд за десять мне не удалось обернуться ни разу, и это плохо вязалось с моей импульсивной натурой.

Проходив туда неделю, я предложила продавцу, молодому сахрави, отпускать мне продукты в кредит. Каждый вечер я бы подсчитывала стоимость всего, что накупила за день, и, как только наберется на тысячу песет, расплачивалась за все сразу. В ответ на мое предложение молодой человек сказал, что посоветуется со старшим братом. На следующий день он объявил, что с радостью откроет мне кредит, вот только писать он не умеет; он подарил мне большую тетрадь, куда я собственноручно записывала свои долги. Так мы и познакомились с Сейлумом.

Обычно Сейлум сидел в лавке один. У брата была другая работа, и он лишь утром и вечером ненадолго туда забегал. Каждый раз, когда я приходила рассчитываться, Сейлум наотрез отказывался проверять мои записи, а если я из щепетильности настаивала, он заливался краской до ушей и лепетал что-то невнятное. В итоге я перестала просить его проверять мои счета.

Поскольку он доверял мне, я считала крайне аккуратно, чтобы ненароком его не подвести. Он не был хозяином лавки, но очень ответственно подходил к работе. Вечером, закрыв магазин, он не возвращался в поселок, а сидел в одиночестве на земле и глядел в темное небо. Он был простодушен и честен и за месяц работы в магазине так ни с кем и не подружился.

Как-то раз я пришла в магазинчик, чтобы рассчитаться, отдала ему деньги и собралась было уходить, но Сейлум, опустив голову, все мусолил мою тетрадку. Было ясно, что он не забыл ее отдать, а хочет о чем-то со мной поговорить.

Я подождала пару минут, но он все молчал. Тогда я взяла из его рук тетрадь.

– Ладно, я пошла! Спасибо тебе! До завтра! – Повернувшись, я двинулась к выходу.

Тогда он поднял голову и окликнул меня:

– Сеньора Кэро…

Я остановилась и стала ждать, что он скажет дальше, но он снова замолчал. Лицо его заливала краска.

– Ты что-то хотел сказать? – ласково спросила я, но он только еще больше смутился.

– Я хотел… я хочу попросить вас написать очень важное письмо, – выпалил он наконец, не решаясь взглянуть на меня.

– За чем же дело стало? Кому письмо? – спросила я его. До чего же застенчивый парень!

– Моей жене, – потупившись, произнес он так тихо, что я с трудом расслышала.

– Ты женат? – изумилась я. Сейлум целые дни проводил в магазинчике, и ел там, и спал. Родителей у него не было, семья старшего брата особо о нем не заботилась, мне и в голову не приходило, что у него есть жена.

Он кивнул, волнуясь так, словно выдал мне великую тайну.

– Где же твоя жена? Почему она не здесь?

Я понимала, что творится у него в душе. Начать разговор он не решался, но явно ждал моих расспросов.

Так и не ответив, он огляделся и, убедившись, что в магазине никого кроме меня нет, достал из-под прилавка цветную фотографию, сунул ее мне и снова опустил голову.

На фотокарточке с истрепанными углами красовалась арабская женщина в европейском наряде, с правильными чертами лица и большими глазами. Ее уже немолодое лицо было покрыто толстым слоем разноцветной косметики. Одета она была в открытую блузку без рукавов и мини-юбку давно вышедшего из моды яблочно-зеленого цвета. Талию обвивала медная цепь, а полные ноги были втиснуты в высоченные желтые ботфорты на каблуках, зашнурованные крест-накрест до самых колен. Половина черных волос была зачесана наверх, образуя подобие птичьего гнезда, другая половина ниспадала на плечи. Все это великолепие дополняла дешевая бижутерия и сверкающая лаковая сумочка из черного кожзаменителя.

От одного взгляда на эту фотографию у меня зарябило в глазах. В жизни, сбрызнутая духами, эта особа, наверно, выглядела еще ослепительней.

Я посмотрела на Сейлума. Он с замиранием сердца ждал моей реакции. Мне не хотелось его огорчать, но трудно было подобрать слова для восхищения этим пышным фальшивым розаном. Я аккуратно положила фотографию на прилавок.

– Какая модница! Не чета местным девушкам, – осторожно произнесла я, стараясь и чувств его не задеть, но и душой особо не кривить.

Услышав мои слова, Сейлум обрадовался и подхватил:

– Да, она модная и очень красивая, местные девушки с ней не сравнятся.

– Где же она? – спросила я с улыбкой.

– Сейчас она в Монте-Карло. – О жене он говорил так, словно она была богиней.

– Ты был в Монте-Карло? – Я подумала, что ослышалась.

– Нет, мы поженились в Алжире в прошлом году, – ответил он.

– Почему же она не приехала с тобой в Сахару после свадьбы?

Услышав мой вопрос, он помрачнел, и вся его восторженность улетучилась.

– Саида велела мне вернуться, пообещав приехать через несколько дней вместе со старшим братом. А потом… в общем…

– …так и не приехала, – закончила я вместо него. Он кивнул, глядя в пол.

– Давно это было? – снова спросила я.

– Больше года назад.

– Что же ты раньше ей не написал?

– Я… – у него словно защемило в горле. – Кому же я мог об этом рассказать? – Он тяжело вздохнул.

А мне, постороннему человеку, взял и рассказал, подумала я.

– Покажи-ка адрес. – Я решила помочь ему.

Он дал мне адрес. Действительно – Монако, Монте-Карло, а никакой не Алжир.

– Откуда он у тебя? – спросила я.

– Я ездил за ней в Алжир три месяца назад, – сказал он, запинаясь.

– Ай-я, что ж ты сразу не сказал? Из тебя лишнего слова не вытянешь. Значит, ты уже ездил к ней?

– Ее не было. Брат сказал, что она уехала, дал мне эту фотографию и адрес и велел возвращаться домой.

Проехать тысячу верст ради фотокарточки какой-то вульгарной особы?! Вздохнув, я посмотрела в правдивое и доброе лицо Сейлума.

– Скажи, Сейлум, а сколько ты заплатил семье невесты? – Я вдруг вспомнила о свадебном обычае жителей пустыни.

– Много. – Он вновь опустил голову – мой вопрос явно затронул его за живое.

– Сколько именно? – понизив голос, спросила я.

– Больше трехсот тысяч.

Я оторопела.

– Не может быть! Откуда у тебя столько денег? – с сомнением спросила я.

– Да-да, честное слово! – стоял он на своем. – В позапрошлом году отец перед смертью оставил мне денег, можете брата спросить.

– Ладно, дальше я и сама угадаю. В прошлом году ты взял деньги, оставленные отцом, и поехал в Алжир за товаром, чтобы перепродать его потом в Сахаре. Товара в итоге не купил, вместо этого женился на Саиде, отдал ей все деньги и вернулся. А она так и не приехала. Правильно я излагаю?

Банальная история мошенничества.

– Точно, все так и было! А откуда вы знаете? – Он даже обрадовался моей проницательности.

– Да как же ты сам не понимаешь? – воскликнула я, выкатив глаза от изумления.

– Не понимаю, почему она все не приезжает. Прошу вас, напишите ей, что я… что я…

Он пришел в сильное волнение и обхватил голову руками.

– У меня ничего больше не осталось, – прошептал он.

Я поспешно отвела взгляд. Искренность, с которой этот простой и честный человек изливал свои чувства, тронула меня до глубины души. С самого нашего знакомства от него исходила такая безысходная печаль, какую можно встретить разве только в герое старинного русского романа.

– Ну, давай напишем письмо, у меня как раз есть время, – сказала я ободряюще. А Сейлум тихонько попросил:

– Только, пожалуйста, не говорите ничего моему брату.

– Не бойся, не скажу.

Я раскрыла тетрадку и приготовилась писать.

– Ты диктуй, а я буду записывать. Ну, давай! – поторопила я его.

– Саида, жена моя… – выпалил Сейлум словно в лихорадке и опять замолчал.

– Погоди, я же могу написать только по-испански, как же она его прочтет? – Меня вдруг осенило, что эта мошенница вообще не станет читать письмо, да и вряд ли еще помнит о своем замужестве, и писать мне расхотелось.

Сейлум испугался, что я передумаю, и начал меня упрашивать:

– Ничего, вы напишите, а она уж найдет кого-нибудь, кто ей прочтет.

– Ладно, диктуй!

Склонившись над тетрадью, я стала за ним записывать:

«С тех пор как мы расстались в прошлом году, я не могу тебя забыть. Я ездил в Алжир, чтобы найти тебя»…

Я понимала, что если бы Сейлум не любил эту женщину так сильно, он не мог бы побороть стыд, обнажая душу перед посторонним человеком.

– Готово! Теперь поставь подпись. – Я вырвала из тетради лист с письмом, чтобы Сейлум написал по-арабски свое имя.

Сейлум тщательно вывел свое имя, вздохнул и произнес с надеждой:

– Осталось только дождаться ответа.

Я посмотрела на него, не зная, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Можно я укажу ваш обратный адрес? Сеньор Хосе не будет возражать?

– Не будет, не волнуйся. Давай я напишу. – Мне и в голову не пришло указывать обратный адрес.

– Прямо сейчас и отправлю.

Сейлум попросил у меня марку, закрыл лавочку и побежал в поселок.

Начиная со следующего дня Сейлум, едва завидев меня на пороге, вскакивал с места. Когда я отрицательно качала головой, на лице его появлялось страдальческое выражение. Если с первых же дней ожидание дается ему так тяжко, что же будет дальше?

Прошел месяц. Безмолвная настырность Сейлума стала меня тяготить. Я перестала ходить в магазин, потому что не знала, как сообщить ему: нет ответа, нет и не будет, выбрось ее из головы и забудь навсегда. В лавку его я больше не ходила, зато он каждый вечер после закрытия приходил к моему дому и молча стоял у окна. Он не стучался в дверь – ждал, пока я сама его замечу. Я говорила ему: «Ответа нет»; он тихо благодарил, медленно плелся обратно, садился на землю рядышком с магазинчиком и сидел, уставившись в небо, часами напролет.

Прошло довольно много времени. Как-то раз я обнаружила в почтовом ящике извещение с просьбой зайти на почту.

– Для меня что-то есть? – спросила я почтового работника.

– Заказное письмо на имя какого-то Сейлума… Хамида. Это ваш знакомый или адресом ошиблись?

– Ой! – воскликнула я, увидев письмо из Монако. От волнения у меня по телу пробежали мурашки. Схватив письмо, я помчалась домой.

Как я была неправа! Она не мошенница, она написала ответ, она отправила его заказной почтой! Сейлум будет на седьмом небе от счастья!

– Читайте! Читайте же скорей! – торопил меня Сейлум, заперев магазин. Он весь дрожал, глаза сверкали, как у безумца.

Открыв письмо, я увидела, что оно написано по-французски. Мне стало неловко перед Сейлумом.

– Оно по-французски… – пробормотала я, прикусив пальцы. Сейлум пришел в отчаяние.

– Но оно же точно мне? – спросил он чуть слышно, словно опасаясь, что громкий голос развеет его чудесный сон.

– Точно тебе. Она пишет, что любит тебя. – Только это я и смогла разобрать во всем письме.

– Попробуйте угадать, что еще она пишет! Умоляю! – Сейлум точно обезумел.

– Ничего не выйдет. Давай подождем Хосе.

Я пошла домой. Сейлум, словно зомби, тенью следовал за мной. Пришлось впустить его в дом – пусть сидит и дожидается Хосе.

Иногда, повздорив с кем-то из сослуживцев, мой муж возвращался домой ужасно сердитый. Я уже привыкла и не обращала на это внимания.

В тот день Хосе вернулся совсем рано. Увидев Сейлума, он рассеянно кивнул ему и, не проронив ни слова, пошел переобуваться. Сейлум, с письмом в руках, ждал, пока Хосе с ним заговорит, но тот, не замечая его, проследовал прямиком в спальню. Обратно он вышел не скоро и в одних шортах направился в душ.

К этому времени Сейлум уже закипал от нетерпения. Внезапно он вскочил, бухнулся перед Хосе на колени и попытался обнять его за ноги. Увидев из кухни эту сцену, я испугалась, что Сейлум окончательно спятил, и разозлилась на себя, что привела этого сумасшедшего в наш маленький дом.

Зрелище коленопреклоненного Сейлума вывело Хосе из задумчивости, и он сам чуть не рухнул на пол от испуга.

– Что тут, черт побери, происходит? – завопил он. – Сань-мао, на помощь!

Я оттащила от него Сейлума и с большим трудом утихомирила обоих. Изнемогая от усталости, я только и мечтала, чтобы Сейлум поскорей убрался восвояси и оставил нас в покое.

Хосе прочел письмо и сказал:

– Твоя жена пишет, что тоже любит тебя, но не может сейчас приехать в Сахару, потому что у нее денег нет. Она просит раздобыть сто тысяч песет и отправить брату в Алжир. Брат купит ей билет на самолет, она приедет к тебе и останется навсегда.

– Ага, черта лысого она приедет! Опять ей денежки подавай! – вырвалось у меня. Сейлум же нисколько не смутился и все переспрашивал Хосе:

– Саида пишет, что приедет? Она приедет? – Он сиял так, словно ему снился счастливый сон.

– Деньги… деньги не проблема, я достану… – бормотал он про себя.

– Сейлум, прекрати! – Я видела, что спорить с ним бесполезно.

– Вот, это вам в подарок. – На радостях он стащил с пальца свое единственное серебряное кольцо и сунул в руку Хосе.

– Сейлум, я не могу его взять. Оставь, пожалуйста, себе. – Хосе проворно вернул кольцо Сейлуму на палец.

– Спасибо, вы так мне помогли.

И Сейлум ушел, преисполненный благодарности.

– Что там за история с женой? Сейлум совсем умом тронулся? – спросил меня озадаченный Хосе.

– Да какая там жена! Обыкновенная потаскуха!

А как еще было назвать эту мошенницу?

Получив письмо, Сейлум, задействовав все возможные рычаги, нашел подработку. Теперь днем он работал в магазине, а по ночам пек хлеб в большой пекарне. Трудился с утра до ночи не покладая рук, поспать успевал лишь утром, с пяти до восьми.

Через полмесяца такой жизни Сейлум стал чахнуть на глазах. Он страшно исхудал, глаза его воспалились, грязные волосы торчали клочьями, одежда превратилась в жеваное тряпье. При этом он стал куда более разговорчив; на словах он был доволен жизнью и полон надежд, но я, уж не знаю как, чувствовала, что на душе у него лежит большой камень.

Прошло еще немного времени. Оказалось, что он и курить бросил.

– Надо каждый грош экономить. Большой беды не будет, если не покурю, – объяснил он.

– Сейлум, ты трудишься круглые сутки. Сколько ты уже скопил? – спросила я его. За каких-то два месяца он превратился в ходячий скелет.

– Десять тысяч. Десять тысяч за два месяца. Теперь уже совсем скоро. Не волнуйтесь за меня. – Говорил он несколько бессвязно; сказывалась долгая нехватка сна. Он был на грани нервного истощения.

Я никак не могла взять в толк, чем его так приворожила Саида, почему всего через три дня знакомства он так ее полюбил, что уже не мог отказаться от счастья, которым она его одарила.

Шли дни. Сейлум, как потерянный, все предавался своему безумию. Неужто он будет держаться за него до последнего?

Однажды, плохо соображая от усталости, Сейлум ухватился голыми руками за раскаленный противень и получил сильные ожоги обеих рук. Но дневная работа в магазине продолжалась: брат не позволил ему взять передышку.

Я видела, как он работал. Он подносил покупателям товар, зажимая его между запястьями. Руки и ноги его не слушались, он то и дело все ронял. Пришел брат; под его холодным взглядом Сейлум задергался и рассыпал по полу помидоры. Пытаясь их подобрать, он беспомощно шевелил руками, так как пальцы его гноились и страшно болели. Пот катил с него градом.

Бедный Сейлум! Когда же он избавится от своей безумной страсти? Он казался еще более одиноким и неприкаянным, чем прежде.

Каждый вечер Сейлум приходил ко мне, чтобы я нанесла ему на раны мазь, а затем шел работать в пекарню. Только у нас ему было с кем отвести душу, поделиться самым сокровенным. Он совершенно забыл о мучениях, причиненных ему Саидой, и помышлял лишь о том, как поскорее собрать деньги и приблизиться к своей мечте.

Как-то вечером он, по обыкновению, пришел к нам. Я позвала его к столу, но он ответил, что с обожженными руками ему неловко, и отказался.

– Скоро все пройдет, раны уже зарубцовываются. Может, я сегодня смогу и хлеб печь. Саида, она… – и он вновь погрузился в свой привычный морок.

На этот раз Хосе участливо слушал речи Сейлума, пока я меняла ему бинты с мазью. Услыхав, что Сейлум вновь заладил свое, я не выдержала и с отвращением воскликнула:

– Саида, Саида… ну сколько можно! Ты правда не знаешь или прикидываешься? Твоя Саида – про-сти-тут-ка!

Ах, если бы можно было вернуть эти слова назад! Хосе резко обернулся и посмотрел на Сейлума. В комнате воцарилась мертвая тишина.

Я подумала, что Сейлум сейчас вскочит и задушит меня. Слова мои ударили по нему, как тяжелая дубина. Он медленно поднял на меня глаза, словно собираясь что-то сказать, но так ничего и не произнес. Я пристально смотрела в его исхудавшее, почти бесплотное, жалкое лицо.

В лице его не было гнева. Он приподнял обожженные руки, посмотрел сначала на одну, потом на другую. Из глаз его потекли слезы. Ни слова не говоря, он бросился к двери и скрылся в ночной темноте.

– Думаешь, он понял, что его обманывают? – тихо спросил Хосе.

– Он с самого начала прекрасно все знал, но не позволял себе в это поверить. Разве можно спасти кого-то, кто сам не желает спасения… – Я хорошо понимала его чувства.

– Саида его прямо околдовала, – сказал Хосе.

– Саида околдовала его не тем, что утолила его страсть. Она олицетворяет для него все, чего ему так не хватает в жизни. Он мечтал о любви, о сочувствии, о семье, о ласке. Когда робкий и одинокий молодой человек находит любовь, пусть даже фальшивую, он, конечно, будет держаться за нее до последнего, наперекор всему.

Хосе молчал. Погасив свет, он долго сидел в темноте.

Мы думали, что Сейлум больше не придет, но на следующий день он появился снова. Я сменила ему повязки на руках.

– Ну вот! Сегодня печь хлеб будет уже не больно. Через несколько дней совсем заживет.

Сейлум был спокоен и немногословен. Уходя, он как будто хотел что-то сказать, но, видно, так и не решился. Уже подойдя к двери, он вдруг обернулся и произнес:

– Спасибо.

Было в этом что-то настораживающее. Но я ответила небрежным тоном:

– Да ладно тебе. Хватит сходить с ума. Иди, а то на работу опоздаешь.

И тут он улыбнулся мне странной улыбкой. Я закрыла за ним дверь, и сердце у меня защемило. Что-то явно было не так. Сейлум никогда прежде не улыбался!

На третий день рано утром я пошла выбрасывать мусор. Открыла дверь и увидела подходивших к дому двоих полицейских.

– Простите, вы сеньора Кэро?

– Да, а в чем дело? – И подумала про себя: ну все, Сейлум умер.

– Вам знаком человек по имени Сейлум Хамид?

– Это наш друг, – тихо сказала я.

– Не знаете, где он может быть?

– Что значит – «где он может быть»? – переспросила я.

– Вчера вечером он похитил деньги из магазина своего брата и выручку из пекарни, после чего скрылся.

– Ох…

Не думала я, что Сейлум решится на такое.

– Может быть, он в последнее время упоминал о чем-то необычном, например что хочет куда-то поехать? – спросил полицейский.

– Нет. Если вы с ним знакомы, то должны знать: Сейлум крайне немногословен.

Проводив полицейских, я закрыла дверь и пошла еще немного поспать.

– И как он мог решиться уехать из пустыни? Ведь здесь его корни, – сказал Хосе за ужином.

– В любом случае, вернуться он уже не сможет. Его повсюду ищут.

После ужина мы сидели на крыше. Ночь стояла безветренная. Хосе попросил меня зажечь лампу. Как только она загорелась, к свету устремился рой мотыльков. Мы смотрели, как они вьются вокруг лампы, словно она – цель и смысл их существования.

– О чем ты думаешь? – спросил Хосе.

– Я думаю о том, что мгновение, когда мотылек летит на огонь, – самое счастливое в его жизни.

Соседи

Мои соседи-сахрави на вид чумазы и неряшливы. Испачканная одежда и неприятный запах создают у людей впечатление, будто они имеют дело с нищими и жалкими людьми. А на деле каждая семья в нашей округе получает от испанского правительства денежную помощь, у людей есть работа и дополнительный заработок: кто-то сдает комнаты европейцам, кто-то держит коз, а кто-то открыл в поселке магазин и получает неплохой и стабильный доход. Сами местные говорят, что в Эль-Аюне живут только сахрави, крепко стоящие на ногах.

В прошлом году, в первые месяцы жизни в Сахаре, я еще не была замужем и часто выезжала путешествовать по пустыне. Каждый раз я возвращалась домой ободранная до нитки, как после налета грабителей. Нищие жители пустыни даже колышки от палатки готовы были у меня утащить; о носильных вещах и говорить нечего.

Поселившись на улице, носившей имя «Золотая река», я узнала, что наши соседи считаются в пустыне людьми зажиточными, и, признаюсь, была обрадована: мне рисовались радужные перспективы соседства с богачами.

Во всем, что произошло после, я, конечно, сама виновата.

Как-то раз соседская семья пригласила нас на чай. Едва мы переступили порог, как на наши башмаки налип козий помет, а мою длинную юбку обслюнявил сынишка Хамди. На следующий день я принялась обучать дочерей Хамди мыть пол шваброй и развешивать циновки на солнце. Стоит ли говорить, что и ведро, и стиральный порошок, и швабру, да и воду дала им я.

Отношения между соседями здесь самые что ни на есть задушевные, и мои ведро со шваброй ходили по рукам до самого вечера. Но это ладно, ведь в конце концов мне их все же вернули.

Не успела я обжиться на улице Золотой реки, как к моей двери, на которой и таблички-то с номером не было, начали сходиться соседи со всей округи.

Двери моего дома были открыты, когда я раздавала лекарства, но в остальное время я избегала избыточного общения. «Благородный муж в общении пресен, как вода…»[9] – я всегда придерживалась этой истины.

С некоторых пор, однако, жилище мое превратилось в проходной двор. Едва я приоткрывала дверь, как в дом врывалась толпа женщин и детей. От пытливых глаз соседей не ускользала ни единая мелочь из нашей жизни и обихода.

Мы с Хосе люди не жадные, к людям относимся с радушием, и постепенно соседи приучились в полной мере пользоваться этой нашей слабостью.

Каждый день начиная чуть ли не с девяти утра в доме непрерывно толпились дети, требовавшие наших вещей.

– Брат прислал меня за лампочкой.

– Мама велела взять у вас луковицу.

– Отцу срочно нужна бутылка бензина.

– Дайте нам ваты.

– Дайте фен.

– Одолжите сестре утюг.

– Мне нужны гвозди и немного проволоки.

Каких только вещей они не требовали! Самое ужасное, что все эти вещи у нас были. Не дашь – будешь потом корить себя за жадность, а дашь – обратно, конечно, уже не получишь.

– До чего назойливый народ. В поселке ведь все продается, – то и дело повторял Хосе. Но стоило на пороге появиться очередному маленькому разбойнику, как он тут же все ему отдавал.

И – уж не знаю, когда это началось, – соседские детишки принялись клянчить у нас деньги. Стоило выйти за порог, как меня тут же обступала ребятня с криками:

– Дай пять песет! Дай пять песет!

Среди маленьких попрошаек были и дети нашего домовладельца.

Я напрочь отказывалась раздавать детям деньги, но они каждый день назойливо ко мне приставали. Настал день, когда я сказала детям нашего хозяина:

– За эту лачугу мы платим вашему папаше десять тысяч песет. Если еще и вам придется отдавать по пять песет в день, мы, пожалуй, переедем.

После этого они перестали клянчить деньги и переключились на жевательную резинку – ее я с готовностью им раздавала.

Наверно, подумала я, им не хочется, чтобы я уезжала, вот и не просят больше денег.

Как-то в дверь постучалась маленькая Лабу. Открыв ей, я увидела, что на земле громоздится верблюжья туша, заливая кровью все вокруг.

Я в ужасе отпрянула.

– Мама велела положить верблюда в ваш холодильник.

Я оглянулась на наш холодильник размером с коробку для обуви, вздохнула, села на корточки и сказала:

– Лабу, передай маме, что этот верблюд войдет в мой холодильник только тогда, когда твоя мама подарит мне ваш дом для хранения моей большой иголки.

– А где твоя иголка? – тут же спросила она.

Конечно, никакой верблюд в мой холодильник не прошел, зато мать Лабу дулась на меня целый месяц.

– Своим отказом ты ранила мою гордость, – заявила она.

Все сахрави – очень гордые люди. Я не решалась слишком часто их ранить, отказывая в своих вещах.

Однажды несколько девушек пришли просить у меня «красную мазилку»[10]. Я не соглашалась ее отдавать:

– Если кто-то поранился, пусть приходит, и я сама помажу.

Но им непременно надо было унести ее с собой.

Спустя несколько часов я услыхала барабанный бой и выбежала посмотреть, что происходит. Девчонки, с раскрашенными моим мербромином лицами и руками, пели и плясали на общей крыше, кружась и извиваясь, от души предаваясь веселью. Обнаружив такое неожиданное свойство мербромина, сердиться на них я уже не могла.

А вот другая, куда более докучливая история. Один сосед-сахрави работал санитаром в больнице. Он мнил себя светочем цивилизации и отказывался дома есть руками, как все остальные. Каждый вечер перед ужином ко мне стучался его сынишка.

– Дайте нож и вилку, папа кушать собирается, – говорил он вместо «здрасьте».

И, хотя мальчишка всегда их возвращал, мне все это в конце концов надоело, и я купила им новый набор, чтобы он больше не приходил. Однако через два дня он явился снова.

– Чего пришел? Я же подарила вам новый набор, – сурово сказала я.

– Так он новый, мама говорит, его беречь надо. А папа кушать собирается…

– Да мне-то что до того, что твой папа кушать собирается! – рассвирепела я. Бедный мальчишка съежился, словно птичка. Я сдалась и выдала ему нож с вилкой. Что поделаешь, ужин – дело серьезное.

Дома в пустыне устроены так, что посередине крыши зияет открытый проем. Чем бы мы ни занимались, ели или спали, соседские ребятишки всегда могли подглядывать за нами сквозь эту незаделанную дыру в потолке.

Когда приходили песчаные бури, все в доме покрывалось слоем песка, а мы с Хосе выступали в роли песочных монахов из реки Сыпучих песков[11] – других амплуа нам почему-то не доставалось.

Хосе многократно просил домовладельца заделать проем в крыше, но тот отказывался. Тогда мы сами купили все необходимое, и Хосе за три воскресных дня закрыл проем желтым матовым стеклом. Оно пропускало солнечные лучи, красиво освещавшие комнату. Под новой крышей я расставила девять с большим трудом выращенных карликовых деревьев; получился зеленый уголок. Жизнь заиграла новыми красками.

Как-то днем я стояла у плиты, осваивая рецепт домашнего торта и слушая музыку. Вдруг до меня донеслись странные звуки, будто кто-то топает по крыше. Я подняла голову и увидела сквозь стекло силуэт большой козы. Чертова коза, как по горе, карабкалась по наклонной крыше.

Схватив кухонный нож, я понеслась вверх по лестнице. Не успела я добежать, как послышался хруст ломающихся деревянных перегородок, а затем – мощный удар. Сверху посыпались обломки дерева и осколки стекла. Ну и коза, разумеется, рухнула с небес прямо в нашу маленькую гостиную. В панике я схватила веник и выгнала козу за дверь. И, пылая от гнева, устремила взгляд на дыру в потолке, сквозь которую синело небо.

Мы не знали, кого привлечь к ответственности. Делать было нечего – мы вновь закупили материалы для починки крыши.

– Может, шифером залатаем? – спросила я Хосе.

– Что ты, в доме всего одно окно. Шифер нам весь свет перекроет. – Хосе был не в духе, так как ненавидел работать по воскресеньям. Тем не менее скоро новая кровля из белого полупрозрачного пластика была готова. Хосе даже соорудил невысокую стенку по пояс вышиной, отделившую нашу крышу от соседской – чтобы не только козы к нам не шастали, но и соседские девчонки не забирались. А то они повадились таскать мое развешенное на крыше белье. Не то чтобы они его воровали – спустя несколько дней они подкидывали его обратно, нарочно разбрасывая так, будто его ветром сдуло.

Хотя новенький потолок был из прочного пластика, за полгода на нас свалилось еще четыре козы. Не в силах больше это выносить, мы пригрозили соседям, что следующую козу зарежем и съедим, так что пусть хорошенько за ними присматривают.

Наши соседи – люди умные: в ответ на жалобы и угрозы они лишь обнимали своих коз и улыбались, сощурив глаза.

Хосе еще ни разу не довелось воочию наблюдать чудо падающей козы, и он не мог в полной мере оценить всю мощь этого захватывающего зрелища.

И вот одним воскресным вечером целое стадо бешеных коз устремилось к установленному наверху заграждению, норовя перепрыгнуть через него. Не успели мы и глазом моргнуть, как одна из них взбежала на нашу крышу.

– Хосе! – закричала я. – Козы идут!

Хосе бросил свой журнал и вбежал в гостиную, но было уже поздно: здоровенная коза пробила пластиковый потолок и с грохотом обрушилась прямо ему на голову. Хосе с козой лежали рядышком на цементном полу и стонали. Наконец Хосе поднялся и, ни слова ни говоря, взял веревку и привязал козу к столбу. Затем вышел на крышу, чтобы поглядеть, какая каналья выпустила туда своих коз. На крыше никого не было.

– Вот и прекрасно. Завтра же зарежем ее и съедим, – сквозь зубы процедил Хосе.

Мы спустились с крыши. Наша пленница не только не блеяла, но как будто бы улыбалась. Я нагнулась, посмотрела, и… о боже! Где мои с таким трудом взращенные карликовые деревца? Девять прелестных деревец, двадцать пять зеленых листочков – все было сожрано подчистую.

Я была потрясена, разгневана и опечалена одновременно. Я занесла руку и что было силы влепила козе оплеуху, крича Хосе:

– Ты только посмотри на это безобразие!

Бросившись в душевую, я уткнулась в махровое полотенце и зарыдала. Это были первые слезы отчаяния, пролитые мной в пустыне.

Козу мы, конечно, резать не стали.

Что же до соседей, то они продолжали приходить за нашими вещами, дверь нашего дома стояла нараспашку, и жили мы с ними в мире и согласии.

Как-то раз у меня закончились спички, и я побежала в хозяйский дом.

– У меня спичек нету! – мило улыбнулась жена хозяина.

Я пошла к другому дому.

– Вот тебе три спички, у нас у самих мало, – угрюмо сказала мне Хадиджа.

– Я дала тебе эту коробку на прошлой неделе! Ты у меня уже пять коробок взяла! Неужто забыла? – воскликнула я в сердцах.

– Но осталась-то только одна, как же я дам тебе больше? – еще сильней нахмурилась она.

– Ты ранила мою гордость! – ответила я Хадидже выученной у них фразой.

Я взяла три спички и отправилась домой, размышляя по дороге, что быть Альбертом Швейцером[12] ох как непросто.

За полгода жизни здесь Хосе превратился в местного электрика, плотника, каменщика. Ну а я была писарем, медсестрой, учителем, швеей. Всем этим навыкам мы обучились благодаря соседям.

Кожа у местных девушек белая, черты лица очень красивые. На людях лица они закрывают, но у нас дома всегда скидывают чадру.

Среди девушек была некая Мина, на редкость миловидная. Ко мне она относилась хорошо, а к Хосе – еще лучше. Когда Хосе бывал дома, она наряжалась во все чистое и приходила к нам посидеть. Потом ей это наскучило, и она стала зазывать в гости Хосе.

Как-то раз она пришла и стала звать у окна:

– Хосе! Хосе!

Мы как раз обедали. Я спросила ее:

– Зачем тебе Хосе?

– Дома дверь сломалась, пусть он починит.

Услышав это, Хосе положил вилку и собрался было идти.

– Куда пошел? Ешь давай. – Я ссыпала свою еду в его тарелку.

Здешние жители могут брать себе четырех жен, и мне совсем не улыбалось делить зарплату Хосе на четверых.

Мина все стояла под окном и не уходила. Хосе бросил на нее взгляд.

– Хватит глазеть, – прикрикнула я на него. – Представь, что это всего лишь мираж.

Когда этот прекрасный мираж наконец вышел замуж, я была чрезвычайно рада и отправила ей в подарок большой отрез ткани.

Воду для мытья и уборки распределяют муниципальные власти. Каждый день нам привозят один бак воды, и это все, на что приходится рассчитывать. Поэтому, если сегодня ты помылся, постирать уже не удастся, а если постирал, то посуду или пол уже не вымоешь – нужно постоянно следить и прикидывать, сколько воды осталось в баке на крыше. Вода из бака соленая, пить ее нельзя; пресную воду для питья надо покупать в магазине. Вода в здешних местах – на вес золота.

В прошлое воскресенье мы преодолели несколько сотен километров, добираясь из лагеря в пустыне домой, чтобы принять участие в верблюжьих бегах, проводившихся в нашем городке. В тот день дул сильный ветер. Я вернулась вся серая от песка, смотреть было страшно. Войдя в дом, я ринулась в душ, чтобы прийти на бега в более-менее приличном виде, так как корреспонденты Испанского телевидения в Сахаре согласились запечатлеть меня верхом на верблюде для своей новостной хроники. Стоило мне намылиться, как вода пропала. Я позвала Хосе, чтобы он сходил на крышу и проверил бак.

– Бак пустой! Воды нет, – доложил Хосе.

– Как же так?! Нас два дня не было дома, мы ни капли не израсходовали, – расстроилась я.

Завернувшись в полотенце, я босиком поднялась на крышу. Бак был совершенно пуст. Это походило на дурной сон. Я поглядела на соседскую крышу и увидела дюжину мешков из-под муки, сушившихся на солнце.

Вот куда утекла наша водичка, догадалась я.

Стерев мыльную пену полотенцем, я вместе с Хосе отправилась на верблюжьи бега.

Весь день наши охочие до экстравагантных развлечений друзья наперегонки носились галопом на верблюдах; зрелище было бесподобное. Одна я стояла под палящим солнцем, глядя на то, как веселятся другие. А гарцующие на верблюдах счастливчики еще и дразнили меня:

– Эх ты, трусиха!

Ну как мне было объяснить им, что я просто-напросто боялась вспотеть. Ладно бы кожа начала зудеть, я бы вдобавок еще и мыльными пузырями покрылась.

Из всех соседей самые дружеские отношения сложились у меня с Гукой, ласковой, рассудительной и смышленой девочкой. Но был у Гуки один недостаток – ход ее мыслей несколько отличался от нашего. Ее представления о добре и зле нередко ставили меня в тупик.

Однажды вечером мы с Хосе собрались на прием в отеле «Насьональ». Я отутюжила давно забытое черное вечернее платье и надела ожерелье подороже, какие обычно не ношу.

– Во сколько там начало? – спросил Хосе.

– В восемь. – Я посмотрела на часы, было уже без четверти.

Нарядившись в платье и вдев в уши серьги, я отправилась за туфлями и обнаружила, что мои кожаные туфельки на каблуках исчезли с обувной полки. Я позвала Хосе. Он поклялся, что ничего не трогал.

– Надень любые другие. – Он терпеть не мог, когда его заставляли ждать. Я посмотрела на обувь, расставленную на полке: теннисные туфли, деревянные сабо, плоские сандалии, матерчатые тапочки, высокие ботфорты – ничего, что подошло бы к моему вечернему наряду. Я лихорадочно принялась искать снова… Ай! Что за чертовщина? Откуда это тут взялось? Что это вообще?

На полке мирно стояли грязные черные сахравийские башмаки с острыми носами. Едва взглянув на них, я узнала башмаки Гуки.

Раз ее башмаки стоят на моей полке, куда же подевались мои туфли?

Я побежала к дому Гуки, поймала ее, схватила за плечи и стала в ярости вопрошать:

– Где мои туфли? Туфли где? Зачем ты их украла? – кричала я. – Быстро неси их сюда, негодница!

Гука неторопливо отправилась на поиски. Поискала в комнате, под половиком, в козьем загоне, за дверью… все обыскала, но туфель не нашла.

– Наверно, сестренка ушла в них гулять, – как ни в чем не бывало сказала она.

– Ну погоди! Завтра приду и разберусь с тобой.

Скрежеща зубами, я вернулась домой. На званый прием я явилась в белом костюме из хлопка и сандалиях. На фоне разряженных в пух и прах жен начальников Хосе я чувствовала себя белой вороной. А тут еще один из его старших коллег отвесил мне сомнительный комплимент:

– Какая ты сегодня красотка, прямо женщина-пастух, разве что посоха не хватает.

На следующее утро Гука принесла мне мои туфли, испорченные до неузнаваемости.

Я смерила ее негодующим взглядом и выхватила у нее свои туфли.

– Чего ты раскричалась? Уже если кто и должен сердиться, так это я, а не ты! – Лицо Гуки покраснело от злости. – Разве мои башмаки до сих пор не у тебя?

Услышав это нелепое объяснение, я не выдержала и расхохоталась.

– По тебе, Гука, сумасшедший дом плачет. – Я постучала пальцем по ее виску.

– Какой дом? – не поняла она.

– Тебе не понять. Гука, спроси у своих соседок, есть ли в моем доме хоть что-нибудь, кроме мужа и зубной щетки, чего они не решились бы у меня умыкнуть?

Гука словно пробудилась ото сна и тут же спросила:

– А какая у тебя зубная щетка?

Я вздрогнула и закричала в ужасе:

– Прочь! Прочь отсюда!

Гука попятилась назад, приговаривая:

– Я только на зубную щетку хотела взглянуть, а твоего мужа мне не надо…

Захлопнув за нею дверь, я услышала, как Гука громко говорит другой девочке на улице:

– Видала? Она ранила мою гордость.

Жизнь в пустыне полна ярких красок, и вкус одиночества мне был уже неведом.

И все благодаря моим соседям.

Рыбаки-простаки

Как-то в воскресенье Хосе пришлось отправиться на службу, и весь день его не было дома.

Чтобы убить время, я принялась подсчитывать заработки Хосе начиная с марта, выписала все на чистый лист и стала ждать его возвращения. Вечером, когда Хосе пришел домой, я положила этот лист перед ним и сказала:

– Погляди, сколько мы за полгода заработали.

Он взглянул на мои расчеты, и они очень ему понравились.

– Я и не подозревал, что так много – не зря, значит, мучаемся в этой пустыне!

– Пойдем куда-нибудь поужинаем, раз у нас столько денег! – с энтузиазмом предложил он.

Я знала, что он поведет меня в отель «Насьональ», и поспешила нарядиться для выхода – такие события происходят в нашей жизни нечасто!

– Принесите, пожалуйста, красного вина, какое получше, суп из морепродуктов и стейк, а даме – четверную порцию больших креветок. На десерт – торт-мороженое… тоже четверную порцию, благодарю вас, – сказал Хосе официанту.

– Хорошо, что мы не ели весь день, наедимся теперь до отвала! – шепнула я Хосе.

Отель «Насьональ» принадлежит правительству Испании. Его ресторан, оформленный в духе арабского дворца, полон местного колорита. Свет здесь мягкий, народу всегда немного, воздух свежий, пылью не пахнет. Ножи и вилки начищены до блеска, скатерти наутюжены, легкая ненавязчивая мелодия журчит, словно ручеек. Сидя внутри, забываешь, что кругом пустыня, и как будто переносишься в прежние благословенные времена.

И вот принесли еду. На изысканном серебряном блюде – изумрудный лист салата, а на нем выложены в ряд большие жареные креветки. В бокалах – темно-красное виноградное вино.

– Не иначе как синяя птица счастья к нам залетела! – У меня дух перехватило от восхищения.

– Недурно! Можем и почаще сюда захаживать. – Хосе был в тот вечер особенно щедр, словно богач какой.

Если долгая жизнь в пустыне и может чему-то научить, так это тому, что даже самые простые удовольствия способны насытить душу и вознести ее на невиданную доселе высоту. Короче, мы полностью сосредоточились на наполнении желудков, наплевав на духовный мир.

Поужинав и расплатившись двумя зелеными банкнотами, мы в приподнятом настроении отправились домой пешком. В тот вечер я была счастлива как никогда.

На следующий день мы, конечно, ужинали дома. На столе красовалась круглая картофельная лепешка, кусок белого хлеба и бутылка воды.

– Дай я разрежу. Вот тебе две трети лепешки, а я возьму оставшуюся треть.

Раскладывая еду, я положила весь хлеб на тарелку Хосе, чтобы она выглядела красиво наполненной.

– Объеденье! Я луку добавила, попробуй! – Я приступила к еде.

Хосе в один присест заглотил свою лепешку, встал и пошел на кухню.

– Больше ничего нет! На сегодня все! – поспешно крикнула я ему вдогонку.

– Как это? – в недоумении уставился он на меня.

– Вот, погляди!

Я вручила ему новый лист с расчетами.

– Это сколько мы израсходовали за полгода. Вчера я считала, сколько заработали, а сегодня – сколько потратили, – объясняла я Хосе, прислонившись к его плечу.

– Так много? Неужели мы столько просадили? Все подчистую? – вскричал Хосе.

– Ну да, – кивнула я. – Смотри, здесь все ясно расписано.

Хосе схватил мой приходно-расходный лист и начал считать.

– Помидоры – шестьдесят песет за килограмм, арбуз – двести двадцать одна песета за штуку, свинина – триста за полкило… почему ты так дорого все покупаешь? Могли бы и поэкономней питаться, – проворчал Хосе.

Дочитав до строчки «Ремонт машины – пятнадцать тысяч, бензин за полгода – двадцать четыре тысячи», он перешел на крик и вскочил с места.

– Что ты так взбеленился? Шестнадцать тысяч километров за полгода – сам посчитай, сколько уйдет на бензин.

– Получается, мы спустили все, что за полгода заработали? Зря трудились! – Хосе так расстроился, что стал похож на героя театральной драмы.

– Но мы вовсе не сорили деньгами, на одежду вон за полгода не потратили ни гроша – все улетело на пирушки с друзьями. Фотографии, путешествия – вот на это денежки и тю-тю!

– Все, начиная с сегодняшнего дня больше никаких холостяков к ужину! Фотографии – только черно-белые, дальние поездки отменяются. Даже не знаю, сколько раз мы эту пустыню уже изъездили вдоль и поперек, – решительно провозгласил Хосе.

В нашем несчастном поселке всего один кинотеатр – и тот грязная развалюха. Ни одной оживленной улицы; газеты и журналы приходят с большим опозданием, телевидение ловится два-три раза в месяц и показывает вместо людей какие-то зловещие тени, так что мне страшно смотреть его одной. Отключение воды и электричества – дело обычное, а захочешь пойти погулять – на улице весь день бушует песчаная буря.

Сахрави спокойно переносят такую жизнь. Европейцев же она частенько приводит к пьянству, женатых – к супружеским ссорам, а холостых – к суициду; вечная трагедия изгнанников в пустыне. И только мы, казалось, что-то смыслим в «искусстве жить», стойко переносим самые тяжкие невзгоды и живем, в общем, неплохо.

Выслушав объявленную Хосе программу экономии, я решила его предостеречь.

– А ты не боишься, что через три месяца мы или умом тронемся, или с жизнью добровольно распрощаемся?

Хосе горько усмехнулся:

– И правда, если не выбираться никуда на выходные, можно сдохнуть от тоски.

– А что если поехать не в Алжир, а к океану? Побережье – больше тысячи километров, почему бы нам туда не съездить?

– До побережья через всю пустыню ехать, потом обратно, где же взять столько бензина?

– А мы рыбы наловим, насушим на солнце, вот тебе и на еде экономия, и на бензин хватит. – Когда речь шла о возможности поразвлечься, энтузиазм мой не знал границ. Отчаиваться я не собиралась.

На следующие выходные мы взяли палатку и, проехав не менее ста километров вдоль каменистого побережья, устроились на берегу на ночлег.

У каменистого берега без пляжа есть свои преимущества: со скалы удобно закидывать удочку, а во время отлива из-под воды показывается всякая живность: прилепившиеся к камням моллюски, забившиеся в щели крабы, осьминожки, прячущиеся в ямках с водой, змееобразные пятнистые угри, скаты, похожие на круглые тарелки. В усеявших скалы полчищах черных ракушек я узнала морское лакомство – мидий. А толстенная морская капуста, из которой, предварительно ее высушив, можно сварить суп! Плававшие на поверхности воды куски дерева напоминали современную скульптуру, а из разноцветных камушков, приклеив их на картонку, можно собирать целые картины. На этот берег явно не ступала нога человека – такой он был первозданный и такой изобильный.

– Какое богатство! Сокровищница царя Соломона! – восклицала я, прыгая по скользким камням.

– Вот на этих камнях – твой участок работы, собирай, пока отлив! – Хосе вручил мне ведерко, нитяные перчатки и ножик, а сам переоделся в водолазный костюм и отправился нырять за крупной добычей.

Меньше чем через час я наполнила ведерко моллюсками и мидиями. Еще я поймала шестнадцать красных крабов, огромных, размером с тазик для умывания. В ведерко они не влезли; я соорудила из камней тюрьму и посадила их туда. И морской капусты я собрала большую связку.

Когда Хосе вылез на берег, к поясу его были привязаны больше десятка здоровенных бледно-красных рыбин.

– Так много всего, не успеваешь собирать! – только сейчас я познала счастье настоящей жадины.

Хосе взглянул на моих крабов и наловил еще два десятка черно-серых маленьких крабиков. Он сказал:

– Маленькие крабы зовутся nécoras, они вкусней больших.

Вода потихоньку прибывала, и мы отошли к скалам. Соскоблили с рыбы чешую, выпотрошили рыбьи желудки и промыли кишки, набили рыбой целый мешок. Я сняла штаны, связала штанины узлом и вывалила в них всех крабов. Ведерко я привязала к веревке, так и полезла с ним вверх по скалам. Первые рыбачьи выходные удались: мы вернулись домой с богатыми трофеями.

По дороге домой я изо всех сил торопила Хосе.

– Скорее! Позовем на ужин холостых коллег из общежития!

– Ты же рыбу солить собиралась, – удивился Хосе.

– Но это же наш дебют! Надо позвать друзей, а то они вечно едят всякую дрянь.

Услышав это, Хосе повеселел. По дороге домой мы купили ящик пива и полдюжины бутылок вина для гостей.

В следующие выходные коллеги Хосе попросили взять их с собой на рыбалку. На радостях мы закупили пять кило говядины, пять больших кочанов капусты, нажарили больше десятка яичных лепешек, взяли с собой маленький холодильник, угольную жаровню, пять больших баллонов с водой, шесть пар перчаток. В довершение всего купили ящик кока-колы и ящик молока. Выехали торжественной вереницей в несколько машин, катались по побережью, а на ночь встали лагерем; жарили мясо, болтали обо всем на свете и веселились от души. О намерении экономить деньги мы как-то незаметно позабыли.

В нашей семье нет никого, кто ведал бы деньгами. Деньги мы кладем в карман китайской стеганой куртки; кому надо, тот и выуживает оттуда купюру. Если кто-то удосуживается записывать, то пишет на первой подвернувшейся под руку бумажке и бросает ее в сахарницу.

После нескольких поездок на побережье карман опустел, а сахарница наполнилась бумажками.

– Опять ничего не осталось! Так быстро… – пробормотала я, обняв свою куртку.

– Мы же ездили на побережье, чтобы рыбы засолить и на еде сэкономить, а в результате еще больше потратились, – Хосе недоуменно почесал затылок.

– Дружба – тоже бесценное богатство, – только и нашла я, что сказать в утешение.

– На следующей неделе наловим рыбы на продажу, – преисполнился решимости Хосе.

– Точно, рыбу можно не только есть, но и продавать! Ты просто гений, мне это и в голову не пришло! – Подпрыгнув от радости, я потрепала Хосе по голове.

– Лишь бы потраченные на развлечения денежки отбить, и баста! – Хосе не жадный.

– Отлично! В ближайшие выходные и начнем! – меня обуревала алчность и жажда наживы.

В следующую субботу, в полпятого утра, мы впотьмах погрузились в машину и, стуча зубами от холода, отправились в путь. Положившись на свою храбрость и знание дороги, мы выехали в темную пустыню.

Около восьми утра, когда солнце только взошло, мы добрались до побережья. Вышли из машины, оставив за собой бесконечную пустыню, такую загадочную и такую спокойную, и увидели, как бурные волны разбиваются о прибрежные скалы. В лазурно-синем безоблачном небе летали стаи чаек, их редкие возгласы тонули в окружавшей нас безмолвной пустоте.

Я опустила воротник куртки, распростерла руки, подняла лицо навстречу ветру и замерла в этой позе.

– О чем ты думаешь? – спросил меня Хосе.

– А ты? – спросила я в ответ.

– А я вспомнил «Чайку по имени Джонатан Ливингстон».

Хосе – светлая голова: в такое время и в таком месте он, конечно, вспомнил об этой книжке. И попал в самую точку.

– А ты? – снова спросил он меня.

– А я воображаю, будто безумно влюблена в красивого хромого офицера и гуляю с ним сейчас по высокому берегу. Вокруг цветут прекрасные рододендроны, мои волосы растрепались на ветру, а он пристально смотрит на меня… Какой романтичный и какой тяжелый день! – Я трагически вздохнула, закрыла глаза, обхватила себя руками и выдохнула, довольная собой.

– Выступаешь в главной роли в «Дочери Райана»? – спросил Хосе.

– Угадал! Ну ладно, пора за работу.

Я хлопнула в ладоши, размотала леску и приготовилась удить с берега. Безумные фантазии придали мне вдохновения – это был мой способ справляться с однообразием жизни.

– Сань-мао, сегодня придется хорошенько потрудиться! Давай помогай, – с серьезным видом наставлял меня Хосе.

Мы стояли на камнях у берега. Хосе пошёл нырять: каждый раз он выныривал с рыбиной на кончике копья. Он кидал рыбу на мелководье, где я быстренько ее подбирала и, усевшись коленями прямо на камни, чистила ножом, потрошила, мыла и складывала в пластиковый мешок.

Почистив две-три здоровенные рыбины, я исцарапала себе руки до крови, а от соленой воды они болели еще сильней.

Хосе то появлялся над водой, то снова нырял, раз за разом выбрасывая на берег рыбу. Я трудилась не покладая рук, чистила рыбу и аккуратно складывала ее в мешок.

– Нелегко достаются денежки, – пробурчала я, помотав головой. Колени мои покраснели и распухли от долгого сидения на камнях.

Наконец, Хосе вылез на берег. Я тут же подала ему молока. Он закрыл глаза и улегся на камни; лицо его было бледно.

– Сколько штук? – спросил он.

– Больше тридцати! И все такие крупные, килограмм на шестьдесят-семьдесят потянет!

– Ну, хватит тогда, я до смерти устал. – Он снова закрыл глаза.

Наливая ему молока, я сказала:

– Мы – настоящие «рыбаки-простаки».

– Сань-мао, ловить рыбу совсем не просто!

– Я не в этом смысле. Раньше в Париже были художники-самоучки, днем ходили на работу, а по выходным рисовали. Они называли себя «примитивистами». Мы по выходным ловим рыбу, так что мы тоже примитивисты, «рыбаки-простаки», разве не так?

– Придумаешь тоже! Даже для рыбалки у тебя свое название. – Хосе это совершенно не впечатлило.

Хорошенько отдохнув, мы в три захода оттащили на берег целую гору рыбы, уложили ее в багажник, положив сверху колотый лед из переносного холодильника. Нам предстоял тяжелый двухсоткилометровый переезд через пустыню под палящим солнцем, и, странное дело, на этот раз нам было далеко не так весело, к тому же мы страшно устали. Когда мы подъезжали к поселку, я тихонько попросила Хосе:

– Пожалуйста, дай мне немного поспать, прежде чем мы отправимся продавать рыбу! Умоляю! У меня уже нет сил!

– И думать нечего! Рыба протухнет. Ты отдыхай, а я пойду продавать, – сказал Хосе.

– Если уж продавать, то вместе. Ладно, я потерплю. – Что мне еще оставалось?

Когда мы проезжали мимо огороженного, словно крепость, отеля «Насьональ», на меня вдруг снизошло озарение, и я громко закричала:

– Стой!!!

Хосе ударил по тормозам. Я, как была босиком, выскочила из машины и просунула голову во входную дверь.

– Эй! Эй! – громким шепотом позвала я сидевшего за стойкой Антонио.

– А! Сань-мао, – воскликнул тот.

– Тсс! Не ори. Где тут черный ход? – тихо спросила я.

– Черный ход? Зачем он тебе понадобился?

Не успела я ответить, как пришел главный управляющий. Я испугалась и спряталась за колонну. Он вытянул шею, чтобы посмотреть, кто там, и я быстренько ретировалась, запрыгнув в машину.

– Ничего не выйдет! Не умею я торговать, позору не оберешься, – сказала я, обхватив голову руками, злясь на саму себя.

– Давай я схожу. – Хосе распахнул дверцу машины и размашистым шагом зашел внутрь. Хосе – настоящий герой.

– Эй, сеньор управляющий!

Он помахал управляющему рукой, и тот подошел к нему. Я пряталась у Хосе за спиной.

– У нас тут свежая рыба, не желаете приобрести? – Хосе держался с достоинством и даже не покраснел, но я-то видела, чего ему это стоит.

– Рыбу продаете? – Управляющий покосился на наши дырявые штаны с таким отвращением, словно мы одним своим видом его унизили.

– С рыбой идите в боковую дверь, там на кухне и договаривайтесь. – Он высокомерно показал рукой на боковой вход.

Я тут же съежилась и словно уменьшилась в размерах. И потащила Хосе прочь со словами:

– Видишь, он нас ни в грош не ставит, пойдем торговать в другое место, а то на какой-нибудь вечеринке неизбежно на него наткнемся.

– Этот управляющий – идиот. Не волнуйся, пойдем лучше на кухню.

Все, кто был в кухне, столпились вокруг нас, словно ничего интересней в жизни не видали.

– Почем килограмм? – спросили они наконец.

Мы с Хосе поглядели друг на друга, не зная, что сказать.

– Э-э-э… Пятьдесят песет, – назначил цену Хосе.

– Да, да! Пятьдесят! – поспешно подтвердила я.

– Отлично! Давайте взвесим десять штук, – сказал главный по кухне.

Мы обрадовались, помчались к багажнику и принесли ему десять рыбин.

– Вот вам квитанция. После пятнадцатого числа получите по ней деньги в бухгалтерии.

– А сразу наличными нельзя? – спросила я.

– Государственная контора, уж извините! – Он пожал нам руки. Мы взяли квитанцию на тысячу с чем-то песет за наш первый улов, хорошенько ее рассмотрели, после чего я аккуратно положила ее в карман брюк.

– Теперь пошли в отель «Диди», – сказал Хосе.

Отель «Диди» был знаменит на всю Сахару. Там кормили бесплатными обедами рабочих, а по вечерам подавали вино; комнаты наверху сдавались. Отель был выкрашен в цвет спелого персика, внутри играла современная музыка и светили зеленые лампы. Здесь подрабатывали целые стайки нарядных белых женщин.

Испанские дорожные строители, получив зарплату, первым делом бежали сюда и напивались (пока их не вышвыривали наружу), оставляя свои тяжко заработанные трудовые денежки в карманах тех девиц.

Мы подошли к отелю, и я сказала Хосе:

– Ты иди, а я тебя здесь подожду.

Прождала минут двадцать, а Хосе все не было.

Тогда я вытащила одну рыбину и тоже зашла внутрь. Гляжу – какая-то «горячая штучка» за стойкой бара гладит Хосе по лицу, а Хосе стоит себе как форменный дундук. Я быстро подошла и, сохраняя невозмутимое выражение лица, грозно прорычала:

– Рыбу-то брать будем? Пятьсот песет за килограмм!

Я с силой хлопнула мертвой рыбиной о барную стойку.

– Ничего себе цены растут! Супруг ваш только что сказал – пятьдесят!

Я взглянула на нее, а сама подумала: попробуй только еще раз дотронуться до Хосе, и цена взлетит до пяти тысяч.

Хосе вытолкал меня из отеля и сказал шепотом:

– Что ты буянишь, я уж было почти все ей продал!

– Да неужели? Ты ей рыбу продавал или, может, еще что-нибудь? Почему она гладила тебя по лицу? – Я замахнулась на Хосе рукой, и он, понимая, что виноват, только голову прикрыл, защищаясь от ударов.

Вне себя от гнева, я вновь зашла в отель и забрала свою рыбу, так и лежавшую на барной стойке.

Солнце шпарило нещадно. Мы изнывали от жары, усталости, голода и жажды. Еще и поругались. Мне уже хотелось выбросить всю рыбу, но духу не хватило об этом заявить.

– Помнишь Пако, повара из военного гарнизона? – спросила я Хосе. – Поехали ему продадим?

– Давай.

Хосе без единого слова повел машину в сторону гарнизона. Еще не доехав до лагеря, мы увидели Пако, который шагал вдоль дороги.

– Пако! – окликнула я его голосом, полным надежды. – Рыбки свеженькой купить не желаешь?

– Рыбы? Где же она? – спросил Пако.

– В багажнике. Больше двадцати штук!

Пако посмотрел на меня и покачал головой.

– Сань-мао, у нас в гарнизоне три тысячи человек, думаешь, им хватит твоих двадцати рыбин? – Сказал как отрезал.

– Ну мало ли! Попробовать-то можно, – возразила я. – Иисус же накормил пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами! Что, разве не так?

– Лучше послушайте меня! Идите торговать к почте, там больше всего народу, – посоветовал Пако.

Ну конечно, ведь наша клиентура – это европейцы, потому что сахрави рыбу не едят.

Мы отправились к канцелярскому магазину и купили там доску и мелки. В знакомой лавочке нам одолжили весы.

На доске мы изобразили красную рыбину в прыжке и приписали: «Свежая рыба, 50 песет кило».

Когда мы подъехали к почте, было уже пять часов вечера. Как раз привезли посылки и письма, прибывшие авиапочтой, и к почтовым ячейкам повалил народ. Мы остановили машину, водрузили на лобовом стекле доску с надписью и распахнули багажник. Проделав все это, мы раскраснелись, подбежали к тротуару напротив и уселись там, боясь поднять глаза на проходивших мимо людей.

Люди шли и шли себе мимо, и никто не останавливался, чтобы купить у нас рыбы. Посидев немного, Хосе сказал:

– Сань-мао, ты сказала, что мы – «рыбаки-простаки». Наверно, не стоит простакам полагаться на шальной заработок!

– Поехали домой? – Весь мой энтузиазм как ветром сдуло.

В этот момент мимо проходил сослуживец Хосе. Увидев нас, он подошел поздороваться:

– Что, прохлаждаетесь?

– Какое там, – неуклюже поднялся Хосе.

– Рыбу продаем! – Я показала ему на нашу машину.

Этот товарищ Хосе был старый холостяк и тертый калач. Поглядев на нашу доску и на открытый багажник, он сразу все понял и потащил нас обратно к машине.

– Чтобы продавать, надо людей зазывать! И нечего тут робеть. Идите-ка сюда, я вам покажу.

Выудив из багажника рыбину, он заорал громовым голосом:

– Эй-о! Свежая рыба! Семьдесят пять песет за килограмм! Эй-о! Ры-ба! Эй-о! – Цену он задрал по собственному почину.

Вокруг моментально собрался народ, привлеченный его выкриками. Мы не верили своим глазам. Оказывается, продать двадцать с лишним рыбин – пара пустяков, они разлетелись в мгновение ока.

Усевшись на земле, мы подсчитали выручку: больше трех тысяч песет. Когда мы снова подняли головы, приятель Хосе, весело ухмылявшийся, был уже далеко.

– Хосе, мы обязательно должны его отблагодарить, – сказала я.

Когда мы вернулись домой, то буквально с ног падали от усталости. Я приняла душ, надела махровый халат, отправилась на кухню, вскипятила воду и закинула в нее макарон.

– И это все? – разочарованно протянул Хосе.

– Поедим, что есть, я до смерти устала. – На самом деле мне и есть-то не хотелось.

– Я тружусь с самого рассвета, а ты кормишь меня макаронами? Не буду их есть! – Он разозлился, оделся и собрался уходить.

– Куда это ты собрался? – закричала я.

– Ужинать! – ответила мне эта бетонная башка.

Что мне оставалось делать? Я снова переоделась и побежала за ним. Конечно, он направился в ресторан отеля «Насьональ», больше ужинать было негде.

В ресторане я потихоньку выговаривала Хосе:

– Такого дурачину, как ты, надо еще поискать. Заказывай все самое дешевое, понял?

И ровно в этот момент мы увидели одного из начальников Хосе. Хлопнув в ладоши, он подошел к нам и громко провозгласил:

– Вот так удача! Раз уж я остался без компании, то поужинаем вместе. – Не дожидаясь приглашения, он уселся за наш столик.

– Сегодня, кажется, завезли свежую рыбу! Как вам? Закажем три порции, в пустыне это большая редкость, – продолжал он свой монолог.

Как истинному начальнику, ему и в голову не пришло поинтересоваться мнением других. Не спросив нас, он позвал официанта и распорядился:

– Салат из свежих овощей, три порции рыбы, вино несите сразу, а десерт – попозже.

Метрдотелем ресторана оказался тот самый человек, что в полдень покупал у нас рыбу. Ничего не подозревая, он подошел к нашему столику, увидел, как мы с Хосе уплетаем рыбу, и остолбенел. Раскрыв рот, он смотрел на двух душевнобольных, поедающих по двенадцатикратной цене свою собственную, проданную ему ранее рыбу..

Когда пришел счет, Хосе с начальником заспорили, кому платить, и в итоге победил Хосе. На оплату ужина ушла вся выручка за проданную у почты рыбу, осталась лишь какая-то мелочь со сдачи. В этот момент я поняла, что и пятьдесят, и семьдесят пять песет за килограмм было непозволительно мало. Это же пустыня, в конце-то концов.

На следующий день мы проснулись поздно. Я встала, сварила кофе, что-то положила в стирку. Лежавший в постели Хосе сказал мне:

– Хорошо еще, что у нас осталась квитанция отеля «Насьональ», иначе вчерашний день обернулся бы полной катастрофой. Деньги на бензин, считай, пропали. Не говоря уже о том, что мы трудились как рабы на галерах.

– Квитанция… на получение денег…

С отчаянным криком я побежала в ванную, выключила стиральную машинку, извлекла из мыльной пены свои брюки, сунула руку в карман… Квитанция превратилась в размякшую белую кучку, которую было уже не собрать.

– Хосе, последняя рыбка уплыла! Снова пришло время картофельных лепешек…

Я села на каменную ступеньку у ванной, смеясь и плача одновременно.

Смертельное заклятие

Приближался конец Рамадана. По вечерам я поднималась на крышу и глядела на луну: здешние жители рассказали мне, что в ночь первого полнолуния мусульмане прекращают пост и устраивают пиршество. Соседи готовились к празднику и резали коз и верблюдов; я с нетерпением ждала дня, когда местные женщины распишут хной мои ладони. Красивые рыжеватые узоры хной – непременное в этих местах праздничное украшение женщин. Я люблю следовать местным обычаям и наряжаюсь так же, как они.

В субботу мы с Хосе не поехали в пустыню. Вместо этого мы читали допоздна и проспали до полудня. Проснувшись, мы отправились в поселок и купили стопку просроченных испанских газет, прибывших утренним почтовым рейсом. Затем пообедали чем-то простым, я помыла посуду и вернулась в гостиную. Я хорошо выспалась, настроение было чудесное. Вечером мы решили сходить на «Огни большого города», немое кино с Чарли Чаплином.

День выдался погожий и солнечный, ветер не подымал песка. В маленькой гостиной играла музыка. Счастливое и безмятежное воскресенье.

Около двух часов дня прибежали местные мальчишки и стали звать меня из-за окна. Им понадобились большие мешки, чтобы складывать мясо. Я вынесла им охапку цветных пластиковых пакетов.

Раздав пакеты, я немного постояла, глядя в сторону пустыни. На улице напротив строили новые дома, прекрасный вид на пустыню постепенно за ними исчезал, и я очень из-за этого горевала.

Постояв немного, я увидела, что двое знакомых мальчишек затеяли драку. Рядом с ними валялся велосипед. Пока они увлеченно мутузили друг друга, я вскочила на велосипед и сделала круг; когда драка стала принимать серьезный оборот, я остановилась, решив, что пора их разнимать.

Спрыгнув с велосипеда, я вдруг увидела валяющуюся на земле подвеску – украшение, какие здесь носят и мужчины, и женщины от мала до велика. Я, естественно, ее подобрала и протянула мальчишкам:

– Это вы уронили?

Увидев в моей руке эту вещицу, они тут же перестали драться, отпрянули с испуганными лицами и закричали в один голос:

– Это не мое, это не мое!

Они даже дотронуться до нее не решились.

– Ладно, – недоуменно сказала я, – положу тогда у двери. Если вдруг кто-то хватится, скажите, что подвеска тут лежит.

С этими словами я вернулась в дом и стала слушать музыку.

Ближе к вечеру, часа в четыре, я открыла дверь. На улице никого не было; подвеска лежала на прежнем месте. Я подобрала ее, чтобы хорошенько разглядеть. На веревочку были нанизаны три предмета: маленький холщовый мешочек, фруктовая косточка в форме сердечка и пластинка из меди.

Я давно мечтала о медном кулоне, но в поселке их нигде не продавали, а таких мешочков и косточек я никогда раньше не видела. Вещица была грязная и, пожалуй, не стоила и гроша. Наверное, кто-то выбросил за ненадобностью, подумала я и решила оставить ее себе.

Дома я радостно показала ее Хосе. Он поморщился:

– Что за гадость! Охота тебе тащить домой всякую дрянь.

И снова уткнулся в свою газету.

Я сбегала на кухню, взяла ножницы и разрезала веревку. От мешочка исходил ужасный запах, и я выбросила его в корзину для мусора. Косточка тоже пахла неважно и отправилась туда же. Осталась медная глянцевая красно-рыжая подвеска, похожая на кусочек сушеного доуфу, с окантовкой из белой жести. Другие ничего подобного не носили. Мне она ужасно понравилась. Я отдраила ее до блеска чистящим порошком, подобрала широкую шелковую ленточку и повесила на шею. Получилось очень современно.

Я снова пошла к Хосе и показала ему свою работу.

– Красиво! – одобрил он. – Можно носить с черной открытой блузкой. Тебе идет!

С подвеской на шее я снова принялась слушать музыку и вскоре совершенно про нее забыла.

Прослушав несколько кассет, я вдруг почувствовала, что меня клонит в сон. Это было странно, я ведь совсем недавно проснулась. Отчего же меня одолевает усталость? Мне так хотелось спать, что я легла на спину, а магнитофон поставила себе на грудь, чтобы менять кассеты не вставая. Медная подвеска, висевшая у меня на шее, оказалась как раз под ним. И тут магнитофон словно взбесился: кассета крутилась то в одну, то в другую сторону; скорость и ритм сбивались, как будто его трясло от злости. Хосе вскочил, выключил магнитофон и, озадаченный, принялся его осматривать.

– Прекрасно же работал! Наверно, пыль попала внутрь.

Мы поставили его на пол и вновь попробовали включить. Но вышло еще хуже: он зажевал всю кассету. Мы попробовали распутать магнитную ленту с помощью шпильки для волос. Хосе пошел за инструментами. Пока он их искал, я принялась стучать по магнитофону рукой. Когда дома ломается какой-нибудь электроприбор, бывает, постучишь по нему, и он вновь заработает, и разбирать ничего не надо.

Стукнув по нему несколько раз, я почувствовала, как у меня зачесалось в носу, и громко чихнула.

В прошлом я серьезно страдала от аллергии и постоянно чихала; нос то и дело выходил из строя. Но не так давно меня вылечил один испанский врач, и с тех пор приступы не повторялись. А теперь я вновь начала чихать. Подумав про себя: «Ну вот, опять!», я встала и пошла за салфетками, зная по опыту, что сейчас польет из носа.

До ванной было всего три-пять шагов. По дороге я чихнула несколько раз и почувствовала, как заболел правый глаз. Поглядела в зеркало – уголки глаза покраснели. Но мне было не до того, потому что в этот момент у меня потекло из носа.

Чихнув двадцать с лишним раз, я заподозрила неладное – такого со мной еще не бывало. Я пошла на кухню и выпила таблетку. Но не прошло и десяти секунд, как я начала чихать с прежней силой.

Хосе, стоявший рядом, разочарованно сказал:

– Выходит, тот врач так до конца тебя и не вылечил!

Я кивнула и, закрыв нос, принялась громко и отчаянно чихать, не в состоянии произнести ни слова.

Чихнув раз сто, вся в слезах и соплях, я воспользовалась короткой паузой и побежала к окну подышать воздухом. Хосе тем временем нагрел воды, бросил в нее щепотку чая и принес мне.

Откинувшись на стуле, я сделала несколько глотков. Утирая нос, я почувствовала, что покрасневший глаз вновь начал гореть, подбежала к зеркалу и увидела, что он основательно распух. Это было очень странно, ведь с тех пор, как началась эта история, не прошло и двадцати минут. Но раздумывать было некогда: надо было остановить приступы чихания. Они повторялись каждые десять секунд. Одной рукой я держала корзину для мусора, другой вытирала нос и кидала в нее салфетки. После следующего приступа, подобного набирающему силу тайфуну, из носа хлынула кровь.

– Плохо дело, кровь пошла! – обернулась я к Хосе.

Я взглянула на Хосе, и он вдруг качнулся, словно киноэкран взяли и наклонили набок. Стены и потолок закружились. Я бросилась к Хосе и вцепилась в него с криком:

– Это что, землетрясение? Почему так голова кружится?

– Да нет же, успокойся, – ответил Хосе и обнял меня. – Ложись скорей, полежи.

Я не чувствовала страха, скорее – недоумение. За какие-то полчаса я превратилась невесть во что. Хосе повел меня в спальню. Перед глазами все плыло. Я закрыла глаза; голова закружилась так, словно меня перевернули с ног на голову. Полежав несколько минут, я почувствовала что-то неладное в животе. Из последних сил я добрела до уборной, и меня начало выворачивать наизнанку.

Приступы рвоты бывали у меня и прежде, но ничего похожего со мной еще не случалось. У меня не просто живот крутило – казалось, все мои внутренности готовы выскочить наружу, такая это была нестерпимая пытка. Сначала меня рвало съеденным обедом, потом водой, потом, когда и вода закончилась, пошла желчь, но, даже когда в желудке совсем ничего не осталось, я по-прежнему не могла остановиться, содрогаясь от мучительных холостых позывов.

Хосе крепко держал меня сзади. Меня тошнило, я чихала, из носа шла кровь, я сидела на полу совершенно обессиленная. Он снова отнес меня в кровать, вытер мне лицо полотенцем и озабоченно сказал:

– Может быть, ты что-то съела? Может, это отравление?

– Не похоже, расстройства желудка ведь нет, – с трудом проговорила я. Закрыв глаза, я полежала немного, и – странное дело! – все симптомы исчезли, сила, терзавшая меня изнутри, отступила, как волна. Я чувствовала опустошение, с меня градом катил пот, но комната больше не кружилась, я уже не чихала, живот не болел.

– Дай мне чаю, – попросила я Хосе.

Хосе вскочил и побежал за чаем. Я выпила глоток. Через несколько минут я почувствовала себя намного лучше. Я села в кровати, широко открыв глаза.

Хосе пощупал мой пульс, нажал на живот и спросил:

– Не больно?

– Нет. Прямо чудеса, – ответила я и попыталась встать с кровати.

Он посмотрел на меня: мне действительно было лучше. Выждав мгновение, он сказал:

– Ты бы полежала, я тебе грелку принесу.

– Не надо, мне гораздо лучше, – ответила я.

Вдруг он дотронулся до моего лица.

– Когда это у тебя глаз успел так распухнуть?

Я потрогала свой правый глаз – он и вправду сильно опух.

– Пойду в зеркало посмотрю, – сказала я и слезла с кровати. Но не успела я сделать несколько шагов, как вдруг живот пронзила острая боль, словно по нему ударили хлыстом. Охнув, я опустилась на корточки; в животе начались спазмы. Я спешно вернулась в кровать; боль пронзала меня, точно молния, как будто кто-то сидел в моем животе и руками перекручивал желудок. Я сжалась в комок, пытаясь ее унять, но не выдержала и застонала. Боль нарастала; не в силах себя контролировать, я уже каталась по кровати, потом начала кричать. У меня потемнело в глазах, и я могла только слышать свой крик, похожий на вой дикого зверя. Хосе протянул руку, пытаясь помассировать мне живот, но я оттолкнула его, прокричав:

– Не трогай меня!

Попробовав сесть, я снова повалилась навзничь. Конвульсии и рези не прекращались. От крика я охрипла, у меня закололо в груди. Каждый вдох отдавался болью в легких. Я чувствовала себя тряпичной куклой, разрываемой на части какой-то незримой и страшной силой. Я ничего не видела, но мысли мои были ясны, а тело безуспешно пыталось освободиться от ига мучительной боли. Я продолжала кричать, кусая подушку, хватаясь пальцами за простыню, меня прошибал пот.

Перепуганный Хосе стоял у кровати на коленях и чуть не плакал. Он повторял по-китайски: «Мэймэй, Мэймэй»[13] – так меня в детстве называли родители и старшая сестра.

Услышав его голос, я замерла. Перед глазами сгустилась тьма, в ушах громыхало, как будто прямо у меня над головой раздавались раскаты грома. Острая боль не отступала, и я снова принялась кричать. Я слышала свой крик на китайском языке: «Мамочка! Папочка! Я умираю! Как же больно…»

В тот миг я не могла ни о чем думать, могла только кричать. Страшная боль разрывала меня изнутри..

Хосе вынес меня наружу. Распахнул дверь, посадил меня у порога, побежал открывать машину, уложил меня внутрь. Я понимала, что нахожусь вне дома, и, сжав губы, сдерживала стоны. Свет был так ярок, что даже с закрытыми веками я не могла его выносить. Заслонив глаза рукой, я попросила Хосе:

– Свет слишком яркий, прикрой меня.

Он не обратил внимания на мою просьбу, и я прокричала снова:

– Хосе, свет слишком яркий!

Он взял с заднего сиденья полотенце и кинул мне. Не знаю почему, но мне стало так страшно, что я накрылась полотенцем, уткнувшись лицом в колени.

В воскресенье в сахарской больнице, конечно, не было никаких врачей. Хосе не смог никого найти, развернул без лишних слов машину и погнал в сторону военного гарнизона. Мы подъехали к казармам. Увидев меня в таком состоянии, караульный поспешил на помощь. Вдвоем они поволокли меня в медицинский кабинет; караульный послал кого-то за военным врачом. Лежа на кушетке, я чувствовала, что мне опять становится лучше. В ушах не громыхало, в глазах не темнело, живот не крутило. Минут через двадцать, когда в кабинет вбежал врач, я уже могла сидеть и чувствовала себя нормально, если не считать небольшой слабости.

Хосе описал доктору симптомы, одолевавшие меня весь день. Доктор склонился надо мной, послушал сердце, пощупал пульс, осмотрел язык, простучал живот. Нигде ничего не болело, разве что сердце билось быстрее обычного. Он недоуменно вздохнул и сказал:

– Она совершенно здорова! Ничего особенного не нахожу.

Я видела, как обескуражен Хосе и как неудобно ему перед доктором.

– Посмотрите на ее глаз, – попросил он.

Врач оттянул мое веко и сказал:

– Есть нагноение. Вероятно, уже несколько дней как воспалился?

Мы с горячностью его опровергли и рассказали, что глаз воспалился меньше часа назад. Врач посмотрел еще раз и вколол мне противовоспалительное. Увидев, что я не шучу, предположил:

– Возможно, это пищевое отравление.

– Но ведь диареи нет, – возразила я.

– Тогда, наверно, аллергия, съели что-то нехорошее.

– Но сыпи-то тоже нет, – снова возразила я. – Это явно не пищевая аллергия.

Врач еще раз терпеливо меня осмотрел.

– Полежите немного, если снова заболит или начнет тошнить, сразу зовите меня.

С этими словами он ушел.

Удивительное дело: еще час назад я, словно одержимая бесами, корчилась от боли, а в медицинском кабинете все как рукой сняло. Прошло полчаса. Хосе и караульный помогли мне дойти до машины.

– Если вдруг опять начнется, сразу приезжайте! – доброжелательно напутствовал нас караульный.

В машине я почувствовала сильную усталость.

– Облокотись на меня, – предложил Хосе.

Я привалилась к нему и закрыла глаза. Кулон свесился с моей шеи и качался над его бедром.

Дорога от гарнизона к дому идет вниз по склону холма. Хосе завел машину и потихоньку поехал вниз. Когда машина проехала всего несколько метров, я вдруг почувствовала, что она движется с необычайной легкостью, и это при том, что Хосе не давил на газ. Казалось, машину кто-то толкает сзади, отчего она мчится все быстрее. Хосе изо всех сил нажал на тормоза, но они не слушались. Я видела, как Хосе рванул ручной тормоз и включил первую передачу. Услышала, как он произнес с тревогой в голосе:

– Сань-мао, держись за меня!

Машина, разгоняясь, летела вниз по склону. Хосе жал на тормоза, но их заклинило. Склон не был высоким, и машина, вообще-то говоря, не должна была нестись с такой скоростью, но всего за одно мгновение мы разогнались так, что, казалось, парим над дорогой.

– Держись крепче, не бойся! – крикнул Хосе.

Глаза у меня расширились от ужаса, когда я увидела, с какой скоростью дорога несется навстречу нам. Я попыталась крикнуть, но крик застрял в горле. Навстречу мчался десятиколесный военный грузовик, и, когда стало понятно, что столкновения не избежать, я закричала что было мочи: «А-а-а-а-а!» Хосе крутанул руль, машина съехала с дороги и еще долго катилась, пока он не увидел впереди песчаную дюну и не въехал прямо в нее. Машина наконец остановилась. Мы сидели в облаке серого песка, с похолодевшими от ужаса конечностями.

Люди из военного грузовика выскочили наружу и бросились к нам.

– Как вы? С вами все в порядке?

Словно потеряв дар речи, мы только кивнули в ответ.

Они принесли лопатку и начали очищать машину от песка, а мы так и сидели внутри, не в силах пошевелиться, как в каком-то дурмане.

Немного придя в себя, Хосе наконец смог произнести два коротких слова.

– Это тормоза, – сказал он военным.

Водитель грузовика попросил Хосе выйти из машины и сам сел за руль. Он завел мотор и несколько раз попробовал нажать на тормоза. К нашему изумлению, они работали совершенно исправно. Не веря собственным глазам, Хосе сам проверил тормоза: они были в полном порядке. То, что произошло за несколько минут до этого, исчезло без следа, как кошмарный сон. В оцепенении мы глядели на машину, не зная, что и думать.

Как мы потом сели в машину, как вернулись домой, – ни я, ни Хосе этого не помним. Мы словно находились под гипнозом, и все до единой подробности начисто стерлись из памяти.

Мы приехали домой. Хосе стал помогать мне выйти из машины.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Страшно устала, – ответила я, – но боль уже ушла.

Я повисла на Хосе, держась левой рукой за дверцу машины. Подвеска на моей шее коснулась Хосе, но об этом я вспомнила лишь гораздо позже. В тот момент я, конечно, не обратила на это внимания.

Вытаскивая меня из кабины, Хосе ногой толкнул дверцу, чтобы закрыть ее. У меня в глазах потемнело от боли. Четыре пальца были придавлены дверцей, но Хосе этого не замечал.

– Рука… моя рука… – пролепетала я. – Ох, Хосе…

Он оглянулся и вскрикнул от ужаса. Ослабив хватку, он открыл дверцу и освободил мою руку. Указательный и средний пальцы были расплющены. Спустя несколько секунд вся моя ладонь была в крови.

– Господи! В чем мы пред тобой провинились? – дрожащим голосом проговорил Хосе. Он стоял, держа мою руку в своей ладони; его начало трясти.

Я чувствовала, что силы мои на исходе. И не из-за боли в руке – просто я чудовищно устала. Я мечтала только об одном: поскорей лечь и заснуть.

– Бог с ней, с рукой. Мне бы лечь поскорей…

Вдруг за спиной я услышала тихий возглас нашей соседки. Она подбежала ко мне и прижала руку к моему животу. Хосе все еще не мог оторвать взгляда от моей руки, и она окликнула его:

– У нее… ребеночек… Ребеночек вот-вот выкинется…

Голос ее доносился откуда-то издалека, словно я перенеслась в другое измерение. Я подняла голову и беспомощно взглянула на Хосе. Его лицо колыхалось, как отражение на воде. Он сел на корточки, крепко обнял меня и сказал соседке:

– Позовите кого-нибудь на помощь.

Услышав это, я собралась с силами и произнесла:

– Что случилось? Что со мной?

– Не волнуйся. У тебя кровотечение, – донесся до меня ласковый голос Хосе.

Я посмотрела вниз. Кровь ручьями текла по моим ногам, образуя на земле густую лужицу. Уже вся юбка была мокрая, а кровь все не останавливалась.

– Поехали скорей к военному врачу.

Хосе била дрожь.

Я сохраняла ясность мыслей, но мне казалось, что я вот-вот улечу. Помню, как я ответила Хосе:

– На нашей машине ехать нельзя, лучше попроси кого-нибудь.

Хосе понес меня в дом, открыл ногой дверь, положил меня на кровать. Полежав немного, я почувствовала, будто мне ударом разорвали низ живота, после чего из меня снова хлынула кровь.

Боли я уже не ощущала. Я превратилась в перышко, готовое вылететь наружу из телесной оболочки.

В комнату вбежала жена Хамди – Гэйбль, за нею следовал сам Хамди в широких штанах.

– Не надо паниковать, – сказал он Хосе. – Это выкидыш. У моей жены так было.

– Этого не может быть, – возразил Хосе. – Моя жена не беременна.

Хамди рассердился.

– Ты просто не знал, она тебе не сказала!

– Пусть будет так. Мне нужна твоя машина, чтобы отвезти ее в больницу. Я точно знаю, что она не беременна.

Звуки их голосов накатывали, словно волны прибоя, словно оглушительные удары железной цепью по моей изнемогающей душе. Жизнь в это мгновение ничего для меня не значила, хотелось только, чтобы все разговоры умолкли, чтобы я навсегда обрела покой. Даже смерть не могла бы причинить мне больше страданий, чем эти голоса.

Вновь послышался громкий голос жены Хамди. Я была словно ослабленная струна, которую теребили звуковые волны, то накатывающие, то отступающие. Это было страшно мучительно. Я бессознательно подняла руки, чтобы закрыть уши. Когда я дотронулась руками до спутанных волос, жена Хамди испуганно вскрикнула и отскочила к двери, показывая на меня пальцем. Она что-то сказала Хамди на их наречии, после чего и он попятился назад и встревоженным голосом спросил Хосе:

– Что у нее на шее? Кто дал ей эту подвеску?

– При чем тут подвеска? Поехали скорей в больницу, – воскликнул Хосе.

– Немедленно снимите ее, немедленно! – закричал Хамди. Хосе медлил, и Хамди вновь взволнованно завопил:

– Снимите скорей, она же умрет, олухи вы несчастные!

Понукаемый Хамди, Хосе потянул за подвеску. Ленточка развязалась, подвеска оказалась у него в ладони.

Хамди стащил башмак и стукнул им по руке Хосе. Подвеска упала рядом с моей кроватью.

Жена Хамди что-то твердила без умолку. Хамди судорожно допрашивал Хосе:

– Вспоминай скорей, кто еще трогал эту подвеску? Каких вещей она касалась? Скорее, времени нет!

Страх Хамди и его жены передался Хосе, и он, запинаясь, стал вспоминать:

– Меня касалась, магнитофона, чего еще… вроде бы больше ничего…

– Думай еще, быстрее! – не отставал Хамди.

– Все, больше ничего.

– Да хранит нас Аллах, – сказал Хамди по-арабски. И добавил: – Выйдем, поговорим.

– Она же истекает кровью, – в отчаянии произнес Хосе, но все же пошел за ним.

Я слышала, как они закрыли дверь в коридор и вышли в гостиную.

Как ни странно, я начала потихоньку приходить в себя. Меня заливал холодный пот, дыхание было медленным и трудным, а веки такими тяжелыми, что я не могла их приподнять, но тело уже никуда не уплывало.

Вокруг было так тихо, так спокойно. Ни малейшего звука. Мной овладела приятная истома, я погружалась в глубокий сон.

Но прошло несколько минут, и я остро почувствовала нечто, какую-то невидимую бесформенную силу, проникшую в маленькую комнату. Я слышала ее тишайший шепот. Напрягшись, я с трудом разлепила веки, но увидела лишь потолок, шкаф и занавеску. Я снова закрыла глаза. Внезапно мне почудилось, что некий ручеек, или некая змейка, нечто длинное и тонкое пробралось в комнату и крадется к подвеске на полу, медленно обволакивает ее, медленно расширяется, наполняя собой всю комнату. Я ощутила холод и страх и снова открыла глаза, но опять ничего не увидела.

И тут в голове у меня вспыхнуло огнем воспоминание. Застыв от ужаса, я услышала свой отчаянный крик:

– Хосе! Хосе! На помощь!

Дверь была закрыта. Я думала, что громко кричу, но вместо крика из горла вырвался лишь какой-то хрип. Я закричала снова. Хотела подняться, но не было сил. На столике у изголовья стояла чашка. Я собрала все силы, схватила ее и швырнула о цементный пол. Чашка с грохотом разбилась. Я услышала, как открылась дверь, и в комнату вбежал Хосе.

Я вцепилась в него, как сумасшедшая, и залепетала:

– Кофейник! Кофейник! Оттирая подвеску, я вместе с ней тем же порошком почистила и кофейник…

Хосе замер на мгновение, затем уложил меня обратно. Вошел Хамди и повел носом, принюхиваясь. Хосе тоже учуял странный запах… И они разом воскликнули:

– Газ!

Хосе вытащил меня из кровати. Вдвоем они вывели меня из дома. Хосе кинулся перекрывать газовый баллон и быстро вернулся назад. А Хамди перебежал на другую сторону улицы, набрал горсть мелких камешков и приказал Хосе:

– Скорей, сложи камешки вокруг подвески. Собери их в круг!

Хосе снова пришел в замешательство, но Хамди не отставал. Тогда он взял камешки и побежал обратно в дом.

Ту ночь мы провели у друзей. Двери и окна нашего дома мы оставили открытыми, чтобы выветрился газ. Мы молча смотрели друг на друга, наши сердца и волю сковывал страх.

На закате я лежала на кушетке в гостиной и вслушивалась в шум проезжавших мимо машин. Мне очень хотелось, чтобы Хосе пораньше приехал домой с работы. Даже соседские дети не подглядывали в окна, как обычно. Все меня бросили.

Вернулся Хосе и привел с собой троих коллег-сахрави.

– Это самый страшный, самый смертоносный амулет, – сказал один из них. – Угораздило же вас его подобрать.

– Мусульманский? – спросила я.

– В исламе мы с такими вещами не связываемся. Это южное колдовство, из Мавритании.

– Разве сахрави не носят такие амулеты? – спросил Хосе.

– Мы носим совсем другие, – рассердился коллега. – Иначе мы все давно бы вымерли.

– Как же их различить? – спросила я.

– На подвеске была еще фруктовая косточка и холщовый мешочек, верно? А медный кулон окантован белой жестью. Твое счастье, что ты выбросила косточку и мешочек, иначе точно умерла бы.

– Это всего лишь совпадение, – стояла я на своем. – Я не признаю подобных суеверий.

Услышав мои слова, все трое перепугались и закричали в один голос:

– Не смей так говорить!

– Мы живем в век науки, как можно верить во всякую чертовщину? – не сдавалась я. Гости еще больше рассердились.

– Ну-ну! А раньше бывало такое, чтобы за один день на тебя обрушилось столько несчастий сразу?

Я задумалась. Вообще-то, со мной бывало всякое. Бывало, что я мучилась от аллергии, у меня воспалялись глаза, меня тошнило, я теряла сознание, у меня болел живот, после занятий спортом бывали небольшие кровотечения. Я всегда умудряюсь пораниться, когда режу овощи.

– Бывало, но не в таком масштабе. Малые недуги, конечно, случались, – призналась я.

– Вот именно. Это проклятие бьет по слабым местам в организме человека, так что малые недуги превращаются в демонов, отнимающих жизнь, – объяснили наши друзья. – Когда вода из кофейника залила конфорку… неужели ты до сих пор считаешь, что это простое совпадение?

Возразить мне было нечем. Я показала им свою покалеченную ладонь.

В последние дни в голове моей крутится одна мысль, которую я никак не могу отогнать.

– Знаешь, – тихо сказала я Хосе, – быть может… Быть может, подсознательно я ищу смерти.

Услышав это, он ужаснулся.

– Я просто хочу сказать, что, несмотря на все старания приспособиться к жизни в пустыне, я чувствую, что дошла до точки.

– Сань-мао, но ты же…

– Нет, я вовсе не отрекаюсь от любви к пустыне. Но в конце концов, я всего лишь человек, у меня бывают моменты слабости…

– Ты варила кофе, а я об этом не знал. Потом я кипятил воду и не заметил, что кофе залил конфорку. Если следовать твоей логике, выходит, что я подсознательно пытался нас убить?

– С этим надо идти к специалистам-психологам. Мы так мало знаем о собственной душе…

Уж не знаю почему, но эта тема всегда вызывает у людей уныние. Больше всего на свете люди боятся заглядывать в свои бездны. Я вздохнула и решила больше об этом не думать.

А подвеску, которая валялась у кровати, унес старый имам, или, как здесь говорят, сантон. При помощи ножа он вырезал подвеску из жестяной рамки. К нашему изумлению, внутрь медной подвески был вложен амулет – бумажка с рисунком. Увидев это собственными глазами, я похолодела, словно меня окатили ледяной водой.

Кошмарный сон закончился. Я еще не вполне от него оправилась. Друзья советуют мне пойти провериться, но я думаю, что теперь, когда все выяснилось, незачем понапрасну тревожить врача.

Сегодня – праздник окончания поста. За окном безоблачное чистое небо. Дует легкий ветерок. Лето прошло; в пустыне начинается чудесная осень.

Лесенка в небо

Как я научилась водить машину – вспомнить не получается, сколько бы я ни старалась. На протяжении многих лет, сидя на переднем сиденье, я внимательно смотрела, что и как делают водители, а потом и сама стала пытаться водить, когда представлялась возможность. Вот так незаметно и выучилась.

Я, знаете ли, совсем не из робкого десятка. Садясь в машину, я сразу же вежливо спрашиваю ее владельца: «Не позволите мне порулить? Обещаю, я буду очень осторожна».

Как правило, люди охотно отзываются на мою просьбу. Каким бы ни было авто – большим или маленьким, новым или старым, я никогда не злоупотребляю доверием его владельца, вожу предельно аккуратно и никогда не попадаю в аварии.

Тем, кто давал мне порулить своей машиной, никогда не приходило в голову задать мне самый главный вопрос. А раз никто не спрашивает, то и я благоразумно помалкиваю и еду себе молча куда надо.

Когда Хосе купил машину, я сразу влюбилась в своего нового «белого коня» и частенько ездила на нем в поселок по делам. Иногда я на белом коне встречала своего рыцаря после работы.

Вожу я уверенно, и никто никогда не интересовался, а есть ли у меня, собственно, водительские права. Незаметно для себя я угодила в ловушку самообмана и возомнила себя гордой обладательницей водительского удостоверения.

Несколько раз я слышала, как коллеги Хосе, собираясь у нас дома, говорили: «Сдать на права здесь труднее, чем попасть на небеса». То они рассказывали о жене некого человека, которая четырнадцать раз сдавала письменный экзамен, да так и не сдала, то о каком-то местном жителе, который уже два года пытается сдать экзамен на вождение.

Слушая эти страшилки, я опускала голову и умолкала, боясь выдать себя. Однако это не мешало мне по-прежнему садиться за руль.

Что же до небес… мне совсем не улыбалось взбираться на них по лесенке, ведущей из транспортной инспекции.

Однажды отец прислал мне письмо. «Пока у тебя в пустыне есть время, сдай на водительские права. Хватит уже откладывать», – писал он.

Увидев меня за чтением письма из дома, Хосе всегда спрашивает:

– Что пишут мама с папой?

В тот день он застал меня врасплох, и я выпалила в ответ:

– Папа пишет, что хватит уже тянуть с получением прав.

Хосе торжествующе рассмеялся.

– Наконец-то! Заметь, это не я тебя принуждаю, это папин приказ! Попробуй теперь отвертеться!

Что ж, подумала я, самообман – мой выбор, никому не причиняющий вреда. Но обманывать отца, садясь за руль без прав, мне совершенно не хотелось. Раньше он никогда не заводил со мной разговора на эту тему, так что, получается, я его и не обманывала.

В Испании, чтобы получить права, необходимо записаться в автошколу. Только таким путем можно сдать экзамен. Выходит, даже если ты умеешь водить, тебе все равно придется платить за обучение. И, хотя мы и живем в далекой от Испании Африке, это все же испанские владения, где действует испанское законодательство.

На следующий день после того, как я согласилась поступить в автошколу, Хосе притащил домой целую кипу одолженных у коллег учебников разных автошкол с экзаменационными вопросами, чтобы я начала учить правила дорожного движения.

Я была очень этим недовольна.

– Ненавижу сидеть над книжками, – сказала я ему.

– Кто же тогда у нас целыми днями глотает книжки с прожорливостью горной козы? И этот человек ненавидит ученье? – удивился Хосе.

Он простер руку к моему книжному шкафу.

– Что тут у нас?.. астрономия, география, оборотни и бесы, шпионские истории, зоология, философия, садоводство, филология, кулинария, комиксы, искусство кино, искусство шитья, китайская медицина, иллюзионизм, гипноз, окрашивание одежды… Все в одну кучу! И после этого ты говоришь, что не осилишь правил дорожного движения?

Я вздохнула и взяла у него несколько тоненьких брошюр.

Все же это совсем другое. Я не люблю учиться из-под палки.

Спустя несколько дней я взяла деньги, села в машину и поехала записываться в автошколу.

Владелец сахарской автошколы был чрезвычайно высокого мнения о своей внешности. Больше дюжины увеличенных цветных фотографий, на которых он позировал в разнообразных костюмах, были развешаны по стенам его кабинета. Ни дать ни взять – кинозвезда.

У регистрационной стойки собралась шумная толпа мужчин-сахрави; бизнес явно процветал. Учиться вождению – модное занятие в пустыне: сколько раз я видела, как рядышком с изношенным до дыр шатром припаркован здоровенный вездеход. Сколько отцов продают своих прекрасных дочерей в обмен на автомобиль! Для сахрави вождение автомобиля – единственный способ доказать миру, что ты приобщен к цивилизации. А что от тебя, допустим, воняет – это дело десятое.

Я с трудом протиснулась к стойке через занавеси их одежд. Не успела я сказать, что желаю записаться, как рядом со стоявшим справа от меня сахрави возникли двое испанских полицейских. Испугавшись, я дала задний ход и снова оказалась перед звездными фотопортретами здешнего директора. В отражении застекленной рамки я увидела, как один из полицейских быстрым шагом направляется в мою сторону. Сохраняя невозмутимое выражение лица, я принялась сосредоточенно подсчитывать количество пуговиц на директорской рубашке. Сеньор полицейский подошел ко мне, внимательно меня оглядел и наконец произнес:

– Сеньорита, мы с вами, кажется, встречались!

Пришлось мне повернуться к нему и ответить:

– Простите, но я вижу вас впервые.

– Я услышал, что вы записываетесь на уроки вождения. Надо же! Я много раз видел, как вы разъезжаете по поселку на автомобиле. У вас что же, нет прав?

Чувствуя, что дело принимает неблагоприятный оборот, я перешла на английский.

– Извините, я не понимаю по-испански. Что вы сказали?

Полицейский опешил.

– Права! Водительские права! – громко повторил он по-испански.

– Я вас не понимаю! – сказала я и изобразила смущение и беспомощность. Полицейский побежал за своим напарником. Указывая на меня, он сказал:

– Еще утром я собственными глазами видел, как эта особа приехала на машине на почту. Это точно она, ошибки быть не может. А теперь она собралась учиться вождению. На сколько мы ее оштрафуем?

– Но ведь она сейчас не за рулем, – возразил напарник. – Что ж ты утром ее не задержал?

– Я с утра до вечера только и вижу ее за рулем! Я был уверен, что у нее есть права, мне и в голову не пришло их проверять.

Увлеченные беседой, они забыли про меня. Я же потихоньку нырнула в толпу сахрави и скрылась за их одеждами.

Быстро заполнив все бумаги, я заплатила за обучение. Девушка за регистрационной стойкой выдала мне документ с датой экзамена. Сдавать предстояло через две недели.

Уладив все формальности, я взяла выданные мне брошюры с правилами дорожного движения и со спокойной душой вышла на улицу.

Я открыла машину, села в нее, завела мотор и уже собралась было ехать, как вдруг углядела в зеркале заднего вида двоих полицейских – они прятались за углом в надежде застигнуть меня врасплох.

Испугавшись, я проворно выскочила из машины и ушла пешком. Когда Хосе вернулся с работы, я попросила его вызволить из плена моего белого коня.

Занятия по вождению мне назначили на половину первого. Площадка автошколы находилась за городом на пустыре. Дорожки для вождения были проложены посреди песчаных дюн. Мы с инструктором сидели в душной кабине и кружили по площадке, как дрессированные хомяки.

В полдень воздух в пустыне нагревался до пятидесяти с лишним градусов. Я совершенно взмокла. Пот заливал глаза, песок царапал лицо, щеки горели так, словно кто-то надавал мне оплеух. Спустя четверть часа таких занятий я изнемогала от жары и жажды, терзавших меня, как бешеные псы.

Ошалевший от жары инструктор, не спросив разрешения, снял рубашку и сидел рядом со мной полуголый.

Проучившись три дня, я поняла, что не в силах выносить это адское пекло, и попросила инструктора поменять время.

– Да тебе, черт побери, еще повезло. Тут другой дамочке назначили на одиннадцать вечера. Но во тьме да холодрыге разве чему научишься?! А ты, так твою растак, еще на время жалуешься.

В сердцах он стукнул рукой по раскаленной крыше машины, оставив на ней вмятину.

Инструктор был человек неплохой, но мне совершенно не улыбалось провести еще пятнадцать занятий в печке на колесах рядом с полуголым мужчиной. К тому же стоило ему открыть рот, как из него сыпалась брань. Кому бы такое понравилось?

Поразмыслив немного, я предложила:

– Давайте сделаем так: я подпишу все бланки наших занятий, а приходить не буду. За экзамен я сама буду отвечать.

Я словно прочла его мысли.

– Отлично! Объявляю тебе каникулы, так твою растак. Мы в расчете. До встречи на экзамене!

На прощание он угостил меня бутылкой холодной газировки в честь окончания занятий.

Когда Хосе узнал, что я заплатила за уроки вождения, которые не собираюсь посещать, он пришел в ярость и заставил меня ходить на вечерние занятия по правилам дорожного движения. Раз уж мы выложили столько денег за учебу, надо оправдать затраты, заявил он.

Я сходила на первое вечернее занятие.

Обучение сахрави в соседнем классе представляло собой страннейшее зрелище. Все сидели и как загипнотизированные читали вслух правила, заучивая их наизусть. Ни разу я не видела столько прилежных сахрави сразу.

В нашей группе занятия велись на испанском языке. Записавшихся было кот наплакал, да и те явно не учиться сюда пришли. Моим преподавателем оказался мужчина средних лет с интеллигентной внешностью, худой, высокий и с бородкой. Этот классный наставник никогда не сквернословил и вообще разительно отличался от предыдущего полевого инструктора.

Не успела я занять свое место, как учитель подошел ко мне и вежливо попросил просветить его по части китайской культуры. Я провела с ним целый урок. Я даже начертила несколько китайских иероглифов и подробно их ему растолковала.

На другой день, едва я вошла в класс, как мой просвещенный наставник бросился мне навстречу с прописью, заполненной китайскими иероглифами: «человек-человек-человек», «небо-небо-небо»[14].

– Как вы думаете, ничего? Похоже хоть немного? – смущаясь, спросил он.

– Даже я так красиво не напишу, – заверила я его.

Учитель страшно воодушевился и продолжил меня экзаменовать. И про Конфуция спросил, и про Лао-цзы – как раз по моему профилю, так что я очень складно и подробно ему отвечала. А потом я спросила его, слышал ли он о Чжуан-цзы, и в ответ прозвучало: «Кажется, это бабочка?»[15]

Так незаметно пролетел час. Я попросила его рассказать что-нибудь о светофорах.

– У вас что, дальтонизм? – удивился он.

Когда этот ученый муж наконец выпустил меня из пятитысячелетнего «туннеля времени», воздух снаружи был уже студеным, а небо – беспросветно черным.

Вернувшись домой, я бросилась готовить ужин для изголодавшегося Хосе.

– Сань-мао, ты выучила, для чего предназначены задние фонари на грузовиках? – спрашивал Хосе.

– Скоро выучу. У меня отличный учитель, – отвечала я.

Утром Хосе уезжал на работу, а я стирала, гладила, застилала постель, мела, вытирала пыль, готовила, вязала, дел было невпроворот. Учебник с правилами дорожного движения постоянно находился у меня под рукой, расслабляться было нельзя, и я все время бубнила про себя правила, зазубривая их накрепко, как, бывало, в детстве заучивала строчки и целые строфы из Евангелия для занятий в воскресной школе.

К тому времени о моем экзамене знали уже все соседи. Дверь нашего дома была наглухо закрыта для всех без исключения гостей.

Соседские женщины смертельно на меня разобиделись.

– Когда ты уже сдашь свой экзамен! Твоя запертая дверь причиняет нам массу неудобств.

Но я упорно их игнорировала. На этот раз все было всерьез.

День экзамена неумолимо приближался. За вождение я была спокойна, а вот письменный экзамен внушал мне большие опасения. Правила движения смешались в моей голове в одну кучу с яйцами, овощами, вязанием, Конфуцием и Чжуан-цзы.

В пятницу вечером Хосе взял книжечку с правилами и провозгласил:

– Послезавтра экзамен! Если письменный не сдашь, о вождении и думать нечего. Сейчас я тебя проверю.

Хосе считает, что во мне уживаются две персоны – гений и дурак. Он принялся гонять меня по учебнику, задавая вопросы таким требовательным и строгим тоном, что я не могла уловить смысл ни одного из них.

– Можно помедленней? Так я ничего не понимаю.

Он снова начал заваливать меня вопросами, а я лишь беспомощно моргала в ответ.

Хосе вышел из себя, отшвырнул книгу и бросил на меня испепеляющий взгляд.

– Столько занятий посетить и ничего не усвоить. Тупица!

Я тоже разозлилась, побежала на кухню и сделала большой глоток из бутылки с вином для готовки, чтобы немного успокоиться. Когда в голове чуточку прояснилось, я кинула Хосе учебник с правилами.

Медленно, слово за словом, я продекламировала ему наизусть весь учебник. В книжке было около ста страниц, и я их все выучила назубок.

Хосе дар речи потерял.

– Ну как? Меня еще в младшей школе научили намертво все зазубривать, – сказала я, довольная собой.

Но Хосе не унимался.

– А вдруг ты в понедельник перенервничаешь? Вдруг не поймешь чего-то по-испански? Вот обидно-то будет.

После этих слов я проворочалась всю ночь, так и не уснув.

Это и правда мое слабое место: стоит мне на экзамене поддаться панике, и я сдаю чистый лист. Потом-то я все вспоминаю, но в решающий момент мозги заклинивает.

Вспомнилось невольно:

О всех этих чудных явленьях не раз

Придется мне размышлять.

Но надо признаться, сейчас на моей

Душе печали печать[16].

Так я и промучилась без сна до самого рассвета. Увидев, как сладко спит мой муж, всю неделю трудившийся в поте лица, я решила его не будить, оделась, тихонько вышла, завела машину и отправилась на экзаменационную площадку, расположенную вдали от поселка. Ехать в транспортное учреждение на машине без прав было, конечно, рискованной затеей. Но если бы я отправилась туда пешком, по дороге я бы совершенно растрепалась, что вряд ли могло произвести благоприятное впечатление на будущих экзаменаторов и приблизить меня к заветной цели.

Я подкатила к самому входу в служебное здание. Права у меня никто, естественно, не проверил – никому и в голову не пришло, что бывают на свете такие отчаянные нахалы.

Не успела я войти внутрь, как кто-то окликнул меня:

– Сань-мао!

Я застыла от изумления.

– Откуда вы меня знаете?

– Вот же ваша фотография на заявке. Смотрите, у вас в понедельник экзамен!

– Да, я как раз по этому делу, – тут же сказала я. – Нельзя ли мне переговорить с лицом, отвечающим за письменный экзамен?

– О чем? Главный экзаменатор – наш полковник.

– Не могли бы вы передать ему, что мне надо с ним поговорить?

У меня было такое таинственное выражение лица, что секретарь тут же скрылся за дверью. Вскоре он вышел и сказал:

– Пройдите, пожалуйста.

В кабинете сидел полковник. Это был статный офицер с проседью. Впервые за долгое время проживания в пустыне мне встретился столь элегантный мужчина. Он напомнил мне моего отца; я даже растерялась от неожиданности.

Он встал из-за стола, подошел и пожал мне руку, затем отодвинул стул, предложил мне сесть и попросил подчиненного принести кофе.

– По какому вы делу? Ваша фамилия…

– Кэро.

Я изложила ему мою просьбу в надежде, что он разрешит проблему, лишившую меня сна.

– То есть вы хотите сдать экзамен лично мне в устной форме. Правильно я вас понял?

– Да, именно так.

– Мысль неплохая, но таких прецедентов у нас еще не бывало. К тому же у вас прекрасный испанский. Я уверен, что вы без труда со всем справитесь.

– В том-то и дело, что никак не справлюсь. Давайте я создам прецедент!

Он посмотрел на меня и ничего не ответил.

– Я слышала, что сахрави разрешают сдавать экзамен устно. Отчего же мне нельзя?

– Если вам нужны права только для вождения в пустыне Сахаре, то можете сдавать устно.

– Нет, мне нужны права, которые признают всюду.

– В таком случае письменный экзамен необходим. Экзамен состоит из вопросов с вариантами ответов, надо только выбрать правильный ответ, а писать ничего не нужно.

– Но в вариантах всегда кроется подвох. Я начну паниковать и ничего не пойму. Я иностранка, в конце концов.

Он тяжело вздохнул и сказал:

– Увы, я бессилен вам помочь. Все письменные работы мы сдаем в архив. Если вы будете отвечать устно, нам нечего будет предъявить. Ничего не поделаешь.

– Как же ничего? Можно записать мой ответ на пленку и сдать в архив. Сеньор полковник, ну подумайте сами!

Во мне вновь проснулась заядлая спорщица.

Он ласково посмотрел на меня.

– Вот что я вам скажу. Приходите спокойно в понедельник. Вы прекрасно все сдадите. Не надо нервничать.

Поняв, что ничего не выйдет, я перестала настаивать на своем, поблагодарила его.

Когда я уже направилась к входной двери, полковник снова окликнул меня.

– Погодите, я попрошу своих ребяток отвезти вас домой. Зачем вам идти пешком в такую даль?

«Ребятками» он называл своих подчиненных.

Еще раз поблагодарив полковника, я вышла наружу. Двое вытянувшихся в струнку «ребяток» поджидали меня у машины. Увидев друг друга, и я, и они вздрогнули. Это были те самые полицейские, которые хотели задержать меня за вождение без прав.

Я с подчеркнутой учтивостью обратилась к ним:

– Не смею вас утруждать. Если вы будете так добры и отпустите меня, я сама доеду до дома.

Убедившись, что на этот раз они не станут ко мне цепляться, я поехала домой.

Когда я вернулась, Хосе еще спал.

Все воскресенье я без устали зубрила учебник. В тот день мы ели только хлеб с молоком и сахаром.

На рассвете в понедельник Хосе сообщил мне, что отпросился у своего начальника, пообещав отработать в субботу, и поэтому поедет со мной. Мне этого совершенно не хотелось.

Тем не менее мы приехали на экзамен. У здания собралось целое столпотворение, человек двести-триста; сахрави среди них было большинство.

Письменный и устный экзамен проходят в одном и том же месте, прямо напротив сахарской тюрьмы. Рецидивистов в тюрьме не держат – те сидят в полицейском участке.

Большинство здешних заключенных отбывают срок за пьяные драки в кабаках из-за женщин, или же это рабочие с Канарских островов, подравшиеся по пьяному делу с местными сахрави.

Настоящих бандитов или шпаны в пустыне не водится, для этого здесь слишком безлюдно. Даже если и объявятся какие-нибудь хулиганы, им все равно негде будет особо развернуться.

Мы стояли и ждали, пока нас запустят внутрь, а заключенные наблюдали за нами с крыши напротив. Завидев какую-нибудь испанскую женщину без сопровождения, эти нахалы принимались хлопать в ладоши и, прицокивая языком, кричать наперебой:

– Эй, малышка! Красотка! Удачи на экзамене! Не боись, держи хвост пистолетом! Мы тут все за тебя горой, за такую-то заводную кралю!

Эти грубияны предавались своему красноречию с таким энтузиазмом, что я не выдержала и расхохоталась.

– Видишь? А ты еще одна собиралась сюда ехать, – сказал Хосе. – Если б не я, они бы и тебя малышкой обозвали.

Меня же скорей забавляли эти чокнутые на крыше. Во всяком случае, мне еще не доводилось видеть столько ликующих преступников сразу. Прямо-таки очередная «удивительная история нашего времени и древности»[17].

На экзамен явилось более двухсот человек. Кто-то экзаменовался впервые, кто-то повторно.

Полковник в сопровождении другого сеньора открыл дверь в здание. У меня вдруг бешено заколотилось сердце, закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Пальцы рук онемели так, что я не могла их согнуть.

Хосе крепко держал меня за руку. Отступать было некуда.

Те, чье имя называли, послушно, словно агнцы на заклание, брели к входной двери и исчезали в ней, как в черной дыре.

Полковник назвал мое имя. Хосе легонько подтолкнул меня; делать было нечего, и я пошла.

– Доброе утро! – со слезами в голосе поздоровалась я с полковником.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Сядьте, пожалуйста, с правого краю в первом ряду, – строго отчеканил он.

Кажется, он никому больше не указывал, где садиться, подумала я. За что же мне эта крестная мука? Видимо, он мне не доверяет…

В экзаменационном зале царила мертвая тишина. Экзаменационные билеты уже лежали под сиденьями экзаменующихся. Все билеты были разные, так что списать у соседа все равно не получится.

– Ну, начнем. В вашем распоряжении пятнадцать минут.

Я достала из-под сиденья свой билет. По нему, как муравьи, расползались непонятные буквы. Я ни слова не могла разобрать.

Из последних сил я попыталась успокоиться и собраться, но все было напрасно: эти муравьи говорили на неведомом мне языке.

Я положила билет и карандаш на парту и откинулась назад, сплетя пальцы рук.

Хосе за окном видел, как я вдруг приняла «позу самосозерцания» и, должно быть, с трудом сдерживал порыв ворваться в класс и разбудить меня с помощью палки.

Посидев немного, я снова взглянула на билет. На этот раз все было понятно.

Тут-то я догадалась, почему меня посадили на эту голгофу. Вот какие вопросы были в моем билете:

Вы ведете машину и видите красный сигнал светофора. Что вы сделаете?

1. Прибавите скорость.

2. Остановитесь.

3. Начнете сигналить.

Увидев пешехода на пешеходном переходе, вы:

1. Помашете ему рукой, чтобы шел быстрей.

2. Поедете прямо на него.

3. Остановитесь.

Два листа уморительнейших вопросов. Задыхаясь от разбиравшего меня смеха, я молниеносно заполнила листок. Последний вопрос был такой:

Во время движения вам встретилось церковное шествие с Пресвятой Богородицей. Ваши действия:

1. Захлопаю в ладоши.

2. Остановлюсь.

3. Встану на колени.

Я выбрала вариант: «Остановлюсь». А потом подумала, что, раз я в католической стране, ответ «Встану на колени» обрадует экзаменаторов еще больше.

Через восемь минут я сдала свою работу. Полковник, принимая ее, заговорщически улыбнулся.

– Спасибо, – еле слышно сказала я. – Хорошего вам дня!

Я прошла сквозь тесные ряды бедолаг, корпевших над своими билетами. Они грызли карандаши, стирали написанное, морща лбы и дрожа от напряжения. Я тихонько открыла дверь и вышла наружу.

Когда подошла очередь устного экзамена для сахрави, Хосе все еще утешал меня.

– Да ну, пустяки, подумаешь. Завалила – так на следующей неделе пересдашь. Не бери в голову.

Я не отвечала, продолжая держать интригу.

В десять часов вышел человек со списком и принялся нараспев зачитывать имена сдавших экзамен. Одно имя, другое, третье, а моего все не было.

Я сохраняла невозмутимый вид.

И вдруг…

– Сань-мао!

Я бросила на Хосе победоносный взгляд.

Не бог весть какой сюрприз, но Хосе пришел в радостное изумление и заключил меня в объятия, такие крепкие, что у меня хрустнули ребра.

Заключенные на крыше, увидев эту сцену, устроили нам овацию. Я изобразила пальцами знак победы, чувствуя себя президентом Никсоном, бывшим тогда у власти. Этот экзамен стал для меня настоящим «Уотергейтом».

Пришло время экзамена по вождению. Его сдавали тут же, на площадке.

Все машины автошколы, включая большие грузовики и маленькие легковушки, выстроились в ряд. Царило небывалое оживление, заключенные горланили похлеще зрителей на скачках.

Из более чем двухсот человек, сдававших письменный экзамен, осталось лишь восемьдесят с небольшим. Одних зевак собралась целая толпа.

Мой полевой инструктор уже не сверкал обнаженным торсом, а был одет как положено.

– Пропусти первые три очереди, – сказал он мне. – Пусть другие сначала мотор разогреют. Тогда он уж точно не выкинет подлянку и не заглохнет.

Я кивнула, полностью уверенная в себе. Волноваться было не о чем.

После того как второй экзаменующийся закончил, я заявила:

– Все, больше ждать не буду, пойду сдавать.

На площадке загорелся зеленый свет, и моя машина ретивым конем рванула вперед.

Переключение скорости, включение задней передачи, остановка, троганье с места, поворот, задний ход по диагонали, разворот с использованием заднего хода, подъем на горку, торможение, старт на склоне горки, спуск, переключение скорости… Каждое мое действие было выверено, каждое движение безупречно. Еще немного – и финиш. Я уже слышала аплодисменты собравшихся зрителей. Даже сахрави восклицали: «Ну и молодчина эта китаянка!»

На радостях я, в порыве какого-то безумия, вдруг повернулась в сторону главного экзаменатора, сидевшего на вышке. И в этот самый миг машина съехала с дороги и врезалась в сверкающую груду песка. Я оторопела, машина заглохла и встала намертво.

На смену аплодисментам пришли удивленные возгласы, постепенно переросшие в громкий хохот. Громче всех хохотал Хосе.

Я тоже не выдержала и расхохоталась. Выскочив из машины, я чуть не упала, надрываясь от гомерического смеха.

Всю неделю я пыталась понять, как так вышло, что «из-за одной ошибки был потерян Цзинчжоу»[18]. Что ж, в другой раз буду осмотрительней.

В следующий понедельник я отправилась на экзамен одна. Теперь я уже не торопилась: терпеливо дождалась, пока сорок или пятьдесят человек передо мной подвергнутся испытанию, и только тогда села за руль.

Все упражнения, на которые давалось четыре минуты, я выполнила за две минуты тридцать пять секунд, не допустив ни одного промаха.

Когда объявляли имена сдавших, оказалось, что экзамен прошли всего шестнадцать человек, и я была единственной среди них женщиной.

– Машина Сань-мао быстрее пули, – пошутил полковник. – Поступайте к нам в отряд, будете ценным кадром.

Я уже собиралась пешком идти домой, как вдруг увидела сияющего Хосе. Он работал в нескольких десятках километрах отсюда и пожертвовал обеденным перерывом, чтобы меня встретить.

– Поздравляю тебя, – сказал он, спеша мне навстречу.

– Ты что, ясновидящий?

– Мне заключенные с крыши все рассказали!

Я и правда считаю, что люди, сидящие в тюрьме, ничем не хуже тех, кто разгуливает на свободе. По-настоящему дурные наклонности в нашем мире подобны драконам, в которых мы, китайцы, знаем толк. Они бывают большие и малые, видимые и скрытые, их невозможно поймать и невозможно посадить в клетку.

Пока я готовила для Хосе обед, он по моей просьбе еще раз сгонял к тюрьме и отвез заключенным два ящика колы и два блока сигарет. В конце концов, они, как марширующий оркестр, подбадривали меня во время экзамена.

Я ничем не лучше их. Вряд ли и меня можно назвать образцом добродетели.

В полдень я отвезла Хосе на работу, затем вернулась в поселок, оставила там машину и отправилась пешком на последний экзамен – вождение в городе.

Карабкаться по этой лесенке на небеса становилось все увлекательней. Мне уже начинал нравиться весь экзаменационный процесс.

К полудню воздух нагревался до пятидесяти градусов. Дома под палящим солнцем отбрасывали короткие тени на пустынную улицу. Городок словно вымер, время застыло. Поразительно, насколько этот пейзаж напоминал знаменитую картину художника-сюрреалиста. Не хватало только девочки с обручем для полного сходства[19].

Именно в этом месте, где не было никакого уличного движения, и проходил мой экзамен.

И хотя я прекрасно понимала, что при всем желании не смогу здесь ни собаку сбить, ни в дерево врезаться, расслабляться тоже было нельзя.

Перед стартом включить индикаторы приборной панели, внимательно посмотреть назад. Тронувшись с места, держаться правой стороны. Не пересекать желтую линию. Остановиться на перекрестке. Снизить скорость перед пешеходным переходом. Светофоров в поселке нет, стало быть, одной проблемой меньше.

Вскоре все шестнадцать человек прошли экзамен, и полковник пригласил нас в буфет выпить газировки. Среди нас было восемь испанцев, семеро сахрави, ну и я.

Полковник тут же выдал всем успешно сдавшим экзамен временные водительские удостоверения. Настоящие удостоверения прибудут из Испании позже.

Всю прошлую неделю я твердила себе, что должна подняться на последнюю ступень «лесенки в небо» прежде, чем король Марокко Хасан будет пить чай в Испанской Сахаре. И вот я на вершине лесенки, а короля здесь как не было, так и нет.

Всего полковник раздал семь удостоверений, среди которых было и мое.

Этот официальный документ совершенно изменил и мой водительский настрой, и поведение на дороге. Разница была колоссальная.

Как-то раз я припарковала машину и уже собиралась уходить, как вдруг передо мной возникли те двое полицейских из участка.

– Ага! – закричали они. – Теперь-то вы от нас не уйдете!

Непринужденным жестом я вытащила свое удостоверение и сунула им под нос.

Даже не взглянув на него, они начали выписывать квитанцию.

– Штраф двести пятьдесят песет.

– За что? – Я ушам своим не верила.

– За парковку на автобусной остановке, вот за что!

– В поселке сроду ни одного автобуса не было! – воскликнула я.

– Не было, но скоро будет. И знак остановки уже висит.

– Вы не можете штрафовать меня на этом основании! Я отказываюсь платить!

– Раз есть знак автобусной остановки, значит, парковка запрещена, и неважно, ходит тут автобус или нет.

В гневе мысли мои всегда проясняются. Мой мозг стремительно перелистывал правила дорожного движения. Я оттолкнула полицейского, запрыгнула в машину и отъехала на несколько метров от автобусной остановки. Затем остановилась, вышла из машины и сунула им обратно квитанцию о штрафе.

– В правилах дорожного движения говорится, что остановка машины меньше чем на две минуты парковкой не считается. Я постояла меньше двух минут и уехала, так что ничего не нарушила.

В игре «поймай разбойника» эта парочка снова проиграла. Квитанция была выброшена на съедение горным козам. Рассмеявшись, я взяла корзину для овощей и отправилась за покупками в гарнизонный магазин. Вдруг сегодня повезет и удастся купить чего-нибудь свеженького, фруктов или овощей.

Белая ворона, выросшая за тридевять земель от этой пустыни, я, как могла, старалась расцветить и разнообразить свои монотонные, унылые дни. Но об этом я, пожалуй, умолчу,

А про то расскажу, как прохладен день,

до чего приятная осень![20]

С чистого листа

Изначально именно я, а вовсе не Хосе, настаивала на переезде в пустыню. Но жить мы там остались именно благодаря Хосе, а совсем не из-за меня.

За свою жизнь я объездила много стран. Мне приходилось жить в цивилизованных обществах, я насквозь изучила их и пресытилась ими. Нельзя сказать, что они никак на меня не повлияли: мой образ жизни сформировался в некоторой степени и благодаря им. Но у меня так и не появилось постоянного пристанища, города, в котором осталось бы мое сердце.

Уж не помню, сколько лет прошло с того дня, когда я рассеянно листала страницы американского журнала National Geographic. Тот номер был посвящен пустыне Сахаре. Не знаю, как это объяснить: как только я просмотрела его до конца, меня вдруг охватило чувство ностальгии, словно это были воспоминания из какой-то прошлой жизни, необъяснимо, но совершенно безошибочно принадлежавшие этому неведомому краю.

Когда я снова приехала в Испанию, поселилась там и узнала, что 280 000 квадратных километров пустыни Сахара являются испанской территорией, страстное, мучительное желание отправиться туда вспыхнуло во мне с новой силой.

Почти все мои знакомые думали, что я шучу. Я часто говорила, что хочу пересечь пустыню Сахару, но никто не воспринимал мои слова всерьез.

Те из друзей, кто лучше понимал меня, объясняли мое стремление в пустыню желанием отправиться в вечное изгнание, убежать от бренности мирского бытия…

Но и они были не вполне правы.

К счастью, то, что обо мне думают другие, не имеет ко мне ни малейшего отношения.

Наконец, я решилась и стала готовиться к переезду в пустыню на год. Помимо отца, который с одобрением отнесся к моей затее, был еще один-единственный человек, не высмеявший меня и не попытавшийся меня отговорить. Он без лишних слов собрал чемодан, отправился в пустыню, нашел работу в фосфатодобывающей компании, наладил быт и ждал, пока я приеду в Африку, чтобы заботиться обо мне.

Он знал, что я упряма, своевольна и от задуманного не отступлюсь.

Этот человек отправился в пустыню претерпевать невзгоды ради любви, и за это я всю жизнь готова была идти за ним хоть на край света.

Этот человек – мой нынешний муж Хосе.

С тех пор прошло уже два года.

Когда Хосе уехал в пустыню, я завершила все свои дела и не стала ни с кем прощаться. Перед вылетом я оставила соседкам по квартире письмо с деньгами за аренду, затем вышла и захлопнула дверь. Так я оставила позади свой привычный образ жизни и устремилась в неведомую даль.

Приземлившись во временном терминале аэропорта Эль-Аюна, я увидела Хосе, впервые после трехмесячной разлуки.

На нем была рубашка цвета хаки, как у военного, и ужасно грязные джинсы. Он обнял меня своими сильными руками. Ладони его страшно огрубели, в волосы и бороду набилась желтая пыль. Обветренное лицо покраснело, губы высохли и потрескались, взгляд его, казалось, таил печаль.

Когда я увидела, насколько разительно за такое короткое время изменились лицо и облик Хосе, у меня защемило сердце.

Только теперь я осознала, что новая жизнь, с которой мне вот-вот предстоит столкнуться, станет настоящим, серьезным испытанием, что это уже не просто романтическая мечта моего детства.

Мы вышли из терминала, и у меня сильно забилось сердце. Я с трудом сдерживала охватившее меня волнение. Всю жизнь я тосковала об этом крае, и вот наконец я здесь!

Сколько лет я в глубине души мечтала о пустыне, как мечтают только о любимом!

И вот я вижу, как ветер с гулким воем обдувает бескрайние, безлюдные пески, смотрю на высоченное небо, на величественную в своей неподвижности земную твердь.

Наступили сумерки. В закатных лучах пустыня окрасилась в кроваво-алый цвет, навевая тоску и ужас. Стало холодно, как ранней зимой. Земля, от которой я ждала жаркого зноя и палящего солнца, неожиданно предстала холодной и равнодушной, и было в этом что-то поэтическое.

Хосе молча ждал меня. Я взглянула на него. Он сказал:

– Вот твоя пустыня. Теперь ты в ее объятиях.

Я кивнула. В горле застрял комок.

– Пойдем, незнакомка.

Хосе уже несколько лет назад стал так меня называть. И не потому, что роман Камю был в те годы столь популярен. Просто это прозвище очень мне подходило.

Я никогда не чувствовала себя частичкой этого мира, мне всегда хотелось свернуть с колеи обыденности и сотворить нечто небывалое.

Аэропорт был совершенно пуст. Немногочисленные пассажиры моего рейса давно разошлись.

Хосе закинул на плечо мой чемодан, я надела рюкзак, взяла свой мешок-наволочку и пошла вслед за ним.

Дом, который Хосе снял полмесяца назад, находился довольно далеко от аэропорта. Нести мой чемодан и книжки было тяжело, поэтому шли мы медленно. Время от времени мимо проезжали машины, мы пытались голосовать, в надежде, что нас подвезут, но никто так и не остановился.

Минут через сорок мы свернули с шоссе, взошли на песчаный пригорок, затем вышли на твердую дорогу и наконец увидали признаки обитания людей и жилые дома.

– Смотри! – ветер уносил голос Хосе. – Это окрестности Эль-Аюна. А наш дом там, внизу.

Далеко впереди раскинулось несколько десятков изношенных до дыр шатров, среди которых попадались отдельные домики из кровельного железа. В песках паслись одногорбые верблюды и стайки горных коз.

Впервые я увидела местный народ в одеждах излюбленного ими темно-синего цвета. Я словно попала во вселенную сказочных грез.

Ветер донес до нас смех играющих во что-то девочек.

Места, где обитают люди, пронизаны непередаваемой энергией и вкусом к жизни.

Даже в этом обездоленном захолустье жизнь била ключом и вовсе не сводилась к борьбе за существование. Для обитателей пустыни, которые здесь появлялись на свет, болели, старели и умирали, это было естественным ходом вещей. Я глядела на струйки дыма, поднимавшиеся над домами, и в безмятежности существования этих людей мне чудилось нечто возвышенное.

Эта простая и привольная жизнь и есть, в моем понимании, настоящая цивилизация духа.

Под закатными лучами мы наконец вышли на большую улицу, по обеим сторонам которой были разбросаны квадратные домики из дырчатых кирпичей.

Мой взгляд сразу упал на крошечный домик в самом конце улицы с полукруглым арочным входом. Что-то интуитивно подсказало мне: это и есть мой дом.

Именно к этому домику и подошел Хосе. Обливаясь потом, он бросил чемодан у входа.

– Вот мы и дома!

Прямо напротив дома находилась мусорная свалка, за ней раскинулась волнообразная песчаная дюна, а дальше было лишь широченное, бесконечное небо.

Позади дома был высокий холм, не песчаный, а из камней и земли. В соседних домах не было видно ни души. Ветер беспрестанно трепал мои волосы и длинную юбку.

Хосе открыл дверь, и я наконец скинула с плеч тяжелый рюкзак.

Перед глазами возник темный короткий проход.

Хосе подошел, подхватил меня на руки и сказал:

– Я на руках внесу тебя в наш первый дом. Отныне ты – моя жена.

Как это было просто и в то же время – как значительно! Я ведь не была страстно в него влюблена. И все же рядом с ним я чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Четыре больших шага, и Хосе оказался в конце коридора. Я взглянула вверх и увидела большой квадратный проем, а над ним – сизое небо.

Я забарахталась в руках Хосе, пытаясь встать на ноги, бросила свой мешок из наволочки и побежала осматривать дом.

Собственно, можно было бы никуда и не ходить, а встать под проемом и оттуда разом все разглядеть.

Самая большая из комнат выходила на улицу. Я прошлась по ней – четыре шага в ширину, пять в длину.

Другая комната была так мала, что, если поставить в ней кровать, у входа осталось бы небольшое пространство шириной в вытянутую руку.

Кухня была площадью в четыре разложенные газеты. Все ее оснащение состояло из желтой треснувшей раковины и цементной стойки.

В уборной стоял унитаз со спуском, но без бачка, умывальник и совершенно неожиданно – белая ванна. Она была похожа на произведение искусства в стиле дадаизма, ею можно было любоваться, как скульптурой.

Я захотела посмотреть, куда ведут каменные ступени за кухней и уборной. Но Хосе сказал:

– Не на что там смотреть, это просто общая крыша. Завтра сходишь. Я несколько дней назад купил козу, ее пока взял к своим козам домовладелец. Теперь у нас будет свежее молоко.

Услыхав, что у нас есть коза, я пришла в совершенный восторг.

Хосе, волнуясь, спросил меня, какое впечатление произвел на меня наш дом.

Я услышала, как отвечаю ему напряженным, слегка наигранным голосом:

– Он чудесный, мне здесь очень нравится, правда. Мы потихоньку его обставим.

Произнося эти слова, я быстро прикидывала в уме: пол цементный, положен неровно, стены из серых дырчатых кирпичей не покрыты известью; из швов между кирпичами свисает застывший цемент.

Я огляделась вокруг. Над головой висела маленькая голая лампочка, электрический провод был густо засижен мухами. Над левым углом стены зияла дыра, сквозь которую сифонил ветер.

Я открыла кран; из него вытекло несколько капель густой зеленой жижи. Воды не было.

– Сколько стоит месячная аренда? – спросила я Хосе.

– Десять тысяч, не считая воды и электричества.

– Вода дорогая?

– Девяносто песет за полный бак. Завтра сходим запишемся на доставку воды от муниципалитета.

Я приуныла и молча села на свой чемодан.

– Что ж, пойдем в поселок и для начала купим холодильник и чего-нибудь поесть. В первую очередь надо решить насущные вопросы.

Я схватила свою наволочку и снова поспешила за Хосе.

Дорога шла мимо домов, через пески, через кладбище. Когда мы наконец увидели огни поселка, уже почти совсем стемнело.

– Здесь банк, а это муниципалитет. Справа суд, под ним почта. Магазинов здесь несколько. Контора моей компании вон в том ряду домов. Дом с зеленым фонарем – это гостиница, а здание, выкрашенное в желтый, – кинотеатр.

– А кто живет в тех домиках, выстроенных в ряд? Вон в тех беленьких, где деревья и бассейн? А дом с белыми занавесками, откуда доносится музыка, это тоже отель?

– Это общежития высокопоставленных госслужащих. В белом доме живет губернатор, конечно, у него есть сад. А музыка играет в офицерском клубе.

– Ай-я! Гляди, Хосе, исламский дворец!

– Это не дворец, это отель «Насьональ». Четыре звезды. Здесь селят правительственных гостей.

– А где живут сахрави? Я уже стольких видела.

– В поселке, в окрестностях, везде. Мы с тобой живем в Кладбищенском районе, когда будешь брать такси, так и говори.

– Тут есть такси?

– Есть, к тому же все – «мерседесы». Погоди, сейчас все купим и поедем домой на такси.

В одной и той же лавочке мы приобрели крошечный холодильник, замороженную курицу, газовую плитку и одеяло.

– Я хотел было сам все купить, но побоялся, что тебе не понравится, – оправдывался Хосе. – Лучше ты сама выбери.

Что тут выбирать? Во всем магазине – только один холодильник, газовые плитки тоже все одинаковые. Я представила себе наше сумрачное жилище, и мой пыл несколько поубавился.

Когда пришло время расплачиваться, я раскрыла свою наволочку.

– Мы еще не поженились, давай и я за что-нибудь заплачу.

Это была старая привычка со времен нашей с Хосе дружбы – платить пополам.

Хосе понятия не имел, чтó все это время было у меня в руках. Он заглянул в наволочку, и его чуть удар не хватил. Прижав ее к груди, он другой рукой полез в карман и оплатил всю сумму.

Когда мы вышли на улицу, он спросил меня тихо:

– Откуда у тебя столько денег? Почему ты засунула их в наволочку и ни слова мне не сказала?

– Деньги папины, я все взяла с собой.

Лицо Хосе окаменело; он молчал. Стоя на ветру, я не сводила с него глаз.

– Мне кажется, ты не сможешь привыкнуть к жизни в пустыне. Когда ты вдоволь напутешествуешься, давай я уволюсь с работы, и мы уедем отсюда!

– Почему? Разве я на что-то жалуюсь? Почему ты хочешь уволиться?

Хосе похлопал рукой по наволочке и вымученно улыбнулся.

– Ты приехала в Сахару из упрямого желания осуществить свою детскую мечту. Скоро ты ее возненавидишь. С такими деньгами ты не захочешь жить, как все местные.

– Эти деньги не мои, а моего отца. Мне они не нужны.

– Хорошо, завтра утром мы положим их в банк. А ты… С сегодняшнего дня мы будем жить на то, что зарабатываю я. Продержимся как-нибудь.

От его слов во мне вскипела обида. Как же так, мы столько лет знакомы, объездили вместе столько стран, и вот из-за какой-то горстки купюр он счел меня никчемной пустышкой. Мне хотелось ему ответить, но я промолчала. Пусть будущая жизнь покажет, на что я гожусь, а досужая болтовня сейчас ни к чему.

В тот первый вечер пятницы нас действительно доставил домой в Кладбищенский район настоящий «мерседес-бенц».

Первую ночь в пустыне я провела, съежившись в спальном мешке, а Хосе – под тоненьким одеялом. Воздух остыл почти до нуля градусов, а у нас был лишь кусок брезента от палатки, постеленный на цементный пол, на котором мы мерзли до самого рассвета.

В субботу утром мы отправились в суд улаживать матримониальные дела, а затем купили матрас, заплатив за него несусветную цену. О кровати и мечтать было нечего.

Пока Хосе оформлял в муниципалитете заявку на доставку воды, я пошла и купила пять больших циновок из толстой соломы, какими пользуются сахрави, кастрюлю, четыре тарелки, по ложке и вилке для каждого из нас. Ножей у нас и так было на двоих одиннадцать штук, любой из них годился для приготовления еды, и их покупать не пришлось. Еще я купила ведерко, швабру, щетку, вешалки, мыло, растительное масло, рис, сахар, уксус…

Стоило все удручающе дорого. Хосе выдал мне тоненькую стопочку купюр, и много тратить я не решалась.

Что до отцовских денег, то мы положили их на счет в Центральном банке под сорок шесть сотых процента и не могли снимать в течение полугода.

Вернувшись к полудню домой, мы зашли познакомиться к нашему домовладельцу. Это был сахрави, человек широкой души. По крайней мере первое впечатление от знакомства у нас осталось благоприятное.

Мы попросили у него взаймы полведра воды. Хосе пошел на крышу чистить бак от грязи, а я начала готовить обед. Сварила рис, переложила его, затем в той же кастрюле приготовила половину курицы.

Ели мы, усевшись на соломенной циновке. Хосе спросил:

– Ты что, посолила рис[21]?

– И не думала. Это из-за воды, которую дал нам хозяин.

Только теперь мы вспомнили, что воду в Эль-Аюне достают из глубоких скважин, и вода эта соленая, а не пресная.

Так как обычно Хосе обедал на работе, раньше он об этом, конечно, не задумывался.

Хоть мы и купили кое-каких вещей в дом, все равно он выглядел пустым с одними циновками на полу. Все выходные мы провели за уборкой. В проеме крыши начали появляться головы местных ребятишек, подглядывавших за нами и пронзительно визжавших.

В воскресенье вечером Хосе уезжал на работу к фосфатному месторождению. Я спросила его, вернется ли он завтра ко второй половине дня. Он ответил, что вернется. От дома до работы и обратно было около сотни километров.

Хозяин-мужчина бывал в доме только по выходным. По будням Хосе спешил с работы домой, а в ночи ехал на служебном автобусе в общежитие. Днем я одна ходила в поселок. После полудня, если не было слишком жарко, в гости заходили соседки-сахравийки.

Оформление документов для вступления в брак затянулось на целую вечность. Благодаря знакомству с отставным командиром Иностранного легиона я время от времени выбиралась на несколько сотен километров вглубь пустыни на торговавшем водой грузовике. На ночь я разбивала палатку рядом с шатрами пастухов-кочевников. Благодаря протекции командира никто не осмеливался меня тревожить. Я же всегда привозила с собой сахар, нейлоновые нитки, лекарства, сигареты и другие мелочи и раздавала их местным жителям, у которых не было ни гроша за душой.

Лишь здесь, в глубине пустыни, где стаи прекрасных диких антилоп мчатся в рассветных и закатных лучах, я забывала о тоскливой и мучительной повседневности. Первые два месяца я провела в постоянных разъездах по пустыне.

Наконец, суд по нашему бывшему месту жительства в Мадриде опубликовал приказ о бракосочетании. Я понимала, что пришло время угомониться.

Внезапно дом превратился в место, которое невозможно покинуть.

Каждый раз, когда я пыталась подоить нашу козу, она начинала прыгать и бодаться. Ежедневно я покупала ей вдоволь сена и овса. Домовладелец не очень-то охотно делился с нами своим загоном.

Стоило мне припоздниться, и молоко козы выдаивала жена хозяина. Я пыталась полюбить эту козу и старалась как следует о ней заботиться, но она никак не хотела признавать ни меня, ни Хосе. В конце концов мы сдались и отдали ее домовладельцу.

Перед тем как мы поженились, Хосе, стремясь заработать побольше, начал выходить на службу за других в ночную смену. Он трудился с утра до ночи, и мы почти не виделись. Дома его не бывало, и все тяжелые обязанности по хозяйству мне приходилось выполнять самой.

Кроме соседей-сахрави, по соседству жила одна испанская семья. Жена – здоровая и крепкая женщина – была родом с Канарских островов. Отправляясь за водой, она всегда звала меня с собой.

По дороге туда, с пустым баком, поспевать за нею было легко. Затем мы покупали по десять литров воды, и я просила ее идти впереди меня.

– Что же ты такая беспомощная? Никогда в жизни воды не носила? – громко смеялась она надо мной.

– Я… она такая тяжелая. Ты иди, не жди меня.

Жарясь под палящим солнцем, вцепившись пальцами в ручки наполненного водой бака, я через каждые пять шагов останавливалась, чтобы перевести дух. Еще десяток шагов – и снова передышка. Еще немного, опять передышка. Пот льет градом, позвоночник дрожит от напряжения, лицо пылает, ноги как ватные, а дом – все еще далекая точка на горизонте, никогда мне до него не дойти.

Дотащив воду до дому, я падала навзничь на циновку, чтобы немного утишить боль в спине.

Когда заканчивался газ, тащить в поселок пустой баллон у меня не было сил. Чтобы поймать такси, надо было идти в поселок, но ходить туда лишний раз я ленилась.

Тогда я брала взаймы у соседей угольную жаровню, садилась на корточки у входа и раздувала огонь, кашляя и заливаясь слезами от дыма.

В такие моменты я радовалась, что моя мать не обладает способностью видеть за тысячу ли. Ее прекрасное лицо омрачилось бы от боли за любимую дочь. «Доченька моя, не я ли лелеяла тебя, как жемчужину», – заплакала бы она.

Но я не отчаивалась. Ведь любой опыт в этой жизни бесценен.

До того как мы поженились, пока Хосе был на работе, я сидела на циновке и слушала, как за окном жалобно завывает ветер.

Дома не было ни книг, ни телевизора, ни радиоприемника. Ели мы прямо на полу, а перед сном перемещались в другую комнату, где укладывались на расстеленный на полу матрас.

Днем о стены можно было обжечься, а ночью они становились ледяными. В редкие удачные дни давали электричество, но большую часть времени его не было. Когда наступали сумерки, я глядела в квадратный проем и видела, как оттуда сыплется серая песочная пыль, припорашивая все вокруг.

Наступала ночь. Я зажигала белые свечи и наблюдала за тем, какие очертания принимают стекающие с них слезы.

В доме не было шкафов, не было комодов. Одежду мы хранили в чемоданах, обувь и всякую мелочовку – в картонных коробках. Для письма приспосабливали доску, укладывая ее на колени. От созерцания темно-серых холодных стен по вечерам становилось еще зябче.

Иногда Хосе ездил к месту работы на ночном автобусе. Стоило мне услышать, как за ним захлопнулась дверь, и на глаза наворачивались слезы. Я выходила на крышу и, если его силуэт еще был виден, бросалась вниз и бежала за ним.

Задыхаясь от бега, я догоняла его и, опустив голову, шла рядом.

– Останься, прошу тебя. Сегодня снова нет электричества, мне так одиноко, – умоляла я его, сражаясь с ветром и пряча в карманы озябшие руки.

Всякий раз, когда я бежала за ним, Хосе расстраивался до слез.

– Сань-мао, завтра я отрабатываю за коллегу утреннюю смену, в шесть утра надо быть на месте. Как мне успеть, если я останусь? У меня и талона на утренний автобус нет.

– Зачем тебе столько работать, у нас ведь есть деньги в банке!

– Когда-нибудь мы попросим у твоего отца денег в долг, чтобы купить маленький домик. На жизнь я тебе заработаю. Потерпи немного. Когда мы поженимся, я больше не буду работать сверхурочно.

– Приедешь завтра?

– Обязательно, после обеда. Сходи утром в строительный магазин, узнай, сколько стоят деревянные доски. Вот вернусь с работы и сколочу тебе стол.

Он крепко обнял меня и подтолкнул в сторону дома. Я медленно побрела назад, то и дело оглядываясь на него. Вдалеке, под звездами, стоял Хосе и махал мне рукой.

Иногда семейные сослуживцы Хосе приезжали вечером на машине и звали меня в гости:

– Сань-мао, поехали к нам ужинать. Посмотрим телевизор, потом домой тебя отвезем. Чего одной скучать?

Я понимала, что в их добрых намерениях таилась толика сочувствия, и из гордости отказывалась. В то время я была как раненый зверь: любая мелочь могла взбесить меня и даже довести до слез.

Как прекрасна пустыня Сахара, но сколько же требуется душевных сил, чтобы приноровиться к этой жизни!

Нельзя сказать, что пустыня мне надоела. Просто иногда мне было трудно к ней привыкать.

На следующий день я, захватив список Хосе, отправилась в самый большой в поселке строительный магазин, узнать, что почем.

Сначала я долго дожидалась своей очереди. Потом продавцы долго что-то высчитывали и наконец назвали мне цену: более двадцати пяти тысяч песет, а деревянных досок к тому же вообще не было в наличии.

Поблагодарив их, я вышла из магазина и пошла в сторону почты проверить, нет ли писем. Денег, на которые мы рассчитывали сколотить всю мебель, не хватило бы и на несколько досок.

Выйдя на площадь перед магазином, я вдруг увидела, что рядом вывалили целую гору длинных деревянных ящиков для перевозки товара. Огромные доски были соединены железными скобами, и, кажется, никто на них не претендовал.

Я побежала обратно в магазин и спросила:

– У вас там пустые ящики валяются, можно мне их взять?

Произнеся это, я покраснела от стыда. Никогда прежде мне не приходилось выпрашивать у людей доски.

Хозяин дружелюбно ответил:

– Можно, можно. Берите сколько хотите.

– Можно пять штук? Не слишком много?

– А сколько у вас в семье человек?

Я ответила на этот вопрос, хоть и сочла его неуместным.

Получив согласие хозяина, я пошла на площадь, где собирались сахрави, и наняла две ослиных повозки. Мы погрузили в них пять пустых ящиков.

Потом я вспомнила, что инструменты нам тоже нужны, и приобрела пилу, молоток, сантиметр и пару кило гвоздей, больших и маленьких. Еще я купила шкив, пеньковую веревку и грубую наждачную бумагу.

Всю дорогу назад я шла позади ослиных повозок, весело насвистывая.

До чего же я изменилась! Так же, как и Хосе, за три месяца жизни в пустыне прежняя я куда-то исчезла. Кто бы мог подумать, что я способна от души радоваться пустым деревянным ящикам!

Мы добрались до дома. Во входную дверь ящики не пролезали. Оставлять их снаружи было боязно – вдруг мое сокровище унесут соседи.

До самого вечера я каждые пять минут выглядывала за дверь, чтобы удостовериться, на месте ли мои ящики.

Весь день я провела как на иголках, пока не увидела на горизонте силуэт Хосе. Тогда я выбежала на крышу и начала махать ему обеими руками. Он сразу все понял и пустился бегом.

Домчав до дома, он выпучил глаза на заслонившую окно гору ящиков.

– Где ты взяла это прекрасное дерево? – спросил он, ощупывая доски.

– Выклянчила! – ответила я, усевшись на бортик крыши. – Давай-ка соорудим подъемный механизм и втащим их сюда, пока не стемнело.

В тот вечер на ужин мы съели четыре вареных яйца. Стоя на ледяном ветру, пробиравшем до костей, наладили подъемную конструкцию, втащили ящики на крышу, разодрали их на доски, отогнув железные скобы – Хосе до крови поранил руку об одну из них; ухватившись за ящик и упершись ногой в стену, я помогала ему отдирать друг от друга толстые доски.

– Я вот думаю, зачем нам мастерить мебель? Почему не довольствоваться одними циновками, как это делают сахрави?

– Потому что мы не сахрави.

– Но объясни, почему мы не можем перенять их привычки?

Обхватив сразу три доски, я размышляла над своим вопросом.

– А почему они не едят свинину? – рассмеялся Хосе.

– Это вопрос религии, а не образа жизни.

– Почему же ты не ешь верблюжатину? Разве христианам это возбраняется?

– В моей религии верблюдов лишь в игольное ушко продевают, а больше никак не используют.

– Вот потому нам и нужна мебель, чтобы жизнь не была такой тоскливой.

Это объяснение никуда не годилось, но что делать – я сама настаивала на изготовлении мебели, хоть и сгорала теперь со стыда.

На следующий день Хосе не смог вернуться домой. Все его жалованье мы израсходовали, и теперь он отчаянно хватался за любые сверхурочные, чтобы заработать на более-менее стабильную жизнь.

Не смог он вернуться и на третий день. Его сослуживец приехал на машине, чтобы известить меня об этом.

Доски на крыше громоздились в два человеческих роста. Утром я вышла в поселок, а когда вернулась, их было уже всего в полтора роста. Соседи растащили доски на загоны для коз.

Сидеть целыми днями на крыше и сторожить доски было невозможно. Я пошла на свалку, набрала там пустых консервных банок, проделала в них дырочки и повесила на доски. Если кто-то попытается похитить мое сокровище, банки загремят, и я успею выскочить и поймать вора.

Но в итоге я сама же и угодила в свою ловушку: банки гремели на ветру, и я больше десяти раз бегала на крышу почем зря.

Днем я села разбирать прибывшие морской почтой коробки с книгами и неожиданно наткнулась на свои фотографии.

На одной из них я в вечернем платье, шубке, с высокой прической и длинными серьгами; только что я вышла из Берлинского оперного театра, где слушала «Риголетто».

На другой – я в толпе развеселых друзей и подруг зимним вечером в ресторанчике в старой части Мадрида; мы пели, танцевали, пили красное вино. На этой карточке я очень красива: блестящие волосы спадают на плечи, на губах играет легкая улыбка…

Рассматривая одну карточку за другой, вглядывалась я в свое прошлое, затем бросила стопку фотографий и, охваченная печалью, опустилась на пол. У меня было такое чувство, будто я умерла и душа моя, унесенная ввысь, в бессильном отчаянии глядит оттуда на мир живых.

Не надо, не возвращайся в прошлое. Консервные банки гремят на крыше, они зовут тебя. Иди сторожить свои доски – нет сейчас ничего важней.

Все в этой жизни нужно попробовать на вкус – и утонченные духовные яства, и простую житейскую стряпню. Только тогда жизнь пройдет не напрасно.

(Впрочем, простую стряпню я пока так и не распробовала.)

И нет в этом ничего особенного. Много ли на свете счастливцев, кто, как я, видел «в великой степи закат над длинной рекою, багровый будто костер»[22]? (Пусть и нет здесь ни костра, ни длинной реки.)

Или вот:

Конь усталый.

И западный ветер на древнем пути.

И светило на запад готово сойти.

И с надорванным сердцем

стоит человек

у земного предела[23].

Это стихотворение очень точно отражает мое состояние! (Пусть и нет у меня никакого коня, а вокруг одни верблюды.)

Пятница для меня – долгожданный день, потому что Хосе возвращается домой и остается до вечера воскресенья.

Хосе – не самый романтичный на свете человек, но в пустыне не до сантиментов. Мы оказались слишком заняты облагораживанием пространства вокруг и преодолением материальных трудностей и душевных невзгод.

Как же я была глупа, когда готовила в одной кастрюле сперва рис, а потом овощи. Теперь-то я прямо в сырой рис закладываю мясо и овощи и варю все вместе, так гораздо проще.

В пятницу вечером Хосе при свете свечи набросал эскизы разных предметов мебели и попросил меня выбрать, какие из них мне нравятся. Я выбрала самые простые.

– Давай сначала выпилим по размеру. Ты садись на доску, а я буду пилить.

Хосе трудился без устали. Я надписывала номера на отпиленных досках.

Час пролетал за часом, солнце достигло зенита. Я накрыла голову Хосе мокрым полотенцем и смазала его открытую шею кремом от солнца. На его ладонях вздулись волдыри. Помощи от меня было мало, я лишь держала доски, приносила холодную воду да отгоняла забредавших к нам коз и ребятишек.

Солнце жгло, как расплавленное железо. От жары мне стало казаться, что небо и земля вращаются вокруг меня.

Хосе ничего не говорил, а только, подобно Сизифу, продолжал катить вверх свой громадный камень.

Я была горда тем, что у меня такой муж.

Раньше я судила о нем по аккуратно отпечатанным любовным письмам, но теперь узнавала его заново.

Поев риса с мясом и овощами, Хосе улегся на пол отдохнуть. Когда я вышла из кухни, он уже заснул.

Стараясь не разбудить его, я тихонько поднялась на крышу, разобрала выпиленные доски и разложила их по предметам мебели: стол, стеллаж, шкаф для одежды, чайный столик.

Хосе проснулся, когда уже смеркалось. Он вскочил и обрушился на меня с упреками:

– Почему ты меня не разбудила?

Опустив голову, я молчала. Молчание – величайшая добродетель женщины. Оправдываться, что он устал, что ему надо отдохнуть, ни к чему: мозг Хосе состоял из первоклассного бетона.

До одиннадцати часов он трудился, и – с ума сойти! – у нас появился стол.

Следующий день был выходной. Нам бы отдохнуть, но Хосе не мог сидеть спокойно, не доделав начатого, и продолжал стучать молотком на крыше.

– Положи мне побольше рису, чтобы вечером можно было не ужинать. Сделаю настенный шкаф. Задача трудная, времени понадобится много.

За едой Хосе вдруг поднял голову, вспомнив о чем-то.

– А знаешь, что было в тех ящиках? – спросил он, давясь от смеха. – Мне Мартин на днях рассказал, водитель грузовика.

– Они такие огромные! Наверное, холодильники?

Хосе не выдержал и рассмеялся.

– Сказать тебе?

– Техника?

– Гро-бы, – отчеканил Хосе. – Строительный магазин заказал в Испании пятнадцать гробов.

Внезапно я поняла, почему хозяин магазина так учтиво спросил, сколько у меня дома народу. Вот почему!

– Получается, мы, двое живых людей, поселились в Кладбищенском районе и мастерим мебель из ящиков для гробов? Как тебе такое? – спросила я.

– Мне это совершенно все равно.

Хосе вытер рот, встал и отправился на крышу работать.

Меня же эта нежданная новость чрезвычайно воодушевила. Мне было не все равно: я еще сильней полюбила мой новый стол.

Спустя несколько дней нам сообщили из суда, что мы наконец можем сочетаться браком.

Поженившись, мы зашли в контору Хосе, чтобы получить для него талоны на утренний автобус, подать заявку на полагающуюся молодоженам субсидию, оформить пособие на аренду жилья, налоговый вычет и мою социальную страховку.

К тому времени как мы официально поженились, в нашем доме появилась мебель: книжная полка, стол, длинный шкаф для одежды в спальне. Под кухонной стойкой поместился маленький чайный столик, на который можно было ставить банки с маслом или сахаром. На окнах висели новые шторы из яркого полосатого льна местного производства.

Гостям по-прежнему приходилось сидеть на соломенных циновках. Железного остова для кровати мы так и не купили; стены из дырчатых кирпичей не оштукатурили, так что покрасить их, конечно, было нельзя.

После свадьбы компания Хосе выдала нам субсидию на покупку мебели в размере двадцати тысяч песет. Жалованье Хосе увеличили более чем на семь тысяч, а налог сократили. Субсидия на съем жилья составила шесть с половиной тысяч в месяц, а еще нам, как новобрачным, дали двухнедельный отпуск.

Как ни удивительно, но роспись на брачном свидетельстве обернулась большими экономическими выгодами. Больше я против этой традиции ничего не имею: в замужестве явно есть прок.

Друзья сами предложили Хосе подменить его на службе, и в нашем распоряжении оказался целый месяц.

– Первым делом отвезу тебя на фосфатное месторождение.

На джипе компании нас повезли по маршруту конвейерной линии от места добычи. Через сто с лишним километров мы прибыли к насыпи, откуда фосфаты грузили на корабли и отправляли на экспорт. Это и было место работы Хосе.

– О боже! Это же кино о Джеймсе Бонде! Ты – агент 007, а я – та коварная азиатка из фильма…

– Впечатляет, правда? – спросил Хосе, когда мы сели обратно в машину.

– Кто же построил это грандиозное сооружение?

– «Крупп», немецкая компания, – неохотно произнес Хосе.

– Ясное дело, разве испанцы сумели бы построить нечто подобное!

– Сань-мао, сделай одолжение, замолчи!

Для свадебного путешествия мы наняли гида, арендовали джип и отправились на запад. Проехав Эль-Махбас, мы пересекли Алжир, затем поехали назад в Испанскую Сахару и через Смару направились в Мавританию. Достигнув границы с Сенегалом, обратно мы двинулись по другому пути, через Виллу Киснерос в Испанской Сахаре, и оттуда уже вернулись в Эль-Аюн.

За время путешествия мы оба успели влюбиться в Сахару – настолько, что нам казалось невозможным покинуть эту пустынную, без единого цветка, землю.

И вот мы вернулись в наше гнездышко. До конца отпуска оставалась всего неделя, и мы как одержимые принялись облагораживать наше убогое жилище. Мы попросили домовладельца оклеить стены обоями, но он отказал нам. Тогда мы отправились в поселок на поиски другого жилья, но цены на аренду начинались от трехсот американских долларов, что совсем нам не подходило.

Весь вечер Хосе что-то подсчитывал, а на следующий день помчался в поселок, купил извести и цемента, одолжил у кого-то стремянку и инструменты и принялся за работу.

День и ночь мы трудились, питаясь белым хлебом, молоком и витаминами для поддержания сил. Вернувшись из долгого изнурительного путешествия и так и не отдохнув, мы сильно исхудали, глаза наши стали большими и блестящими, походка – неуверенной.

– Хосе, я-то успею отдохнуть, а тебе на следующей неделе на службу. Может, передохнешь пару дней?

Хосе даже не удостоил меня взглядом со своей стремянки.

– К чему нам так экономить? Ведь я… ведь у меня же еще есть деньги в банке.

– А тебе известно, что здешние штукатурщики берут почасовую оплату? К тому же я точно сделаю не хуже.

– Так и будешь до старости экономить, болван ты эдакий? Чтобы детки наши потом все спустили подчистую?

– Если у нас будут дети, я их с двенадцати лет отправлю подрабатывать, денег они от меня не получат.

– Кому же ты оставишь свои барыши? – тихонько спросила я из-под стремянки.

– Родителям на старость. Твои родители тоже к нам переберутся, когда мы уедем из пустыни и поселимся в своем доме.

Стоило Хосе вспомнить о моих родителях, которые были так далеко, за тысячей гор и морей, и глаза у меня увлажнились слезами.

– Папа с мамой хоть и относятся к нам с большим пониманием, в душе люди гордые. Отец ни за что не согласится жить в чужой стране.

– Не согласится – силой притащим. Пока он сбежит обратно на Тайвань, много воды утечет.

Мне оставалось лишь усердно замешивать известку с цементом для строительства воздушных замков, пригрезившихся этому образцовому зятю. Со стремянки то и дело падали мокрые кусочки штукатурки, шлепаясь мне прямо на макушку или на нос.

– Хосе, тебе надо поскорей выучить китайский.

– Куда мне! И браться нечего.

На все-то Хосе руки мастер, вот только языки никак ему не даются. Десять лет изучал французский, а говорит на нем еле-еле. К китайскому я и подавно не стану его принуждать.

В последний день медового месяца наш дом был побелен снаружи и изнутри. В Кладбищенском районе он выделялся на общем фоне, как журавль среди кур. Теперь даже обращаться в муниципалитет за номерной табличкой не было никакой надобности.

В июле мы получили еще одно месячное жалованье. Вышло, что за одиннадцать месяцев нам выплатили четырнадцать зарплат. Субсидия на бракосочетание, пособие на аренду жилья – все это нам выдали в полном объеме.

После работы Хосе прибежал домой по короткой холмистой дороге. Едва войдя в дверь, он начал выворачивать набитые деньгами карманы и высыпал на пол целую гору зеленых купюр.

Меня-то этим не удивишь, но Хосе, недавно вступивший на стезю обогащения, впервые в жизни заработал такую кучу денег.

– Посмотри только, теперь мы сможем купить поролоновый матрас, одеяло, простыню, подушки! Можем сходить в ресторан, купить бак для хранения воды, новые кастрюли, новую палатку…

Встав на колени, мы, два сребролюбца, с благоговением взирали на денежную гору.

Пересчитав купюры, я, звонко смеясь, отложила в сторону восемь тысяч песет.

– Для чего это?

– Тебе на новую одежду. Штаны все протерлись, воротник на рубашке порвался, носки дырявые. Пара приличной обуви тоже не помешает.

– Мне ничего не нужно. Давай сначала дом доделаем, а потом уже примемся за меня. К чему мне новая одежда в пустыне?

Так и ходил на работу в дырявых башмаках.

В спальне у правой стены я уложила несколько дырчатых кирпичей, а сверху накрыла их доской от гробового ящика. Купила две толстых поролоновых лежанки; одну прислонила к стене, другую положила на доску; сверху настелила полосатый кусок ткани той же расцветки, что и занавески, и накрепко пришила его к спинке.

Получился отличный диван. Его яркая обивка очень красиво смотрелась на фоне белой стены.

Стол я накрыла белой скатертью, а сверху постелила присланную матерью бамбуковую рулонную шторку. Любимая матушка даже прислала мне китайский абажур из хлопковой бумаги, о котором я так мечтала.

Кроме того, я получила чайный набор из гончарной глины; мой дорогой друг Линь Фу-нань[24] прислал мне целый рулон эстампов современных художников, а господин Пин отправил авиапочтой ящик с книжками издательства «Корона»[25]. Отец, завидев по дороге с работы какой-нибудь причудливый постер, покупал его, чтобы отправить мне. Старшая сестра снабжала меня одеждой, но больше всех отличились младшие братья, приславшие Хосе банный халат, напоминавший кимоно. В нем он был вылитый Мифунэ Тосиро[26], один из самых обожаемых мной актеров.

Мы подвесили низко-низко мамин фонарик, а стену украсили великолепной каллиграфией Линь Хуай-миня[27]: «Заоблачные врата» белыми иероглифами на черном фоне. В нашем доме воцарилась особая, неповторимая атмосфера.

В таком доме уже было место вдохновению и стремлению к совершенству.

Пока Хосе был на работе, я покрасила книжный стеллаж в темный цвет, но не масляной краской, а такой коричневой штукой – не знаю, как она называется по-китайски. Стеллаж приобрел куда более благородный вид.

Я часто размышляла, как трудно человеку вырваться за пределы социального круга, в который он попал при рождении. В глазах любого сахарского жителя мой дом заполнен совершенно бесполезным барахлом, но я не могла освободиться от этих оков, мне было необходимо создать вокруг себя такой же, как и раньше, сложносочиненный антураж.

Потихоньку я возвращалась к себе прежней: меня вновь потянуло ко всему художественному и романтическому.

Хосе уходил на службу, а я шла на свалку и собирала там всякий хлам.

Я принесла домой и отмыла старую автомобильную покрышку, положила ее на циновку, засунула в нее красную подушку для сиденья, получилось что-то вроде гнезда. Гости всегда старались занять его первыми.

Я подобрала бутылку из темно-зеленого стекла, принесла домой и поставила в нее несколько буйных диких колючек. От этой композиции веяло какой-то элегической горечью.

Я купила маленькие баночки краски и разрисовала разные бутылки из-под газировки индейскими орнаментами.

Верблюжий череп я сразу же поставила на книжную полку. Я упросила Хосе смастерить фонарик из жести и стекла. Почти сгнившую козью шкуру я, подсмотрев у сахрави, задубила солью и купоросом, и из нее вышла еще одна подушка.

Наступило Рождество. Мы покинули пустыню и полетели в Мадрид к родителям Хосе.

Возвращаясь назад, Хосе прихватил с собой все свои книжки, скопившиеся с детских лет до университетских времен. В нашем сахарском домике появился книжный запах.

Я нахожу в пустыне особую прелесть, правда, пустыня не отвечает мне взаимностью.

О несчастные дети цивилизации! Не видать нам свободы от бесполезных вещей.

– Растений не хватает, – как-то вечером пожаловалась я Хосе. – В доме совсем нет зелени.

– Нам много чего не хватает, этак мы никогда не успокоимся.

– Вот именно. Так и будем ходить и все подбирать.

Вечером мы перелезли через невысокую стену, окружавшую дом губернатора, и принялись голыми руками выкапывать его цветы.

– Скорей, суй в пакет, быстрее, еще вон ту лиану.

– Господи, этот чертов корень пророс так глубоко, что не подцепишь!

– Землю тоже бери, давай же, кидай сюда!

– Хватит, три штуки уже есть, – прошептал Хосе.

– Еще одну! Еще одну, и все. – Я продолжала копать.

Вдруг я увидела, как от губернаторских ворот в нашу сторону медленно идет охранник. От страха у меня душа в пятки ушла. Я схватила пакет и прижала его к груди Хосе.

– Обними меня покрепче, – зашептала я, – Поцелуй меня изо всех сил, скорее, волк приближается!

Хосе обнял меня, бедные цветы оказались зажатыми между нашими телами.

Охранник быстро шел к нам, бряцая оружием.

– Что вы здесь делаете? Чего вынюхиваете?

– Я… мы…

– Прочь отсюда! Здесь вам не место для свиданий.

Вцепившись друг в друга, мы пошли к ограде. Господи, только бы растения не выпали, когда будем лезть через стену.

– Эй, выходите через ворота. Быстрее! – гаркнул охранник.

Маленькими шажками, обняв друг друга, мы выбежали наружу. Я даже слегка, градусов на пятнадцать, поклонилась охраннику.

Когда я рассказала об этой истории старому командиру Иностранного легиона, он очень долго смеялся.

Дом наш все еще был далек от идеала. Дом без музыки – все равно что китайский пейзаж без водопада.

Чтобы скопить денег на покупку магнитофона, я стала покупать продукты в магазине при военном гарнизоне, куда надо было долго идти пешком.

Поначалу я чувствовала себя скованно – другие женщины толкались и расхватывали товар, я же чинно простояла в очереди четыре часа, чтобы купить корзину овощей. Зато они обошлись мне в треть от цены в обычном продуктовом.

Впоследствии я часто туда ходила. Убедившись, что у меня хорошие манеры, военные взяли меня под свое крылышко.

Приметив меня у кассы, к которой было не протолкнуться, они кричали мне поверх голов грузных невоспитанных женщин: «Чего вам сегодня взять?»

Я передавала им список, и спустя некоторое время ящик с покупками ждал меня у заднего выхода. Я расплачивалась и вызывала такси. Машина еще не успевала подъехать, как рослый малый в военной форме подхватывал мою коробку, чтобы уложить в багажник. И получаса не проходило, как я уже ехала с покупками домой.

Здесь были расквартированы военные из разных родов войск, но сердце мое навсегда покорил Иностранный легион (тот самый «пустынный легион», о котором я говорила раньше).

Это были настоящие мужчины, не боявшиеся тяжелого труда, относившиеся к женщинам с должным уважением. Они умели воевать, но умели и быть утонченными: каждое воскресенье на закате на площади у здания муниципалитета выступал симфонический оркестр Иностранного легиона, исполнявший классические произведения, от «Волшебной флейты», «Ночи на Лысой горе» и «Болеро» до «Веселой вдовы» в финале.

На деньги, сэкономленные в военном магазине, мы купили магнитофон и кассеты. Что до телевизора и стиральной машины – они совершенно меня не привлекали.

Мы начали откладывать деньги. Следующим пунктом была покупка «белого коня». Современных «коней» можно было купить в рассрочку, но Хосе не желал быть современным, ему надо было выложить все денежки сразу. Я понимала, что мне еще долго придется ходить пешком, как минимум месяца три, а может, и все пять.

Я всегда ходила в поселок по короткой дороге, пересекавшей два сахарских кладбища. Местные жители заворачивают покойников в саван и закапывают в песок, а сверху хаотично насыпают камни.

Однажды я шла, как обычно, меж могильных холмов, стараясь не наступать на спящих вечным сном и не тревожить их покой.

Вдруг я увидела древнего старика, сидевшего неподалеку. Охваченная любопытством, я подошла посмотреть и обнаружила, что он занимается резьбой по камню.

Боже милосердный! У его ног были свалены в кучу десятка два каменных фигурок! Выпуклые лица, птички, детские фигурки, голая женщина с раскинутыми ногами и наполовину показавшимся из потаенного места младенцем, всевозможные зверушки, верблюды, антилопы…

От потрясения я едва не лишилась чувств. Сев на корточки, я спросила его:

– О великий художник, продаете ли вы свои творения?

Я протянула руку и взяла вырезанное из камня лицо. Не веря своим глазам, я глядела на это чудо, такое трогательное в своей шероховатой безыскусности. Я на все была готова, чтобы унести его с собой.

Старик, похожий на безумца, посмотрел на меня рассеянным взглядом.

Я взяла три статуэтки и сунула ему тысячу песет. Позабыв, что мне надо было в поселок, я понеслась в сторону дома.

И услышала за спиной хриплый крик: старик ковылял за мной. Я прижала к груди свои камушки, не в силах с ними расстаться.

Старик потащил меня обратно. В отчаянии я спросила его:

– Слишком мало? У меня больше нет с собой денег. Но я могу принести еще…

Говорить он не мог. Согнувшись, он подобрал две каменных птички и вложил мне в руку.

В тот день я не обедала. Я лежала на полу и любовалась творениями великого безымянного мастера. Душу охватило такое благоговение, что никакими словами не описать.

Узнав, что я заплатила за статуэтки тысячу песет, соседи чуть со смеху не умерли. Ну и дурища, подумали они. А я подумала: как же трудно понять друг друга людям разных культур…

Для меня эти статуэтки были бесценны!

На следующий день Хосе дал мне еще две тысячи песет. Я отправилась на кладбище, но старика там уже не было.

Лютое солнце опаляло пустынное кладбище. Ни души вокруг, лишь желтый песок да каменные курганы. Чья душа вручила мне пять статуэток на память? Благодарность моя не знала границ.

Вскоре Хосе заделал квадратный проем в крыше.

В доме появились барабан и фляга из козьей кожи, кожаные мехи для раздувания огня, кальян, сотканное вручную местными мастерами яркое покрывало, причудливой формы камни – творения песчаных бурь, «розы пустыни», как величают их местные жители.

Потихоньку прибывали заказанные нами журналы на испанском и китайском языках, и конечно – американский National Geographic, куда же без него!

Пролетел год, и дом наш превратился в настоящий художественный музей.

Наши холостые друзья, взяв выходной, не гнушались приезжать к нам на целый день издалека. Я всегда изыскивала способ угостить бессемейных приятелей свежими фруктами и овощами и готовила для них ребрышки в кисло-сладком соусе. Так у Хосе появилось несколько закадычных и преданных друзей.

Друзья тоже в долгу не оставались. Получив от матушки из далекой Испании посылку с хамоном и сосисками, они никогда не забывали поделиться с Хосе, чтобы он угостил меня. Добрейшие были люди.

Однажды в конце недели Хосе появился с букетом цветов, в быту именуемых «райскими птицами».

Я затаив дыхание приняла их, опасаясь, что красные птички выпорхнут из моих рук и улетят обратно в рай.

– Это подарок от Манолина.

Подарок дороже любого злата.

С тех пор каждые выходные в углу комнаты пышным огнем полыхали «райские птицы», которых приносил с работы Хосе.

Книжки Хосе большей частью рассказывали о дикой природе, об океане, о звездах. Книг о человеческой природе он не любил. Читать читал, но говорил, что человеческая жизнь не допускает поверхностных суждений.

Поэтому он так заботился о наших «райских птичках». Менял им воду, подкармливал аспирином, срезал подгнивающие стебельки. О побуждениях Манолина он не задумывался.

Манолин же, поселив у нас огненных райских птиц, сам больше не приходил.

Когда Хосе уехал работать на месторождение, я пошла в контору и позвонила Манолину по внутренней связи. Мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз, сказала я ему.

Он пришел ко мне в дом, я принесла ему газировки и серьезно на него посмотрела.

– Говори все как есть. На душе сразу полегчает.

– Я… я… Разве ты сама не видишь?

В отчаянии он обхватил голову руками.

– Я кое о чем догадывалась, но теперь вижу. Манолин, дружище, посмотри на меня.

– Я не собираюсь ничего предпринимать, и надежд никаких не питаю. Не вини меня.

– Не надо больше цветов, хорошо? Не надо…

– Ладно. Я уеду. Прости меня, я виноват. И Хосе… я…

– Пико, – назвала я его по фамилии, – ты ничем меня не обидел. Ты выразил женщине свое восхищение, за что же тут извиняться?

– Не буду больше досаждать тебе, прощай! – произнес он тихо, почти со слезами в голосе.

Хосе так и не узнал, что Манолин приходил ко мне в его отсутствие.

Через неделю Хосе вернулся домой с большой коробкой книг.

– Чудак этот Манолин, – сказал он. – Уволился ни с того ни с сего. Его просили остаться до конца месяца, а он ни в какую. Книжки вот отдал нам.

Я вытащила наугад одну книжку: «Под звездами Азии»…

Душу мою пронзила печаль.

С тех пор, когда к нам приходили друзья, я с особым тщанием следила за своими словами и манерами. Хозяйка дома отныне стояла на кухне и не участвовала в мужских разговорах обо всем на свете.

Дом наш теперь был удобен, чист и прекрасен. Моя бесплатная женская школа ушла на длинные каникулы.

Больше года я веду занятия для соседских девушек и женщин. Вот только цифры они учить не хотят, уроки гигиены игнорируют, деньги и финансы им неинтересны. Каждый день, приходя ко мне, они первым делом несутся примерять мою одежду, обувь, краситься моей помадой, карандашом для бровей, мазаться кремом для рук, а то и просто валяться всем скопом на моей кровати. К тому времени мы купили настоящую кровать – небывалое диво для тех, кто всю жизнь спит на полу.

Когда они приходят, в моем чисто прибранном жилище сразу образуется кавардак. Читать они не умеют, но о знаменитостях вроде Жаклин Кеннеди Онассис знают больше меня. Знают они и Брюса Ли, и всех знаменитых испанских актеров и актрис. Увидев в журнале понравившуюся картинку, они тут же ее вырывают, без спросу берут мои вещи, пряча их под своей одеждой, и возвращают через несколько дней грязными, с отрезанными пуговицами.

С их появлением дом наш превращается в подобие съемочной площадки, где кипит работа над захватывающим фильмом катастроф, в котором они и актеры, и режиссеры. И сценария никакого не требуется.

Когда Хосе купил телевизор, они ломились в дверь, осыпая меня проклятиями, но я не открыла.

Когда давали электричество, телевизор был нашим единственным проводником во внешний мир, но смотреть его я так и не полюбила.

Не знаю, сколько простыней я перестирала вручную, пока Хосе не принес крошечную стиральную машинку.

Но мне все было мало. Мне хотелось белого коня, в точности такого же, как в цветной рекламе.

К тому времени я познакомилась в поселке со множеством европейских женщин. Никогда не любила ходить в гости, но с одной из жен старших коллег Хосе, женщиной средних лет, я подружилась. Она предложила давать мне уроки шитья, и я с большой неохотой изредка приходила в ее дом, где селили высших должностных лиц.

Как-то раз я пришла с платьем, чтобы она показала мне, как втачать рукава. В гостях у нее было несколько женщин.

Поначалу они были очень вежливы со мной, ведь у меня есть ученая степень (что за пошлость – судить о человеке по ученой степени! Какой вообще от нее прок?). Но затем одна бестолочь спросила меня:

– А где вы живете? В каком доме? В следующий раз мы придем к вам в гости.

– Хосе – сотрудник первого ранга, он не из руководства. Нам не полагается жилье от компании, – непринужденно ответила я.

– Ну и что, мы все равно придем! Вы можете давать нам уроки английского! На какой улице вы живете?

– Я живу за городом, в Кладбищенском районе.

Воцарилась неловкая тишина.

Добросердечная хозяйка дома встала на мою защиту.

– У них дома так красиво и необычно! Ни за что бы не подумала, что дом сахрави можно превратить в такую конфетку, прямо как на картинке из журнала!

– Никогда не была в том районе. Ха-ха, еще заразишься чем-нибудь, – вставила другая сеньора.

Я не страдаю от комплекса неполноценности, но эти слова задели меня за живое.

– Я считаю, что приехать в пустыню и не испытать тягот жизни, лишенной материальных благ, – большое упущение, – медленно произнесла я.

– Какая пустыня? В наших домах совершенно о ней забываешь. Бедняжка, перебрались бы лучше в поселок, чем водиться с этими сахрави, – брезгливо поморщилась сеньора.

Когда я попрощалась и стала уходить, жена начальника Хосе шепнула:

– Непременно приходите еще!

Я улыбнулась и кивнула. Спустилась по лестнице вниз и стремглав полетела в мое ненаглядное белое гнездышко.

Никогда в жизни не перееду в поселок, поклялась я.

Когда Марокко и Мавритания заявили о своих правах на территорию Испанской Сахары, начались беспорядки. Журналисты с разнообразной фототехникой съезжались сюда со всех концов света.

Все они разместились в отеле «Насьональ». Я редко туда ходила, по понятным причинам.

К тому времени мы приобрели автомобиль (мой «белый конь»!), и выходные нам больше незачем было проводить в поселке.

Как-то раз мы возвращались на машине в поселок и, не доехав до него пятидесяти километров, увидели человека, голосовавшего на обочине. Мы остановились посмотреть, что произошло.

Оказалось, что машина его увязла в мягком песке и ему нужна была помощь.

Мы, как стреляные воробьи, тут же достали из багажника старый коврик и помогли бедному иностранцу вручную выкопать четыре траншеи.

Подложив коврик под передние колеса, мы велели ему завести мотор, а сами стали толкать машину сзади.

Благодаря коврику машина не буксует в мягком песке.

Целый час мы возились с его машиной, прежде чем вытащили ее на твердую колею.

Иностранец – корреспондент новостного агентства – настаивал на том, чтобы пригласить нас на ужин в ресторан отеля «Насьональ».

Но мы так устали, что, распрощавшись с ним, вернулись домой и думать о нем забыли.

Прошло около двух недель. Я была дома одна и вдруг услыхала за окном голоса: «Все верно, вот этот дом. Давайте попробуем».

Я открыла дверь. Передо мной стоял тот самый человек, чью машину мы толкали в пустыне.

В руках он держал завернутый в целлофан большой букет… «райских птиц»!

С ним был его друг, он представил его как своего коллегу.

– Разрешите войти? – вежливо спросили они.

– Заходите, пожалуйста.

Я отнесла цветы на кухню и налила гостям холодной газировки.

Обратно я шла медленно, так как несла в руках поднос.

Я услышала, как один иностранец говорит другому по-английски:

– Бог ты мой! Неужели мы все еще в Сахаре? Господи Иисусе!

Я вошла в комнату, они вскочили с дивана и взяли поднос у меня из рук.

– Что вы, не стоит беспокоиться, садитесь, пожалуйста.

Они так и шарили глазами по сторонам. Потом не удержались, схватили каменные статуэтки, которые я купила на кладбище, и стали восхищенно вздыхать.

Один из них легонько подтолкнул заржавевшую спицу маленького велосипедного колеса, которое я повесила в углу, и колесо завертелось.

– Немного поп-арта в пустыне, – улыбнулась я, остановив колесо.

– Вот это да! Никогда не видал в пустыне ничего подобного!

– Утилизация отходов, – засмеялась я, сияя от гордости.

Гости вновь уселись на диван.

– Осторожно! Вы сидите на гробовых досках.

Они испуганно подскочили, приподняли покрывало и с опаской заглянули под него.

– Не бойтесь, мумии там нет!

В конце концов они начали упрашивать меня продать им одну из каменных статуэток.

Поколебавшись, я отдала им птичку с розовыми каменными перышками.

– Сколько мы вам должны?

– Нисколько. Для понимающих людей она бесценна. А для тех, кто не понимает, она и гроша ломаного не стоит.

– Но мы должны хоть что-то подарить вам в ответ!

– Разве вы не подарили мне букет «райских птиц»? Считайте, что мы квиты.

Они ушли, рассыпаясь в благодарностях.

Прошло еще несколько недель. Мы гуляли в поселке, ожидая начала фильма, как вдруг к нам подошел какой-то иностранец и протянул руку. Ничего не понимая, мы ее пожали.

– Знакомый корреспондент рассказал, что у вас самый красивый дом в пустыне. Я ведь не ошибся, это и правда вы?

– Не ошиблись, я здесь единственная китаянка на всю округу.

– Не будет ли большой дерзостью с моей стороны попросить вас показать мне ваш дом?

– Простите, а вы откуда? – спросил Хосе.

– Я из Голландии, приехал сюда по контракту с испанским правительством строить дома для местных жителей. Мы строим жилой район… нельзя ли просить вас…

– Конечно, приходите, будем очень рады, – ответил Хосе.

– А фотографировать можно?

– Можно, фотографируйте на здоровье.

– А вашу супругу можно будет пофотографировать?

– Это ни к чему, мы самые обычные люди, – вмешалась я.

На следующий день он приехал, пофотографировал, после чего спросил, как выглядел дом, когда мы только в него заселились. Я показала ему карточку, сделанную в первый после переезда месяц.

– Передайте вашему мужу, что вы воздвигли прекрасный Рим, – сказал он на прощание.

– Рим не в один день строился, – отозвалась я.

Люди – странные существа. Пока не получишь признания от других, не узнаешь себе цену.

Все это время я наслаждалась жизнью в моей крепости в пустыне.

Однажды пришел домовладелец. Обычно он редко к нам заходит. Но тут вдруг зашел, уселся, затем важно встал и пошел осматривать дом.

– Я же говорил, что это лучший дом во всей Сахаре! Надеюсь, теперь вы это понимаете, – сказал он, закончив осмотр.

– Скажите, а по какому вы делу? – прямо спросила я его.

– Дом такого класса вы по такой цене нигде не найдете. Я решил повысить вам арендную плату.

Ну и свинья же ты, хотела сказать я, но промолчала. Взяла договор об аренде и с холодным видом швырнула ему:

– Если вы повысите арендную плату, я завтра же подам на вас жалобу.

– Вы… вы… проклятые испанцы, вы всегда обижаете нас, сахрави.

Он разозлился еще больше, чем я!

– Какой же вы после этого добрый мусульманин? Даже если будете молиться каждый день, бог вас и слушать не станет. А теперь вон отсюда!

– Из-за горстки денег ты оскорбила мою религию! – закричал он.

– Вы сами ее оскорбили. Уходите, пожалуйста.

– Я… я… чтоб тебе пусто было!

Я захлопнула ворота моей крепости и подняла подвесной мост, не обращая внимания на доносившиеся с улицы проклятия. Включила магнитофон, и дом наполнился звуками симфонии «Из Нового Света» Дворжака.

Я подошла к круглому сиденью из старой шины и медленно уселась на него, как на трон, чувствуя себя настоящей царицей.

Моя дорогая свекровь

Наше с Хосе бракосочетание мало напоминало романтическое бегство вдвоем: уже то, что мы просто пошли пешком в суд и зарегистрировали брак, можно считать большим достижением; ни мои, ни его родители на свадьбе не присутствовали.

Мои родители, люди широких взглядов, относятся к своим детям с большим пониманием. Между нами нет запретных тем. Перед тем как выйти замуж, я заручилась согласием семьи, а дату бракосочетания сообщила им в телеграмме, когда дело было уже фактически сделано. Крайне непочтительно с моей стороны, но, узнав, какого превосходного зятя выбрала для них непутевая дочь, любящие родители все равно были счастливы. Они приняли Хосе с распростертыми объятиями.

Отец даже несколько раз прочел мне проповедь, подобную наставлениям Отца нашего небесного: отныне это возлюбленный сын мой, слушайся его и повинуйся ему.

Что же до родителей Хосе, то уж не знаю, отчего им так не повезло: из четырех замужних дочерей и одного женатого сына ни один не спрашивал их мнения перед тем, как вступить в брак. (Впрочем, остаются еще двое неженатых сыновей и одна незамужняя дочь, на них вся надежда.)

Кто-то из этих драгоценных деточек сообщил им о предстоящей свадьбе за день до нее (например, Хосе), кто-то и вовсе сделал это постфактум (как его старшая сестра, проживающая в Америке), а кто-то, оставаясь на глазах у родителей в Мадриде, тихой сапой оформил брак по доверенности в Колумбии (например, его вторая сестра).

Все они нашли себе замечательных супругов и живут с ними в мире и согласии, но перед тем каждый из них сыграл с родителями такую странную шутку. Дома эта восьмерка ходит по струнке, ничем себя не выдавая, но стоит ей выйти за порог, как она объединяет силы и дружно шестнадцатью руками «закрывает небо»[28] от родительских глаз. Родителям морочат голову, держат их в полном неведении, а когда они, наконец, обо всем узнают, то и гневаться поздно: все равно сделанного уже не воротишь, «сырой рис превратился в кашу».

Наверно, к подобной трагикомедии привело чрезмерно строгое, консервативное и деспотичное домашнее воспитание (и пусть читатель не думает, что только традиционная китайская культура славится суровым отношением к детям; в западном мире своих странностей тоже предостаточно!)

В общем, выйдя замуж и увенчав свое удостоверение личности фамилией мужа, я совершенно позабыла о собственном семействе. (На самом деле, конечно, нет.)

Как гласит пословица, «до неба высоко, а до императора далеко»: я могла бы и вовсе не вспоминать о родителях мужа, но, исполняя дочерний долг, каждую неделю отправляла им по письму, справляясь об их благополучии и сообщая во всех подробностях о нашей повседневной жизни. Я тешила себя надеждой, что запоздалое раскаяние в совершенном преступлении поможет мне заслужить их снисхождение.

Мужчины в нашем бренном мире суровы только на вид. На деле же они добры, великодушны и слабохарактерны. Нужно лишь немного хитрости, чтобы мужчина устремился к вам всеми помыслами и душой.

Каков сын, таков и отец: свекор вскоре начал отвечать на мои письма. Его отеческая любовь ко мне не уступала любви к Хосе.

Автор этих строк – женщина, как, собственно, и ее свекровь. Я не только «знаю противника и знаю себя»[29], я способна «по одному углу отыскать три остальных»[30]. Будучи сама человеком ничтожным[31], я рассудила, что и свекровь моя не образец совершенства. Но в мои гадания на триграммах могла вкрасться ошибка: что, если она, вопреки всем ожиданиям, окажется бодхисаттвой Гуаньинь[32] (о которой еще не известно, женщина ли она вообще) или даже Пресвятой Девой Марией (уж она-то определенно женщина, к тому же девственница)? Это означало бы, что я непременно заслужу ее любовь и милость.

Увы, моя свекровь не оказалась ни той ни другой.

Со дня свадьбы прошло полгода. Я терпеливо писала письма, на которые свекровь не отвечала ни словом. Но я не пала духом и решила во что бы то ни стало завоевать ее сердце. Действовать следовало не торопясь, шаг за шагом. (Автор этих строк признает себя хитрой и коварной бестией.)

Невестки, читающие эти строки! Если вы, подобно Еве, соблазнили Адама вкусить запретный плод и жениться на вас, значит, вы в том же положении, что и я. Заклинаю вас, будьте осмотрительны в отношениях со свекровью!

Если же вы так и остались безгрешной Евой, если ваша свекровь создала вас из собственного ребра и вручила вашему мужу, то дальше можете не читать, чтобы не тратить свое драгоценное время.

(Впрочем, из осторожности все же не забывайте о «Павлинах, летящих на юго-восток»[33]. Прошу и вас проявить терпение и дочитать мое сочинение до конца, чтобы вам не пришлось улететь за павлинами следом.)

Рассказывают, что полакомившаяся запретным плодом парочка осознала свою вину и переселилась на край земли, где стала пасти овец и зажила супружеской жизнью.

Так и прошла их никчемная жизнь то в шумных ссорах, то в нежной любви, и ничего от нее не осталось.

В письмо родителям я вложила фотокарточку, где я стою с растрепанными волосами. Я ходила и декламировала:

О, торчащие космы мои! —

как похожи они на весеннюю травку:

То росли, то куда-то пропали,

то пробились опять[34].

Пусть на фото наше жилище выглядит холодным и унылым, как в преисподней, в реальности мы чувствовали себя безгранично счастливыми, словно в раю.

Свекровь моя, далекая, как небесный владыка, не мешала мне своевольничать в собственном доме, вызывать ветер и дождь, предаваться радости, теряя голову…

…Однако даже в такие мгновения не забывай стихи, сложенные в древности господином Бо:

Повсюду сплошная

‎на древней равнине трава.

Достаточно года,

‎чтоб ей отцвести и ожить.

Степные пожары

‎дотла не сжигают ее.

Лишь ветер весенний

‎подул – и рождается вновь…[35]

Но вот пришла зима, и Хосе, хозяин моей зеленой равнины, внезапно провозгласил:

– Скоро Рождество! Надо нам съездить домой к маме.

Услышав эти слова, я, со слезами радости на глазах, схватила его за руку и взволнованно спросила:

– К чьей маме? К твоей или моей?

И получила ответ:

– К нашей.

(Очень дипломатично, но совершенно не остроумно.)

Тут ты вдруг понимаешь, что трава на твоей равнине, увы, давно отцвела.

И никакие приступы аппендицита или ущемление грыжи, никакие желудочные кровотечения, никакие бронхиты, радикулиты или вывихи конечностей в начале декабря тебя не спасут. Испробовав все эти методы, двадцать второго декабря ты все равно будешь как миленькая тащить чемодан в самолет, а к спине твоей будет приставлен нож неумолимого мужа. Настоящий воин должен быть готов к самопожертвованию…

Я выросла в семье юриста и о преступной стороне нашего общества знаю не понаслышке; чего я только не насмотрелась с самого детства!

К тому же мои родители – люди исключительного благородства и высочайшей морали – неустанно втолковывали мне: во взаимодействии с внешним миром главное – вести себя достойно, обдумывать свои поступки, принимать во внимание обстоятельства и чувства других людей, ставить себя на их место. Только так и можно стать достойным гражданином. (Во всяком случае, досудебное урегулирование споров начинается именно с этого.)

Поэтому, выйдя замуж, я постоянно копалась в себе и тщательно перебирала в уме разнообразные преступления, совершенные невесткой семьи Кэро.

Как начнешь перебирать – ужас просто! Каких только страшных злодеяний я не сотворила! Здесь и гражданские дела, и уголовные, не говоря уже о тех, что открывают по жалобе потерпевшего.

Например, с точки зрения свекрови, я виновна в прелюбодеянии, грабеже, мошенничестве, хищении и похищении, насилии, нанесении ущерба, вмешательстве в семейные дела и многих, многих других непростительных, тяжких преступлениях.

Осознав это, я почувствовала себя законченной негодяйкой и приуныла.

Но послушай меня, не отчаивайся. Раз уж ты натворила дел, наберись наглости: пусть нечистая совесть останется твоим секретом, главное, чтобы свекровь ни о чем не догадалась.

Чем больше размышляешь, тем понятней все становится. Внезапно тебя озаряет: конечно, свекровь от всего сердца тебя ненавидит. И не сомневайся в силе своей проницательности, она никогда тебя не подводила. Ошибки быть не может: свекровь тебя ненавидит, она твой тайный враг номер один. Пока ты сидишь в самолете, летящем в сторону ее дома, в твоей голове должен сформироваться предварительный облик врага.

Теперь, когда у тебя появился тайный враг, нельзя быть наивной. Даже если она агент ЦРУ, а ты – агент ФБР, не проявляй легкомыслия, не думай, что вы – свои люди; неизвестно еще, кто кому расставил ловушку.

В Мадриде, сойдя с самолета, не удивляйся, что тебя, преступницу, никто не встречает с цветами, несмотря на отправленную загодя весточку. (Радуйся уже тому, что тебя не встречают люди в штатском с наручниками наготове. Раз уж пошел такой фарт, беги скорей за лотерейным билетом!)

В аэропорту я говорю, что меня мучит жажда, отправляюсь в кафе, где выпиваю три стакана газировки, и только потом нехотя плетусь к такси. (Ах, хорошо бы мне попалась в газировке кишечная палочка, тогда я легла бы в больницу с острым отравлением и могла ни с кем не встречаться!)

И вот я стою на дрожащих ногах у дверей квартиры моей свекрови. Я опускаю чемодан и, волнуясь, говорю Хосе: «Скорей жми на звонок. Скажи – я здесь».

Но разве сын семейства станет слушать мои сумасшедшие бредни? Конечно, нет. Он достает из кармана ключ, сам отпирает дверь и заходит. (Возвращение блудного сына всего драгоценней!)

Быстрыми шагами уходит твой муж в бесконечный коридор. «Папа, мама, – кричит он, – мы приехали!»

Будь я настоящим храбрецом, все равно не осмелилась бы перейти этот Рубикон. Я стою в дверях с застывшей улыбкой на лице и отсчитываю секунды: семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…

Из противоположного конца коридора внезапно вылетает вооруженная конница. В авангарде мчится свекор, в спину ему дышит свекровь. Младшая сестренка с громким визгом проталкивается вперед, бородатые братья раскрыли объятья…

Я знаю: час пробил. На крыльях фортуны лечу я навстречу своей судьбе, я рассчитываю сначала попасть в объятия свекра, как более безопасные, но его опережает свекровь. Она крепко меня обнимает и принимается разглядывать, лучезарно улыбаясь.

Твой противник силен и хитер, голыми руками его не возьмешь, надо быть начеку!

Новую невестку семьи Кэро втащили через порог.

– Дорогие отец, матушка, я виновата перед вами, простите меня. (Не вздумай сказать: «мы», ведь их сын – невинная жертва.)

Будь твоя свекровь из Китая, тебе пришлось бы еще круче: переступить через порог ты могла бы только стоя на коленях и кланяясь со скоростью пестика, размалывающего в ступке чеснок. Не волнуйся, здесь тебя не заставят «стоять в снегу у дверей учителя Чэна»[36] и мерзнуть триста дней подряд. Если свекровь твоя – человек высоконравственный, она сама поднимет тебя с колен.

Тебе придется немало над собой поработать, чтобы назвать врага словом «мама». Это не так-то просто: у тебя ведь уже есть настоящая мама, и слово это наполнено любовью. Но не надо пренебрегать языком дипломатии. Ты же не будешь звать ее «сеньора Кэро»? (Глупо было бы проиграть в первом же раунде!)

Я вошла в дом родителей мужа и огляделась по сторонам. Все вокруг сияет чистотой. Белоснежная ванная, балкон утопает в зелени и цветах, кровати в спальнях аккуратно застелены, на кухне – сверкающие столовые приборы. Свекор, уже вышедший на пенсию, одет чисто и элегантно. Брюки старших братьев отутюжены. Сестренка сердечна и учтива. Все эти подмеченные зорким глазом достижения я записываю в пользу противника, поднявшегося на новый уровень в искусстве единоборств. Сделай глубокий вдох, будь готова в своем легком весе сражаться с тяжеловесом. (Свекровь – твой враг, не забывай об этом, когда будешь «почивать на хворосте и вкушать желчь»[37]!)

Допустим, у себя дома, точнее, в доме твоей матери, ты можешь спать до часу дня, кормить мужа разведенным в кипятке соевым соусом, целую неделю ничего не стирать; ты можешь дергать мужа за волосы, пинать ногами, запросто залезать в его чековую книжку и т. д., и т. п. Короче, можешь спокойно бесчинствовать, не опасаясь мести.

Но теперь тебя заманили в логово врага. (Свекровь точит на тебя зуб, но никогда в этом не признается; тщательно собирай все улики, подтверждающие твои подозрения.)

Не рой другому яму, но и сама не зевай, ведь повсюду расставлены ловушки.

Если твой недруг глуп, то не успеешь ты переступить через порог, как в тебя полетит цветочная ваза и раскроит тебе голову, но это именно то, что тебе нужно: ты немедленно ударишься в бега, а месть может и подождать. Однако помни, на тебе – первородный грех. Если у тебя есть совесть, ты не пойдешь строчить жалобу за нанесение телесных повреждений, а если пойдешь – значит, твои познания об этом мире воистину смехотворны.

Но твой враг не таков. Он умен и дальновиден, он не станет ни ругать тебя, не избивать, и от этого еще страшней. Надо воскресить в памяти великие книги: «Искусство войны», «Троецарствие», «Речные заводи», «Сон в красном тереме»[38], «Путешествие на Запад» – в них содержится немало полезных мыслей; а еще в случае необходимости неплохо перелистать «Канон о дочерней почтительности»[39] и «Семейные наставления учителя Чжу»[40], хоть они и могут возыметь обратный эффект. В этих книгах ты найдешь множество примеров того, как надлежит себя вести с матерью мужа.

В доме свекрови я ни на минуту не забывала, что передо мной – заклятый враг, до смерти меня ненавидящий. Заруби это себе на носу и не давай расслабиться своему воображению. (Автору этих строк хитрости не занимать!)

Пока гостишь в ее доме, не уподобляйся незащищенной крепости. Да, ты гостья, но не забывай, что прежде всего ты – невестка.

Ранним утром, услыхав, что свекровь проснулась и пошла в ванную, быстренько встань, оденься, приведи себя в порядок, причешись, умойся и почисти зубы. Не позволь сопернице первой завладеть тряпкой и шваброй, нанеси предупредительный удар, успей их перехватить. После уборки убедись, что дом сияет безупречной чистотой. (Не оставляй врагу ни малейшей зацепки!)

Конечно, в доме матери мужа я ласкова и предупредительна со всеми членами семьи. И только с Хосе мое истинное нутро прорывается наружу. Запершись в ванной, я тихонько уговариваю себя: не брани Хосе, он сейчас в ее власти, если станешь ругать его, она тебя изувечит. Простая истина, которую поймет даже ребенок, ни для кого это не секрет.

Ну хорошо. Предположим, ты последуешь моему совету и не будешь бранить мужа в присутствии его матери, дабы избежать побоев. Если ты внимательно меня слушала, ты подумаешь: ладно, я буду с ее сыном ласковой и нежной, в конце концов, я ведь действительно его люблю! Может быть, это примирит меня с неприятелем?

Да, но не забывай: ты – продукт своего времени. Что ты называешь «нежностью»? Каким образом ты собираешься ее проявлять? Ты не подумала, что даже когда ты просто лежишь и смотришь телевизор, прислонившись к своему мужу, в глазах его матери это выглядит как предел распущенности?

Ответь мне: ты хоть раз видела, чтобы свекровь ела пирожное, сидя на коленях у своего мужа? То-то же!

Так что на твоем месте я бы ни за что не стала садиться к Хосе на колени или облокачиваться на него, как на спинку кресла, в присутствии свекрови, и уж точно не стала бы его целовать – такое преступление карается смертной казнью.

Да и телевизор лучше вообще не смотреть. Если вдруг после обеда станут показывать фильм, сразу иди на кухню, где тебя ждет гора грязной посуды: тарелки, кастрюли, чашки, плошки. Лучшего занятия не придумаешь.

Когда ты, провозившись полдня, выйдешь из кухни, ты увидишь, что свекор наслаждается послеобеденным сном, братья и сестренка куда-то убежали, а свекровь в гостиной о чем-то беседует со своим ненаглядным сыном. Ты входишь к ним, смущаясь, тихо садишься рядом. Свекровь не удостаивает тебя даже взглядом. Ты пододвигаешься поближе к мужу, пытаешься поддержать разговор, но вдруг видишь, что муж недоволен, что он чурается тебя, и если ты чувствительна сверх меры, то наверняка решишь, что подхватила проказу.

Но не стоит принимать это близко к сердцу. Любимый муж оказался между молотом и наковальней, ему не позавидуешь. Тебе лучше уйти. Даже вынашивая коварные помыслы, иногда нужно быть справедливой и рассудительной. (Эти редкие моменты тебе не повредят.)

Пусть тебе не с кем поговорить, всегда будь начеку. Допустим, ты встала в семь утра, чтобы не отстать от своего противника, ты мела полы, застилала кровати, ходила на рынок, мыла и резала овощи, готовила, подавала еду, затем перемывала гору посуды; допустим, ты стала в семье второй дочерью. Допустим, ты устала и хочешь, по примеру свекра, улечься после обеда спать. Но не страшно ли закрывать глаза в то время, как твой враг бодрствует и сохраняет зоркость? Заклинаю тебя, не гонись за малыми выгодами, иначе упустишь большие[41]. Выйди на балкон, сними высохшую одежду, разыщи гладильную доску, пойди на кухню и хорошенько отутюжь джинсы для красивой сестренки Хосе. Ей приходится одновременно и учиться, и крутить романы, сними с нее груз непосильной работы.

Свекровь – твой злейший враг. Как бы она ни относилась к вашему союзу, благосклонно или с огорчением, вся власть над ним принадлежит ей. (Найдется ли в Поднебесной хоть один сын, который не любил бы своей матери?) Она страдает от комплекса Иокасты, а твой муж (как, впрочем, и мой) – от эдипова комплекса, и это – естественный ход вещей. Но если ты все-таки упрямо намерена «своей решимостью преодолеть Небо»[42], обратись за советом к великому мастеру психоанализа Фрейду, правда, за последствия я не ручаюсь. Я немного училась гипнозу и знаю, что эта патология не поддается лечению.

Пока выгладишь всю одежду, наступит вечер, в домах зажгутся огни. Допустим, тебе, приехавшей из пустыни, тоже захочется окунуться в бурлящую жизнь ночного города, очутиться в толпе нарядных людей, полюбоваться неоновыми огнями, вновь попробовать на вкус цивилизацию, ощутить ее горечь и сладость.

Попытайся, спроси ее: «Можно, мы с Хосе пойдем прогуляться?» Если твоя свекровь ответит: «Разве вы утром уже не ходили? Куда вас опять потянуло?» – пожалуйста, не дуйся и не спорь с ней: «Утром мы ходили с вами на рынок, это не считается». И уж точно не пускайся во все тяжкие, не надевай тайком пальто и не убегай в ночь, не получив разрешения.

Уважай своего врага, избегай всеми силами конфликта – это первое, что поможет тебе удержаться на ногах. В конце концов, ты всего лишь соломенное пугало в легком весе.

Приближается Рождество. За три дня до праздника свекровь посчитала, сколько народу соберется за столом. Мать, отец, пять дочерей и трое сыновей, четверо зятьев, одна невестка, две тетки, дядя, младшая тетушка, кузен и кузина, иностранная подружка старшего брата, учитель французского младшей дочери, четырнадцать вечно топочущих, визжащих и куролесящих внуков… Итого – счастливая семейка в тридцать семь человек.

В этом году очередь готовить рождественский ужин пришлась на новенькую. Я предлагаю меню: свинина в кисло-сладком соусе, жареные овощи с мясом по-китайски, курица в соевом соусе…

Все домочадцы восторженно голосуют «за». У меня сердце готово выпрыгнуть из груди, я гляжу на Хосе, но он с головой погружен в детектив и не реагирует, как будто в ушах у него затычки, а глаза ослепли.

В этот миг ты понимаешь, что твой любимый муж превратился в апостола Петра и должен трижды отречься от тебя, прежде нежели пропоет петух.

Двадцать третьего числа ты просыпаешься ни свет ни заря, берешь три больших корзины и одну маленькую тележку и собираешься на рынок за продуктами для всего батальона.

Ты высовываешь голову посмотреть, что делает свекровь. Она сидит и начищает гору парадных столовых приборов. Ты разворачиваешься и идешь искать юную золовку, но она всегда проводит утренние часы со своим другом, а днем у нее учеба, только хватишься, а ее уже и след простыл.

Притворившись, что тебе нужно переобуться, ты прокрадываешься в спальню и видишь своего дражайшего супруга. Он сладко спит, свернувшись в постели клубочком.

– Не поможешь донести продукты?

В комнату заходит свекровь, и твой муж по имени Петр громко отвечает: иди сама, не мужское это дело. (Второе отречение Петра.)

Не злись на него. Разве он посмеет быть твоим рабом в присутствии матери?

В одиночку ты спешишь в сторону рынка. Ты не можешь по привычке засунуть руки в карманы, тебе мешают пустые корзинки, бьющиеся друг о дружку. Но послушай меня: каким бы жалким ни было твое положение, расправь плечи и держи повыше голову, чтобы горячая и соленая жидкость излилась внутрь и не повредила твой красивый макияж.

Может быть, по факту ты и проиграла, но игра еще не окончена, ставки растут. Еще неизвестно, кто окажется в выигрыше, поэтому не унывай раньше времени, это самое главное!

Двадцать четвертое число, сочельник. Ты просыпаешься рано утром. Свекровь уже делает прическу, ее муж отправился на ежедневную прогулку, сестренка встречается со своим ухажером. Старший брат катается на лыжах, второй брат ушел неизвестно куда, Хосе проводит время со своим школьным товарищем. Дом опустел.

Остальные герои семейного торжества приведут своих детей только к вечеру.

Ах, какая редкая удача! Не упустить бы ее, думаешь ты. Схожу-ка я в универмаг и куплю себе в порыве тщеславия новый наряд.

Но не спеши никуда бежать. Не забывай, что ты, как скала посреди стремнины, стержень и опора сегодняшнего вечера. Рождественский ужин на тридцать семь едоков, а у тебя всего две плоскодонные сковородки? Ты весело хохочешь. Когда еще у тебя появится такая прекрасная возможность предстать перед врагом во всем своем великолепии? Ты не слабей его, ты не уступаешь ему в ловкости. Воспользуйся удобным случаем, иди в наступление, сломи боевой дух неприятеля, укрепи свой авторитет. Если не сейчас, то когда же?

Не задумывайся о том, хватит ли тебе сил нарубить целую гору мяса. Не позволяй сломанной четыре месяца назад и едва сросшейся лодыжке помешать тебе, терпи! Помни великую мудрость: слабость плоти преходяща, торжество духа – вечно…

Или вот тебе образ из китайской поэзии. Пусть сил у тебя – как у «осенних листьев», что «кружат, опадая, багряны и легки»[43], но воля твоя должна уподобиться «просторам великой реки».

Если же ты и дальше будешь донимать меня вопросом «почему я обязана за всех отдуваться? зачем мне это?» – тогда ты и впрямь набитое соломой чучело огородное!

Зачем? Для твоего же собственного блага. (Да, но мне не съесть столько мяса!) Повторяю: ты его приготовь, а не съешь – не беда, потом тебе за это воздастся сторицей.

Кто не позаботится о себе, того покарают Небо и Земля. Рождество бывает только раз в году. Потом ты вернешься в свой дом в пустыне, где отныне все будет иначе, где ты с куда большим рвением будешь чтить своего мужа и заботиться о нем. Дело верное, с пустыми руками не останешься. (Вспомни «Сон в красном тереме»: кто в итоге вышел замуж за Цзя Бао-юйя? Хватит уже подражать барышне Линь! Она, конечно, мила и трогательна в своей искренности, но в конечном итоге это свело ее в могилу![44])

Тихая ночь, святая ночь. Наконец начинается пиршество. Я подаю одно блюдо за другим. Тридцать шесть едоков собрались за одним столом, счастью их нет предела. Конечно, о тебе все позабыли, ведь ты здесь человек новый. Что же в этом плохого? Впервые твой враг не сверлит тебя пристальным взглядом, да и тебе не надо следовать за ним по пятам. Переведи дух, разбрызгай вокруг соевый соус, разлей уксус, рассыпь чеснок. Вспомни, как вы были счастливы, дурачась и проказничая у себя дома.

Но вот в гостиной уже открывают шампанское. Ты протиснулась к столу, стерла с рук жир, схватила бокал Хосе и сделала большой глоток. Он, конечно, не замечает, что ты стоишь рядом. (Не горюй, ведь, как гласит Евангелие, Петр отречется от Христа всего трижды. Потом, когда пропоет петух, он раскается и, выйдя вон, заплачет горько. Иисус же только посмотрит на него с любовью, но ругаться не станет. Не ругайся и ты. И Хосе в свое время раскается и горько заплачет. Он непременно одумается, просто час для этого еще не пробил.)

По окончании рождественского ужина добросердечный свекор огляделся по сторонам, вытащил свежеиспеченную невестку из угла, обнял ее, расцеловал и провозгласил: «Да здравствует наш шеф-повар! Ура ему!»

Но не теряй от счастья голову и не кричи себе «ура» вместе со всеми. Твоя свекровь за всю жизнь неустанного труда не удостоилась мужниной похвалы. Похвала тебе – всего лишь проявление человеколюбия, а еще это хитрый маневр. Скромно отойди в сторонку, собери грязную посуду и исчезни в недрах кухни. Не пускайся, как помешанная, в пляс вместе с другими в гостиной. Видишь, свекровь убирает со стола, она тоже устала; тем более тебе надо довести начатое до конца. Никак нельзя позволить ей сейчас отнять у тебя «тяжкие труды и высокие заслуги»[45]. (И не забывай, что женщины, рожденные под знаком Овна, – прирожденные завоеватели.)

Единственный доступный тебе способ противостоять противнику-тяжеловесу – преодолевать его твердость своей мягкостью. Не пытайся разбить скалу, бросая в нее яйцо.

Тихая ночь! Позволь же и мне хоть разок спокойно выспаться! Соломенное пугало так измучено, что вот-вот развалится на части.

Ты закрываешь глаза и считаешь овец в ледяной воде для мытья посуды.

Любимая моя пустыня! Как же я соскучилась, как хочу поскорей к тебе вернуться!

Пришла пора расходиться. Я вытираю руки и выхожу попрощаться с гостями.

– Вы просто обязаны взглянуть на наш новый бассейн! Хосе обещал, что вы приедете завтра с отцом и матерью, – говорит муж третьей сестры.

(Взглянуть на бассейн? Зимой?)

– Завтра? Но я… уже договорилась встретиться с подружками, вместе с которыми снимала квартиру, – пытаюсь выкрутиться я.

– Ну нет, как же так? Неужели ты ни разу не навестишь сестрицу? – хмурится вторая сестра. – Позвони и отмени свою встречу.

– Да что тут разговаривать? Они с Хосе должны по очереди навестить всю родню, включая сестер, двух тетушек и дядю. Мы все хотим научиться готовить китайскую еду.

– Но… Хосе, мы же двадцать шестого улетаем обратно в Сахару…

– Ха! Этот пройдоха, ваш старший братец, обо всем позаботился! Хосе слег с сильной простудой, вот справка от врача. Так что до шестого января вы совершенно свободны! Наслаждайтесь!

Разве ты еще не поняла, что в этой семейке строго следуют принципу: «мужчины и женщины да не соприкасаются между собой»? Если ты упадешь в воду, никто тебя не спасет. В панике ты поворачиваешься к Хосе, глаза твои кричат о помощи.

Страшное дело – раздвоение личности. Твой «Петр» даже не смотрит в твою сторону. (Вот-вот запоет петух, и ты уже трижды от меня отрекся. Что же ты не выходишь вон, горько плача? Петр, а Петр?)

Твой враг глядит на тебя с ласковой улыбкой. Но ты не можешь выйти вон и горько зарыдать вместо Петра, тебе остается лишь широко улыбаться в ответ.

Какие там споры, драки… ты устала бороться, тебе не победить. Вступай в мирные переговоры, хватит биться головой о стену.

В конюшне этой большой семьи одиннадцать самых современных «скакунов» всех цветов и моделей, но на все «семейные визиты» ты плетешься вслед за Хосе, то ныряя под землю, то выбираясь наружу, словно городская крыса. Каждый день ты к тому же отнимаешь бизнес у своих соотечественников: сегодня готовишь китайские блюда в доме второй сестры, завтра устраиваешь фуршет в доме тетки. Твоя книга «Кулинарные рецепты Юань-шань»[46] вот-вот распадется на части.

В ночи, сквозь снег и стужу, ты возвращаешься в дом тайного врага. Ты смотришь на свои внезапно огрубевшие ладони и мечтаешь задушить ими своего мужа. Ты бросаешься на него, готовая к драке (только не забудь предварительно хорошенько запереть дверь спальни!), но твой Хосе проворней тебя. Что ты делаешь, шипит он, ты спятила?

– Да, спятила. С тех пор как я попала в этот дом, я потеряла себя, и тебя потеряла. Все, что у меня здесь есть, – это полчища врагов, которых я себе придумала и с которыми мне приходится сражаться. Я устала, я схожу с ума…

– Да они тебя любят, дурища, даже больше, чем я думал. А тебе все мало! Сама погляди – каждый день они безропотно съедают твое варево. Кто-нибудь хоть раз поморщился? Какая черная неблагодарность! Бессовестная ты женщина!

Хорошо. Ты больше не будешь изображать из себя героиню фильма «Восемнадцать лет безумия»[47]. Ты гасишь лампу, принимаешь таблетку диазепама, заводишь будильник, накрываешь одеялом торчащие из тебя пучки соломы. Спи. Во сне ты попадешь в ущелье реки слез и поплывешь по ней домой, в пустыню.

(Эх, Петр! Не забывай, что и тебя ожидает распятие на кресте вниз головой и мучительная смерть.)

Вскоре после Рождества врагиня отправляется покупать для тебя подарок. Что ж, вряд ли ей удастся тебя переплюнуть: на ее большой кровати уже красуется цветное сахарское покрывало, привезенное ей в дар из пустыни. (Ха-ха, главное – успеть первой нанести удар!)

Ее подарок – толстая книжка под названием «Рецепты испанской кухни на любое время года».

Не забывай о правилах этикета, принятых на чужбине. Открыв подарок в ее присутствии, сразу же восхищенно ахни, несколько раз цокни языком и рассыпься в благодарностях. Твой враг мило улыбнется и скажет: «Подойди и поцелуй мать».

Не мешкая, подойди и крепко поцелуй ее в щеку. (Как хорошо, что ты не красишь губы и не оставишь на ее лице кровавый отпечаток.)

– Тебе надо изучить испанскую кухню. Хосе совершенно отощал, его нужно регулярно кормить домашней едой.

(В наших краях «домашней едой» именуют верблюжатину.)

Проходят новогодние праздники. Следующее прекрасное воскресенье выпадает на шестое января. Но не радуйся раньше времени, не хлопай слишком громко крыльями, тебя еще не выпустили из клетки, твой недруг не стар и не глух.

Глядя на то, как свекровь день ото дня становится все печальней, я жалею, что не могу обернуться человеком-невидимкой. Не хочу, чтобы она видела меня, чтобы она снова сводила со мной счеты по делу о насильственном похищении.

Конечно, ее птенчик не улетел бы из родительского гнезда так рано, если бы не чайка по имени Джонатан Ливингстон в моем лице, это она похитила его и унесла в неведомую даль, поразив старую птицу в самое сердце.

На мне – первородный грех. Разве могу я винить ее за то, что она меня ненавидит?

Поздно ночью, когда все спали, я потихоньку выбралась из кровати, открыла кожаную сумку и пересчитала свои тайные сбережения. Чуть больше десяти тысяч песет.

Проснувшись рано утром, я вижу, как свекровь достает из морозилки говядину, чтобы разморозить ее к обеду. Я подхожу к ней, обнимаю за талию и говорю: «Матушка, с тех пор как мы приехали, вы не знаете ни минуты отдыха. Позвольте сыну пригласить вас на обед в ресторан морепродуктов! Позовем всю семью: отца, братьев, сестер… Как вам такая мысль?»

Будь искренна, не допускай фальши! Помни, как внимателен твой враг, разве тебе под силу обмануть его своим притворством?

Дай-ка я научу тебя. Притворяться не нужно. Ведь у тебя такое богатое воображение, самое время им воспользоваться! Закрой глаза, сделай над собой усилие, представь себе, что свекровь – это твоя мама, с которой вы не виделись целую вечность. Всеми силами души сосредоточься на этой фантазии, проникнись ею снаружи и изнутри, и ты почувствуешь, что сердце твое смягчается, что ты действительно любишь ее, что слова твои искренни. Если раньше все твое сердце целиком было отдано настоящей маме, то теперь тебе придется поместить ее в отдельный его уголок и какое-то время не выпускать оттуда.

С помощью этого нехитрого трюка ты сможешь одолеть своего тайного врага.

Нельзя сказать, что родители мужа как-то особенно богаты, но несколько оливковых деревьев на юге, в Андалусии, у них имеется. Бедными их тоже не назовешь, но живут они экономно, в рестораны ходят редко и, в кои-то веки получив от сына приглашение на обед, с радостью его принимают.

И вот семья опять за одним столом: младшие сестра и брат, двое старших братьев, две супружеские пары – мы с Хосе и его родители. Хосе ухаживает за матерью, невестка – за свекром, идеальный портрет счастливой семьи.

Свекровь благородна и элегантна, свекор учтив и галантен, о достоинствах Хосе и говорить нечего. Одна лишь невестка, накормившая рождественским ужином тридцать шесть человек, бледна как смерть и никак не может вернуть своим щекам цветущий вид.

Все набросились на угощение и воздают должное омарам, крабам, креветкам, моллюскам, форели. Это вам не «Змеиная улица»[48], это лучший в Мадриде ресторан морепродуктов!

И вновь в тебе просыпается твоя алчная и тщеславная натура. Ты думаешь про себя: вот она, моя новая одежда, о которой я в пустыне так мечтала, ее поедают прямо на твоих глазах. Один откусывает пуговицу, другой рвет зубами «молнию», третий отправляет в рот клок восхитительной красной материи, кто-то жует рукав, кто-то заглатывает кожаный пояс…

Не жалей ни о чем и не огорчайся. Ты – первая на земле женщина, неужто ты умеешь считать хуже первоклассника?

Попробуй еще раз: свекровь девять месяцев носила твоего мужа под сердцем. Она отдала ему свою плоть и кровь, она подарила ему жизнь. Более двадцати лет она растила его, обучала грамоте, водила в школу и в суд для несовершеннолетних, лечила его, кормила, одевала, стригла… Сколько же сил и личных сбережений ушло на все это? Сколько корзин с оливками пришлось продать твоему свекру?

А теперь взгляни на Хосе. Какой прекрасный молодой мужчина достался тебе по цене обеда с морепродуктами! Разве это не выгодная сделка?

Соберись с мыслями и вспомни о своих родителях, о том, как они носились с тобой, как лелеяли тебя, словно жемчужину. Вдумайся только, ведь и другие родители не жалеют пота и крови для своих драгоценных крошек.

Слезы наворачиваются на глаза при этой мысли. Ты в неоплатном долгу перед собственными родителями, но, быть может, тебе зачтутся хотя бы эти несчастные креветки на тарелках родителей Хосе? (Да, жизнь устроена несправедливо, но хватит об этом думать, а то будет только хуже.)

Если бы Хосе меня послушал, если бы я могла уговорить его принести себя в жертву родителям, этого все равно было бы мало! (В этом мире мужчины и женщины приносят себя в жертву лишь друг другу. А детей, способных пожертвовать собой ради родителей, днем с огнем не найти, и пытаться нечего.)

Пора в дорогу, иди собирай чемодан. Твоя юная золовка грустит перед расставанием. Представь, что она твоя родная сестра. Неужели ты не подаришь ей что-нибудь из своих красивых нарядов? Конечно, подаришь.

Юная девушка в пору первой любви. В доме родителей порядки строгие, красивой одежды у нее почти нет. За неимением возможности часто менять наряды ей приходится часто менять ухажеров.

Впрочем, дело не только в сестринской любви. Надо заранее подготовить почву на тот случай, если звезда Сань-мао вдруг закатится и Хосе спешно отправится на поиски нового счастья; тогда этой красивой сестренке придется взять на себя заботу о своих осиротевших племянниках. Нужно загодя все предусмотреть, чтобы не пришлось «в последний момент припадать к ногам Будды»[49].

Но вот наступает миг расставания. Опять твое сердце бьется со скоростью сто пятьдесят ударов в минуту. Жизнерадостный свекор собирается на свою ежедневную прогулку, его не остановит ни дождь, ни ветер, что уж говорить о каких-то проводах.

Лицо свекрови застыло, словно снежная гора. Я же, преступница, виновной вошла в семью Кэро, виновной и покидаю ее. Меня терзают противоречия, мучают угрызения совести; не решаясь поднять глаза, я нагибаюсь, чтобы надеть сапоги, и невольно склоняю голову перед своим противником.

Юная золовка бежит под дождь ловить такси. (Все, у кого есть машина, отбыли на работу, проводить нас в аэропорт некому.)

Золовка кричит снизу: скорей, машина подошла! – и мне от волнения хочется опрометью выскочить за дверь, я боюсь, что мой враг того и гляди разразится гневом от избытка чувств.

Услышав, что машина подана, свекровь не выдерживает и бросается ко мне. Я застываю на месте, готовая безропотно принять град ударов и оплеух. (Я подставлю и левую щеку, и правую; я твердо решила не отбиваться, ведь настоящие герои не отбиваются, верно?)

Я закрываю глаза и сжимаю зубы в ожидании вражеского выпада. А враг между тем крепко обнимает меня и говорит, сотрясаясь от рыданий: «Доченька! Возвращайся поскорей домой! В пустыне так тяжело. Здесь твой дом. Мама ошибалась в тебе, но теперь всей душой тебя полюбила». (Обрати внимание, читатель, только сейчас моя врагиня назвала меня «доченькой», а себя – «мамой»!)

Твой тайный недруг плачет из-за тебя. С самого начала я только и делала, что оборонялась. У меня и в мыслях не было на нее нападать. Отчего же она плачет?

Хосе с сестренкой подбежали к свекрови и принялись разнимать сомкнутые вокруг меня руки. «Мама, ну хватит уже, машина ждет! Отпусти ее».

Только теперь я освободилась из объятий свекрови.

Я подняла повыше голову и выпрямила спину. На сей раз сглатывать горячую соленую жидкость мне не пришлось.

По-осеннему погожий день вдруг пролился по-весеннему теплым дождем, увлажнившим мое лицо.

Что там говорит дальше достопочтенный господин Бо? (Он ведь еще не все сказал.) Итак, Сань-мао покидает дом свекрови, и молвит свекровь:

И запах из далей

‎до старой дороги достиг,

И зелень – под солнцем

‎приникла к развалинам стен…

Опять провожаем

‎мы знатного юношу в путь.

Травы этой буйством

‎печаль расставанья полна[50].

Свершилось: я поразила насмерть своего тайного врага.

Под нетерпеливое гуденье клаксона на свет явилась Венера – моя дорогая свекровь.

Похитители душ

Есть у меня фотоаппарат – не такой уж и плохой по сравнению с «мыльницами», которые нынче в большом почете.

В Мадриде я пользовалась им редко – слишком уж он привлекал к себе внимание.

Да и в пустыне я старалась особо не выделяться. К тому же здесь до того малолюдно, что захочешь кого-нибудь встретить, встанешь посреди пустыни, прикрывая глаза от солнца, разглядишь в крошечной черной точке на горизонте человеческий силуэт и уже этому будешь несказанно рад.

После переезда сюда одним из самых заветных моих желаний было запечатлеть на фотопленке жизнь кочевников в отдаленных уголках пустыни.

Думаю, страсть к этой чуждой культуре выросла из непреодолимой несхожести между нами, в которой я находила и прелесть, и вдохновение.

Большая часть моих экспедиций в пустыню пришлась, пожалуй, на добрачное время. Впервые попав на эту полную тайн бескрайнюю землю, я хваталась за любую возможность узнать ее с новой стороны. Самым бесценным для меня было видеть, что даже среди бесконечных песков, где не найти ни травинки, люди все равно умеют радоваться жизни, умеют любить и ненавидеть.

Занятия фотографией стали неотъемлемой частью моей жизни в пустыне. Ограниченность в средствах удерживала меня от каких бы то ни было излишеств во время моих экспедиций. Хватало лишь на еду и на воду, даже взять напрокат машину было мне не по карману. Лишних денег на такое роскошество, как фотография, тоже особо не водилось, хоть это вложение и казалось мне таким важным и оправданным.

Весь мой фотоинвентарь можно было по пальцам пересчитать: камера, штатив, телеобъектив, широкоугольный объектив да несколько оптических фильтров. Я купила немного фотопленки с высокой чувствительностью – остальная пленка была самая обыкновенная, цветная и черно-белая. Вспышка мне была особо не нужна, и я ее с собой не брала.

До переезда в пустыню мне изредка удавалось на несколько сотен снимков сделать пару стоящих. Готовясь к поездке, я несколько раз проштудировала купленные в Мадриде пособия по фотосъемке. Но знаний, почерпнутых из книжек, было, конечно, мало. Охваченная наивным энтузиазмом, я отправилась в Северную Африку.

Впервые выехав в настоящую пустыню, я не выпускала из рук фотоаппарат. Все увиденное вызывало у меня восторг, и все хотелось немедленно увековечить.

Волшебный морок миражей, женственные изгибы ровных, бархатистых дюн, свирепый дождь из песка, пылающая жаром земля… Кактусы, простирающие руки к небу в безмолвной молитве, высохшая миллионы лет назад река, черная холмистая гряда, синее, будто скованное льдом, бескрайнее небо, беспорядочные россыпи камней… Каждая картина завораживала до умопомрачения, ни от одной невозможно было отвести глаз.

На этой земле, перевернувшей мою душу, в этих головокружительных путешествиях я напрочь забывала о собственных горестях.

Как порой негодовала я на собственную никчемность! Если б в свое время я прилежно занялась фотографией, я научилась бы смотреть на вещи сквозь призму своих переживаний, сплавляя их в единое целое; я могла бы увековечить бесценные воспоминания об этом отрезке моей жизни.

И хотя у меня и не было лишних денег на фотографию, а лютый песчаный ветер грозил изувечить мой фотоаппарат, я, как могла, упражнялась в документальной хронике.

Что же до жителей этой огромной пустыни, все в них вызывало во мне невыразимую нежность: походка, манера есть, цвет и фасоны одежд, жесты, язык, свадебные обычаи, религиозные верования. Еще больше мне нравилось наблюдать за ними вблизи, утоляя мое неуемное и безграничное любопытство.

Запечатлеть на фото самую большую в мире пустыню, придерживаясь моих высоких стандартов, одному человеку было бы не под силу – я убедилась в этом после множества экспедиций. Приходилось сосредоточиваться на малом, чтобы не погрязнуть в бесплодных попытках объять необъятное.

– Давай лучше фотографировать людей, – предложила я Хосе. – Мне нравятся люди.

Когда я путешествовала по пустыне с развозчиками воды, Хосе меня не сопровождал. Меня познакомили с надежным человеком по имени Башир и его помощником; с ними я и отправлялась в путь. От Атлантического побережья мы добирались до границы Алжира, затем поворачивали обратно. За одну поездку мы проделывали больше двух тысяч километров.

Грузовики Башира, груженные несколькими десятками баков с водой, в назначенное время подъезжали к шатровым стоянкам кочевников и продавали им воду.

Преодолевать тысячи километров на разваливающемся грузовичке, без крыши и ветрового стекла, было физически страшно тяжело. Но раз уж Хосе позволял мне уезжать, я считала своим долгом оправдывать его доверие. Поэтому в моих поездках почти не случалось ничего непредвиденного, и я всегда через несколько дней благополучно возвращалась в поселок.

В первую поездку по пустыне я отправилась с пустыми руками, взяв лишь рюкзак и палатку. У меня не было с собой ничего, что могло бы пригодиться кочевникам, и завоевать их расположение мне не удалось.

Во второй раз я уже знала о важности знахарского ремесла и привезла с собой коробку медикаментов.

Я знала, что даже на краю земли женщины мечтают о красоте, а дети – о еде, и заранее накупила красивых стеклянных бус и дешевых колечек. Еще я купила кучу блестящих ключиков, прочной рыболовной лески, сахару, сухого молока и конфет.

Когда я приезжала с этим добром в пустыню, меня охватывал стыд, ведь материальными дарами я платила за дружбу. Но я понимала, что мною движет не корысть, а искреннее желание сблизиться с жителями пустыни, чтобы они позволили мне лучше их узнать. Я хотела расположить их к себе, продемонстрировать им свою заботу, добиться, чтобы эти люди признали своей меня, чужестранку, женщину с другой планеты.

Принято считать, будто шатры кочевников гнездятся кучно, но на самом деле они раскиданы поодаль друг от друга. Лишь немногие верблюды да козы пасутся стайками, пережевывая жалкие листочки редкого сухостоя.

Грузовик с водой останавливался, я спрыгивала с него и шла к шатру. Его обитатели, такие славные и такие пугливые, завидев меня, совершенную незнакомку, бросались врассыпную.

Не успевали они разбежаться, как Башир зычным голосом собирал их, будто коз, и выстраивал передо мной. Некоторые мужчины подходили поближе, но женщины и дети не подпускали меня к себе.

Я не позволяла Баширу приводить их ко мне насильно – такого я допустить не могла.

– Не пугайтесь, я вас не обижу. Подойдите же ко мне, не бойтесь.

Конечно, они не понимали по-испански, но я знала, что голос мой звучит успокаивающе. Пусть они не понимают моих речей, я буду говорить спокойно и дружелюбно, и им уже не будет так боязно.

– Смотри, какие красивые бусы. Возьми, это тебе!

Я надела бусы на шею маленькой девочки, притянула ее к себе и погладила по голове.

Когда кончались подарки, начиналось лечение.

На кожные воспаления я накладывала противовоспалительную мазь, головную боль лечила аспирином, гноящиеся глаза – каплями, истощение – высокими дозами витаминов, и самое главное, все получали витамин С в большом количестве.

Приезжая в новое место, я никогда не позволяла себе сразу хвататься за фотоаппарат и беспрестанно щелкать затвором, не познакомившись с жителями поближе. Это было бы крайне неуважительно по отношению к ним.

Один раз я дала пожилой женщине две таблетки аспирина от головной боли и подарила ключик, которым она украсила свой тюрбан. Проглотив таблетки, уже через пять секунд она закивала в знак того, что голова больше не болит, и потянула меня за руку в свой шатер.

Желая выразить мне свою благодарность, она хриплым голосом позвала кого-то. Вошли несколько девушек с полностью закрытыми лицами – видимо, ее дочери и невестки.

От всех женщин исходил тяжелый телесный запах, все они были облачены в одинаковые черные одеяния. Жестами я попросила их снять чадру, и две из них, смущаясь, обнажили свои светло-коричневые лица.

Два прекрасных лица: огромные глаза, безмятежный взгляд, чувственные губы. Я была совершенно ими околдована, и рука сама потянулась за фотоаппаратом.

Думаю, эти девушки в жизни не видали фотоаппарата, и уж тем более не видали живой китаянки. Зачарованные двумя этими диковинами, они замерли, глядя на меня, и позволили мне сделать несколько снимков.

Но тут в шатер вошел мужчина, глава семьи. Увидев, что я делаю, он издал грозный рык и с руганью бросился на нас. В пылу ярости он чуть было не пнул пожилую женщину ногой, затем, продолжая браниться, стал наступать на сбившихся в кучку девушек. Слушая его гневные речи, они съежились и чуть не плакали от страха.

– Ты, ты похитила их души, теперь они умрут! – провозгласил он на ломаном испанском.

– Я – что? – изумилась я. Какое нелепое обвинение!

– Ты – ведьма, которая исцеляет болезни и похищает души! Вот куда ты их поймала! – В ярости он тыкал пальцем в мой фотоаппарат и, казалось, собирался ударить меня.

Поняв, что дела мои плохи, я прижала фотоаппарат к груди и понеслась прочь из шатра, к грузовику, призывая на помощь своего спасителя – Башира.

Башир в это время разносил воду. Увидев, что происходит, он преградил дорогу моему преследователю, но нас уже окружила взбудораженная толпа.

Конечно, в такой ситуации мы могли бы отказать им в воде, позвать на подмогу солдат из местного гарнизона или напугать их, обратившись к еще более глубинным суевериям, чтобы я могла спокойно уехать со своим фотоаппаратом. Но, с другой стороны, они ведь действительно верили, что у этих женщин «похитили душу». Разве они не правы, требуя их души обратно?

Если я, снимавшая их украдкой, сяду в машину и уеду, на сердце у бедных женщин останется тяжелый след. Они и так уже рыдали, предчувствуя скорую погибель.

– Башир, не спорь с ними. Скажи им: их души здесь, в этой коробочке. Сейчас я их выпущу, и они вернутся на место. Скажи им, пусть не боятся.

– Сеньорита, они совсем распоясались! Темнота и невежество, не обращайте на них внимания.

Заносчивость Башира возмутила меня до глубины души.

– А ну прочь! Убирайтесь! – Башир взмахнул рукавом, и люди стали неохотно расходиться.

Увидев, что мотор заведен и грузовик вот-вот уедет навсегда, женщины, чьи души я похитила, бледные, как смерть, опустились на корточки. Я похлопала Башира по плечу и попросила его немного обождать.

– Сейчас я выпущу ваши души, – сказала я женщинам. – Все будет хорошо.

На глазах у всех я раскрыла фотоаппарат, ловким движением фокусника извлекла из него пленку, спрыгнула на землю и засветила пленку, так, чтобы все это видели. Негативы побелели, изображений людей на них уже не было. Женщины испустили вздох облегчения. Когда мы уезжали, все довольно улыбались.

По дороге, обмениваясь шутками с Баширом, я вставила в фотоаппарат новую пленку и, вздохнув, взглянула на двух стариков, ехавших рядом со мной.

– Это что! – сказал один старик. – Вот в старину была одна вещица: направишь ее на человека – и она высасывает его душу всю до капли. Куда до нее твоей коробочке!

– Башир, что он говорит? – спросила я, перегнувшись к нему и стараясь перекричать ветер.

Башир объяснил. Ни слова не говоря, я вытащила из рюкзака маленькое зеркальце и незаметно выставила перед стариками. Увидев его, они заголосили и чуть не выскочили из машины на полном ходу. Затем отчаянно заколотили по спине Башира, требуя немедленно остановиться. Раздался скрежет тормозов, и они, как ошпаренные, кубарем выкатились из машины. Глядя на них, я и сама испугалась. Смотрю, а на грузовике Башира, оказывается, нет ни единого зеркала, даже зеркала заднего вида.

Нельзя сказать, что материальный прогресс так уж необходим человечеству. Но все же мысль о том, что на одной планете с нами живут люди, никогда не видавшие обычного зеркала, совершенно меня потрясла. В душе невольно зародилась жалость к этим людям. Было ли их невежество следствием исключительно географических условий или всё же есть здесь и человеческий фактор? Ответа на этот вопрос я так и не нашла.

В следующий выезд в пустыню я прихватила с собой средних размеров зеркало. Выйдя из машины, установила сверкающую вещицу на камнях. При виде ее люди так пугались, что забывали про мой фотоаппарат. Теперь самым страшным и опасным похитителем душ было зеркало.

Конечно, нехорошо так дурачить людей ради нескольких снимков. Поэтому сама я то и дело усаживалась перед зеркалом на корточки, чтобы причесаться, вытереть лицо, поглядеть на себя, а потом отходила как ни в чем не бывало, показывая, что совершенно его не боюсь. Со временем даже дети перестали бояться и подходили ближе. Они пулей проносились мимо зеркала и, обнаружив, что ничего страшного не произошло, пробегали перед ним снова и снова. Наконец вокруг зеркала собралась целая толпа громко галдящих людей. Эпопея с похищением душ на этом закончилась.

После моего замужества не только я стала собственностью Хосе. Мой фотоаппарат тоже угодил в его лапы.

За все время нашего свадебного путешествия в дюнах мой повелитель ни разу не позволил мне прикоснуться к моему же сокровищу. Теперь главным похитителем душ в пустыне был он. И все чаще эти души принадлежали нашим красавицам-соседкам.

Однажды мы взяли напрокат джип и отправились к Атлантическому побережью, за тысячу километров от нашего поселка.

Пустыня… Иногда она черная, иногда белая; иногда желтая, а иногда алая. Я люблю пустыню величественно черной, а Хосе она нравится белой. Он говорит, что под ярким солнцем она напоминает филигранно выписанный снежный пейзаж.

В районе полудня мы проезжали через ослепительно белые пески. Берег пустыни омывал глубокий синий океан. Вдруг, откуда ни возьмись, в небе возникло бледно-пунцовое облако, медленно спускавшееся к воде. Небо над океаном окрасилось закатными лучами.

Я в изумлении глядела на это необычайное небесное явление. Как же это возможно – предзакатные сумерки в полдень?

Пригляделась… Боже мой! Это была стая розовых фламинго. Несметное число бок о бок летящих фламинго, тянущих головы к берегу, подхватывающих с земли неизвестно какие лакомства.

Я легонько дотронулась до фотоаппарата и сказала тихо:

– Дай я сниму. Сиди спокойно, не шевелись.

Но Хосе меня опередил: миг – и он уже нацелил объектив.

– Снимай скорей!

– Не могу поймать, слишком далеко. Дай я выйду.

– Не выходи, сиди тихо, – зашипела я.

Хосе не стал меня слушать, снял ботинки и, стараясь не делать резких движений, поспешил к заливу. Он будто подкрадывался к гостям, спустившимся прямо из рая, чтобы внезапно на них напасть. Но стоило ему подобраться поближе, как пунцовое облако мигом взмыло в воздух и исчезло без следа.

Жаль, что нам не удалось сделать снимок розовых фламинго, но это чудесное мгновение навсегда сохранится в моей душе, я всю жизнь буду о нем помнить.

Как-то раз мы с приятелем из местных отправились в гости в один шатер: в тот день хозяин торжественно зарезал козу и пригласил нас на угощение.

Приготовить козлятину проще простого: козу разделывают на десять кусков, бросают истекающее кровью мясо на огонь; когда оно наполовину зажарится, его складывают в большое глиняное корыто и посыпают солью, затем все садятся вокруг и вместе едят.

Все мы взяли по большому куску. Откусив несколько раз, сложили их вместе и пошли наружу пить чай и играть камешками в шашки. Спустя час нас снова собрали вместе, и мы опять прилежно принялись за мясо, хватая чьи попало куски, не обращая внимания на то, кто откусывал от них прежде. Так продолжалось несколько раз – поев немного, мы отдыхали, а затем снова принимались за еду, пока от козы не остались одни кости.

Я попросила Хосе сфотографировать меня поедающей мясо. Но на карточке мы видим лишь застывшее движение. Как сфотографировать такую фразу: «Я жую кусок мяса, на котором слюна троих-четверых, а то и больше, едоков», я не знаю.

Однажды мы с Хосе пошли смотреть на рождение верблюжонка. Нам рассказывали, что верблюжонок, появляясь на свет, падает из утробы прямо на землю. Ничего подобного нам видеть не приходилось, и мы, конечно, взяли с собой фотоаппарат.

Кто же знал, что верблюжонок заупрямится и не захочет появляться на свет. Я извелась от долгого ожидания и пошла прогуляться. И увидала издали, как приглядывавший за верблюдами старик встал на колени, явно не для молитвы, затем поднялся снова.

Глядя на него, я подумала вот о чем. В пустыне ведь нет туалетной бумаги, как же без нее обходятся люди, справляющие большую нужду?

Не бог весть какой животрепещущий вопрос, но я все же начала над ним размышлять. Я подбежала к Хосе и тихонько спросила его:

– Хосе, как они это делают?

– Когда он встал на колени, а потом поднялся – это он по малой нужде ходил, не по большой.

– Ты хочешь сказать, в этом мире есть люди, справляющие малую нужду стоя на коленях?

– Кто на коленях, кто на корточках. Разве ты не знала?

– Сфотографируй это, пожалуйста!

Открытие, достойное быть увековеченным.

– Он же со всех сторон укрыт халатом. На фото выйдет просто человек, стоящий на коленях, чего тут интересного.

– Все равно интересно: где еще в мире есть такой диковинный способ справлять малую нужду?!

По-моему, это было чрезвычайно любопытно.

– Ну и в чем тут художественная ценность? А, Сань-мао?

Я не нашлась что ответить.

Что же до самой-самой забавной моей фотоистории, то и она произошла в пустыне.

Мы разбили палатку неподалеку от Эль-Аюна. Один молодой человек, сахрави, увидев нас, подошел поболтать. Он был молод и дружелюбен, говорил по-испански, рассказал, что в свое время помогал монахиням из передвижного госпиталя, и всячески подчеркивал, что он – человек цивилизованный.

Наш новый знакомый с большой готовностью отдал нам свою душу, вежливо попросив Хосе одолжить ему одежду для фотосессии. Он аккуратно надел на руку часы Хосе, долго причесывался то так, то эдак, пока наконец не остановился на совершенно не подходившем ему по стилю варианте. Он был похож на неотесанного чурбана, строившего из себя европейца.

– Скажите, у вас цветной фотоаппарат? – учтиво спросил он.

– Что? – Его вопрос застал меня врасплох.

– Ваш фотоаппарат, он цветной? – повторил он.

– Вы имеете в виду негативы? Фотоаппарат не может быть цветным.

– Может! Вот раньше у монахинь был черно-белый фотоаппарат. Но лично я предпочитаю цветные.

– Вы о фотопленке? Или о технике? – Слушая его, я уже ни в чем не была уверена.

– О технике, конечно. Сами не понимаете, так у мужа спросите. Фотоаппарат у него, как я погляжу, снимает в цвете.

Он бросил на меня снисходительный взгляд – ох уж, дескать, эти женщины.

– Все верно! Не шевелитесь! У меня в руках – лучший в мире цветной фотоаппарат. – Хосе торжественно поднял фотоаппарат и сделал снимок этого утонченного юноши, полагавшего себя поборником цивилизации.

Я стояла в сторонке и наблюдала, как коварный Хосе ведет его по дороге заблуждений. Мне было так смешно, что я готова была засунуть голову в песок, словно страус. Гляжу – а Хосе уже направил объектив на меня.

– Цветной фотоаппарат пришел по мою невинную душу! – закрыв лицо руками, вскричала я. – Умоляю тебя, пощади!

Пассажиры

Есть одна песенка, которую я часто слышала – забыла, как она называется, да и напеть целиком не смогу, но вот первые ее две строчки – «Подумав о пустыне, вспомню о воде; подумав о любви, вспомню о тебе…» – произвели на меня довольно яркое впечатление.

Вполне логичная и естественная ассоциация: ведь вода и любовь – самые нужные вещи в пустыне. Не помню только, о чем там было дальше, в этой песенке.

Подруга Май Лин написала мне в письме: «Я часто представляю себе, как ты, с цветной арабской шалью на плечах, бубенцами на лодыжках и кувшином на голове, идешь к колодцу за водой, и как же это красиво…»

Моя дорогая подружка нарисовала картинку, на которой изобразила меня «рабыней, несущей воду», образ прелестный и романтичный. В действительности же ходить за водой было чрезвычайно тяжкой и неприятной работой, и уж конечно, я ни за что не водрузила бы себе на голову бак с водой.

Отец с матерью каждую неделю присылают мне письма с наставлениями: «Раз вода у вас стоит столько же, сколько кока-кола, наверняка ты бросила пить воду и пьешь одну колу. Но организму нужна вода, и если ты из года в год будешь пить колу, ничего хорошего из этого не выйдет. Запомни: воду пить необходимо, сколько бы она ни стоила…»

Всякий, кто не живет в пустыне, непременно заводит речь о проблемах с водой. И никто не спросит, как нам удается бороздить волны безбрежного песчаного океана, как, не имея даже маленькой лодочки, мы на всех парусах устремляемся прочь из нашего городка? Протомившись долгое время в крошечном, всего в одну улицу, поселке, я затосковала, как человек со сломанной ногой, живущий в глухом переулке. В череде однообразных дней настоящих радостей не так много, но и горестей почти не бывает. Жизнь похожа на ткацкий станок, по которому монотонно снует челнок, ряд за рядом выплетая из прожитых дней один и тот же надоевший узор.

В один прекрасный день Хосе подкатил к дому в доставленном по морю автомобиле. Ликуя, я выскочила ему навстречу. Пусть это был не «Лендровер» – столь же практичный, сколь и дорогой; пусть он был совершенно не пригоден для путешествий по пустыне, мы все равно были несказанно ему рады.

Я ласково поглаживала мое сокровище, не веря своему счастью, а в воображении вдруг всплыла картина: пустыня в лучах заката под прекрасную музыку из фильма Born Free, «Рожденная свободной». И – не странно ли! – как раз в этот момент на машину налетел ветер, растрепав мне волосы, будто в танце.

Я всей душой полюбила наш новенький «корабль пустыни». Каждый день, когда Хосе возвращался с работы, я тщательно протирала его чистой тряпочкой, чтоб ни пылинки не осталось; я даже выковыривала пинцетом застрявшие в шинах мелкие камешки. Я на все была готова ради нашего верного друга, приносившего нам столько радости.

– Хосе, как наша красавица вела себя сегодня, когда ты ехал на работу? – спросила я, протирая машине ее большие глаза.

– Великолепно! Куда скажешь, туда и едет, дал ей травки пожевать, она из деликатности съела совсем чуть-чуть.

– Надо же, у нас своя машина! А помнишь, как мы ловили попутки, стоя у шоссе? Ливень, ветер в лицо, только и ждешь, пока кто-нибудь сжалится и подберет тебя…

– То было в Европе, – хмыкнул Хосе. – В Америке ты вряд ли отваживалась на такое…

– Там не так безопасно, да и тебя рядом не было.

Пока мы болтали, я еще разок протерла машине ее лучезарный правый глаз.

– Хосе, когда ты дашь мне на ней прокатиться? – спросила я с надеждой в голосе.

– Ты ведь уже прокатилась, – удивленно ответил он.

– Это не считается, потому что ты сидел рядом и ворчал, что я плохо вожу. Чем больше ты ворчишь, тем сильней я нервничаю. Ничего-то ты не смыслишь в психологии, – вновь начала заводиться я.

– Давай так: я еще недельку на ней поезжу, а потом по утрам буду добираться до работы на автобусе, а ты вечером на машине меня забирать.

– Идет!

Я чуть не прыгала от радости, готовая заключить машину в свои объятия.

Хосе работает в часе езды от дома, но туда ведет пустынная дорога, прямая как стрела. Движения на ней почти нет, можно мчаться как угодно быстро.

В первый же день, поехав забирать Хосе, я опоздала на сорок минут, и он уже рвал и метал, устав от ожидания.

– Прости! – Вся мокрая, я выпрыгнула из машины, отирая рукавом пот с лица.

– Говорил же тебе, бояться нечего, дорога прямая, жми на газ до упора, все равно ни в кого тут не врежешься.

– На дороге столько песочных завалов! В одном месте мне даже пришлось прорыть две траншеи, чтобы не застрять. Это отняло у меня уйму времени, а тот человек еще, как назло, живет у черта на рогах…

Я пересела на пассажирское сиденье, уступив руль Хосе. Он обернулся и посмотрел на меня.

– «Тот человек»? Это еще кто?

Я развела руками.

– Один сахрави с дороги.

– Сань-мао, отец в своем последнем письме написал, что даже умершему и похороненному сорок лет назад сахрави доверять нельзя. А ты одна-одинешенька едешь через пустыню!

Его бестактность меня огорчила.

– Да ведь он старик. Что с тобой такое?

– Пусть даже и старик! Нельзя так рисковать!

– Молчал бы лучше! Неужели ты забыл, сколько раз нас, голосующих на дороге, подбирали совершенно незнакомые люди, хоть мы и выглядели, как настоящие разбойники?! Видимо, в этих людях была какая-то толика веры в человечество, ведь ни слепцами, ни сумасшедшими их не назовешь!

– То была Европа, а сейчас мы в Африке, в пустыне Сахаре, запомни это наконец.

– Вот именно! Поэтому я и подвезла его.

Здесь, в Сахаре, все по-другому. В цивилизованном мире все так сложно и запутанно, что я не чувствовала никакой связи с проблемами других людей. Но здесь, в этом безжизненном краю, над которым год напролет воют свирепые ветры, даже какая-нибудь травинка, даже капелька утренней росы способны разбередить мне душу, не говоря уже о человеке. Неужели я могла проехать мимо ковылявшего под безбрежным небом одинокого старика?

Хосе, конечно, прекрасно все понимал, ему просто не хотелось об этом размышлять.

Теперь, когда у нас была машина, в выходные мы могли свободно колесить по пустыне, и это был действительно совершенно новый, ни на что не похожий опыт. Но по будням Хосе, вопреки своему обещанию, узурпировал машину на целый день и ездил на ней на работу, а мне по-прежнему приходилось под палящим солнцем ходить в поселок пешком. Мы все время препирались из-за того, кому достанется машина. Иногда Хосе уезжал потихоньку на рассвете, я выскакивала на улицу в одной ночной рубашке и гналась за ним, но было уже поздно.

Соседские ребятишки, с которыми я подружилась первой, увидев, в какого зазнавалу превратился Хосе, с каким апломбом он ездит туда-сюда, как лихо дает задний ход и выделывает всякие виражи, словно клоун в цирке, теперь всей оравой подобострастно ходили за ним.

Больше всего на свете я не люблю цирковых шутов, смотреть на них противно. На всех без исключения.

Как-то вечером я услышала скрежет тормозов: Хосе вернулся домой с работы. Я ждала, что он вот-вот войдет, но он взял и снова куда-то укатил.

Явился он лишь в одиннадцатом часу, весь перепачканный в грязи.

– Где ты был? – возмущенно спросила я. – Еда давно остыла!

– Гулять ходил! – ухмыльнулся он в ответ.

И пошел в душ, насвистывая, как ни в чем не бывало.

Я выбежала проверить машину. На первый взгляд она была цела и невредима. Но стоило открыть дверцу, как изнутри донесся специфический запах. Я обнаружила, что переднее сиденье измазано соплями, на заднем было мокрое пятно от мочи, на окнах – отпечатки маленьких рук, пол усыпан крошками от печенья, в общем, полное светопреставление.

– Хосе, ты что, луна-парк открыл? – сердито крикнула я ему, встав у двери ванной. Изнутри раздавался веселый звук бегущей воды.

– О чем вы, Холмс?

– Какой еще Холмс? – заорала я. – Что ты сделал с машиной?

Хосе сильней пустил воду, притворяясь, что не слышит.

– Ты что, этих маленьких грязнуль кататься возил? А ну, говори!

– Ха-ха! Их было одиннадцать! Даже маленький Халифа втиснулся.

– Я пойду отмывать машину, а ты ешь давай. Отныне будем ездить по очереди – неделю ты, неделю я. Надо же совесть иметь.

Попался, голубчик! Как удачно я ввернула вопрос о том, кому и когда ее водить!

– Ладно, твоя взяла.

– Раз и навсегда! По рукам? – не успокаивалась я.

Он высунул из ванной свою мокрую башку и скорчил устрашающую гримасу.

Хоть я и заполучила машину, ездить на ней было особо некуда, разве что покататься с утра вокруг почты. Затем я возвращалась домой, стирала, гладила, убирала, занималась повседневными домашними делами, а около трех часов дня переодевалась во что-нибудь приличное, укладывала на раскаленный руль влажное полотенце, а на сиденье – две толстых книжки. Лишь теперь, когда солнце палило так, что становилось дурно, наступал момент, которого я дожидалась весь день.

Городскому жителю такое развлечение может показаться скучным и бессмысленным, но, чем томиться одной в четырех стенах, лучше уж прокатиться на машине по дикой пустыне. Другого выбора, в общем-то, и не было.

Вдоль узкой асфальтированной дороги протяженностью около ста километров разбросаны шатры. Если какому-то их жителю нужно в поселок по делам, ему придется весь день тащиться пешком. Бесконечный, вздымающийся волнами песок – вот настоящий хозяин этих мест. А люди, пытающиеся здесь выжить, – всего лишь смешанные с песком мелкие камешки.

Когда едешь по этой почти зловещей в послеполуденной тиши пустыне, трудно не поддаться чувству одиночества. Но ничто не освобождает так, как знание: во всей этой невообразимо огромной пустоте ты – одна-одинешенька.

Время от времени на горизонте возникает едва заметная черная точка. Я непроизвольно замедляю ход. Какой крохотной и хрупкой кажется эта фигурка под огромным куполом небосвода! Каждый раз сердце мое не выдерживает, и я, высоко подняв голову, мчусь на всех парах, поднимая за собой облако пыли, пока не настигаю еле бредущего бедолагу.

Стараясь не спугнуть странника, я сначала проезжаю мимо, потом останавливаюсь, опускаю боковое стекло и машу ему рукой:

– Садитесь, я вас подвезу.

Всякий раз я встречаю робкий и смущенный взгляд, и всякий раз это оказывается старик с мешком муки или зерна на плече.

– Не бойтесь! Садитесь, жарко же!

Выходя из машины, мои пассажиры всегда почтительно меня благодарят. Даже отъехав на приличное расстояние, я все еще вижу, как эти смиренные жители пустыни машут мне, стоя под широченным небом. Я часто бываю растрогана тем, как они смотрят на меня, выходя из машины. Как просты эти люди, как сердечны!

Однажды, отъехав километров на тридцать от поселка, я увидела впереди старика, тащившего за собой на привязи большую козу. Он с трудом ковылял вдоль дороги, ветер раздувал его длинные одежды, словно парус, сильно затрудняя движение.

Я остановила машину и крикнула:

– Сахби («друг»)! Садитесь в машину!

– А как же коза? – сконфузившись, тихо спросил старик и крепко ухватил свою козу.

– Садитесь с козой!

Мы запихнули козу на заднее сиденье, а ее хозяин сел рядом со мной. Всю дорогу коза тяжело дышала мне в шею, отчего мне было невыносимо щекотно. Я нажала на газ, чтобы поскорей доставить эту парочку к их убогому шатру. Выйдя из машины, старик с силой сжал мою руку, бормоча беззубым ртом бессвязные слова благодарности, и все никак меня не отпускал.

Я рассмеялась и сказала:

– Не благодарите, лучше заберите поскорей вашу козу! Она жует мои волосы, думая, что это трава!

– Полная машина козьего помета! А сама ругалась на меня из-за детей! Убирай теперь!

Не успели мы подъехать к дому, как Хосе выскочил из машины и вбежал внутрь. Я, сдерживая смех, пошла за ним, взяла веник, собрала козий помет и разложила его по цветочным горшкам для удобрения. Кто скажет, что от моих случайных пассажиров нет никакого проку?

График работы Хосе время от времени менялся, и порой ему приходилось трудиться с двух до десяти. В такие дни, чтобы откатать свою сотню километров, я выезжала вместе с ним в половине двенадцатого, отвозила его на службу, а потом возвращалась.

В сезон свирепых песчаных бурь в полуденное время стояла жгучая жара, а небо закрывала желтая пыль. Я задыхалась от кашля; легкие болели так, будто в них песку насыпали. Видимость была нулевая, машину болтало, как корабль, попавший в шторм. Подымавшийся со всех сторон песок дождем обрушивался на капот с оглушительным грохотом.

В один из таких дней, отвезя Хосе на работу, я возвращалась домой. Вдруг в песчаном мареве я разглядела силуэт ехавшего на велосипеде человека. Изумившись, я ударила по тормозам, велосипедист спешился и подбежал к машине.

– Что случилось? – спросила я, опустив боковое стекло и прикрыв ладонью глаза.

– Сеньора, у вас воды не найдется?

Я раздвинула пальцы и увидела совсем юного мальчугана, от силы лет десяти, глядевшего на меня с отчаянной мольбой.

– Воды? Нет…

Он отвернулся, чуть не плача от отчаяния.

– Скорей садись в машину! – я в спешке подняла стекло.

– А как же велосипед?

Он никак не желал с ним расставаться.

– В такую погоду ты целую вечность будешь добираться до поселка!

Я надела защитные очки, вылезла из машины и потащила к ней его допотопный велосипед.

Как ни старалась я впихнуть его в машину, все было тщетно.

– Ничего не выйдет, – крикнула я, превозмогая ветер, и в рот мне тут же набился песок. – Почему ты не взял воды? Сколько ты уже так едешь?

– С самого утра, – всхлипнул он в ответ.

– Садись в машину, а велосипед оставь пока здесь. Приедешь домой, попросишь кого-нибудь тебя подвезти и заберешь его.

– Его тут же песком засыпет, не найдешь потом. Не могу я его бросить. – Он готов был до последнего держаться за свою любимую рухлядь.

– Что ж, тогда я поехала. Вот, возьми! – Я сняла защитные очки, сунула ему и села в машину. Что мне оставалось делать?

Вернувшись домой, я попробовала отвлечься на домашние дела, но образ мальчугана преследовал меня, словно призрак. За окном пронзительно завывала буря. Посидев несколько минут, я поняла, что ничем заниматься не в состоянии.

В сердцах я открыла холодильник, достала из него бутылку воды и хлеб, затем схватила кепку Хосе, выбежала на улицу, прыгнула в машину и поехала той же дорогой искать своего маленького приятеля.

На контрольно-пропускном пункте караульный, увидев меня, подбежал и пригнулся к окну.

– Сань-мао, ты что, в такую погоду гулять собралась?

– Это не я гулять собралась, а один маленький чудик ищет беды на свою голову.

Я нажала на газ, и машина пулей полетела в песчаную мглу.

– Хосе, забирай свою машину, она мне больше не нужна.

За день я трижды проехала по этой дороге. Стояла холодная ночь.

– Неужто жара тебя достала? – усмехнулся довольный Хосе.

– Не жара, а люди на дороге. Надоели до смерти, одни беды от них.

– Какие еще люди? Откуда? – рассмеялся Хосе.

– Каждые несколько дней кто-нибудь да повстречается. Ты что, сам не видишь?

– А не замечать их ты не пробовала?

– Если я их не замечу, кто заметит? Что же мне, спокойно смотреть, как мальчишка умирает от жажды?

– Значит, все? Больше не будешь ездить?

– Все, хватит! – я откинулась на сиденье и стала смотреть в окно.

Сказано – сделано. Несколько недель я смирно сидела дома и занималась шитьем. Но вот работа над разноцветным одеялом, сшитым из сотни лоскутков с цветочным узором, была окончена, и моя импульсивная натура вновь заявила о себе.

– Хосе, смотри, какая чудесная погода, песчаной бури нет, давай я отвезу тебя на службу!

Я стояла в ночном халате перед предрассветной пустыней и смотрела на наш автомобиль.

– Сегодня праздник. Сходи лучше в город погулять, – ответил Хосе.

– Неужели? Тогда почему ты работаешь?

– Работа на рудниках не прекращается. Надо ехать.

– Наверняка по случаю праздника в поселке будет не протолкнуться. Нет, не пойду.

– Тогда садись в машину!

– Дай только переоденусь.

Я как на крыльях полетела в дом, надела рубашку, джинсы и прихватила с собой пластиковый пакет.

– А пакет тебе для чего?

– Такая прекрасная погода! Отвезу тебя на работу и пойду собирать гильзы от снарядов и козьи косточки. А потом поеду домой.

– Зачем они тебе понадобились? – спросил Хосе, заводя машину.

– Если гильзы выложить на ночь на крышу, а утром затемно забрать, ими можно лечить ячмень на глазу. Помнишь, ты меня так однажды вылечил?

– Это было простое совпадение, ты сама все это придумала!

Я пожала плечами и спорить не стала. В конце концов, мое собирательство было лишь хитрым предлогом, чтобы вдоволь нагуляться по просторам на свежем воздухе. Жаль, что хорошая погода бывает так редко!

Хосе вышел из машины. Я посмотрела, как он поднимается на длинный понтон, и, вздохнув, поехала прочь.

Утренняя пустыня – словно умытая чистой водой. Небо лазурно-синее, без единого облачка, бархатистые дюны простираются далеко-далеко, насколько хватает глаз. В такие мгновения пустыня напоминает мне исполинское тело спящей женщины; ее грудь чуть заметно поднимается и опускается в такт легкому дыханию. Эта тихая, безмятежная и глубокая красота почти до боли трогает душу.

Я съехала с дороги и, ориентируясь по отпечаткам шин, двинулась в сторону полигона. Подобрав несколько гильз, я легла на песок, чтобы поглядеть на полукруг небосвода, накрывающего землю, как пиала. Затем долго бродила, отыскивая высохшие косточки.

Целые кости мне не попадались, зато я нашла большую окаменелую раковину, похожую на красиво раскрытый складной веер.

Я поплевала на нее и вытерла о штаны, прежде чем сесть в машину и отправиться домой. Солнце давно уже было в зените.

Теплый ветерок обдувал меня через открытое окно. Было так хорошо, что даже новости по радио слушать не хотелось, чтобы не нарушать царящего вокруг безмолвия. Дорога струилась мерцающей речкой и утекала вдаль под небосвод.

Вдруг на горизонте появилась черная точка – отчетливая и неподвижная, будто приклеенная. Проезжая мимо, я увидела поднятую руку голосующего человека и плавно остановилась.

– Доброе утро!

Испанский солдат, одетый с иголочки, словно на церемонию вручения знамени, стоял на обочине в полном одиночестве.

– Доброе утро, сеньора! – произнес он, вытянувшись в струнку. Увидев в машине меня, он не мог скрыть своего удивления.

Ярко-зеленая военная форма, широкий ремень, высокие сапоги, пилотка – в таком обмундировании даже деревенский увалень выглядел бы героем. Меня позабавило детское выражение его лица, которое не скроешь никакой униформой.

– Куда тебе? – спросила я, глядя вверх на него.

– Мне? В поселок.

– Садись!

Впервые я подвозила не старика, а молодого человека. Но один лишь взгляд на него рассеял все мои сомнения.

Он сел в машину, осторожно примостившись на сиденье рядом, и аккуратно сложил руки на коленях. И тут я увидела, к большому своему изумлению, что на руках у него – белые перчатки, какие надевают на торжественные мероприятия.

– В поселок – так рано? – заговорила я с ним.

– Да, хотел в кино сходить, – простодушно ответил он.

– Но кинотеатр только в пять часов открывается! – сказала я как можно более естественно, а сама подумала: что-то с ним явно не так.

– Потому я и вышел заранее. – Он заерзал на месте от смущения.

– Ты собирался идти целый день пешком, чтобы фильм посмотреть? – Чего только не бывает на этом свете!

– Сегодня же праздник.

– Что ж тебя военный грузовик не отвез?

– Поздно спохватился, мест уже не было.

– И ты решил идти пешком?

Я взглянула на дорогу без конца и без края, и меня вдруг захлестнула волна сочувствия.

Довольно долго мы ехали молча.

– Ты здесь в армии служишь?

– Так точно!

– Хорошо служится?

– Отлично. Служу в легкой пехоте. Мы живем в палатках и все время меняем дислокацию. Вот только воды маловато…

Я еще раз взглянула на его безупречно чистую парадную форму. Обычный поход в кино был для него особым случаем, ради которого стоило так нарядиться.

Когда мы, наконец, приехали в поселок, он просиял, не в силах скрыть своего восторга – в конце концов, он был еще совсем мальчишка.

Выйдя из машины, он торжественно (и так по-мальчишески!) отдал мне честь. Я кивнула в ответ и поехала дальше.

Никогда не забуду эту пару белых перчаток. После года, проведенного в безлюдной, унылой пустыне, сходить в кино в нашем убогом заштатном поселке было для этого паренька самым торжественным и блестящим событием в жизни.

По дороге домой у меня вновь защемило сердце. Этот парнишка сумел затронуть тайные струны моей души. Он был примерно одного возраста с моим младшим братом, который находится так далеко от меня и который тоже служит в армии! На несколько мгновений меня затянуло в вакуум безвременья. Очнувшись, я встряхнула головой, нажала на газ и помчала в сторону дома.

Хосе часто говорит, что я сую нос не в свои дела, но это он только на словах ко мне придирается. Сам он по дороге на работу и обратно тоже подбирает пассажиров.

Вообще, когда едешь по пустынной местности и видишь какого-нибудь бедолагу, плетущегося со скоростью улитки под палящим солнцем, проигнорировать его – дело совершенно невозможное.

– Прямо невезение какое-то сегодня! Стариканы попались просто бешеные, – пожаловался как-то Хосе, зайдя в дом. – Подобрал по дороге троих стариков. Мало того что от них всю дорогу воняло так, что я чуть сознание не потерял, так они, когда мы подъехали к каким-то шатрам, залопотали что-то по-арабски. Я не понял, что это они ко мне обращаются, и еду себе дальше. И тут – представляешь? – сидевший позади меня старикан снял башмак и давай лупить им меня по голове. Чуть не убил!

Я покатилась со смеху.

– Ты их подвез, и тебя же еще и побили! Вот это да!

– Пощупай, какая здоровенная шишка!

И Хосе, стиснув зубы, потер затылок.

Самая большая радость – повстречать в пустыне других иностранцев. Хоть мы и обитаем на широких просторах, психологически мы ощущаем себя зажатыми в тесный угол. Всякий раз, когда нам удается поговорить с кем-нибудь из посланцев далекого большого мира, где бурлит жизнь, меня охватывает радостное возбуждение.

– А я сегодня иностранца подвез по дороге на работу.

– Откуда он? – встрепенулась я.

– Из Америки.

– И что же он рассказывал?

– Да ничего не рассказывал.

– Вы что, молчали всю дорогу?

– Во-первых, мы друг друга не понимали. А во-вторых, этот ненормальный, сев в машину, начал что-то ритмично отстукивать своей палкой по приборной панели. Я жутко разозлился и погнал что есть силы, чтобы он поскорее вышел. А он ехал со мной до самого месторождения!

– Где же ты его подобрал?

– Он стоял прямо на выезде из поселка. У него был большой рюкзак с американским флагом.

– И что же, ваша хваленая охрана пустила его внутрь? Без пропуска?

– Сначала не пускала, а он говорит: «Хочу осмотреть рудники».

– Разве можно их осматривать кому попало? – возмутилась я.

– Его было задержали, а он показал им свой рюкзак и говорит: «Я – американец!»

Я смотрела на Хосе широко раскрытыми глазами.

– И его пропустили?

– Ну да.

– Ничего себе! – изумилась я.

Хосе прошел в ванную и пустил воду. Вдруг он запел дурацким голосом по-английски:

– Хочу-у-у быть американкой, хочу-у-у быть американкой…

Я ворвалась в ванную, отдернула занавеску и начала охаживать его поварешкой. А он давай орать еще громче:

– Хочу-у-у замуж за американца-а-а, хочу-у-у заму-у-уж…

С тех пор, проезжая через проходную и едва завидев охранника, я закрываю рукой приклеенный на лобовое стекло пропуск и, высунув голову из окна, кричу ему на ломаном английском: «Я – американка!» После чего, нажав на газ, проскакиваю внутрь. Я не виню его за то, что он терпеть меня не может, я ведь первая начала.

В начале каждого месяца у расчетной кассы в фосфатодобывающей компании выстраивалась длиннющая очередь. Отстояв свое, счастливчики протискивались сквозь толпу с полными руками банкнот; на лице у каждого сияла блаженная улыбка, сладкая, как растаявшее на солнце клубничное мороженое.

На первых порах мы тоже получали жалованье наличными – все-таки хруст денежных купюр не сравнить с шелестом какой-то банковской квитанции. Но потом нам надоело стоять в очередях, и мы попросили компанию перечислять зарплату на счет в банке.

Рабочие же, все без исключения, требовали только наличные. С банком они связываться не желали.

В начале каждого месяца с близлежащих Канарских островов прибывал самолет, привозивший женщин, разряженных в пух и прах, и они тут же с места в карьер приступали к работе. По всему поселку раздавался звон монет, прямо как в песенке про деньги из фильма «Кабаре». Ах, какой это был чудесный звон!

Однажды я поехала встречать Хосе после вечерней смены. Когда я подъехала, он как раз выходил из столовой.

– Сань-мао, меня вызвали на сверхурочную работу, вернусь только утром. Поезжай домой!

– Что ж ты раньше не сказал? – Поеживаясь в своем толстом свитере, я протянула Хосе привезенную из дома куртку.

– Сегодня один корабль застрял, пришлось его вызволять, поэтому нас и оставили на ночную смену. А завтра за рудой придут еще три корабля.

– Ладно, тогда я поеду!

Я дала задний ход, развернулась, включила фары дальнего света и поехала обратно. Для такой огромной пустыни какая-то сотня километров в день – все равно что небольшая прогулка.

Ночь была ясной и прохладной. Луна освещала волны песчаного океана. Казалось бы, такой волшебный, химерический пейзаж можно увидеть лишь на полотнах сюрреалистов, но он был здесь, прямо передо мной!

Фары освещали пустынную дорогу. Изредка попадались встречные автомобили, иногда кто-то обгонял меня. Я опустила боковое стекло, нажала на акселератор и полетела в ночь.

Километров за двадцать до поселка в свете фар неожиданно показалась голосующая на обочине фигура. Я инстинктивно затормозила и остановилась немного поодаль, осветив ее фарами.

Неожиданно для себя я разглядела стоявшую у дороги красивую и нарядную женщину с рыжими волосами. Увидеть ее ночью в таком неподобающем месте было страшней, чем встретить призрака. Замерев, я сидела в машине и пристально ее рассматривала.

Заслонив глаза от яркого света фар, женщина, цокая каблуками, подбежала к машине. Но, увидев меня, она вдруг засомневалась и отошла в сторону.

– Ну что же вы? – удивилась я.

– Э-э-э… Ничего. Поезжайте!

– Вы махали рукой, вас подвезти? – снова спросила я.

– Нет-нет, я ошиблась. Спасибо! Поезжайте!

Охваченная страхом, я рванула вперед. Не иначе эта женщина-бес ищет, в кого бы вселиться. Надо удирать, пока не поздно!

Мчась по дороге, я заметила, что у обочины примерно на одинаковом расстоянии друг от друга стоят и голосуют похожие женщины – кудрявые, с зелеными глазами и ярко-красными губами. Останавливаться я не рискнула и на всех парах неслась дальше во тьму.

Через некоторое время я заметила еще одну женщину, в лиловом платье и желтых туфлях; призывно улыбаясь, она стояла прямо посреди узкой дороги. Даже если это был оборотень, задавить его я не решилась. Я замедлила ход, остановила машину подальше от женщины, осветила ее фарами и начала сигналить, чтобы она уступила мне дорогу.

Кто они, эти таинственные девы?

Громко стуча каблуками, незнакомка с улыбкой подошла к машине.

– Ой! – вскрикнула она, увидев меня.

– Я вам не нужна, я ведь женщина! – засмеялась я, глядя в ее уже не молодое напудренное лицо. Наконец-то я догадалась, что творится на ночном шоссе. Ведь сейчас начало месяца!

– Ой, извините! – вежливо улыбнулась она.

Жестом я попросила ее отойти с дороги и медленно поехала дальше. Оглядевшись по сторонам, она вдруг подбежала к машине и постучала по ней. Я высунула голову и посмотрела на нее.

– Ладно! На сегодня, пожалуй, хватит, рабочий день окончен. Подвезете меня в поселок?

– Садитесь! – уступила я.

– А я вас узнала, – весело сказала она. – Вы отправляли письмо на почте, на вас был белый сахравийский мужской балахон.

– Точно, это была я.

– А вы знаете, что мы каждый месяц сюда прилетаем?

– Знаю. Но не знала, что вы и за городом работаете.

– А что делать? В поселке нам никто комнаты не сдаст. В отеле «Диди» номеров на всех не хватает.

– Бизнес процветает? – тряхнув головой, рассмеялась я.

– Только в начале месяца. После десятого числа денежек уже не заработать, так что приходится сматывать удочки.

Говорила она четко и откровенно, без тени сожаления в голосе.

– Сколько вы берете с одного клиента?

– Четыре тысячи. А если снять номер в «Диди», то восемь тысяч за ночь.

Восемь тысяч песет – это примерно сто двадцать долларов. Трудно было поверить, что несчастные работяги способны так легко расставаться со своими потом и кровью заработанными деньжатами. Да и не думала я, что услуги этих дам стоят так дорого.

– Все мужчины – тупицы и болваны, – провозгласила она, откинувшись на сиденье, и громко расхохоталась – ни дать ни взять довольная своими успехами деловая женщина.

Ничего не ответив, я прибавила скорость. Вдали уже забрезжили огни поселка.

– Мой дружок тоже работает в здешней фосфатной компании!

– Да-а? – протянула я в ответ.

– Наверняка вы с ним знакомы. Он работает в ночную смену в электротехническом отделе.

– Нет, не знакома.

– Это он позвал меня сюда. Здесь, говорит, работы навалом. Раньше-то я только на Канарах промышляла, да там столько не заработаешь.

– Ваш мужчина позвал вас сюда… зарабатывать? – переспросила я, думая, что ослышалась.

– Да я уже на три дома заработала! – чрезвычайно довольная собой, она подняла ладони и принялась рассматривать свои ногти, покрытые ядовито-лиловым лаком.

Слушая ее болтовню, я еле сдерживала смех. Все мужчины – болваны, на три дома она благодаря им заработала, а сама, бедняжка, стоит на дороге в песках, поджидает клиентов и считает себя при этом семи пядей во лбу. Мне показалось, для сидевшей рядом со мной женщины проституция была не способом заработка, не вопросом морали, а всего лишь привычкой, не вызывающей никаких эмоций.

– Между прочим, уборщицы в общежитиях зарабатывают по двадцать тысяч песет в месяц, – сказала я укоризненно.

– Двадцать тысяч? Да кто ж за двадцать тысяч станет горбатиться – мести, застилать постели, стирать, это ж убиться можно! – презрительно скривилась она.

– Вы думаете, вам тяжелей приходится? – медленно спросила я.

Она весело расхохоталась в ответ.

Что ж, лучше уж лицезреть такое жизнерадостное создание, чем рыдающую блудницу.

Когда мы приехали в поселок, она сердечно меня поблагодарила и, извиваясь, выскользнула из машины. Через несколько шагов какой-то проходивший мимо работяга шлепнул ее ниже пояса, прокричав что-то неразборчивое. Смеясь и ругаясь, она погналась за ним, чтобы дать ему сдачи. Тихая спокойная ночь вдруг оживилась и вспыхнула аляповатыми красками.

Всю дорогу домой, да и позднее, читая книжку, я думала об этой восторженной проститутке.

В нашей богом забытой глуши – всего одна асфальтированная дорога, которую я изъездила вдоль и поперек. На первый взгляд она безмолвна, пуста и не подает каких бы то ни было признаков жизни, радости или печали. На самом же деле, как и всякая улица, переулок или горный ручеек в этом мире, она переполнена историями странников, приходящих и уходящих, пересекающих медленный поток времени.

Люди с их историями, встречавшиеся мне на этой дороге, ничем не отличаются от обычных прохожих, каких можно встретить на любой улице. Может быть, нет в этих историях большого смысла, может быть, не стоят они и того, чтобы их записывать. Но, как говорил Будда, «только после ста перерождений можно вновь оказаться с человеком в одной лодке, только после тысячи перерождений можно снова проснуться с ним на одном изголовье». Ладони, которые мне довелось пожать, лучезарные улыбки, которыми меня порой одаривали, разговоры, даже самые заурядные, – разве могу я позволить ветру, треплющему мою юбку, унести их в небытие?

Я знаю, что должна сберечь каждый камешек из этого песка. Ни один рассвет, ни один закат не хочу я предать забвению. Что уж говорить о лицах живых людей – разве можно позволить им стереться из памяти?

Впрочем, эти объяснения совершенно излишни.

Сержант Сальва

Как-то летним вечером мы с Хосе вышли на прогулку, чтобы немного освежиться после невыносимо жаркого дня. В пустыне в это время было хорошо и прохладно. Соседи с детьми ужинали на открытом воздухе; уже сгущалась темнота.

Дойдя до кладбища, что рядом с поселком, мы заметили неподалеку в свете луны группу молодых людей из местных сахрави; они собрались вокруг какого-то предмета и оживленно галдели. Приблизившись к ним, мы обнаружили, что они столпились вокруг неподвижно лежавшего на земле испанского военного. Он походил бы на мертвеца, если б не густой румянец на бородатом лице. На ногах у него были сапоги для верховой езды; по военной форме было очевидно, что он принадлежал к здешнему гарнизону, но никаких знаков различия на нем мы не увидели.

Судя по всему, он уже давно там лежал. Окружившие его люди громко ругались по-арабски; они плевались в него, дергали за сапоги, наступали ногами ему на руки. Один из них напялил на себя его фуражку и паясничал, изображая из себя пьяного. Надо же, какие сахрави бравые храбрецы рядом с солдатом, не имеющим возможности защищаться.

– Хосе, надо поскорей вернуться за машиной, – тихо сказала я и нервно огляделась по сторонам. Вот бы рядом оказался другой военный или просто какой-нибудь испанец. Но нет, поблизости никого не было.

Хосе побежал домой за машиной. Я не отрывала глаз от револьвера, висевшего на поясе у военного, приготовившись кричать, если кто-то вдруг вздумает его отцепить. А вот что делать дальше, я придумать уже не могла.

К тому времени молодежь Испанской Сахары объединилась в Народный фронт освобождения ПОЛИСАРИО[51]. Штаб-квартира фронта находилась в Алжире, однако вся молодежь Эль-Аюна была на его стороне. Отношения между испанцами и сахрави накалились до предела. Местные жители и солдаты легиона враждовали не на жизнь, а на смерть.

Наконец приехал Хосе. Мы протиснулись сквозь толпу, чтобы подобрать и усадить в машину лежавшего на земле пьянчугу. Это был здоровый, тяжеленный детина, и затащить его внутрь автомобиля было не так-то просто. Обливаясь потом, мы наконец водворили его на заднее сиденье, захлопнули дверцу и, бормоча извинения, медленно поехали сквозь толпу, колотившую руками по крыше машины.

Хосе подогнал машину к воротам гарнизона. В лагере стояла мертвая тишина.

– Посвети фарами, Хосе, посигналь гудком. Мы не знаем, какой у них пароль, неизвестно, за кого они нас примут. Остановись поодаль.

Хосе остановил машину в стороне от часовых. Мы открыли дверцы, выскочили из машины и закричали по-испански:

– Подойдите к нам, мы вам пьяного привезли!

Подбежали двое часовых, щелкнули затворами ружей и прицелились в нас. Мы застыли на месте, показывая в сторону машины.

Часовые заглянули в кабину, сразу все поняли и вытащили пьяного наружу.

– Снова он! – только и сказали они.

Вдруг на нас упал луч прожектора. Я страшно перепугалась и быстро забралась в машину.

Когда Хосе отъезжал, часовые отдали нам честь.

– Спасибо вам, земляки!

Всю дорогу домой меня не отпускал страх. Впервые в жизни я оказалась под прямым прицелом ружья, да еще с такого близкого расстояния. И пусть это были наши военные, все равно я натерпелась страху. Еще долгое время мне мерещился строго охраняемый в ночи гарнизон и пьяный в стельку офицер.

Через несколько дней к нам в гости пришли сослуживцы Хосе. Искренне стараясь им угодить, я налила им кувшин холодного молока.

Набросившись на молоко, они принялись жадно пить, как быки на водопое, и в момент осушили весь кувшин. Я пошла и открыла еще два пакета.

– Сань-мао, если мы все выпьем, что же вам останется? – Двое бедолаг грустно поглядели на молоко и, сгорая от стыда, выпили еще.

– Пейте на здоровье. Где еще найдете!

Еда – главная забота каждого жителя пустыни. Ни один гость не успокоится, пока не выспросит, где именно вы раздобыли ту или иную вкуснятину. Сослуживцы Хосе выпили все молоко в доме, но я и бровью не повела. Тогда они, как водится, стали расспрашивать, где я покупаю молоко.

– Ну… есть одно местечко, – загадочно проговорила я.

– Где же это? Открой секрет!

– Ох, да вам там не продадут. Приходите в гости и пейте на здоровье!

– Нам много надо! Сань-мао, скажи где, умоляем!

– В магазине для военных.

– В гарнизоне?! – загомонили эти простофили. – Ты, женщина, одна ходишь в гарнизон за покупками?

– Жены военных ходят, почему же я не могу?

– Но ведь гражданским туда нельзя!

– Жители пустыни не чета городским. Солдаты считают нас за своих, – усмехнулась я.

– Они хоть любезны с тобой?

– Чрезвычайно! Куда любезней жителей поселка!

– Можно попросить тебя и на нашу долю купить?

– Без проблем! Напишите завтра, сколько вам надо.

На следующий день Хосе принес домой молочный список. В нем числились имена восьмерых холостяков; каждый просил меня покупать ему в неделю по десять пакетов молока. Итого выходило восемьдесят пакетов.

Глядя на список, я прикусила губу. И кто меня за язык тянул! Интересно, с каким видом я попрошу в военном магазине отпустить мне восемьдесят пакетов молока?

Но было поздно. Уж лучше я потеряю лицо и сгорю от стыда, купив за раз восемьдесят пакетов и больше никогда там не появившись, чем стану ходить туда каждый день за десятью пакетами.

На следующий день я пошла в военный магазин, купила там ящик с десятью пакетами свежего молока, попросила отнести его в угол, потом вернулась к прилавку, купила еще ящик и присоединила его к первому. Подождала немного и опять направилась к прилавку. Когда я пошла на четвертый заход, солдат, стоявший на кассе, вытаращил глаза от удивления.

– Сань-мао, сколько вы еще собираетесь бегать туда-сюда?

– Еще четыре раза, потерпите немного.

– Почему вы за один раз все не купите? Это же у вас молоко?

– Слишком много для одного раза, – смущенно ответила я. – Это не по правилам.

– Ничего страшного, сейчас я вам все вынесу. Скажите, а зачем вам столько молока?

– Это не только для меня. Друзья попросили взять и на их долю.

Когда в углу набралось восемь ящиков, я пошла ловить такси. Вдруг рядом со мной резко затормозил джип. Увидев офицера за рулем, я оторопела – неужели это тот самый пьяница, которого мы ночью отвозили в гарнизон?

Это был высокий энергичный человек. Военная форма сидела на нем как влитая. Из-за бороды было непонятно, сколько ему лет. Взгляд у него был дерзкий и какой-то чересчур сосредоточенный. Две верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты. Коротко остриженные волосы под зеленой армейской фуражкой, а на ней – знаки различия: сержант.

Тем вечером я не разглядела его как следует, зато теперь у меня появилась такая возможность.

Не успела я и слова сказать, как он вылез из машины и начал перетаскивать в багажник гору моих ящиков. Увидев, что молоко мое уже в машине, я без лишних раздумий уселась на переднее сиденье.

– Я живу в Кладбищенском районе, – вежливо сообщила я.

– Я знаю, где вы живете, – сухо ответил он и завел мотор.

Всю дорогу мы молчали. Машину он вел ровно и уверенно, крепко держа руль обеими руками. Когда мы проезжали кладбище, я отвернулась и стала смотреть в окно, опасаясь, что он вспомнит, в каком жалком состоянии мы подобрали его тем вечером, и ему будет неловко.

Мы подъехали к моему дому. Он плавно нажал на тормоз, и я, не дожидаясь, пока он выйдет из машины, выскочила наружу и громко позвала Сейлума, работавшего в лавочке по соседству. Неудобно было снова заставлять сержанта возиться с моими ящиками.

Сейлум тут же выбежал на мой зов, шаркая шлепанцами и робко улыбаясь. Подбежав к джипу, он увидел стоявшего рядом сержанта и застыл на месте. Затем, опустив голову, начал быстро выгружать мои ящики. Можно было подумать, он злого духа повстречал.

Сержант же, заметив помогавшего мне Сейлума, поглядел на его магазинчик и неожиданно бросил на меня взгляд, полный презрения. Я почувствовала, что он ошибочно все истолковал, и, залившись краской, стала неуклюже оправдываться:

– Нет-нет, это не на продажу, поверьте, я всего лишь…

Сержант быстро сел в машину, похлопал рукой по рулю, хотел было что-то сказать, но передумал и завел мотор.

Только сейчас я вспомнила, что так и не поблагодарила его. Подбежав к машине, я сказала:

– Спасибо вам, сержант. Скажите, как вас зовут?

Он посмотрел на меня с нетерпеливой досадой и тихо произнес:

– Для друзей сахрави у меня нет имени. – Он нажал на газ, и машина умчалась прочь.

Я растерянно глядела на облако пыли, чувствуя обиду в душе. Почему он так ко мне несправедлив? Почему не дал возможности объясниться? Почему так грубо отказался назвать свое имя?

Я повернулась к Сейлуму и спросила:

– Сейлум, ты знаешь этого человека?

– Знаю, – ответил он тихо.

– Почему ты так боишься военных из гарнизона? Ты ведь не партизан?

– Дело не в этом. Этот сержант ненавидит всех нас, сахрави.

– Откуда ты знаешь, что он вас ненавидит?

– Об этом все знают, одна вы не знаете.

Я пристально посмотрела в его правдивое лицо. Никогда Сейлум не говорил о людях плохо – видать, на этот раз у него были для этого веские основания.

После того молочного инцидента я долго не решалась появляться в гарнизонном магазине.

Спустя какое-то время я встретила на улице солдата из магазина. В отряде решили, что я уехала, рассказал он и спросил, отчего я больше не прихожу за продуктами. Лишь тогда, обрадовавшись, что никто не понял меня превратно, я снова возобновила походы в военный магазин.

И как назло, в первый же день туда тяжелой поступью вошел сержант в сапогах для верховой езды. Я смотрела на него, прикусив от волнения губу, а он лишь небрежно кивнул мне, поздоровался и пошел к кассе.

У меня было только одно объяснение ненависти, которую этот человек испытывал ко всем сахрави: расовая неприязнь. Мне не хотелось больше иметь с ним дела. Стоя за ним, я обратилась к солдату у кассы и перечислила ему все, что мне надо было купить, а на сержанта внимания не обращала.

Когда пришла моя очередь платить, я вдруг заметила на предплечье под засученным рукавом сержанта большую татуировку. Довольно пошлую: синие сердца влюбленных, а под ними среднего размера надпись: «Дон Хуан Австрийский»[52].

Странно, подумала я, под влюбленными сердцами обычно пишут женское имя, почему же здесь мужское?

– Кто такой Дон Хуан Австрийский? Что это значит? – спросила я солдата у кассы, когда сержант ушел.

– А! Так прежде назывался один из полков Иностранного легиона.

– То есть это не человек?

– Это исторический деятель эпохи императора Карла Первого, когда Австрия и Испания были одним государством. Потом в честь него назвали полк Иностранного легиона. Но это было давным-давно, в незапамятные времена!

– Тут только что был сержант, у него на плече татуировка с этим именем!

Я недоуменно покачала головой, взяла сдачу и вышла из магазина, совершенно не ожидая вновь увидеть сержанта. Он стоял снаружи и поджидал меня. Опустив голову, он прошел рядом со мной несколько шагов, после чего произнес:

– Спасибо вам и вашему мужу за тот вечер.

– За что? – растерялась я.

– За то, что отвезли меня домой, когда я… напился.

– Что вы, это уже так давно было…

Вот чудак, я и думать об этом забыла, а он бросился меня благодарить. И почему же он не сделал этого раньше, когда подвозил меня?

– Скажите, отчего сахрави рассказывают, что вы их ненавидите? – спросила я его прямо в лоб.

– Потому что я действительно их ненавижу, – ответил он, глядя мне в глаза.

Столь откровенное признание заставило меня похолодеть.

– Есть хорошие и плохие люди, – наивно возразила я, высказывая банальную истину. – Нет хороших и плохих народов.

Сержант перевел взгляд на группу сидевших на песке сахрави. Лицо его приняло пугающе сосредоточенное выражение, словно страшная, неодолимая ненависть сжигала его изнутри. Я прекратила свои нравоучения и растерянно смотрела на него.

Спустя несколько секунд он словно очнулся, медленно кивнул мне и удалился.

Этот сержант с татуировкой так и не сказал мне, как его зовут. На его предплечье набито название полка, которого больше не существует, – почему?

Как-то раз наш приятель Али позвал нас в гости к своему отцу, жившему в шатре за сто с лишним километров от нашего дома. Али работал в поселке таксистом и мог приезжать к родителям только по выходным.

Место, где живут родители Али, называется Лемсейед. Говорят, десятки миллионов лет назад здесь была широкая река; она высохла, оставив на память о себе лишь крутые, словно скалы ущелья, берега. Посередине, в русле реки, растет несколько кокосовых пальм, рядом течет ручей, питаемый подземным источником. Крошечный оазис посреди пустыни. Почему же на этих просторах с источником отличной пресной воды стоит лишь несколько жилых шатров, удивлялась я.

С наступлением сумерек мы уселись возле шатра вместе с отцом Али, наслаждаясь прохладным ветерком. Старик попыхивал длинной трубкой. Красные утесы были необыкновенно величавы в лучах заката. В небе зажглась первая одинокая звезда.

Матушка Али вынесла большое блюдо с кускусом и густой сладкий чай. Я брала кускус руками, скатывала его в серый шарик и отправляла в рот. Только так и можно было любоваться этой великолепной панорамой – сидя на земле и угощаясь сахравийской едой.

– Такое чудесное место, со своим источником, отчего же здесь почти никто не живет? – спросила я старика.

– Когда-то здесь кипела жизнь. Потому это место и назвали «Лемсейед»[53]. А потом, после той трагедии, старожилы отсюда ушли, а новые поселенцы так и не появились. Только мы и остались, держимся кое-как.

– Что за трагедия? Почему я не знаю о ней? Был падеж верблюдов? – допытывалась я.

Старик посмотрел на меня и затянулся трубкой. Похоже, мысли его унеслись далеко. Глядя в пространство, он произнес:

– Было побоище людей. Крови пролилось столько, что воду из ручья еще долго боялись пить.

– Кто кого убивал? Что произошло? – Я невольно прижалась к Хосе. Голос старика звучал зловеще. На нас неожиданно опустилась ночь.

– Сахрави убивали легионеров, – тихо ответил старик и взглянул на нас с Хосе. – Шестнадцать лет назад Лемсейед был чудным зеленым оазисом. Здесь даже пшеница росла, а кокосы и финики падали прямо с деревьев. Питьевой воды было в изобилии. Все сахрави пригоняли сюда коз и верблюдов на выпас, здесь были тысячи, тысячи шатров…

Слушая рассказ старика о былой благодати, я взглянула на уцелевшие кокосовые пальмы. Трудно было поверить, что и эта иссохшая земля когда-то цвела и зеленела.

– Потом пришли испанские легионеры, встали здесь лагерем и не уходили… – продолжал старик.

– Но ведь тогда Сахара еще никому не принадлежала, – перебила я его. – Это не было противозаконно. Каждый мог прийти сюда…

Старик прервал меня жестом руки.

– Все так, все так… Дай мне договорить… Пришли испанские легионеры. Сахрави не пропускали их к воде. Из-за воды вспыхивали ссоры. А потом…

Он замолчал.

– Что же было потом? – нетерпеливо спросила я.

– А потом на их лагерь налетела туча сахрави. За ночь они перерезали всех спящих солдат, всех до единого.

Широкими глазами я пристально смотрела сквозь пламя на старика.

– То есть их всех убили? Сахрави зарезали всех, кто был в лагере?

– Лишь один сержант остался в живых. В ту ночь он был сильно пьян и уснул, не добравшись до лагеря. А когда проснулся, все его товарищи были мертвы. Ни один не выжил.

– Вы были здесь, когда это произошло? (Вы тоже участвовали в резне? – чуть было не спросила я его.)

– Как же так, – сказал Хосе. – Солдаты Иностранного легиона – лучшие из лучших. Как такое могло случиться?

– Никто этого не ожидал. Слишком умаялись за день, да и часовых было мало. Никому и в голову не пришло, что сахрави могут напасть на них с ножами.

– Где же был тот лагерь? – снова спросила я.

– Вон там. – Старик вытянул руку, указывая на верховье ручья. Сплошные пески, ни единого признака обитания человека.

– С тех пор там никто не живет. Убийцы, понятное дело, скрылись. Чудесный оазис пришел в запустение.

Старик курил, склонившись над трубкой. Уже совсем стемнело. Налетел свирепый ветер, кокосовые пальмы качались под его протяжный вой, скрипели колышки шатра.

Я подняла голову, всматриваясь в черную даль, где шестнадцать лет тому назад стоял лагерь легионеров. Я видела, как во тьме испанские солдаты в военной форме отчаянно дерутся с вооруженными ножами сахрави; вот они падают под ударами ножей, один за другим, словно в замедленной съемке. Вот они ползут, истекая кровью, по песку; сотни беспомощных рук простираются к небу, раскрытые рты на окровавленных лицах исторгают беззвучный вопль. Над помертвевшей пустыней раздается лишь леденящий хохот смерти, разносимый ночным ветром…

Я вздрогнула и с усилием моргнула. Все прошло, все исчезло. Вокруг покой и тишина, мы сидим у огня и молчим.

Внезапно мне стало холодно, сердце сжалось от тоски. Это ведь не просто страшная история, рассказанная стариком, здесь было настоящее кровавое побоище!

– А выживший сержант… это тот самый военный с татуировкой на плече, который волком смотрит на всех сахрави? – спросила я тихо.

– У них был сплоченный, дружный отряд. До сих пор помню безумное отчаяние сержанта, пробудившегося после пьяного сна, как он кинулся к телам своих погибших товарищей, как сотрясался над ними…

В памяти всплыла татуировка с названием полка.

– А имя его вы знаете? – спросила я.

– Его потом перевели в гарнизон в поселке. С тех пор он ни разу не произнес своего имени. «Все мои братья погибли, разве после этого я достоин имени?» – говорил он. Все называют его просто «сержант».

События эти случились давным-давно, но при мысли о них у меня мороз пробегал по коже. Темная пустыня словно покачивалась вдали.

– Поздно уже, пойдем спать, – нарочито громко сказал Хосе и молча ушел в шатер.

Эта трагедия осталась в прошлом, в поселке о ней никогда не заговаривали. Каждый раз при встрече с сержантом у меня заходилось сердце. Сколько же времени пройдет, прежде чем страшные воспоминания поблекнут в его душе?

Около года назад ситуация в этой забытой миром и людьми пустыне неожиданно раскалилась. Испанскую Сахару пытались разделить на части: с севера Марокко, с юга – Мавритания. Внутри территории сформировались свои партизанские отряды, бежавшие в Алжир, – они боролись за ее независимость. Испанское правительство пребывало в нерешительности, не зная, что делать с этой землей, в которую было вложено так много сил и ресурсов: бросить ее на произвол судьбы или же удерживать до последнего.

Начались убийства гуляющих в одиночку испанских солдат. В колодец подсыпали отраву, в школьном автобусе обнаружили тикающую бомбу. Кто-то поджег конвейерную ленту фосфатодобывающей компании. Ночного сторожа повесили на электропроводах. Неподалеку от поселка на противопехотной мине подорвалась машина…

Эта череда потрясений погрузила наш городок в пучину страха. Правительство закрыло школы и эвакуировало детей в Испанию. На всей территории объявили комендантский час. В городке стали появляться танки, а военные учреждения обнесли несколькими рядами колючей проволоки.

Самым страшным было то, что испанская территория с трех сторон оказалась под натиском врага. Когда происходило очередное бедствие, никто в поселке не знал, чьих рук это дело.

В сложившейся ситуации женщины с детьми немедленно уехали в Испанию. У нас с Хосе детей не было, и мы заняли выжидательную позицию. Он по-прежнему ездил на работу, а я сидела дома и выходила только на почту или за покупками. В других местах я, опасаясь взрывов, почти не появлялась.

В нашем когда-то спокойном и мирном городке теперь по дешевке распродавали мебель; у входа в авиакомпанию ежедневно выстраивалась длинная очередь за билетами. Кинотеатр и магазины закрылись. Оставшимся в пустыне испанским госслужащим раздали оружие. В воздухе повисло невиданное напряжение, и, хотя военные столкновения еще не добрались до нашего поселка, жители были охвачены паникой.

В один из дней я пошла в поселок за испанскими газетами. Мне хотелось понять, как правительство собирается решать вопрос с этой территорией. Газеты ничего об этом не сообщали, только пережевывали одно и то же. В подавленном настроении я медленно брела в сторону дома. Мимо проезжали военные грузовики, груженные гробами; они двигались в сторону кладбища. Меня как молнией ударило: видимо, на границе с Марокко уже начались боевые действия.

Дорога к дому пролегала через кладбище. У сахрави было два своих больших кладбища; кладбище, где хоронили испанских военных, было окружено снежно-белой стеной с черными чугунными воротами, украшенными узорчатым литьем. Внутри кладбищенской стены над каменными могильными плитами ровными рядами выстроились кресты.

Проходя мимо кладбища, я заметила, что ворота его открыты. Весь передний ряд могил был вскопан. Солдаты из гарнизона доставали из могил тела своих товарищей и перекладывали их в новые гробы.

Я сразу поняла, что происходит. Вот оно, решение, о котором правительство Испании так долго не желало объявлять. Военные готовились к эвакуации погибших и похороненных в пустыне солдат. Выходит, испанское правительство решило оставить эту территорию!

Самое страшное, что мертвые тела, пролежавшие столько лет в сухом песке, не превратились в белые скелеты, а высохли, словно мумии.

Солдаты из гарнизона осторожно извлекали их наружу, под палящее солнце, аккуратно перекладывали в новые гробы, заколачивали гвоздями, наклеивали бумажные ярлыки и грузили в машину.

Расступаясь перед гробами, толпа зевак оттеснила меня на территорию кладбища. В тени у стены сидел наш безымянный сержант.

На мертвых я смотрела без страха, но стук молотков, заколачивающих гробы, мучительно резал слух. Увидев сержанта, я вспомнила, что в ту ночь, когда мы подобрали его, пьяного, он лежал неподалеку отсюда. Неужто за все годы, минувшие со дня той трагедии, боль его ничуть не утихла?

Когда начали выкапывать третий ряд могил, сержант, словно только и ждал этого момента, встал, сделал несколько шагов, спрыгнул в одну из могил, поднял из нее не тронутого разложением мертвеца и прижал к себе, словно любимую женщину. Обхватив его за плечи, он пристально смотрел в его иссохшее лицо, при этом собственное его лицо не выражало ни ненависти, ни злобы – только пронзительную нежность и печаль.

Все ждали, пока сержант положит мертвое тело в гроб. Стоя под палящим солнцем, он, казалось, забыл, где он, в каком мире.

– Это его младший брат, – тихо сказал один солдат другому, державшему крест. – Его убили тогда, вместе со всеми.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем сержант направился к гробу. Аккуратно, словно младенца, уложил он своего погибшего шестнадцать лет назад брата в колыбель вечного сна.

Когда сержант выходил из ворот, я отвела взгляд. Мне не хотелось, чтобы он счел меня пронырливой зевакой, норовящей везде сунуть свой нос. Проходя сквозь толпу собравшихся у кладбища сахрави, он вдруг резко остановился. Сахрави поспешно разошлись и увели детей.

Колонны машин с гробами двинулись в сторону аэропорта. Извлеченные из могил солдаты отправились на родину, оставив за собой лишь ровные ряды ослепительно белеющих на солнце крестов.

Однажды Хосе выпало работать в утреннюю смену, и он должен был выйти из дома в половине шестого. Ситуация к тому времени сильно ухудшилась, и мне нужна была машина, чтобы собрать кое-какие вещи и отправить их по почте домой. Мы договорились, что Хосе поедет на работу на автобусе, а машину оставит мне. Рано утром я подвезла его до автобусной остановки.

Опасаясь мин, возвращаться домой кратчайшей дорогой я не рискнула и поехала по асфальтированному шоссе. Сворачивая к холму у въезда в поселок, я увидела, что стрелка бензина почти на нуле, и хотела было заехать по пути на автозаправку, но взглянула на часы: половина седьмого, заправка еще не открылась. Я развернулась и поехала в сторону дома.

И в этот миг неподалеку от меня гулко прогремел взрыв. В небо взметнулся черный столб дыма. Я была совсем рядом и, хотя и сидела в машине, перепугалась так, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я скорей рванула к дому, под вой сирен карет скорой помощи, мчавшихся к месту происшествия.

– Слышала взрыв? – спросил Хосе, вернувшись с работы.

Я кивнула.

– Есть раненые?

В ответ неожиданно прозвучало:

– Тот сержант погиб.

– Сержант из легиона? – воскликнула я, как будто это мог быть кто-то другой. – Как он погиб?

– Утром он проезжал мимо того места. Сахравийские ребятишки играли с какой-то черной коробкой, из которой торчал партизанский флажок. Видимо, сержант почуял что-то неладное, вышел из машины и побежал разгонять детей. Кто-то из мальчишек выдернул из коробки флажок, и она взорвалась…

– Сколько детей погибло?

– Сержант накрыл взрывное устройство своим телом. Его разнесло в клочья, а из детей только двоих ранило.

Словно в каком-то тумане я начала готовить для Хосе ужин, то и дело возвращаясь мыслями к утренним событиям.

Человек, на протяжении шестнадцати лет снедаемый ненавистью, в критический миг, не раздумывая, пожертвовал жизнью ради спасения детей сахрави, своих заклятых врагов. Почему он это сделал? Кто бы мог подумать, что он выберет себе такую смерть!

На следующий день останки сержанта сложили в гроб и захоронили в одной из вскрытых могил. Все его боевые товарищи покоились теперь в другой земле, а он… он за ними не успел. Его тихо похоронили в Сахаре. Земля, которую он так страстно любил и так люто ненавидел, стала его вечным пристанищем.

Надгробие на его могиле было очень простым. Спустя какое-то время я пошла взглянуть на него. Надпись на нем гласила: «Сальва Санчес Торрес, 1932–1975».

По пути домой я проходила через площадь, где ребятишки-сахрави пели в лучах заката, отстукивая ритм на мусорной урне. Глядя на эту мирную сцену, трудно было поверить, что у порога война.

Безмолвный раб

Когда нас впервые позвали на ужин в дом одного очень богатого сахрави, мы еще не были с ним знакомы. По словам Али, чья старшая сестра была замужем за двоюродным братом богача, он не приглашал в гости кого попало. Только благодаря дружбе с Али нас, вместе с еще тремя испанскими парами, пригласили отведать кебабов из верблюжьего горба и печенки.

Войдя в белый дом, похожий на огромный лабиринт, я не стала уподобляться другим гостям, усевшимся на роскошный арабский ковер и послушно ожидавшим деликатесов, от которых их, возможно, затошнит. Хозяин-богатей ненадолго вышел к гостям, после чего удалился в свои покои.

Это был пожилой сахрави с весьма проницательным взглядом. Он курил кальян, изящно изъяснялся на французском и испанском, держался непринужденно, но и не без некоторого высокомерия. Развлекать нас, своих гостей, он предоставил Али.

Рассмотрев обложки прекрасной коллекции книг хозяина, я учтиво спросила Али, можно ли мне пройти во внутренние покои и познакомиться с прекрасными женами хозяина.

– Конечно, пожалуйста! Они тоже хотели познакомиться с тобой, но им неудобно к нам выходить.

Я в одиночестве пошла бродить по комнатам в задней части дома, заглядывая то в одну, то в другую пышную спальню с огромными зеркалами в пол, красивыми женщинами, фирменными кроватями, изобилием парчовых одеяний, шитых золотом и серебром, какие не часто увидишь в пустыне.

Как жаль, что Хосе не мог поглядеть на четырех юных и прелестных жен хозяина! Они были чрезвычайно застенчивы и ни за что не желали выходить к гостям.

Я облачилась в скрывающее лицо розовое одеяние и степенно вышла в гостиную. Сидевшие там мужчины немедленно вскочили, решив, что перед ними – пятая жена богача. Мне же казалось, что мой наряд идеально соответствует атмосфере дома, и я решила оставаться в нем, сняв только покрывало с лица в ожидании местных сахарских яств.

Вскоре появилась раскаленная докрасна угольная жаровня. Ее внес мальчик лет восьми-девяти, ростом не выше стула, со смиренной улыбкой на лице.

Он осторожно поставил жаровню в угол, затем вышел и тут же вернулся обратно с огромным серебряным подносом в руках. Покачиваясь, он подошел к нам и поставил поднос на красный узорчатый ковер. На подносе располагались серебряный чайник, серебряная сахарница, ярко-зеленые листья свежей мяты, сосуд с ароматной водой и маленькая печка для подогрева чайника.

Восхищению моему не было предела. Изысканная чайная сервировка привела меня в полный восторг.

Мальчик опустился перед нами на колени, затем встал, взял серебристую бутыль с душистой водой и побрызгал из нее на волосы каждого из нас. Это один из важных ритуалов в пустыне.

Я наклонила голову, чтобы дать ему сбрызнуть мои волосы, и он брызгал до тех пор, пока они совершенно не намокли. Аромат воды тут же распространился по всему арабскому дворцу. Это был волнующий и торжественный момент. Исчез даже исходивший от сахрави тяжелый телесный запах.

Вскоре все тот же мальчик поставил перед нами блюдо с сырой верблюжатиной и установил над жаровней железную сетку. Гости в это время громко беседовали; две испанки рассказывали о том, как они рожали. Одна я молчала и внимательно следила за каждым движением мальчика.

Действовал он сноровисто и методично. Нанизывал мясо на шампуры, выкладывал их на огонь, одновременно поглядывая на гревшийся на другой жаровне чайник. Когда вода в чайнике закипела, он бросил в нее листья мяты и несколько твердых кусков сахара. Разливая чай, он поднимал чайник выше уровня собственной головы, направляя струю так, что она метко попадала в маленькие чашки. Движения его были точны и грациозны.

Разлив чай по чашкам, он снова опустился перед нами на колени и стал подавать чай, высоко поднимая двумя руками каждую чашку. И какой это был густой, ароматный и вкусный чай!

Наконец поджарились кебабы. Мальчик выложил первую порцию мяса на большое блюдо и поднес нам.

Я не знала, что горб верблюда полностью состоит из жира. Мы заставили себя проглотить верблюжью печенку и прочую верблюжатину. Я и мужчины взяли по одному шампуру с мясом. Мальчик смотрел, как мы едим, и я улыбнулась ему и подмигнула, давая понять, что все очень вкусно.

Когда я доедала второй шампур, две дурно воспитанные испанки начали бестактно бранить еду.

– Боже милостивый, да ведь это есть невозможно! Меня сейчас вырвет! Дайте скорей газировки!

Мне стало стыдно за их неприличное поведение. Для нас приготовили столько угощений, и я была единственной из женщин, кто не гнушался их есть. Я подумала: как неудобно, что этот мальчик прислуживает нам, а мы расселись тут и едим, как какие-то бессмысленные невежи. Я подошла к мальчику, села с ним рядом и стала помогать ему нанизывать мясо на шампуры и жарить для себя. Побольше соли, и запах верблюжатины не покажется таким резким.

Мальчик работал молча, опустив голову; в уголках его губ пряталась улыбка. Он выглядел очень смышленым.

– Берем кусок мяса, кусок горба и кусок печенки, нанизываем вместе и солим, верно? – спросила я.

– Хак, – тихо ответил он. Это означает «верно, правильно».

Я из вежливости спрашивала его, не пора ли поддуть огонь или перевернуть мясо, потому что мальчик явно знал свое дело. Я видела, что его лицо заливает краска смущения – наверняка ему редко удавалось почувствовать свою значимость.

Люди, сидевшие по ту сторону жаровни, не проявляли ни малейшего энтузиазма по поводу приготовленных для них яств. Али предложил нам попробовать местных сахарских закусок; две надоедливые гостьи без конца на что-то жаловались. Чаю не хотим, подайте газировки; сидеть на полу неудобно, несите стулья.

Каждый раз, когда они чего-то требовали, Али громко кричал на мальчика и гнал его исполнять их капризы. Он должен был следить за жаровней, а его посылали немедленно мчаться за газировкой; купив газировку, он бежал за стулом; принеся стул, снова бросался жарить мясо. От этой беготни он пришел в полное смятение.

– Али, ни ты, ни эти дамы ничем не заняты. Разве справедливо взваливать столько работы на самого маленького?

Али проглотил кусок мяса и, тыча шампуром в сторону ребенка, сказал:

– Это далеко не вся его работа. Сегодня ему, считай, еще повезло.

– Но кто он? Почему он вынужден все это делать?

Хосе мгновенно перевел разговор на другую тему.

Когда он закончил говорить, я, сидя с другой стороны жаровни, вновь приступила к расспросам.

– Кто он? Скажи мне, Али!

– Он не из этой семьи, – сказал Али, несколько стушевавшись.

– Если он не из этой семьи, тогда почему он здесь? Это соседский мальчик?

– Нет.

В комнате повисла неловкая тишина, все замолчали. Я поселилась в пустыне сравнительно недавно и искренне не понимала, отчего все так смутились. Даже Хосе не подавал голоса, словно воды в рот набрал.

– Да кто же он? – спросила я, теряя терпение. Сколько можно тянуть эту резину?

– Сань-мао, поди сюда, – поманил меня Хосе. Я положила мясо и подошла к нему.

– Этот мальчик – раб, – шепнул Хосе, боясь, что тот услышит.

Закрыв рот рукой, я уставилась на Али, затем медленно перевела взгляд на опустившего голову паренька.

– Откуда здесь рабы? – спросила я с застывшим лицом.

– Они рождаются рабами и передаются из поколения в поколение.

– Что же, у каждого чернокожего на лбу при рождении написано: «Я раб»?

Я смотрела в светло-коричневое лицо Али, не желая прекращать расспросы.

– Конечно, нет. Рабов захватывают. Когда-то наши предки увидели, что в пустыне живут люди с черным цветом кожи, напали на них, избили, связали, месяц держали в заточении, чтобы они не убежали. Если захватить всю семью, тем более никто не убежит. Они превращаются в имущество, которое передается по наследству, их можно продавать и покупать.

Увидев мое разгневанное лицо, Али тут же добавил:

– Мы рабов не обижаем. Посмотри на этого, он ребенок и вечером пойдет ночевать в шатер к своим родителям. Он живет за городом. Он счастлив, потому что имеет возможность каждый вечер возвращаться домой.

– Сколько же у этой семьи рабов?

– Больше двухсот, все они строят дороги по контракту с испанскими властями. В начале каждого месяца хозяин получает причитающееся им жалованье. Благодаря этому он и разбогател.

– А что же рабы едят?

– Их кормит испанское бюро по подрядным работам.

Я бросила на Али гневный взгляд.

– Получается, вы зарабатываете на рабах, а сами их даже не кормите?

– Вот здорово, давай тоже заведем парочку! – шепнула одна из женщин своему мужу.

– Заткни свой поганый рот! – грубо осадил ее супруг.

Когда пришло время покидать этот богатый дом, я вернула традиционное одеяние прелестным женам хозяина. Хозяин вышел нас проводить. Я поблагодарила его, но пожимать ему руку не стала. Мне больше не хотелось встречаться с этими людьми.

Вместе с другими гостями мы прошли одну улицу, и вдруг я увидела, что маленький черный раб украдкой смотрит на меня из-за угла. Смышленый взгляд больших, кротких, как у олененка, глаз.

Оторвавшись от остальной компании, я подбежала к нему, достала из кошелька двести песет и вложила деньги в его ладонь.

– Спасибо тебе! – сказала я, прежде чем повернуться и уйти.

Мне было ужасно стыдно. Что толку в этих деньгах? Неужели это единственный способ выразить мальчику свою благодарность и дружеское участие? Но ничего лучшего я придумать не могла.

На следующий день, забирая на почте письма, я вновь вспомнила о вчерашнем. Я поднялась в помещение суда, чтобы повидаться с сеньором секретарем.

– А, Сань-мао! Давненько вы к нам не заглядывали! Стало быть, еще помните меня!

– Сеньор секретарь, оказывается, в колониальном владении Испании разрешено рабство. Поистине, факт, достойный восхищения!

Услышав это, секретарь тяжело вздохнул и сказал:

– Ай, не говорите мне об этом. Каждый раз, когда сахрави подерется с испанцем, мы арестовываем испанца. Мы не в силах усмирить этот буйный народ. Куда уж нам соваться в их внутренние дела, мы и так до смерти их боимся.

– Выходит, вы прямые соучастники преступления! Вы не просто не вмешиваетесь в их дела, вы используете рабов на строительстве дорог, а платите их хозяевам. Звучит как дурной анекдот!

– Эх, вам-то что до этого? Эти рабовладельцы – старейшины своих племен. Самые влиятельные из них представляют сахрави в Национальном собрании в Мадриде. Что тут можно сказать?

– Почтенная католическая страна! Разводы у вас запрещены, а рабство – пожалуйста! Прямо чудеса! Есть чем гордиться. И это – моя вторая родина? Господи!

– Сань-мао, не нагнетайте. Сегодня и без того жарко…

– Прекрасно! Я ухожу. Всего доброго!

И я быстро вышла из здания суда.

Вечером того же дня кто-то постучался к нам в дверь. Три вежливых стука, затем тишина. Я очень удивилась – что за воспитанный человек вдруг к нам пожаловал?

Я открыла дверь. На пороге стоял незнакомый чернокожий мужчина средних лет.

Изодранная одежда лохмотьями свисала с него. Тюрбана на его голове не было, совершенно седые волосы развевались на ветру.

Увидев меня, он сложил ладони у груди и почтительно согнулся, словно перед божеством. Его манеры являли разительный контраст с бесцеремонным поведением сахрави.

– Кто вы?

Я ждала, пока он заговорит.

Говорить он не мог. Изо рта у него вырывались какие-то неразборчивые хриплые звуки. Он показал руками, что речь идет о ребенке, затем указал на себя.

Я не могла понять, что он хотел сказать, и мягко спросила его:

– Что вы говорите? Я не понимаю.

Увидев, что я ничего не поняла, он достал двести песет, показал в сторону дома богача и вновь изобразил ребенка. Ах вот оно что! Он – отец того мальчика!

Он настойчиво пытался вернуть мне деньги, но я наотрез отказывалась их брать. Перейдя на язык жестов, я объяснила ему, что подарила мальчику деньги за то, что он жарил для меня мясо.

Он был очень умен и сразу все понял. Этот раб явно не был немым от рождения, так как мог издавать звуки, но он был глух, поэтому и не научился говорить.

Он посмотрел на деньги так, словно это было какое-то невиданное богатство, подумал немного и снова попытался вернуть их мне. Мы долго препирались, он – протягивая мне руку с деньгами, я – отталкивая ее. Наконец, он снова отвесил мне глубокий поклон, сложил на груди ладони и улыбнулся. Он еще долго благодарил меня, прежде чем уйти.

Так я впервые повстречалась с немым рабом.

Прошло меньше недели. Я, как обычно, проснулась на рассвете и под звездным небом пошла провожать Хосе на работу. Было около четверти шестого.

Открыв дверь, мы обнаружили, что снаружи лежит связка изумрудных салатных листьев, сбрызнутых водой. Я осторожно подобрала ее, подождала, пока Хосе уйдет, и закрыла дверь. Затем отыскала бутылку с широким горлышком, воткнула в нее листья салата, словно букет цветов, и поставила в гостиной. Есть их было жалко.

Я знала, от кого был этот подарок.

Живя здесь, мы каждый день раздавали соседям-сахрави бессчетное количество вещей. Но единственным, кто меня отблагодарил, был раб, бедный настолько, что даже его собственное тело ему не принадлежало.

Это происшествие тронуло мою душу даже больше, чем евангельская притча о двух лептах бедной вдовы. Мне хотелось побольше разузнать о немом рабе, но он больше не появлялся.

Прошло еще около двух месяцев. Жившие позади нас соседи начали строительство пристройки на крыше. Свои цементные кирпичи они свалили у нашей двери и втаскивали их оттуда на крышу.

У входа в наш дом творился настоящий бедлам. Беленая стена была исцарапана кирпичами до неузнаваемости. Когда Хосе вернулся домой, я не решилась сказать ему об этом, боясь, что он вспылит и ранит чувства наших соседей. Мне хотелось только, чтобы они поскорей начали свою стройку и позволили нам жить спокойно, как прежде.

Но время шло, а строительство все не начиналось. Выходя развешивать белье, я заглядывала к соседям сквозь отверстие в крыше и спрашивала, что же они не начинают.

– Скоро начнем. Мы взяли в аренду раба, он придет через несколько дней, как только сговоримся о цене. Его хозяин заломил слишком высокую цену. Этот раб – лучший каменщик во всей пустыне.

Через несколько дней этот первоклассный каменщик наконец пришел. Я поднялась на крышу, чтобы посмотреть на него, и увидела того самого немого раба. Он сидел на корточках и замешивал цемент.

Приятно удивленная, я подошла к нему. Заметив мою тень, он поднял голову, увидел меня, и на лице его расцвела искренняя улыбка.

На этот раз я не позволила ему сгибаться в поклонах, а протянула руку и пожала его ладонь, показывая жестами, что благодарна ему за неожиданный подарок. Он понял, что я догадалась, от кого он был, и покраснел. Затем задал с помощью жестов вопрос: «Вкусно?»

Я энергично закивала и показала ему, что мы с Хосе все съели. Он радостно засмеялся и произнес на языке жестов: «Если зелени не есть, у вас кровь из десен пойдет».

Я была потрясена. Откуда у раба из пустыни такие познания?

Немой раб изъяснялся с помощью простых и понятных жестов. Этот универсальный язык и вправду очень удобен. Он мастерски выражал свои мысли, посмотришь – и сразу понимаешь, что он хочет сказать.

Через несколько дней на крыше уже появилась стена высотой в половину человеческого роста.

Стоял огненно-жаркий август. К полудню ядовитое солнце превращалось в извергающий магму вулкан. Я сидела дома, плотно затворив окна и двери и законопатив щели бумагой, чтобы в комнаты не просочился зной. Я сбрызгивала циновки водой, прикладывала ко лбу завернутый в полотенце лед, но все равно жара в пятьдесят пять градусов сводила меня с ума.

Мучимая этой безумной жарой, я ложилась на соломенную циновку и считала мгновения до наступления сумерек, когда начинало веять прохладой – только тогда я наконец могла выйти посидеть снаружи. Это были самые счастливые и долгожданные минуты.

Прошло довольно много времени, прежде чем я снова вспомнила о немом рабе, который работал на крыше. Я совершенно упустила его из вида. Как он перемогался в эту жестокую жару? Забыв про зной, я побежала наверх. Едва я открыла дверь, ведущую на крышу, как меня обдало таким жаром, что сразу разболелась голова. Я поспешила на поиски немого раба. На всей крыше не было ни единого тенечка, где можно было бы укрыться.

Немой раб сидел, прислонившись спиной к стене и накрывшись рваной соломенной циновкой из козьего загона, словно повалившийся на лапы старый пес-доходяга.

Я быстро подошла к нему, окликнула и начала тормошить. Солнце жгло мою кожу каленым железом. Прошло всего несколько секунд, а голова уже кружилась так, что стоять было невозможно.

Я стянула с него циновку и снова попыталась его растолкать. Наконец, он медленно поднял свое жалкое, словно готовое расплакаться лицо и посмотрел на меня.

– Спускайтесь вниз! Пойдемте вниз, скорее, – сказала я ему.

Он с трудом поднялся. Сомнение отразилось на его бледном лице; он не знал, как лучше поступить.

Изнемогая от жары, я с силой подтолкнула его. Тогда он согнулся в робком поклоне и медленно спустился по каменным ступеням. Я закрыла дверь, ведущую на крышу, и быстро пошла вслед за ним.

Немой раб стоял у кухни под построенным Хосе навесным потолком и держал в руках кусок засохшего, твердого, как камень, хлеба. Я сразу поняла, откуда этот хлеб: сахрави брали его в военном гарнизоне и крошили козам на корм. И теперь соседи, арендовавшие немого раба для строительных работ, кормили его этим хлебом, просто чтобы он не умер с голоду.

Охваченный смятением, немой раб стоял, не смея пошевелиться. Под навесом было ужасно жарко, и я позвала его в гостиную, но он уперся насмерть. Показывая на себя, на свой цвет кожи, он ни за что не соглашался переступить через порог.

Я снова перешла на язык жестов. «Мы с вами равны, войдите, пожалуйста».

Конечно, он был напуган, ведь раньше никто не относился к нему как к человеку.

Увидев, как жалок он в своем смущении, я перестала настаивать и постелила ему циновку в прохладном уголке прихожей.

Затем я достала из холодильника холодной апельсиновой воды, свежего мягкого хлеба, кусок сыра и сваренное вкрутую яйцо, которое Хосе не успел съесть на завтрак, поставила все это перед ним, а сама ушла в гостиную и закрыла за собой дверь, чтобы он мог спокойно поесть.

В половине четвертого с небес все еще струилась раскаленная лава. Внутри было жарко, как в печке, а уж снаружи – и подавно.

Забеспокоившись, что хозяева рассердятся на немого раба, я пошла напомнить ему, чтобы он вернулся к работе.

Он сидел в прихожей, словно каменное изваяние. Он выпил лишь немного апельсиновой воды и съел свой засохший хлеб. Остальное стояло нетронутым. Скрестив руки на груди, я спокойно посмотрела на него.

Он все понял. Вскочив, он начал объяснять мне жестами: «Не сердитесь, что я не ем, я лучше отнесу это жене и детям». Он показал, что у него трое детей: два сына и дочка.

Вот в чем дело! Я тут же разыскала пакет, сложила в него еду и добавила большой кусок сыра, половину арбуза и две бутылки кока-колы. Будь у меня больше запасов, я положила бы еще.

Увидев, как я наполняю пакет, он опустил голову. На лице его появилось выражение, сочетающее в себе стыд и радость. Смотреть на это было невозможно.

Я запихнула пакет в полупустой холодильник и, показав на солнце, сказала:

– Заберете это потом, когда солнце сядет. Пусть пока полежит здесь.

Он изо всех сил закивал, снова согнулся в поклоне, чуть не плача от радости, затем быстрым шагом отправился работать.

Наверняка он очень любит своих детей, подумала я. Наверняка у него хорошая семья. Иначе вряд ли бы он так обрадовался, получив немного еды. Секунду поколебавшись, я открыла коробку с любимыми ирисками Хосе, зачерпнула большую пригоршню и положила в пакет с едой.

Еды у нас и в самом деле было маловато, и дать ему я могла лишь сущие крохи.

В воскресенье немой раб тоже работал. Хосе поднялся к нему на крышу. Впервые увидев моего мужа, раб бросил работу и, перешагивая через кирпичи и выкрикивая гортанные звуки, направился к нему. Не дойдя нескольких шагов, он уже протянул ладонь для рукопожатия. Я заметила, что он сразу протянул Хосе руку, не сгибаясь в поклоне, и порадовалась за него. Когда он был рядом с нами, чувство собственной ничтожности естественным образом отступало, освобождая место для радости человеческого общения. Улыбаясь, я спустилась в дом. На навесной потолок косо падала тень Хосе, что-то объяснявшего ему с помощью жестов.

В полдень Хосе спустился с крыши. За ним бодро следовал немой раб. Вся голова Хосе была в пыли; я догадалась, что он помогал ему в работе.

– Сань-мао, я позвал Глухаря пообедать с нами.

– Хосе, не называй его так!

– Да ведь он все равно не слышит.

– Зато глаза его слышат.

Я взяла кухонную лопатку и, медленно артикулируя, произнесла на хассанийском наречии[54]:

– Сах-би (друг).

Показала на Хосе и произнесла еще раз:

– Сах-би.

Затем показала на себя:

– Са-хиб-ти (подруга).

И собрала нас троих в круг. Он все понял. Его беззащитная улыбка тронула меня до глубины души. Он был и воодушевлен, и взволнован. Хосе подтолкнул его, и он шагнул в гостиную. Он показал мне на свои грязные ноги, но я махнула рукой и попросила его не беспокоиться. После этого я оставила мужчин наедине, чтобы они могли пообщаться друг с другом.

Через какое-то время в кухню зашел Хосе.

– Немой раб разбирается в созвездиях.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам нарисовал. Увидел на полке книжку со звездами на обложке и нарисовал созвездие, почти все звезды на своих местах.

Спустя какое-то время я вошла в гостиную разложить ножи и вилки и увидела, что Хосе и немой раб склонились над картой мира. Раб сразу же, без колебаний указал рукой на Сахару. Я оторопела. Затем он показал пальцем сначала на Испанию, затем на Хосе.

– А я? – спросила я его.

Он посмотрел на меня. Я в шутку ткнула пальцем в Испанию; он изобразил, что умирает со смеху, и замахал руками, после чего перешел к азиатской части карты. Поискал там, но не нашел и «сдал чистый лист».

Я показала пальцем на его висок и скорчила физиономию: «Неуч!»

Он покатился со смеху.

Немой раб оказался очень умным человеком.

На обед я подала рис с говядиной, обжаренной с зеленым перцем. Но он и кусочка не смог проглотить. Видимо, за всю жизнь ему лишь изредка доводилось отведать верблюжатины или козлятины, а запах говядины для него и вовсе был непривычен.

Я дала ему риса с солью, но он и тут отказался. Его вновь охватило смятение. Я предложила ему есть руками, и он, склонив голову, наконец съел рис.

Я решила, что не буду больше приглашать его трапезничать вместе с нами, чтобы не мучить его.

Слухи разлетаются быстро. Увидав, что немой раб обедает у нас, соседские ребятишки тут же разболтали об этом взрослым, взрослые насплетничали другим взрослым, и вскоре об этом знала вся округа. Мы обнаружили, что соседи затаили недобрые чувства и против немого раба, и против нас.

Одна соседская девочка, к которой я испытывала особую неприязнь, первая пришла меня поучать.

– Сань-мао, ты не должна с ним водиться, он же грязный «халуф»! – зло сказала она.

(«Халуф» означает «свинья».)

– Не суй нос в чужие дела. Еще раз назовешь его «халуф», Хосе поймает тебя и подвесит на крыше вверх ногами.

– Он и есть свинья! И жена у него чокнутая. Эти грязные свиньи работают на нас!

Сказав это, она подошла и плюнула в немого раба, затем с вызовом посмотрела на меня.

Хосе погнался за маленькой чертовкой; она с визгом ускакала с крыши вниз и скрылась в своем доме.

Я очень огорчилась. Немой раб молча собрал свои инструменты. Подняв голову, я увидела, что соседи смотрят на нас с Хосе недобрым взглядом. Не сказав ни слова, мы спустились с крыши.

Как-то раз на закате я пошла снимать развешенное на крыше белье. Я помахала немому рабу, который уже выкладывал крышу пристройки. Он помахал мне в ответ. В это время вернулся с работы Хосе. Он зашел в дом и тоже поднялся на крышу.

Немой раб сложил инструменты и подошел к нам.

В тот день ветер не подымал песок. На наших электропроводах расселась стая птичек. Я показала немому рабу на птичек и, изобразив хлопанье крыльями, показала ему с помощью жестов: «Ты не свободен. Работаешь до полусмерти и ни гроша за это не получаешь».

– Сань-мао, прекрати! – возмутился Хосе. – Зачем ты его подзуживаешь?

– И буду подзуживать! Он настоящий мастер, будь он свободен, без проблем бы семью прокормил!

Немой раб оцепенело поглядел в небо. Затем посмотрел на свою кожу и вздохнул. Через несколько мгновений он улыбнулся, показал рукой сначала на свое сердце, потом на птичек, и тоже изобразил, будто хлопает крыльями.

Я поняла. Он хотел сказать: «Телом я несвободен, зато свободен душой».

Его мудрость привела меня в большое изумление.

В тот вечер он настойчиво просил нас прийти к нему в гости. Я спустилась вниз посмотреть, что у нас есть из съестного, отсыпала в банку сухого молока и сахару, и мы последовали за ним.

Жил он за поселком, на краю песчаной долины. Одиноко стоявший истрепанный шатер в свете закатных лучей выглядел как-то особенно тоскливо.

Стоило нам приблизиться к шатру, как из него выбежали двое голых ребятишек. Радостно визжа, они бросились к немому рабу, который, смеясь, тут же их обнял. Из шатра вышла женщина, донельзя жалкая на вид. Похоже, ей даже одеться было не во что: на ней была лишь рваная юбка, из-под которой виднелись голые ступни.

Немой раб пригласил нас внутрь. Согнувшись, мы вошли в шатер и увидели, что на полу настелены холщовые мешки, покрывавшие его лишь наполовину; дальше был голый песок. Снаружи шатра стоял полупустой бак с водой.

Жена немого раба в смущении притулилась у стенки шатра, не осмеливаясь взглянуть на нас. Немой раб кинулся за водой, развел огонь, вскипятил воду в старом чайнике, но чашек, чтобы дать нам попить, у него не было. Он ужасно сконфузился, от волнения на лице его выступили крупные капли пота. Хосе улыбнулся и сказал: ничего, когда вода немного остынет, мы будем по очереди пить прямо из чайника. Немой раб немного успокоился и тоже улыбнулся в ответ. Он оказал нам самый лучший прием, на который только был способен, и мы были чрезвычайно этим тронуты.

Старший сын, судя по всему, еще не вернулся с работы из дома богача. Прилепившиеся к отцу двое малышей сосали пальцы, разглядывая нас. Я поспешно вытащила принесенные продукты и раздала им. Немой раб передал хлеб сидевшей позади него жене.

Посидев немного, мы собрались уходить. Немой раб с ребенком на руках махал нам, стоя у входа в шатер. Хосе обернулся, чтобы еще раз взглянуть на несчастную семью, не имевшую ни клочка земли, ни гроша за душой, и крепко сжал мою руку. Почему-то мы почувствовали, что стали еще ближе друг другу.

– По крайней мере ему повезло с семьей, – сказала я Хосе. – Выходит, не так уж он и беден.

Для каждого человека семья – источник радости. Как бы ни было горько на душе, она всегда согреет. Даже рабы кажутся не такими несчастными, если у них есть семья.

Впоследствии мы купили его жене и детям несколько недорогих отрезов ткани. Дождавшись окончания его работы, мы потихоньку сунули ему сверток и велели идти быстрее, чтобы хозяева вновь не начали ругаться.

На следующий мусульманский праздник мы подарили ему холщовый мешок, наполненный углем, и несколько килограммов мяса. Вручать ему эти подачки было неловко, поэтому я отправлялась к его шатру днем, когда его не было дома, оставляла подарки у входа и убегала. Жена немого раба была женщина добрая, но слабая умом. Соорудив себе одежку из купленного мной отреза голубой ткани, она, завидев меня, всегда улыбалась.

Немой раб был совсем не таким, как грубые и невоспитанные сахрави. Отблагодарить нас ему было нечем, но зато он потихоньку починил разбитый соседскими козами потолок. По вечерам он воровал воду, чтобы помыть нам машину. Стоило подуть сильному ветру, как он снимал развешенное на крыше белье, складывал в чистый мешок и кидал мне вниз, оттянув доску в навесном потолке.

Мы с Хосе не теряли надежды найти способ освободить немого раба, но ничего придумать не могли. Все вокруг твердили, что это совершенно невозможно. Мы не знали, какое бремя ляжет на наши плечи, если нам удастся его освободить. А если мы уедем? Каково ему придется тогда?

На самом деле, нам просто не приходило в голову, что судьба немого раба может стать еще горше, поэтому не слишком активно добивались его свободы.

Как-то раз на пустыню обрушился сильный ливень. Капли дождя тяжело стучали по навесному потолку. Я проснулась и растолкала Хосе.

– Слышишь? Дождь идет. Льет как из ведра.

Мне вдруг стало страшно.

Хосе вскочил, открыл дверь и выбежал под дождь. Все соседи уже проснулись, высыпали на улицу, смотрели на дождь и восклицали:

– Вода! Священная вода!

У меня же в груди похолодело при виде столь необычного для пустыни природного явления. Я так давно не видела дождь, что притаилась в дверях, не решаясь выйти наружу.

Люди выносили ведра, чтобы набрать в них дождевой воды. Они говорили: это божественная вода, способная исцелять недуги.

Ливень не прекращался. Пустыня превратилась в слякотное болото. Дом наш потек так, что смотреть было больно. Дождь в пустыне воистину страшен.

Ливень продолжался целый день и целую ночь. Все испанские газеты пестрели новостями о буре в пустыне.

Через неделю после дождя немой раб закончил свою стройку.

В тот день на закате я читала; Хосе работал во внеурочную смену и должен был вернуться лишь на следующий день.

Вдруг я услышала необычно громкие крики детей, к которым присоединились голоса взрослых.

В дверь изо всех сил заколотила соседка Гука. Я открыла ей. Она взволнованно воскликнула:

– Иди скорей! Глухаря продали, он уезжает!

Меня словно обухом по голове ударили. Я схватила Гуку за плечи.

– Как продали? Почему вдруг продали? Куда он едет?

– После дождя в Мавритании ужас сколько травы наросло. Глухарь умеет и за козами ходить, и роды у верблюдиц принимать. Кто-то купил его, вот он и уезжает.

– Где же он сейчас?

– У ворот дома, в котором была стройка. Его хозяин тоже там, они пошли деньги считать.

Я выскочила наружу с искаженным от гнева и тревоги лицом. Что есть мочи я добежала до дома соседей и увидела припаркованный у входа джип. На сиденье рядом с водителем сидел немой раб, словно глиняное изваяние, тупо уставившись вдаль. Лицо его ничего не выражало. Я взглянула на его руки: они были связаны веревкой. Голени его тоже были нетуго перетянуты пеньковой бечевкой.

Я смотрела на него, прикрыв рот рукой. Он меня не видел. Я огляделась по сторонам – вокруг были одни дети. Ворвавшись в дом соседа, я увидела, что этот почтенный толстосум как ни в чем не бывало пьет чай в компании хорошо одетых людей. Я поняла, что сделка состоялась и надежды на спасение нет.

Я снова выбежала наружу. Губы раба дрожали, глаза были сухи. Я помчалась домой, схватила всю свою небольшую наличность. Огляделась по сторонам; взгляд мой упал на яркое сахарское покрывало. Ни минуты не раздумывая, я стащила его с кровати и ринулась в сторону джипа.

– Сахби, вот деньги, вот покрывало, – выпалила я, сунув все это ему в руки.

Только сейчас немой раб увидел меня. Он посмотрел на покрывало, обхватил его руками и исторг похожий на рыдание вопль. Он выскочил из машины и, прижав к себе покрывало, что было сил побежал в сторону своего дома. Ноги его были связаны, но слабо, и он мог передвигаться маленькими прыжками. Я смотрела ему вслед, поражаясь тому, с какой невозможной скоростью он мчится к своему шатру.

При виде этой сцены дети тут же закричали:

– Сбежал! Сбежал!

Люди выскочили из дома наружу. Какой-то молодчик схватил здоровенную доску и пустился в погоню за беглецом.

– Не бейте его! Не бейте!

Я чуть не потеряла сознание от напряжения. С громким криком я побежала за ними. Все пустились в погоню за немым рабом. Я бежала что было сил, позабыв о машине, припаркованной рядом с домом.

Почти добежав до шатра немого раба, мы увидели, как он развеял на ветру пестрое покрывало и, споткнувшись, накрыл им жену и детей. Разорвав веревку на руках, он укутывал их в покрывало, выкрикивая что-то неразборчивое. Он потянул за руку свою слабоумную жену, чтобы она потрогала покрывало, такое мягкое и теплое, и отдал ей деньги, которые я всучила ему. Его нечленораздельные возгласы и хлопанье покрывала на ветру разрывали мне сердце.

Несколько молодчиков побежали хватать немого раба. Подъехал джип. Раб безучастно сел в машину и прижал руку к стеклу; лицо его выражало не то страдание, не то радость, ветер трепал седые волосы. Он смотрел куда-то вдаль, глаза его были сухи, без единой слезинки. И только дрожь в губах он был не в силах сдержать.

Машина тронулась, толпа расступилась перед ней. Силуэт немого раба постепенно исчез, растворился в лучах заката. Семья его не плакала, не кричала. Прижавшись друг к другу, они кутались в цветное покрывало, словно три каменных изваяния, выточенные ветром и песком.

Слезы ручьем текли по моим щекам. Я медленно побрела к дому. Закрыла дверь и легла.

А когда я очнулась, уже слышался крик петухов.

Горестный плач верблюдов

Не знаю, в который раз за этот день я пробуждаюсь от глубокого сна. Открывая глаза, я вижу, что в комнате уже темно, на улице не слышно ни людей, ни машин. Только будильник тикает на столе, отчетливо и безразлично – как и всегда, когда я просыпаюсь.

Значит, я не сплю. Значит, произошедшее вчера не было всего лишь дурным сновидением. Стоит мне очнуться, как в памяти стремительно прокручиваются бессвязные кадры, вынуждая меня вновь и вновь переживать трагические события, едва не лишившие меня рассудка.

Я закрыла глаза. Бассири, Афелуат, Саида. Перед глазами проплывают их улыбающиеся лица. Я вскочила, зажгла лампу, посмотрела на себя в зеркало. Всего за день губы и язык пересохли, глаза опухли, лицо осунулось.

Я открыла окно. Пустыня, безлюдная, полная холодного одиночества, была словно укрыта снегом и льдом. Этот скорбный пейзаж внезапно меня поразил. Я стояла, тупо уставившись в бескрайнюю, беспощадную даль, забыв, где я и кто я.

Они погибли. Они действительно мертвы. Все когда-нибудь исчезнет – и события, промелькнувшие за несколько дней, и те, что длятся целую жизнь, и слезы, и смех, и любовь, и ненависть – все, что мучит нас во сне и наяву. На снежно-белом песке нет ни тени погибших, ни единого их вздоха не принес с собой ночной ветер.

Вернувшись в мертвенную пустоту комнаты, в тусклом свете лампы я словно вновь увидела Бассири. Он медленно разматывает черную полоску ткани, закрывающую голову и лицо. В полной растерянности, не зная, что делать, я вижу, как его темно-коричневое от загара лицо вдруг озаряется лукавой улыбкой, странно контрастирующей с мерцанием холодных, будто звезды, глаз.

Я сморгнула и увидела профиль Саиды, неподвижно сидящей у стеллажа с книгами. На прекрасном исхудавшем лице – облако тени от длинных ресниц. Я гляжу на нее в оцепенении, но она ничего не замечает, безразличная ко всему, словно уже не принадлежащая этому миру.

Снаружи у двери остановилась машина, кто-то забарабанил в дверь, но я ничего не слышу. Кто-то тихо окликнул меня: «Сань-мао!», и я, очнувшись, испуганно вскочила.

– Я здесь! – взявшись за оконную решетку, ответила я человеку снаружи.

– Сань-мао, билеты на самолет раскупили, но завтра с утра я все же отвезу тебя в аэропорт.

Это был директор компании, в которой работал Хосе. Стоя за окном, он тихо сообщил мне:

– Я договорился, чтобы оставили два места в списке ожидания. Может быть, удастся улететь. Подготовься, пожалуйста. Хосе уже в курсе, он просит тебя запереть дверь, когда будешь уходить. Скажи, для кого второй билет?

– Я лечу одна. Второго места не нужно, спасибо.

– Как же так? Столько канители, и вдруг не нужно?

– Тот человек никуда не летит, – осипшим голосом сказала я. – Его больше нет.

Директор застыл на мгновение, посмотрел на меня, после чего беспокойно огляделся по сторонам.

– Я слышал, что-то произошло между местными. Может, переночуешь у меня в поселке? Здесь в округе нет испанцев, это небезопасно.

Немного помолчав, я покачала головой.

– Надо еще вещи собрать. Все будет хорошо, спасибо.

Постояв еще немного, он бросил окурок на землю и кивнул.

– Тогда запри хорошенько все окна и двери. Завтра в девять утра я приеду и отвезу тебя в аэропорт.

Я закрыла окно и заперла его на две щеколды. Рокот джипа стал удаляться и наконец совсем смолк. Тяжкая тишина заполнила маленький дом. Теперь он казался пустым и заброшенным, совсем не таким, как в былые времена.

Казалось бы, еще вчера я стояла у этого окна в длинной ночной рубашке, а соседские девчонки хихикали снаружи:

– Сань-мао, впусти нас, сколько можно ждать, неужели ты еще спишь?

– Сегодня занятий не будет, отдыхайте!

Я потянулась и сделала несколько глубоких вдохов, окидывая беззаботным взглядом уходящие вдаль светлые и яркие песчаные дюны.

– Опять не будет? – разочарованно зашумели девочки.

– Мы с Хосе чуть с кровати не упали, услышав взрывы в три часа ночи. Выбежали посмотреть, что случилось, но ничего не увидели. Только на рассвете удалось ненадолго уснуть. Так что хватит шуметь, сегодня занятий не будет.

– Все равно, впусти нас! Просто так, поиграть.

Девочки что есть мочи забарабанили в дверь. Пришлось их впустить.

– Вы, наверно, спите как мертвые, раз такой грохот не услышали? – с улыбкой спросила я, отпив глоток чаю.

– Еще как услышали! Три взрыва! – восторженно загалдели они наперебой. – Один у ворот гарнизона, второй – у младшей школы фосфатной компании, и третий – у дверей лавки отца Хаджиба.

– Надо же, как быстро разлетелась весть. Вы никогда не покидаете эту улицу, а уже все успели разузнать.

– Это партизаны, они с каждым днем все больше лютуют.

Между тем девочки совсем не выглядели испуганными. Можно было подумать, что речь идет о каком-то захватывающем представлении. Они бойко щебетали, бурно жестикулировали и были полны энергии; их веселый гомон заполнил наш маленький дом.

– Но ведь испанское правительство обещало вашему народу право на самоопределение. Чего же они дебоширят? – Я вздохнула, взяла расческу и начала причесываться.

– Дай я заплету тебе косичку! – сказала одна из девочек, села позади меня на корточки, смочила слюной ладонь и стала тщательно выплетать из моих волос «колосок».

– Это все из-за Саиды, – громко сказала она, стоя за моей спиной. – Мужчины и женщины влюбляются в кого попало, и вот результат: взрыв в лавке Хаджиба.

Услышав слово «влюбляются», девчонки начали толкаться и хихикать.

– Саида? Та, что работает в больнице? – спросила я.

– Какая же еще? Бесстыжая женщина. Хаджиб в нее влюбился, а она в него нет, но все равно водилась с ним. Вот Хаджиб и раскатал на нее губу. А она передумала и неожиданно сошлась с Афелуатом. Хаджиб собрал людей, чтобы ее проучить, а она нажаловалась Афелуату, и несколько дней назад была большая драка. А ночью у входа в лавку отца Хаджиба раздался взрыв.

– Хватит болтать вздор. Не такой человек Афелуат.

До чего противные девчонки! Только и делают, что фантазируют бог знает о чем и судят о вещах, недоступных их пониманию.

– Ай! Может, Афелуат и не такой, а Саида именно такая! Эта шлюха якшается с партизанами…

Я вырвала у нее из рук свою косу.

– Этим словом можно называть только бесчувственных, бессовестных женщин, – сказала я строго. – Саида – лучшая акушерка среди сахравийских женщин, разве можно ее так называть? Это отвратительное слово. Никогда больше не называйте ее так.

– Она с каждым мужчиной разговаривает, – сказала Фатима, младшая сестра Гуки, глупая и неряшливая девочка; она сидела напротив и грызла свои черные ногти, а волосы ее были густо намазаны застывшей красной глиной.

– Что же плохого в том, чтобы говорить с мужчинами? – сердито спросила я. – Я тоже каждый день общаюсь с мужчинами, получается, я тоже шлюха?

Как же мне хотелось когда-нибудь вправить мозги в их наглухо запертые глупые черепушки.

– Не только это, – сказала самая простодушная из девочек. – Эта Саида, она… – Девочка зарделась и не смогла договорить.

– Она спит с разными мужчинами, – закатив глаза, медленно отчеканила Фатима и залилась злым смехом.

– «Она спит с разными мужчинами»! Ты что, своими глазами это видела? – Я вздохнула, не зная, сердиться на этих девчонок или смеяться над ними.

– Конечно, спит! – презрительно цокнула языком Фатима. – Все об этом говорят. Никто в поселке не хочет с ней знаться, кроме мужчин. Но и мужчины не женятся на ней, а только безобразничают, вот и все…

– Все, хватит болтать. Такие маленькие, а ведете себя хуже великовозрастных сплетниц.

Я отвернулась от них и пошла на кухню выливать чай. В душе поднялось внезапное раздражение: надо же было с самого утра завести этот бессмысленный разговор.

Девочки расселись на полу по всей комнате – растрепанные, дурно пахнущие, босые, с перепачканными ногами – и чесали языками кто во что горазд. Я не понимаю по-хассанийски, но в их речи то и дело проскакивало имя Саиды, которое они произносили с негодующей и брезгливой гримасой. Ужасно было наблюдать такую невообразимо уродливую зависть и ненависть.

Я глядела на них, облокотившись на дверь, а перед глазами у меня стоял образ Саиды, такой чистой, такой утонченной, похожей на весенний цветок. Невозможно понять, почему эта образованная, воспитанная, славная сахарская девушка подвергается такому пренебрежительному отношению со стороны своих же соплеменников, приверженцев местных обычаев.

В поселке у нас было множество друзей-сахрави. Продавец марок на почте, охранник в здании суда, водитель, работающий в одной из фирм, торговец в лавке, попрошайка, прикидывающийся слепым, погонщик осла, развозящий воду, могущественный старейшина племени, раб без гроша за душой… Живущие по соседству мужчины и женщины, старые и молодые, полицейские, воришки – люди самого разного толка были нашими сахби, друзьями.

Молодой полицейский Афелуат тоже был нашим другом. Он получил среднее школьное образование, стал полицейским и бросил учебу. У него было мальчишеское лицо, белозубая улыбка, с людьми он был искренен и великодушен; благодаря своему дружелюбию и открытости он с первого взгляда внушал к себе симпатию.

Взрывы в поселке стали обычным делом, однако торговля шла по-прежнему бойко. Волей-неволей все разговоры переходили на текущую ситуацию, однако всерьез кризис никого не беспокоил. К нему относились безразлично, как к чему-то постороннему.

Однажды я возвращалась домой с покупками и увидела, как мимо в полицейской машине проезжает Афелуат. Я помахала ему, и он тут же выскочил из машины.

– Луат, почему ты так давно к нам не заходил? – спросила я.

Он улыбнулся, но ничего не ответил, примериваясь к моему шагу.

– На этой неделе Хосе работает в утреннюю смену, к трем часам уже будет дома. Заходи, поболтаем.

– Ладно, на днях обязательно зайду, – пообещал он.

Все так же улыбаясь, он помог мне загрузить корзину с продуктами в багажник такси и уехал.

Спустя несколько дней Афелуат действительно пришел. Как назло, в тот вечер у нас в гостях были сослуживцы Хосе, мы как раз ели жареные кебабы.

Афелуат заглянул к нам через окно и сказал:

– А, у вас гости! Тогда я в другой раз зайду.

Я тут же выбежала и потащила его в дом.

– Мы говядину пожарили, присоединяйся! Не бойся, здесь все свои.

Афелуат улыбнулся и показал на кого-то позади себя. Тут только я увидела, что из его машины медленно выходит девушка, одетая в голубое платье местного фасона. Лицо ее было закрыто. Мне улыбались лишь ее глаза, подобные осенней воде.

– Саида? – с улыбкой спросила я.

– Откуда ты ее знаешь? – удивленно посмотрел на меня Афелуат.

Не ответив ему, я быстро пошла навстречу этой долгожданной и редкой гостье.

Будь на ее месте другая женщина, я бы не повела ее в комнату, полную мужчин. Но Саида была девушкой просвещенной. Поколебавшись немного, она переступила через порог.

Сослуживцы Хосе никогда не видели так близко девушку-сахравийку. Все они проявили учтивость и встали, когда она вошла. Саида ответила непринужденным кивком.

– Садитесь, пожалуйста, не церемоньтесь.

Я усадила ее на циновку и пошла за газировкой для нее и Афелуата. Когда я вернулась, она была уже без чадры.

В свете лампы лицо Саиды лучилось какой-то невероятной, даже пугающей прелестью. Кожа цвета слоновой кости оттеняла бездонные черные глаза. Прямой нос, светлые губы, тонкие, безупречно правильные, будто у статуи, изящные черты. Она бессознательно потупила взгляд и спокойно улыбнулась. Словно молодая луна, она озарила комнату своим сиянием. Все собравшиеся будто окаменели, даже я замерла на мгновение, потрясенная исходящим от нее светом.

Лучезарная красота Саиды, к которой в больнице все давно привыкли, приобрела совершенно особую прелесть теперь, когда она была одета в традиционное платье. Она молчала, а мы, сидя рядом с нею, словно оказались в старинной волшебной сказке.

Никто не спешил возобновить беседу. Присутствие Саиды заставило нас обо всем позабыть. Посидев немного, Афелуат попрощался и увел с собой Саиду. Еще долго после ее ухода в комнате царила тишина. Пожалуй, именно такое действие оказывает на людей вечная красота!

– Какая красавица! – растроганно вздохнула я. – Бывают же на свете такие прекрасные женщины.

– Она подруга Афелуата? – тихо спросил кто-то.

– Не знаю, – пожала плечами я.

– Откуда она?

– Я слышала, что она сирота. Родители ее умерли, и она прожила несколько лет при больнице с монахинями. Они обучили ее акушерскому ремеслу.

– Видимо, она хорошо разбирается в людях, раз выбрала Афелуата. Это весьма порядочный молодой человек.

Я покачала головой.

– Афелуат ей и в подметки не годится. Чего-то в нем недостает, сама не пойму, чего именно.

– Сань-мао, нельзя судить о людях по их внешности, – сказал Хосе.

– Дело не во внешности. Я просто чувствую, что она не может быть с ним.

– Но Афелуат из богатой семьи. Его отец владеет на юге тысячами коз и верблюдов…

– Конечно, я не очень хорошо знаю Саиду, но уверена, что ее не прельщает богатство. Думаю, во всей пустыне не найдется подходящего ей человека!

– Разве Хаджиб ее не добивался? – снова сказал Хосе. – Недавно он даже подрался из-за нее с Афелуатом.

– Этот папенькин сынок целыми днями шатается без дела, – с презрением сказала я. – Строит из себя важную персону, пользуясь положением отца. Как можно даже упоминать о нем в одном ряду с Саидой!

Первое появление Саиды в нашем доме потрясло всех до глубины души, и никому не хотелось уводить от нее разговор. Даже я, впервые в жизни, была словно опьянена присутствием этой исключительной девушки.

– Как ты могла пустить в свой дом эту проститутку? Если и дальше так пойдет, соседи перестанут с тобой знаться, – увещевала меня на следующий день взволнованная Гука.

Я лишь рассмеялась в ответ.

– Мы все видели, как она вышла из машины вместе с мужчиной. Она даже улыбнулась и поздоровалась с моей матерью. Мама тут же увела нас в дом, громко хлопнув дверью. Афелуат аж весь покраснел!

– Сами вы хороши.

Я и не знала, что вчера, перед тем как они вошли к нам в дом, разыгралась такая нелепая сцена, и была неприятно поражена.

– Говорят, она не мусульманка, а католичка! Такие люди после смерти попадают в ад.

Я молча смотрела на Гуку, не находя слов, чтобы ее вразумить. Я вышла вместе с ней за дверь и увидела Хамди, как раз вернувшегося с работы. Испанская военная форма неплохо гармонировала с его сединой и загорелым лицом; выглядел он весьма внушительно.

– Сань-мао, не хочу с тобой ругаться, но мои дочки почти каждый день к тебе шастают, я надеялся, ты научишь их чему-нибудь путному. А вышло что? Вы свели дружбу с этими сомнительными субъектами, как же я могу позволить дочерям с тобой общаться?

Эти жестокие слова оглушили меня, как пощечина. Я густо покраснела и не знала, что ему ответить.

– Хамди, ты больше двадцати лет работаешь на испанское правительство. Тебе полагалось бы смотреть на вещи чуть шире. Времена меняются…

– Времена меняются, но традиции и обычаи сахрави остаются прежними. Вы – одно дело, а мы – совсем другое.

– Саида вовсе не дурная женщина, Хамди. Ты ведь человек в летах и должен понимать это лучше других…

Меня разбирала такая злость, что я даже договорить не смогла.

– Что может быть позорней, чем предать религию своего народа? А?

Топнув ногой, Хамди ушел в дом, уведя за собой склонившую голову Гуку.

– Старый болван! – выругалась я и тоже ушла в дом, громко хлопнув дверью.

За ужином я не выдержала и рассказала обо всем Хосе.

– Сколько же нужно времени и терпения, чтобы приобщить этот народ к цивилизации!

– Партизаны ежедневно твердят по радио, что рабам дадут свободу, а женщинам – образование, но эти люди слышат только про независимость, а об остальном и знать не желают.

– Партизаны? По какому радио? Почему же мы не слышали?

– Это вещание на хассанийском наречии с алжирской границы, все здешние каждый вечер его слушают.

– Хосе, сколько еще, по-твоему, все это будет продолжаться? – озабоченно спросила я.

– Не знаю. Испанский губернатор согласился дать им право на самоопределение.

Наклонив голову, я теребила палочки для еды.

– А если марокканская сторона не согласится, что тогда?

– Займись-ка лучше едой.

– Я просто не хочу уезжать, – вздохнув, упрямо сказала я.

Хосе посмотрел на меня и ничего не ответил.

Лето в Сахаре – это вечная пыль, кружащаяся в воздухе и застилающая небо. Это один нескончаемый день, время, увязшее в палящей жаре, от которой хочется умереть; медленное, невыносимое, оно погружает в ленивую истому, одурманивает, лишает воли к жизни; время, когда ты, с опустошенной душой, томишься, растворяясь в собственной испарине.

Большинство проживающих в поселке испанцев покинули пустыню и сбежали от жары в родные края. Поселок опустел и словно вымер.

Новости о сахрави ежедневно появлялись на страницах газет. В поселке время от времени происходили единичные взрывы, но пострадавших не было. Претензии марокканского короля Хасана с каждым днем звучали все громче; было очевидно, что испанскому правительству не удержать Сахару. Между тем настоящие сахарские жители оставались равнодушными к вопросу о границах, как будто он совершенно их не касался.

Вокруг был все тот же песок, над головой – все то же солнце, все те же вихри проносились через пустыню. В этом древнем, как небо, первобытном, оторванном от мира краю земли слова «ООН», «Международный суд в Гааге», «национальное самоопределение» казались призрачными и малозначащими, как струйки сизого дыма.

Что же до нас, то мы жили по-старому, заняв выжидательную позицию и отказываясь верить, что в один прекрасный день слухи, распространяемые всеми кому не лень, обретут связь с нашими судьбами и нашим будущим.

Когда в моем распоряжении была машина, в знойные послеполуденные часы я брала с собой что-нибудь из съестного и отправлялась в больницу к Саиде. Мы укрывались от жары в темном и прохладном, пропахшем антисептиком подвале, усаживались там, поджав ноги, вместе что-то шили, ели и болтали обо всем на свете, о всякой чепухе, свободно и непринужденно, как родные сестры. Саида рассказывала мне о своем детстве, о счастливой жизни в шатре – жизни, которая закончилась со смертью ее родителей. После этого наступил какой-то пробел, о котором она не рассказывала, а я не спрашивала.

– Саида, что ты будешь делать, если испанцы уйдут? – спросила я ее однажды.

– В каком смысле уйдут? Дадут нам независимость? Или оставят нас на растерзание Марокко?

– Все может быть, – сказала я, растерянно пожав плечами.

– В случае независимости – останусь, а если нас поделят на части – то нет.

– Мне кажется, душа у тебя испанская, – медленно произнесла я.

– Здесь моя земля, здесь похоронены мои родители.

Глаза Саиды вдруг затуманились. О чем молчала ее душа, какую боль в себе таила? Саида сидела задумавшись, словно забыв, о чем мы говорили.

– А ты, Сань-мао? – спросила она наконец.

– Я не хочу уезжать. Мне здесь нравится.

– Что же так привлекает тебя здесь? – с удивлением спросила она.

– Что меня привлекает? Необъятные просторы под высоченным небом, жаркое солнце и сильный ветер. В уединенной жизни тоже есть своя прелесть. Я даже здешних невежд полюбила, одновременно ненавижу их и люблю … ох, да я и сама толком не понимаю.

– А что бы ты делала, будь это твоя земля?

– Думаю, то же, что и ты. Выучилась бы ухаживать за больными. Да и какая разница, моя она или нет, – вздохнула я.

– Ты не думала о ее независимости? – тихо спросила Саида.

– Колониализм рано или поздно все равно отойдет в прошлое. Вопрос в том, сколько лет понадобится этим буйным неучам для того, чтобы построить здесь что-то свое. Тут я не испытываю ни малейшего оптимизма.

– Когда-нибудь это произойдет.

– Саида, не вздумай ни с кем, кроме меня, об этом говорить!

– Не волнуйся, – засмеялась Саида. – Монахини и так все знают.

Она неожиданно повеселела и взглянула на меня с беззаботной улыбкой.

– Ты знаешь, что в поселке сейчас ловят партизан? – встревоженно спросила я.

Саида озабоченно кивнула. Она встала, оправила одежду, и глаза ее вдруг увлажнились.

Как-то днем, вернувшись с работы и войдя в дверь, Хосе спросил:

– Сань-мао, ты видела?

– Что именно? – вяло спросила я, вытирая испарину с шеи.

– Садись в машину, – мрачно ответил он и потянул меня за собой.

Он молча вел машину, огибая дома в предместьях поселка. Со стен домов, словно прорвавшая плотину кровавая река, на нас хлынул поток из красных надписей.

– Что это? – остолбенела я.

– Посмотри внимательно.

«Испанские псы, убирайтесь с нашей земли!».

«Да здравствует Сахара! Да здравствуют партизаны! Да здравствует Бассири!»

«Нет Марокко, нет Испании, да здравствует национальное самоопределение!»

«Испанские бандиты! Грабители! Убийцы!»

«Бассири – наш герой! Испанцы, убирайтесь вон!»

Кровавый поток обвинений и угроз, хлынувший с белых стен, захлестнул нас с головой. Несмотря на палящее солнце, мы покрылись холодным липким потом. Это был ужас человека, увидевшего при пробуждении от мирного сна занесенный над собой нож.

– Партизаны вернулись? – тихонько спросила я.

– Им и возвращаться незачем. Все сахрави в поселке и так на их стороне.

– Поселок тоже весь в надписях?

– Даже стены гарнизона расписали за ночь. Непонятно, куда смотрит охрана.

Внезапно нас сковал страх. Стоило мне увидеть по дороге хотя бы одного сахрави, как сердце заходилось от паники.

Домой мы не поехали. Хосе привез меня в кафе на территории своей компании.

Все сотрудники компании набились в тесное помещение и приветствовали друг друга вымученными улыбками. Сонное лето вдруг исчезло без следа. Помимо страха и напряжения на лицах многих читался жгучий стыд от испытанных унижений.

– Скоро сюда явится миссия ООН. Конечно, партизаны хотят поднять шумиху, чтобы любой ценой выразить свою позицию относительно будущего Сахары.

– Я слышал, Бассири получил образование в Испании и даже окончил юридический институт. Он прожил в Испании много лет, почему же, вернувшись на родину, он ушел в партизаны и теперь борется против нас?

– Что будет с нашей компанией? Нам оставаться или уезжать?

– Я свою жену завтра отправляю домой, какой смысл ждать, пока начнется заварушка?

– Говорят, там не только их партизаны. К ним примкнули отряды приехавших из Марокко.

Сбивчивые разговоры то разгорались, то утихали; никто толком не понимал, что происходит, подобно слепцам, ощупывающим слона.

Вдруг какой-то незнакомый испанский детина ударил кулаком по столу, встал, налился краской и, брызжа слюной и размахивая руками, начал свой исступленный монолог, не в состоянии сдерживать ярость:

– Эти молодчики, мать вашу, ни жрать, ни ср…ть нормально не умеют, а все туда же – независимость им подавай! Мы, испанцы, слишком с ними миндальничаем. По мне, раз они смеют нас оскорблять, то мы запросто можем с ними покончить. Тьфу! Каких-то семь десятков тыщ! Взять пулемет да и порешить всех одним махом, делов-то. Как Гитлер в свое время с евреями расправился… – От злости он так выпучил глаза, что они готовы были лопнуть. – Прикончить сахрави – все равно что собаку убить. Да они даже хуже собак, те хотя бы хвостом виляют, когда хозяин их кормит…

Поначалу я была на стороне испанцев, но эти безобразные слова толкнули меня в противоположную сторону. Оторопевший Хосе молча глядел на оратора.

Между тем большая половина собравшихся зааплодировала этому безумцу; со всех сторон послышались одобрительные возгласы.

Детина, сглотнув слюну, поднял стакан с вином и сделал большой глоток. Внезапно взгляд его упал на меня.

– Мы, испанцы – не единственные колониалисты. Вон как китайцы в Гонконге Англию ублажают! Сколько лет уже они у англичан под башмаком! Сахрави о таких вещах не знают, но мы-то знаем!

Не успела я вскочить с места, как Хосе громко ударил по столу, встал и пошел с ним драться. Все уставились на нас. Я изо всех сил вцепилась в Хосе, пытаясь его остановить.

– Обычный невежа, чурбан неотесанный, и охота тебе с ним связываться?

– Ты только послушай, что несет этот ненормальный! – загремел Хосе. – И ты хочешь, чтобы я это так оставил? По его словам, людей, не желающих колониального владычества, нужно просто перебить, как мух? А то, как вы на Тайване противостояли японцам? Об этом ему не известно?

Я стала подталкивать его к выходу.

– Хосе, я тоже против колониализма, но ведь мы сейчас на испанской земле, что тут скажешь? Начнешь драться со своими, тебя же обвинят в отсутствии патриотизма, какая от этого польза?

– Паршивая овца все стадо портит… Неудивительно, что сахрави нас ненавидят, – с горячностью возразил Хосе. – Ни с кем не можем договориться. С той стороны партизаны кличут нас псами, с этой – свои же такое несут, что никакой злости не хватит… О господи!

– Если бы Марокко не пыталось их расколоть, можно было бы все разрешить миром, и они бы не требовали так ожесточенно независимости.

– Миссия ООН прибудет со дня на день. Сань-мао, почему бы тебе не уехать ненадолго? Переждешь эту смуту и вернешься.

– Еще чего? – холодно усмехнулась я в ответ. – Я никуда не поеду. Сколько Испания продержится, столько и я. Даже если испанцы уйдут, я, пожалуй, все равно останусь.

В тот вечер в поселке объявили военное положение. Тревожная атмосфера, как вода, затопила все улицы и закоулки. В дневное время испанские полицейские целились из ружей в прохожих-сахрави, ставили их по одному к стенке и приказывали снимать свои широкие одежды. Вся молодежь давно куда-то исчезла; несчастные старики, моргая, подымали руки, позволяя себя обыскивать. Эти обыски приводили лишь к росту неприязни, пользы от них никакой не было, да и быть не могло: неужто партизаны так глупы, что будут расхаживать, пряча под одеждой оружие, и при этом позволять себя обыскивать?

Я поехала в больницу к Саиде. На проходной мне сказали, что она принимает роды на втором этаже. Поднявшись по лестнице, я сделала несколько шагов, как вдруг навстречу вылетела разъяренная Саида, едва не сбив меня с ног.

– Что случилось?

– Ничего. Пойдем!

Саида потащила меня вниз.

– Ты же должна принимать роды!

Губы ее задрожали.

– Ее семья не хочет, чтобы я принимала роды, – сказала она. – А роды тяжелые. Когда ее привезли, она была при смерти. Стоило мне войти, как меня осыпали бранью. Я…

– Чем же ты им не угодила?

– Не знаю. Я…

– Саида, тебе нужно поскорей выйти замуж! Ходишь повсюду с Афелуатом, а местные обычаи такого не позволяют…

– Луат тут ни при чем, – быстро сказала Саида, подняв голову.

– Да? – озадаченно спросила я.

– Это Хаджиб и его бандиты не дают мне прохода. Что же мне остается? Кому рассказать о своем горе?

Из глаз ее покатились слезы, и она убежала, стремительно, как стрела.

Я медленно пошла по коридору, минуя комнаты, в которых жили монахини, и увидела группу детишек, которые послушно пили молоко. Среди них был один сахравийский малыш, на верхней его губе смешными белыми усами пузырилось молоко. Я взяла его на руки и вынесла на солнышко поиграть.

– Эй, куда это вы его несете?

Ко мне подбежала встревоженная молодая монахиня.

– Это же я! – улыбнулась я и поздоровалась с ней.

– Ох, как ты меня напугала!

– Какой красавчик этот малыш! Такой здоровенький!

Я заглянула в его черные глазищи и провела рукой по кудрявым волосикам.

– Ну, иди ко мне! – Монахиня приняла его в свои объятия.

– Сколько ему?

– Четыре года, – ответила она, целуя его.

– А Саида попала к вам уже взрослой?

– Она была уже большая, лет шестнадцати-семнадцати.

Я улыбнулась, попрощалась с монахиней и поцеловала маленького карапуза. Он смутился и опустил голову. Что-то до боли знакомое мелькнуло в его личике. Кого же он напомнил мне, этот малыш?

По дороге мне то и дело встречались военные, направлявшиеся в сторону поселка. Правительственные здания были обнесены плотными рядами колючей проволоки. В крошечном помещении авиакомпании собралась целая толпа терпеливо ожидавших своей очереди людей. Откуда ни возьмись вынырнули незнакомые журналисты; они сновали туда-сюда, словно какие-то праздные зеваки. В поселке, когда-то таком спокойном, царило тревожное оживление. Чувствовалось, что надвигается зловещая буря.

Я поспешила домой. На ступеньках у входа сидела Гука.

– Сань-мао, Гэйбль спрашивает, будешь ли ты сегодня купать Халифу.

Халифа – самый младший братишка Гуки. Он страдал от кожной болезни и каждые несколько дней его приносили ко мне, чтобы я помыла его медицинским мылом.

– Ах да, – рассеянно ответила я ей, открывая дверь. – Конечно, несите его.

Во время купания большеглазый Халифа не слушался и вертелся.

– А ну-ка встань! Хватит баламутить воду!

Я села на пол, чтобы помыть ему ноги. Он схватил мокрую щетку и стал колошматить ею по моему склоненному затылку.

– Сначала Хосе укокошим, а потом – тебя! Сначала Хосе укокошим… – распевал он в такт ударам, словно это была детская песенка. Ошибки быть не могло. Меня как громом оглушило. Сделав над собой усилие, я взяла себя в руки, домыла Халифу, завернула его в большое полотенце и понесла в спальню. Я прошла эти несколько шагов, словно проваливаясь неверными ногами в мягкую вату. Не помню, как я вообще добралась до спальни. В состоянии полной прострации я осторожно вытерла Халифу.

– Халифа, что ты только что сказал? Повтори, пожалуйста, будь умницей.

Халифа схватил книжку, лежавшую возле моей подушки, и с радостной улыбкой произнес:

– Вот придут партизаны, ага? И укокошат Хосе и Сань-мао!

Захихикав, он потянулся к стоявшему рядом с кроватью будильнику, явно не понимая смысла сказанных слов.

Ошеломленная, я завернула Халифу в старую рубашку Хосе и понесла его в дом Хамди. Дверь была открыта. Я передала малыша в руки матери, Гэйбль.

– Спасибо! – улыбнулась Гэйбль, нежно обняв сына. – Халифа, а ну-ка скажи: «Спа-си-бо»!

– Партизаны укокошат Хосе и Сань-мао, – вновь запел мальчик, бойко крутясь в объятиях матери и показывая пальцем на меня.

– Ах ты паршивец!

Добродушное лицо Гэйбль залилось краской. Она перевернула сына, чтобы отшлепать его.

– За что его наказывать? Он же не понимает, что говорит, – со вздохом бессилия сказала я.

– Прости! Прости! – чуть не плакала Гэйбль. Взглянув на меня, она потупила голову.

– Кто бы мы ни были, все мы божьи дети, все мы дети Мауланы! (Маулана по-хассанийски означает «бог».) Зачем же вы отгораживаетесь от нас?

– Мы не отгораживаемся! Ведь и Гука, и малыши, все с вами дружат. Мы же не такие. Прости нас, прости, пожалуйста, – причитала Гэйбль. По щекам ее текли слезы стыда, она промокала глаза рукавом.

– Гэйбль, что ты несешь! Не смеши людей! – прикрикнул на мать старший брат Гуки Башир, неожиданно возникший на пороге. Он бросил на меня косой взгляд, холодно ухмыльнулся и, отодвинув занавеску, вышел вон.

– Не огорчайся, Гэйбль, у молодежи свой взгляд на вещи. Не стоит извиняться.

Я похлопала ее по плечу и поднялась. На душе было паршиво, как в детстве, когда тебя несправедливо обидели и ты не знаешь, как теперь быть. Шатаясь, я, как в тумане, побрела домой.

Совершенно подавленная и с пустой головой, я даже не услышала, как в дом вошли Хосе с Афелуатом.

– Сань-мао, нужна твоя помощь. Не отвезешь меня в воскресенье за город?

– Что? – не расслышала я, занятая своими мыслями.

– Помоги мне, пожалуйста. Мне надо съездить домой, – прямо, без обиняков сказал Афелуат.

– Это невозможно, кругом партизаны.

– Я гарантирую вашу безопасность. Очень тебя прошу.

– У тебя что, своей машины нет?

Я была настолько подавлена, что последние остатки вежливости растеряла. Вступать в разговоры совершенно не хотелось.

– Сань-мао, ведь я – сахрави, – терпеливо уговаривал меня Афелуат, глядя мне в глаза. – Местным сейчас не выдают разрешений на выезд. Что с тобой сегодня? Обычно ты все сразу понимаешь. Может быть, сердишься на что-то?

– Ты же полицейский! К чему тебе меня просить?

– Да, я полицейский. Но и сахрави тоже, – сказал он с горькой усмешкой.

– Зачем ты нас впутываешь? – вдруг вспылила я и, не в силах сдерживаться, перешла на крик. – Все равно нас убьют, а наши сердца скормят собакам.

Из глаз моих брызнули слезы; я дала волю чувствам и, сидя на полу, разрыдалась.

Хосе, переодевавшийся в другой комнате, выбежал, услыхав мои громкие всхлипы. Они с Афелуатом растерянно посмотрели друг на друга.

– Что с ней? – спросил Хосе, нахмурив брови.

– Не знаю, – недоуменно ответил Афелуат. – Я начал говорить, а она вдруг расплакалась.

– Даже если я умом тронулась, тебя это не касается.

Я схватила салфетки, высморкалась, вытерла лицо, перевела дыхание, села на диван и уставилась в пространство.

Вспомнив, как были добры ко мне родители, братья и сестры Афелуата, я устыдилась своей грубости и, не выдержав, спросила:

– Зачем тебе вдруг именно сейчас понадобилось ехать за город? Кругом черт-те что творится.

– В воскресенье вся наша семья в последний раз собирается вместе. Потом, когда беспорядки усилятся, я уже не смогу выезжать в пустыню.

– А что с вашими верблюдами?

– Продали. Братьям понадобились деньги, и они все распродали, осталось лишь несколько коз.

– Для чего же им столько денег, если ради этого пришлось распродать семейное имущество?

Поплакав, я почувствовала себя гораздо лучше. Злость тоже понемногу улеглась.

– Луат, мы отвезем тебя в воскресенье, – произнес сохранявший спокойствие Хосе. – Но обещай, что вечером мы сможем вернуться. Не подведи своих друзей.

– Разумеется, – с искренней благодарностью в голосе ответил Афелуат, хлопнув Хосе по плечу. – Не беспокойтесь, это и правда обычное семейное сборище.

Стало быть, дело решенное.

– Афелуат, но ведь ты не партизан. Как ты можешь гарантировать нашу безопасность? – обеспокоенно спросила я.

– Сань-мао, вы мои друзья. Поверь мне, я прошу вас, потому что у меня нет другого выхода. Если бы я не контролировал ситуацию, ни за что не стал бы вас вовлекать. У всех у нас есть родители.

Увидев, что он говорит от чистого сердца, я перестала донимать его вопросами.

На выезде у нас отобрали удостоверения личности: голубые – наши с Хосе, и желтое – Афелуата.

– Заберете вечером, когда будете возвращаться. Будьте осторожны, а то еще, чего доброго, напоретесь на Бассири, – сказал караульный и пропустил нас, помахав на прощание рукой. От его напутствия у меня сильно забилось сердце.

– Поехали быстрей! Туда и обратно ехать более трех часов. Чем раньше приедем, тем раньше сможем вернуться.

Я сидела на заднем сиденье, Хосе и Луат – на передних. Все мы были одеты как местные, чтобы удобней было ехать по пустыне.

– Почему тебе именно сейчас понадобилось навестить родню? – снова спросила я, не находя себе места от тревоги.

– Сань-мао, успокойся. Ты уже в который раз меня спрашиваешь, – рассмеялся Афелуат. Выехав за пределы поселка, он повеселел.

– А почему Саида не едет с нами?

– Она на работе.

– Точнее, ты боишься подвергать ее опасности.

– Хватит болтать. Луат, указывай дорогу, чтобы я мог ехать быстрее.

Нас окружало бескрайнее серое небо. Солнце только что взошло; сквозь толщу облаков пробивались его приглушенные бледно-оранжевые лучи. Пустыня еще хранила предрассветный холод. Над машиной с криком кружили одинокие птицы, навевая еще большее уныние и тоску.

– Я немного посплю. Слишком рано сегодня поднялась.

Свернувшись в клубок на заднем сиденье, я закрыла глаза. На сердце было так тяжко, словно оно было налито свинцом. Лучше не буду смотреть на пустыню, подумала я. А то еще разглядишь на горизонте кого-то, с кем совершенно не жаждешь повстречаться.

Немного подремав, я почувствовала, как машина перестала подскакивать и плавно остановилась. Мне стало жарко, и я скинула покрывало. Вдруг задняя дверца распахнулась, и я испуганно вскрикнула:

– Кто это?

– Сань-мао, это мой младший брат. Он прибежал нас встретить.

Спросонья плохо понимая, что происходит, я села и протерла глаза. Молодой юноша смотрел на меня с широкой улыбкой на свежем, чистом лице.

– Так это Мухаммед? – улыбнулась я и протянула ему руку.

Усевшись поудобнее и открыв окно, я спросила:

– Далеко еще?

– Наш шатер вон там, впереди.

– Вы снова переехали? В прошлом году вы жили не здесь.

– Верблюдов-то всех продали, теперь можно жить где угодно.

Вдалеке, у самого горизонта, я разглядела коричневый шатер семьи Афелуата, и с души наконец свалился камень, мучивший меня всю дорогу. Под высоким небом навстречу нам летели три крошечные черные точки: это прекрасная мать Афелуата с двумя дочерьми выбежала нас встречать.

– Салам алейкум! – закричали девочки, бросившись к старшему брату. Затем они подбежали ко мне и обвили мою шею руками. Красивые невинные лица, опрятные длинные платья, белые зубы, гладко заплетенные толстые косы – от них веяло природной свежестью.

Мелким шагом я поспешила к матери Афелуата, освободившейся из объятий сына.

– Салам алейкум, Ясмин!

Одетая в темно-синее платье, с волосами, зачесанными в низкий узел, она медленно раскрыла объятия и тепло поприветствовала меня. Искреннее чувство светилось в ее глазах. Вдруг я обнаружила, что предрассветная серость исчезла, а небо, будто умывшись, стало голубым и чистым.

– Сестрички, – позвала я девочек, – бегите к машине, возьмите там отрезы ткани. Еще я привезла вам бусин из цветного стекла, – добавила я, отгоняя от себя стайку коз.

Хосе достал две больших банки с нюхательным табаком.

– Это в подарок отцу Афелуата.

– Там еще коробочка печенья из какао. Возьмите их тоже.

Все было как в мирные времена. Словно я приехала домой или в гости к родственникам – атмосфера царила такая же, как и прежде, когда мы приезжали в гости к Афелуату. Оставив всех, я побежала к шатру.

– Предводитель, я приехала!

Я вошла в шатер. Отец Афелуата, совершенно седой, не вставая, протянул мне руку.

– Салам алейкум!

Я опустилась на колени и подползла к нему поближе. Протянув правую руку, я легонько коснулась его головы. Со всей возможной учтивостью приветствовала я этого старика.

В шатер вошел Хосе. Он приблизился к старику, опустился на колени и тоже коснулся его макушки. После этого он уселся напротив, поджав ноги.

– Надолго к нам на этот раз? – спросил старик по-французски.

– Ситуация сейчас неблагоприятная, – отвечал Хосе на испанском. – Вечером придется уехать.

– Вы покидаете Сахару? – со вздохом спросил старик.

– Другого выхода нет. Приходится уезжать, – ответил Хосе.

– Война! Не то что раньше, в мирное время!

Порывшись у себя в кармане, старик достал пару серебряных браслетов для ног и поманил меня к себе. Я подползла к нему и села рядом.

– Надень, это тебе.

Я не знаю французского, но выражение его глаз я поняла. Двумя руками я приняла его подарок и, скинув обувь, надела браслеты на щиколотки. Затем встала и сделала несколько неуклюжих шагов.

– Зуайна! Зуайна! – воскликнул старик по-хассанийски. – Очень красиво!

Я отлично поняла его и мягко ответила: «Хак» (Да!), не в силах отвести глаз от своих щиколоток.

– Каждой дочери полагается по паре, – по-братски ласково произнес Афелуат. – Сестренки еще малы, поэтому первой дарим тебе.

– Позвольте, я выйду? – спросила я отца Афелуата. Он кивнул головой, и я побежала показывать браслеты Ясмин.

Младшие сестры ловили козу на убой. Сизый дымок струился вверх от подожженной копны колючего сухостоя. Вдвоем с Ясмин мы стояли и глядели на необъятные просторы. Прежде их шатер стоял южнее, в окружении соседей, и было непонятно, зачем они переехали в такое безлюдное место.

– Как же красива Сахара! – сказала Ясмин, изящно воздев руки к небу. Всегда, когда я к ним приезжала, она неизменно восхваляла свои родные края. Словно по мановению ее волшебных рук, окружающий нас мир вдруг задышал поэзией, наполнившей всю мою душу.

Нет в мире другого места, подобного Сахаре. Лишь тому, кто любит ее, открывает она свою красоту и дарит свою нежность. Вечность ее земли и неба отзывается на любовь беззвучным эхом, тихим обещанием хранить тебя, надеждой принять в свои объятия твоих будущих детей и внуков.

– Пора забивать козу. Пойду позову Луата. – Я побежала обратно к шатру.

Вышел Луат. Я тихонько улеглась на ковер, чуя исходивший от него легкий аромат табака. Никто в этой семье не источал неприятного телесного запаха; они были совсем другие.

Прошло довольно много времени, прежде чем Афелуат постучал по моему плечу:

– Коз забили, можно выходить.

Я никогда не могла смотреть на то, как забивают скот.

– Две козы, да такие большие! Съедим ли столько? – спросила я, сев на корточки рядом с Ясмин.

– Еще и не хватит! Сейчас приедут младшие братья, да и вам дадим с собой в дорогу. Надо сварить котелок кускуса, чтобы все могли вдоволь наесться.

(Кускус – местное блюдо из пшеницы, его едят руками, слепляя пальцами.)

– Никогда раньше не встречалась с братьями Луата, – сказала я.

– Все они уехали много лет назад, домой наведываются редко. Вы приезжали к нам раза три-четыре, а они за то же время – всего один. – Ясмин вздохнула.

– Даже в такое время не приезжают?

– Едут! – тихо сказала Ясмин и, сев на корточки, принялась за работу.

– Где? Я никого не вижу, – удивилась я.

– Прислушайся!

– Слышу только голоса внутри шатра.

– Эх, ты! – засмеялась Ясмин. – Где твои уши?

Через какое-то время я, наконец, заметила поднявшееся в небо, словно дымок, облачко желтой пыли, но откуда оно взялось, разглядеть было невозможно. Идет ли кто или бежит, едет на верблюде или на машине?

Ясмин медленно встала. На фоне песков постепенно проявились очертания нескольких желто-коричневых джипов, несущихся прямо на нас; зрелище было грандиозное. Машины приближались, но не успела я различить очертания людей, как они вдруг замедлили ход и разъехались, издали окружив шатер. Затем, одна за другой, они исчезли из виду.

Что-то зловещее почудилось мне в этой разыгранной с таким размахом мизансцене. Я инстинктивно потянула Ясмин за полу ее платья.

– Ясмин, вы уверены, что это ваши сыновья?

На виду остался всего один джип, в котором сидели люди с закрытыми лицами. Он медленно подъезжал к нам.

Меня бросило в дрожь, я не могла ступить ни шагу – ноги словно приросли к земле. Я чувствовала на себе ястребиные взгляды из-под тюрбанов сидящих в машине людей.

Две сестры и младший брат с радостными возгласами бросились к машине.

– Братья приехали! Братья приехали! – восклицали девочки, чуть не плача от счастья. Кинувшись в объятия вышедших из машины людей, они и вправду разразились слезами.

Ясмин распростерла руки; губы ее шептали имена сыновей. Ее худенькое, тонкое лицо было мокрым от слез.

Пятеро сыновей по очереди подходили к своей миниатюрной матери и обнимали ее молча и нежно.

Афелуат давно уже вышел и ждал момента, чтобы подойти к братьям и сдержанно их обнять. Стало очень тихо. Я все еще стояла, замерев, будто прикованная к месту.

Один за другим братья вползли в шатер и, встав на колени, приветствовали отца, касаясь его макушки. Увидев сыновей после долгой разлуки, старик был вне себя от радости, и слезы струились по его щекам.

Наконец, они подошли к Хосе и крепко пожали ему руку, после чего обменялись рукопожатием и со мной, назвав меня по имени: «Сань-мао!».

– Вот они, мои братья, родные люди, – сказал счастливый Афелуат. Без повязок на лицах они действительно были очень на него похожи: такие же красивые и стройные, с такими же ровными белыми зубами.

Прежде чем снять с себя верхнюю одежду, они вопросительно взглянули на Луата. Луат слегка кивнул, и тут все прояснилось.

Они скинули с себя широкие халаты, и глаза мои словно обожгло огнем: на каждом из них был военный партизанский камуфляж.

Мы с Хосе застыли на месте, не успев обменяться даже взглядом.

Я почувствовала себя обманутой. Вся кровь прилила к лицу. Хосе стоял молча, с непроницаемым, как стена, видом.

– Хосе, не пойми нас неправильно, – поспешно пустился в объяснения Луат; на щеках у него выступила краска. – Это и правда обыкновенное семейное сборище и больше ничего. Прошу вас простить меня и понять.

– Они всего лишь улади, – сказала Ясмин. – Не держи на них зла, Хосе. Это мои улади. – Только женщина, как вода, способна найти лазейку из самого глухого тупика. (Улади означает «мальчик».)

Я встала и пошла вслед за Ясмин резать мясо. Обдумывая произошедшее, я не могла сдержать гнев и побежала обратно к шатру.

– Луат, – сказала я, – ты мастерски нас одурачил. Как можно шутить такими вещами?

– На самом деле, – вступился за него один из братьев, – хоть Луату и непросто выбраться из поселка, ему не требовалось специально вас дурачить. Это мы, его братья, хотели познакомиться с вами. Луат часто о вас рассказывал. Мы редко собираемся всей семьей, вот и попросили его пригласить вас. Пожалуйста, не серчайте. Здесь, в этом шатре, все мы – друзья!

С этими искренними словами он пожал руку Хосе, у которого, наконец, отлегло от сердца.

– Ни слова о политике! – неожиданно прозвучал строгий приказ старика.

– Сегодня мы весь день будем пить чай, есть мясо и наслаждаться обществом друг друга в кругу семьи и близких, – сказал все тот же брат. – А завтра опять разлетимся в разные стороны.

Он встал, вышел из шатра и пошел навстречу сестренке, которая несла чайник.

Почти все в тот день занимались обыденными домашними делами. Мы собрали небольшую горку сухостоя, отвели коз в загон. Братья вместе с Хосе поставили еще один шатер для младших, чтобы старым и малым не пришлось делать это самим. Они подсоединили шланг к ведру с водой, соорудили из камней стену, защищающую от ветра, установили повыше очаг, выдубили козью кожу и сделали из нее подушки для сиденья, а отец на радостях даже попросил старшего сына его подстричь.

Второй по старшинству брат Луата, как и все, без устали хлопотал по хозяйству. Его походка, осанка, манера держаться, открытость и непринужденность завораживали и казались почти аристократическими. Взгляд его был таким внимательным и острым, что боязно было смотреть ему в глаза. Он обладал красивыми и строгими чертами лица, каких я у сахрави никогда раньше не видела.

– Сдается мне, вы собираетесь взбаламутить весь поселок, – крикнул Хосе братьям, неся против ветра связку хвороста.

– Собираемся. Двинем туда в день прибытия миссии ООН. Мы возлагаем на нее большие надежды. Мы должны донести до них решение народа сахрави о своей земле.

– Смотрите, как бы вас не арестовали, – вмешалась в разговор я.

– Местные жители помогут нам. Схватить нас трудно. Если удача совсем от нас не отвернется, то почти невозможно.

– Какие же вы все идеалисты в вашем романтическом стремлении обрести собственное государство! Даже если вы и добьетесь независимости, как вы справитесь с безграмотной бесчинствующей толпой? По плечу ли вам эта задача? – воскликнула я, сидя на земле и лаская маленького козленка.

– Будем использовать все возможности, развивать все ресурсы. В первую очередь займемся народным просвещением.

– Кто же будет этим заниматься? Даже если все семьдесят тысяч ваших соплеменников выстроятся вдоль границы, этого все равно будет недостаточно. Кончится тем, что вы окажетесь под протекторатом Алжира, и все станет только хуже.

– Сань-мао, ты чересчур пессимистична.

– Это вы чересчур идеалистичны. Одно дело – партизанская война, и совсем другое – государственное строительство, к которому вы совершенно не готовы.

– Выиграем мы или проиграем – значения не имеет. Главное – сделать все, что в наших силах, – услышала я их спокойный, невозмутимый ответ.

Когда домашние дела были закончены, Ясмин позвала всех пить чай в новый шатер, уже застеленный ковром.

– Луат, солнце заходит, – тихо сказал Хосе, взглянув на небо. По его усталому лицу было видно, что ему жаль уезжать.

Я сразу же поднялась с места.

– Поехали! Надо успеть вернуться до наступления темноты.

Увидев, что мы собрались в дорогу, Ясмин, разливавшая чай, на мгновение застыла, затем поспешно завернула нам с собой козью ножку.

– Может, останетесь еще ненадолго? – тихо, почти умоляюще спросила она.

– Мы приедем в другой раз, Ясмин, – пообещала я.

– Другого раза не будет, этот – последний. Вы с Хосе покинете Сахару навсегда, – мягко сказала она.

– Если Сахара обретет независимость, мы непременно вернемся.

– Не видать нам независимости, – удрученно, как бы про себя, пробормотал седовласый старик. – Скоро здесь будут марокканцы. Все это – лишь мечты моих мальчиков, всего лишь мечты…

– Нам пора, солнце заходит быстро, – заторопилась я. Старик медленно вышел нас провожать. Одной рукой он обнимал Хосе, другой – Афелуата.

Я взяла козью ногу, отнесла ее в машину и молча повернулась, чтобы обнять Ясмин и сестер. Подняв голову, я пристально посмотрела на братьев Луата. Сколько невысказанных слов таилось в моем беспомощном взгляде! Мы действительно принадлежали к двум совершенно разным мирам.

Когда я собиралась садиться в машину, ко мне вдруг подошел второй брат Луата. Он крепко пожал мне руку и тихо сказал:

– Сань-мао, спасибо тебе за то, что заботишься о Саиде.

– О Саиде? – изумилась я. Откуда он знает Саиду?

– Она моя жена. Поручаю ее тебе.

Взгляд его наполнился нежностью и глубокой печалью. Мы смотрели друг на друга; у нас была общая тайна. В сумерках я увидела его грустную улыбку. Ошарашенная, я так и стояла столбом. Он повернулся и быстро ушел. Налетел первый порыв холодного вечернего ветра, и меня проняла дрожь.

– Луат, значит, Саида – жена твоего второго брата? – спросила я на обратном пути, будто очнувшись от морока. И сама же, вздохнув, ответила себе: ну конечно, только такой мужчина и может быть рядом с Саидой, все же нашелся в этом мире единственный достойный ее сахрави.

Луат печально кивнул.

– Она – единственная жена Бассири, семь лет уже как!

Возможно, он и сам был тайно в нее влюблен.

Хосе ударил по тормозам.

– Бассири?!

– Бассири? Твой второй брат – Бассири? – вскричала я, чувствуя, как кровь вскипает в жилах. Неуловимый, коварный, жестокий партизанский вождь, все последние годы олицетворявший волю сахравийского народа, – этот самый человек, с именем Саиды на устах, только что пожимал мне руку!

Мы были так потрясены, что едва не лишились дара речи.

– Твои родители, кажется, ничего не знают о Саиде.

– Им о ней знать нельзя. Саида – католичка. Если отец узнает, он его проклянет. К тому же Бассири боится, что марокканцы похитят Саиду и возьмут в заложницы. Поэтому он никому о ней не рассказывает.

– Партизан со всех сторон окружают враги. И Марокко, и Испания, еще и Мавритания с юга. Такая тяжелая борьба, и все коту под хвост! – вынес Хосе вердикт благодушным мечтаниям партизан.

Я глядела в летящую нам навстречу пустыню. Слова Хосе невольно напомнили мне строки стихов из «Сна в красном тереме»:

Чье разрушено счастье,

Тот прощается с миром, уйдя от людей;

Кто страстям предавался,

Тот напрасно пожертвовал жизнью своей.

Если кончится корм —

в роще быстро скрываются птицы,

Остается лишь чистое поле,

только голая степь без границы[55].

На душе стало тоскливо. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала, что Бассири скоро погибнет. Подобного рода озарения довольно часто меня посещают и никогда не обманывают. Замерев, я глядела в окно, не в силах избавиться от дурного предчувствия и не зная, как предотвратить беду.

– Сань-мао, что с тобой?

Голос Хосе привел меня в чувство.

– Полежу немного. Слишком много потрясений для одного дня.

Я с головой укрылась покрывалом. Настроение было подавленное, радости как не бывало.

В день, когда в Сахаре приземлилась наблюдательная миссия ООН, испанский губернатор объявил, что гарантирует сахравийскому народу свободу волеизъявления при условии сохранения порядка. Испанское правительство подтвердило обсуждавшееся уже два года право сахрави на самоопределение и пообещало, что не будет этому препятствовать.

– Не обман ли это? Я на месте испанского правительства не была бы столь великодушна.

Меня вновь охватила тревога.

– Колониализм пришел в упадок. Не то чтобы Испания великодушна… просто она тоже пришла в упадок, – сказал приунывший за последние дни Хосе.

Комиссия ООН, занимавшаяся урегулированием ситуации в Испанской Сахаре, состояла из представителей трех государств: Ирана, Берега Слоновой Кости и Кубы.

С самого утра вдоль шоссе, ведущего из поселка в аэропорт, выстроились плотные ряды сахрави, против которых стояли испанские полицейские. Не было ни шума, ни драк; люди спокойно ждали появления кортежа.

Когда, наконец, у въезда в поселок показался автомобиль с открытым верхом, в котором сидели губернатор и члены комиссии, кто-то подал сигнал, и собравшиеся разразились громовым криком: «Народное самоопределение! Требуем самоопределения!»

В воздух взмыли партизанские флаги, большие и маленькие, сшитые из тысяч лоскутов. Мужчины и женщины, от мала до велика, прыгали и плясали, открыто, во весь голос выражая свои чаяния. Обрушилось небо и содрогнулась земля, кортеж медленно ехал под яростный рык Сахары, бросившейся в последний бой.

– Безумные мечтатели! – горестно вздохнула я, стоя на крыше дома нашего друга в поселке. Неужто они, как мотыльки, летящие на пламя, готовы отдать жизнь за такое безнадежное дело? Неужто они так и не поймут, что в этот день произошло?

Испанское же правительство все понимало гораздо лучше, чем сахрави. Оно позволило им уверовать во всесилие ООН, не препятствуя и не возражая. Рано или поздно Испания отсюда уйдет, но кто придет на ее место? Уж точно не Бассири, вождь слабого и малочисленного народа в семьдесят тысяч человек.

Наблюдательная миссия ООН вскоре покинула Испанскую Сахару и отправилась в Марокко. Оставшиеся в поселке сахрави и испанцы неожиданным образом сблизились и жили куда более дружно, чем раньше. Испания, уступая требованиям Марокко, держала данные Сахаре обещания. Казалось, самоопределение не за горами. Перед лицом военной угрозы со стороны Марокко обе стороны прониклись братскими чувствами и пошли навстречу друг другу.

– Сейчас все зависит не от Испании, а от Марокко.

Саида мрачнела с каждым днем. Уж она-то не витала в облаках и отлично все понимала. Но большинство ее соплеменников находилось во власти слепого оптимизма.

– Если ООН заявляет, что Испания должна дать нам право на самоопределение, чего нам бояться Марокко? Да кто они такие? – рассуждали они. – В конце концов, Испания может подать на них в Гаагский суд!

Семнадцатого октября, после бог знает скольких проволочек и бесконечного ожидания, Международный суд в Гааге наконец вынес заключение по вопросу Испанской Сахары.

«Ура! Мы победили! Да здравствует мир! Теперь у нас есть надежда!»

Услыхав по радио эти слова, сахрави хватали все, по чему можно стучать, и, словно помешанные, прыгали и скакали под стук и громкие вопли. Испанцы и сахрави, друзья и незнакомцы, все обнимались, смеялись, плясали. Безумное ликование заполнило все улицы.

– Слышала? Давай останемся здесь, если Испании удастся все разрешить миром.

Широко улыбаясь, Хосе обнял меня. Но у меня на душе было неспокойно от неизвестно откуда взявшегося предчувствия надвигающейся катастрофы.

– Не может быть, чтобы все было так просто. Это же не детская игра, – не верила я.

В тот же вечер диктор сахарского радио скорбным голосом объявил: «Король Марокко Хасан набирает добровольческую армию. Завтра она двинется мирным маршем в сторону Испанской Сахары».

Хосе в сердцах стукнул ладонью по столу и вскочил с места.

– Значит, война! – вскричал он.

Я уткнулась носом в колени.

Самое страшное заключалось в том, что этот дьявол, король Хасан, намеревался рекрутировать триста тысяч добровольцев, но уже на второй день их набралось более двух миллионов. В вечерних новостях испанского телевидения показали кадры выступления «мирного марша» из Марокко. Под крики: «Двадцать третьего октября возьмем Эль-Аюн!» мужчины и женщины, старики и молодежь сделали первый шаг вслед за своим королем. Под песни и пляски этот вылетевший из гнезда страшный осиный рой медленно, но верно двинулся к границе, готовый вонзить свои жала в сердца тех, кто наблюдал за ними по телевидению.

– Пляшите, сволочи, пляшите, еще допляшетесь! – выругалась я, глядя по телевизору на танцующих и хлопающих в ладоши людей.

«Война!» Казалось, все доблестные воины сахарского легиона, словно обезумев, ринулись к границе, которая находится всего в сорока километрах от Эль-Аюна.

Девятнадцатое октября. Марокканских добровольцев становится все больше.

Двадцатое октября. В газетных картах стрелка, указывающая на продвижение противника, неумолимо приближается к нам.

Двадцать первое октября. Из всех уличных громкоговорителей раздаются призывы испанского правительства к немедленной эвакуации испанских женщин и детей. Что же до воли народа, то ее словно смыло потоком прорвавшей дамбу реки.

– Скорей уезжайте! Сань-мао, надо спешить, а то не успеете!

Наши друзья в поселке, бросив мебель и пожитки, наскоро прощались с нами и мчались в сторону аэропорта.

– Сань-мао, уезжайте скорее! Скорей уезжайте! – торопили меня все, с кем я встречалась. Они стучались к нам в дом, прощались, садились в автомобили и уезжали навсегда.

С улиц вдруг исчезла испанская полиция. Городок опустел, если не считать очереди, толпившейся у конторы авиакомпании.

В это переломное время Хосе дни и ночи напролет работал на понтоне фосфатодобывающей компании, где на корабли грузились военные с боеприпасами, и у него не было времени, чтобы заскочить домой и проведать меня.

Двадцать второго октября над крышей дома Хамди взметнулся марокканский флаг. Вскоре марокканские флаги развевались по всему поселку.

– Хамди, не слишком ли ты торопишься? – спросила я его, еле сдерживая слезы.

– У меня жена и дети, чего ты от меня хочешь? Что же мне, погибать?

Топнув ногой, Хамди опустил голову и быстро удалился.

Увидев Гуку, я испугалась: глаза ее опухли от слез и стали похожи на два грецких ореха.

– Гука, что с тобой?

– Мой муж Аббуд ушел к партизанам.

– Храбрый человек, каких мало… – Чем влачить жалкое существование, не лучше ли податься в изгнание?

– Запрись хорошенько изнутри и никому не открывай, пока не удостоверишься, кто это. Марокканцы пока далеко, завтра их здесь еще не будет. Я попросил Хайме раздобыть тебе билет на самолет, он не подведет. Вернусь, как только смогу. Чуть что, хватай чемодан и беги в сторону аэропорта, я придумаю, как тебя найти. Ничего не бойся!

Глаза у Хосе были в кровавых прожилках. Он поехал обратно за сотню километров помогать с эвакуацией войск. Все сотрудники фосфатодобывающей компании были брошены на содействие эвакуации. Все самое ценное спешно грузилось на корабли. Никто из сотрудников не жаловался, никто не ушел с рабочего места. Гражданские корабли Испании, приписанные к Канарским островам, прибыли сюда в полном составе и ждали у понтона своего часа.

Вечером, когда я была дома одна, кто-то тихонько постучал в дверь.

– Кто там? – громко спросила я, выключив свет.

– Саида. Скорей открывай!

Я поспешила к двери. Саида быстро проскользнула внутрь; за нею вошел мужчина, лицо его было закрыто. Я тут же заперла дверь на замок.

Саида обхватила себя за плечи, ее била дрожь. Взглянув на меня, она глубоко вздохнула. Незнакомец, усевшись на циновке, размотал свое лицо и с улыбкой кивнул мне. Это был Бассири.

– Вы что, смерти своей ищете? Хамди перешел на сторону марокканцев. – Вскочив, я потушила весь свет в доме и повела их в спальню, где не было окна.

– Крыша общая, через отверстие в потолке вас могут увидеть.

Я крепко закрыла дверь спальни и только после этого зажгла ночник у изголовья кровати.

– Принеси нам поесть, – с тяжелым вздохом попросил Бассири. Саида тут же двинулась в сторону кухни.

– Я принесу, оставайся здесь, – шепнула я, удерживая ее.

Бассири был голоден как волк, но смог проглотить лишь несколько кусочков. Он снова вздохнул. На лице его проступила нечеловеческая усталость.

– Зачем ты вернулся? Особенно сейчас?

– Чтобы взглянуть на нее! – Бассири опять тяжело вздохнул, не сводя с Саиды глаз. – Узнав про «мирный марш», я днями и ночами пробирался сюда из Алжира, чтобы успеть. Я шел столько дней…

– Один?

Он кивнул.

– А как же другие партизаны?

– Спешно выдвинулись к границе сдерживать марокканцев.

– Сколько человек?

– Чуть больше двух тысяч.

– А в поселке сколько ваших?

– Боюсь, все до единого разбежались. Эх, люди!.. – Бассири выпрямился. – Я должен уйти до наступления комендантского часа.

– А где Луат?

– К нему-то я и иду.

– Куда?

– В дом одного из наших друзей.

– Он надежный? Ему можно доверять?

Бассири кивнул.

Подумав немного, я выдвинула ящик комода и достала из него связку ключей.

– Бассири, наш друг передал мне ключи от пустого дома. Это рядом с отелем, ярко-желтый дом с полукруглой крышей, его ни с чем не спутаешь. Если некуда будет идти, спрячься там. Дом принадлежит испанцам, никто ничего не заподозрит.

– Нет, я не могу впутывать тебя, – наотрез отказался Бассири.

Саида горько упрашивала его:

– Возьми ключи, пусть у тебя будет запасное убежище. Поселок кишит марокканскими шпионами. Послушай Сань-мао, она дело говорит.

– Мне есть куда пойти. Сань-мао, у Саиды есть немного денег, она может работать медсестрой. Возьми ее с собой, а сын пусть едет с монахинями. Лучше разделиться, чтобы не привлекать внимания. Марокканцы знают, что у меня в городе жена.

– Сын? – оторопев, я уставилась на Саиду.

– Я тебе потом объясню.

Саиду била дрожь, говорить она не могла и только держалась за Бассири, собравшегося ее покинуть. Бассири обхватил ладонями лицо Саиды и несколько секунд молча смотрел ей в глаза. Тяжело вздохнув, он нежно погладил ее по волосам, затем резко развернулся и быстро вышел.

Мы с Саидой молча лежали рядом. Бессонная ночь миновала, было уже светло. Саида с решительным видом стала собираться на работу.

– Монахини увозят сына в Испанию, я непременно должна его повидать.

– Я загляну к тебе днем. Как только получу известие о билетах, сразу же уедем.

Она рассеянно кивнула и медленно вышла.

– Погоди, я отвезу тебя! – я совершенно забыла о том, что у меня есть машина.

День прошел словно в тумане. В пять часов я собралась в больницу. Сев в машину, обнаружила, что бензин вот-вот закончится и придется ехать на заправочную станцию. Голова кружилась после бессонной ночи, в ушах звенело, на теле выступила испарина. Я вела машину в какой-то прострации и чуть не врезалась в заграждение у выезда из поселка. От испуга меня прошиб холодный пот, и я изо всех сил ударила по тормозам.

– Почему здесь все перегородили? – спросила я у испанского караульного.

– Произошел несчастный случай, людей хоронят.

– Даже если и хоронят, дороги-то зачем перекрывать? – в полном изнеможении спросила я.

– Погиб Бассири, партизанский вождь!

– Вы… Вы лжете! – вскричала я.

– Это правда. К чему мне вас обманывать?

– Да нет же, это ошибка! – снова воскликнула я. – Охота вам городить всякий вздор!

– Какая же тут может быть ошибка? Командный штаб опознал труп. Младший брат тоже его опознал, перед своим арестом. Кто знает, выпустят ли его теперь!

– Не может быть! Разве это возможно? – Я готова была умолять этого молодого солдата, чтобы он отрекся от сказанного.

– Его люди устроили заварушку, вот его и убили. Ох, как же его изувечили, вместо лица – сплошное кровавое месиво…

Меня начало трясти. Я хотела дать задний ход, но так дрожала, что не могла переключить передачу. На ватных ногах я вышла из машины.

– Мне нехорошо. Помогите мне развернуть машину, – попросила я молодого солдата. Он с удивлением на меня посмотрел, но просьбу выполнил.

– Будьте осторожны за рулем! Езжайте скорей домой!

Меня трясло всю дорогу до больницы. С трудом выйдя из машины, я увидела сторожа и заплетающимся языком спросила его:

– Где Саида?

– Она ушла, – сказал сторож, спокойно глядя на меня.

– Куда ушла? Ко мне? – запинаясь, спросила я.

– Понятия не имею.

– А монахини?

– Те еще утром уехали, и детей забрали.

– Может быть, Саида в общежитии?

– Нет же, говорю вам, нет ее. Она ушла в три часа дня, вся бледная, ни слова не сказав.

– А что Афелуат?

– Почем я знаю? – теряя терпение, ответил сторож. Пришлось мне уехать ни с чем. Я бесцельно кружила по поселку, пока не увидела автозаправочную станцию и машинально вновь решила заправиться.

– Сеньора, скорей уезжайте отсюда, марокканцы появятся со дня на день!

Не обращая внимания на слова работника бензоколонки, я поехала в сторону полицейского участка и принялась расспрашивать людей неподалеку:

– Вы не видели Афелуата? Скажите, вы Афелуата не видели?

Люди лишь мрачно качали головами в ответ.

– Все полицейские-сахрави давным-давно разбежались.

Я поехала к площади, где обычно собирались сахрави. В полуоткрытой лавке сидел старик, у которого я раньше частенько покупала местные продукты.

– Скажите, вы не видели Саиду? А Афелуата не видели?

Старик испуганно стал подталкивать меня к выходу. Казалось, он хотел что-то сказать, но только вздохнул.

– Пожалуйста, скажите мне…

– Уходи скорей! Не твое это дело.

– Скажите, и я сразу уйду. Ответьте мне, – умоляла я его.

– Сегодня вечером Саиду будут судить, – быстро сказал он, оглядевшись по сторонам.

– За что? Почему? – меня вновь охватила паника.

– Она выдала Бассири. Она разболтала марокканцам, что Бассири вернулся, и его порешили в переулке.

– Это невозможно! Кто ее задержал? Я расскажу им! Вчера вечером Саида была у меня, она не могла… К тому же, к тому же… она жена Бассири!

Старик снова подтолкнул меня к выходу. Я вернулась в машину и легла головой на руль, изможденная, не в силах пошевелиться.

Когда я подъехала к дому, из толпы что-то бурно обсуждавших людей выскользнула Гука. Подбежав, она потащила меня внутрь.

– Пойдем, надо поговорить.

– Бассири погиб. Ты об этом хотела поговорить? – спросила я, повалившись на пол.

– Не только об этом. Саиду вечером убьют.

– Я уже знаю. Где?

– На скотобойне, где забивают верблюдов, – в смятении сказала Гука.

– Кто эти люди?

– Хаджиб и его сообщники.

– Они нарочно ее оговорили. Вечером Саида была у меня! – вскричала я.

Гука сидела молча, с отупевшим от страха лицом.

– Гука, помассируй меня. У меня все тело ломит.

Лежа на полу, я тихо и протяжно стонала: «Господи, господи…» Склонившись надо мной, Гука стала меня массировать.

– Они всех позвали смотреть, – сказала она.

– Во сколько?

– В половине девятого. Они всем велели прийти. Сказали, что дело серьезное.

– Хаджиб на стороне марокканцев, неужели ты не видишь?

– Он ни на чьей стороне, он просто бандит, – сказала Гука.

Я закрыла глаза. В голове все кружилось, как на карусели. Кто может спасти Саиду? Монахини уехали, испанские военные не станут вмешиваться, Афелуат исчез, помощи ждать неоткуда. Хосе сегодня не вернется. Даже обсудить это было не с кем, я осталась совсем одна.

– Который час? Гука, принеси часы.

Гука передала мне часы. Я посмотрела – десять минут восьмого.

– Как далеко продвинулись марокканцы? Есть ли новости? – спросила я.

– Не знаю. Говорят, пограничные войска уже убрали противопехотные мины, чтобы дать им пройти. Часть солдат не захотела отступать, присоединилась к партизанам и ушла с ними в пустыню, – сказала Гука.

– Откуда ты знаешь?

– Хамди сказал.

– Гука, подумай, как спасти Саиду?

– Не знаю.

– Я пойду туда вечером. Ты пойдешь? Я выступлю свидетелем, объясню, что в тот вечер она была у меня дома…

– Что ты, Сань-мао! Ты что! Не вздумай! Если ты об этом расскажешь, то и тебе не поздоровится, – чуть не плача, уговаривала меня взволнованная Гука.

Я закрыла глаза и, превозмогая усталость, стала дожидаться половины девятого. Я во что бы то ни стало должна увидеть Саиду. Раз будет суд, наверняка можно будет и выступить. Но если это превратится в жестокую расправу, о каких слушаниях может идти речь? Саиду приговорят к смерти. Женщину, которую не смог заполучить Хаджиб, просто-напросто убьют. Только в смутные времена возможно подобное беззаконие.

Около восьми я услышала, как снаружи собирается толпа. Вид у людей был мрачный, лица бесстрастные. Кто-то шел пешком, кто-то ехал на машине; все направлялись в сторону скотобойни, расположенной у песчаной долины вдали от поселка.

Я села в машину и медленно поехала в рядах сахрави. Когда дорога кончилась и начались пески, я оставила машину и пошла вслед за толпой.

Обычно я старательно избегала этого места и не приближалась к скотобойне, откуда круглый год доносился горестный плач ожидающих заклания верблюдов, где неглубокий песок усеян кусками гниющего мяса и костей. Ветер в здешних местах был особенно лютым. Здесь и в дневное время было тоскливо, а сейчас на горизонте брезжила последняя тусклая полоска света, словно прощальный аккорд заходящего солнца.

Скотобойня находилась в длинном прямоугольном цементном строении. В сумрачном свете оно походило на большой гроб, перенесенный сюда прямо с небес некой гигантской рукой, и его косая зловещая тень на песке внушала непреодолимый ужас.

Людей, собравшихся на представление, было уже очень много. Никакого страха или паники я не заметила, люди теснились и толкались, как стадо баранов. Столько народа, и ни единого звука…

Еще не было половины девятого, когда к толпе стремительно и резко подъехал среднего размера джип. Люди стали поспешно расступаться, давая ему дорогу. На высоком переднем сиденье рядом с водителем сидела Саида, бездвижная и мертвенно бледная.

Расталкивая людей, я ринулась к ней с протянутыми руками, крича: «Саида!», но приблизиться так и не смогла. Меня бросало из стороны в сторону, мне отдавили все ноги. Толпа, словно волна, несла меня то вперед, то назад…

Вокруг все смешалось, я не могла разглядеть ни одного знакомого лица. Подпрыгнув, я увидела, как Хаджиб вытаскивает Саиду за волосы из машины. В толпе началась давка, все ринулись вперед.

Саида закрыла глаза и не шевелилась. Думаю, гибель Бассири разбила ей сердце, и теперь она сама искала смерти.

Монахини увезли их сына, он был в безопасности. Мало что удерживало ее в этом мире.

Разве это был суд? Где выступающие с речами? Где вопросы о Бассири? Где правосудие? Как только Саиду выволокли из машины, на нее тут же набросились несколько человек и стали срывать с нее одежду. Обнаженная грудь несчастной Саиды предстала на всеобщее обозрение.

Саида запрокинула голову, закрыла глаза, сжала зубы и оставалась недвижима. Хаджиб выкрикивал что-то на хассанийском наречии, взвинчивая толпу. Не понимая ни слова, я ухватилась за мужчину, стоявшего рядом, и стала умолять его объяснить, что происходит, но он помотал головой, не желая переводить. Тогда я протиснулась к какой-то девушке в толпе и стала расспрашивать ее.

– Ее изнасилуют, а потом убьют, – прошептала она. – Хаджиб спрашивает, кто будет первым. Она католичка, так что это не преступление.

– Господи! Пропустите меня, дайте пройти! – закричала я, расталкивая стоящих впереди людей. Казалось, прошла целая вечность, но за все это время я смогла сделать лишь несколько шагов. Никогда мне не протиснуться сквозь эту толпу!

Я снова подпрыгнула, чтобы посмотреть на Саиду. Хаджиб и еще семь-восемь мужчин срывали с нее юбку. Саида пыталась бежать, ее схватили и с силой поволокли обратно. Юбка упала с нее, и теперь она, почти совсем голая, каталась по песку. Несколько мужчин прыгнули на нее, схватили за руки и за ноги, разведя их и прижав к земле. Раздался истошный, звериный вопль Саиды: «А-а-а, нет! Нет… А-а-а-а-а…»

Я хотела закричать, но не могла. Хотела зарыдать, но словно онемела. Смотреть на это было нестерпимо, но и не смотреть – невозможно, взгляд устремлялся на Саиду, которая не могла пошевельнуться… Не надо… не надо… А-а-а! – услышала я свой собственный хриплый, почти безгласный крик.

В этот момент я почувствовала, как позади меня кто-то, словно леопард, прорывается сквозь толпу. Он молниеносно вылетел вперед, оттолкнул державших Саиду мужчин, схватил ее за волосы и стал отступать к возвышенности, на которой стояла скотобойня. Это был Луат. В руке он держал пистолет. С пеной у рта он, как безумный, направил пистолет на готовых броситься на него бандитов. В руках у них сверкнули лезвия ножей. В толпе послышались крики, люди ринулись прочь. Я отчаянно пробиралась вперед, но меня то и дело уносило обратно. Широко открытыми глазами смотрела я на Луата; его окружили со всех сторон. Одной рукой он тащил за собой Саиду, в другой руке был пистолет, которым он поводил, направляя его на преследователей; в настороженном, как у леопарда, взгляде горела ненависть. Кто-то подкрался и бросился на него сзади. Луат выстрелил. Улучив момент, остальные тоже накинулись на него.

– Убей меня! Убей меня, Луат! – неистово кричала Саида.

Меня обуял ужас, я стала захлебываться рыданиями, и тут прогремели выстрелы. Крича и толкаясь, люди бросились врассыпную. Я упала, меня стали топтать ногами. Через несколько мгновений вдруг все стихло, поредевшая толпа расступилась. Перевернувшись, я села на землю и увидела, как молодчики Хаджиба сажают кого-то в машину. На земле лежали два трупа. Луат был мертв, глаза его были открыты. Рядом лицом вниз лежала Саида. Луат лежал в такой позе, словно он полз в сторону Саиды, пытаясь прикрыть ее своим телом.

Вдалеке от них, в песках, я сидела на корточках, не в силах унять дрожь. Стемнело; их тела стали почти неразличимы в темноте. Ветер утих. Постепенно я перестала что-либо различать. Я слышала только протяжные крики верблюдов со скотобойни. Они звучали все громче, все пронзительней, пока эхо их горестного плача не заполнило небо и не обрушилось на меня громовым раскатом.

Гиблое место

Восемь человек, две машины, три палатки.

Угас последний луч заходящего солнца. От сумеречного света остался лишь слабый серо-голубой отблеск. Холодный, пронизывающий до костей ветер поднялся над печальной пустошью. Ночь назревает медленно, но деревья позади нас уже почти неразличимы.

Все заняты установкой палаток и подготовкой очага, и некому любоваться сумеречной дымкой в пустыне. На этот раз мы взяли с собой мать с младенцем, из-за чего слишком долго провозились перед выездом.

Манолин уселся в сторонке медитировать. Парень он крупный и высокий; его желтовато-коричневая борода свисает на грудь. Одет он всегда в одно и то же: старую белую рубаху и шорты до колен; ноги его босы, голову покрывает маленькая шапочка, похожая на еврейскую кипу, взгляд подобен пылающему огню. Скрестив ноги и упершись в землю руками, он сидит, наполовину приподнявшись над землей, словно индийский отшельник, и молчит.

Мигель одет в клетчатую рубашку и чистые, застиранные до белых пятен джинсы. Он в меру высок, с большими глазами, широкими бровями, тонким носом и чувственным ртом. Его красивые, изящные руки возятся с дорогущим фотоаппаратом.

Во внешности Мигеля не найти ни одного изъяна, как ни старайся. Он – само совершенство; можно подумать, что этот красавец сошел с рекламы цветной пленки «Кодак». У него нет ни малейшего шанса слиться с окружающим пейзажем.

Мигель отличный товарищ, общительный, веселый, приветливый. Человек он покладистый и разговорчивый, его приятно слушать, с ним невозможно поссориться… но все же чего-то в нем не хватает.

Джерри, по обыкновению, держится в тени. Сын рыбака с Канарских островов, этот молодой и крепкий парень прост и незатейлив, как кусок толстого картона. Он робок настолько, что ни разу не заговорил со мной напрямую. На работе его знают как человека честного и молчаливого. И надо же ему было жениться на Тане, похожей на испуганного олененка. В прошлом она работала в парикмахерской, где делала дамам химическую завивку, а после замужества с большой неохотой переехала с мужем в пустыню. С другими мужчинами она почти не общается. Сейчас эти двое уединились в своей новенькой палатке, откуда время от времени доносится попискивание их младенца Изабеллы.

Хосе одет в зеленые шорты и рубашку цвета хаки, на ногах – высокие баскетбольные кроссовки, на голове – зимняя шерстяная кепка. Согнувшись, он собирает хворост – ни дать ни взять подневольный крестьянин-горемыка из старинного русского романа. Хосе совсем утратил испанские черты и скорее похож на выходца из Восточной Европы. Он всегда хлопочет больше других, и ему это нравится.

Угрюмый Идрис сидит на высоком камне и курит. Глазки у него маленькие, взгляд живой. Обтянутое кожей лицо приобрело в вечерних сумерках желтый металлический оттенок; по нему, как всегда, блуждает вялая насмешка. На работе он плохо ладит с европейцами, да и своих соплеменников не особенно жалует, зато с Хосе они не разлей вода. Ветер треплет полы его длинного до пят синего балахона. Если приглядеться к нему, можно подумать, что он не сахрави, а выходец из Тибета, непостижимое дитя Гималайских гор.

В полдень, когда мы выезжали, на мне был купальный костюм; теперь я набросила сверху пальто Хосе и натянула белые носки из козьей шерсти, достающие мне до колен. Косы мои давно расплелись; в руке я держу миску, в которой неторопливо взбиваю яйца.

Таня не выходит из палатки: все в пустыне ее пугает, она боится даже Идриса. Мать ее уехала на Канарские острова, Джерри собрался с нами в поход, оставаться дома в одиночестве она боялась, потому и поехала с нами, в расстроенных чувствах и с трехмесячным младенцем на руках; даже смотреть на нее жалко. Жизнь в пустыне явно не для нее.

Хосе развел огонь. Я бросила миску с яйцами и побежала в сторону расположенной поодаль рощицы.

– Куда ты? – окликнул меня обычно неразговорчивый Идрис.

– За сосновыми ветками! – не оборачиваясь, крикнула я.

– Не ходи в чащу! – донес до меня ветер его голос.

– Не волнуйся! – снова крикнула я на бегу.

Вбежав в лес, я резко обернулась. Фигурки вдали были крошечные, словно шахматы, расставленные на песке. Странное дело: там, у палаток, казалось, что деревья шумят на ветру совсем близко.

В густом лесу глаза не сразу привыкли к темноте. Я разглядела кучу веток, но не сосновых, а казуариновых, и пошла дальше в глубокую темную чащу. В полоске тусклого света передо мной предстало нечто, чего я никак не ожидала увидеть.

Это был каменный домик, белый, с полукруглой крышей, без окон и без дверей. Какую зловещую тайну хранит его темное чрево? Что за свирепое чудовище дышит там внутри?

Ветер прошелестел в деревьях и снова подул на меня. Вокруг сгустились тени, восторжествовали силы тьмы.

Я с усилием сглотнула и попятилась назад, не сводя с домика глаз. Уже почти выйдя из чащи, я ухватилась за ветку дерева и принялась ее рубить. Обрубив до половины, с силой потянула ее, затем обернулась, чтобы еще раз взглянуть на таинственное строение, и оно показалось мне знакомым, словно я бывала здесь во сне. Я застыла на мгновение, и вновь мне почудилось, будто кто-то тихо дышит в лесу. По телу побежали мурашки, и я, волоча за собой ветку, побежала прочь из чащи, чувствуя чье-то холодное дыхание за спиной. Пробежав несколько десятков метров, я увидела, как костер, над которым колдовал Хосе, вдруг заполыхал вдали, словно соревнуясь с только что угасшим закатом.

– Говорила же, не надо подливать бензину! – пробормотала я, запыхавшись. Когда я подбежала к костру, пламя его уже взмывало чуть не до самых небес.

– Попозже, когда огонь утихнет, подкинем сосновых веток.

– Это казуариновая ветка, не сосновая. – Я все никак не могла отдышаться.

– Всего одна ветка?

– Там страшно! Если ты такой смелый, сам иди! – воскликнула я.

– Лучше я схожу. Дай мне топор. – Манолин вышел из позы йога и взял из моих рук топор.

– Не ходи туда! – лениво проговорил Идрис.

– Там в чаще маленький домик, очень странный и страшный. Сходи погляди.

Манолин пошел и вскоре вернулся с целой охапкой веток.

– Там и правда что-то неладное, – сказал он.

– Диких колючек вокруг вполне достаточно, можно больше никуда не ходить, – беззаботно произнес Хосе.

Я взглянула на Манолина. Он украдкой утирал пот. А ведь вечер такой холодный…

– Мигель, помоги мне нанизать мясо на шампуры.

Я села на корточки, разложила шампуры и посмотрела в сторону палатки Джерри и его жены. Внутри горел газовый фонарь, но их было не видно и не слышно.

Вскоре еда была готова. Я взяла миску, в которой взбивала яйца, и, пригнувшись, с тылу подкралась к палатке Джерри.

– Дух пустыни пришел за вами! – внезапно закричала я, стуча вилкой по миске.

– Сань-мао, хватит пугать людей! – раздался из палатки голос Тани.

– Выходите скорей, ужинать пора!

Я заглянула в палатку. Таня сидела на корточках, накинув на себя куртку. Маленькая Изабелла лежала на земле; Джерри наливал в бутылочку молоко.

Таня покачала головой:

– Я никуда не пойду.

– Уже темно и ничего не видно, а раз не видно, то и бояться нечего. Представь, что ты не в пустыне. Пойдем же! Вылезай!

Но она все не решалась. Тогда я сказала:

– Ты есть будешь? Если будешь, придется выйти.

Наконец, Таня выглянула наружу и посмотрела вокруг большими от страха глазами.

– Не бойся, – позвал ее Мигель. – Здесь же огонь.

– Джерри! – окликнула Таня мужа. Джерри взял ребенка на руки, приобнял жену и тихо сказал ей:

– Пойдем, не бойся.

Только мы сели, как Таня завопила:

– Что вы там жарите? Такое черное… Это что, верблюжатина?!

Все расхохотались, а Идрис бросил на нее сердитый взгляд.

– Это говядина в соевом соусе. Не волнуйся. Вот тебе первый шампур.

Таня взяла протянутый ей шампур с нанизанным на него мясом.

Костер под присмотром Хосе разгорался; пришлось даже соорудить решетку из эвкалиптовых веток, чтобы не опалить бровей.

Кругом стояла тишина, было только слышно, как сок мяса с шипеньем капает на хворост.

– Ешьте, не торопитесь. Будут еще блинчики с яйцом, – сказала я и снова принялась взбивать яйца.

– Сань-мао только дай волю! Она привыкла кормить меня, как на убой, – проговорил Хосе.

– Не оставлять же вас голодными, – засмеялась я и повернулась к Тане. – Ты ешь лук?

Она поспешно замотала головой.

– Хорошо, тогда я сделаю половину салата без лука, а в другую половину положу весь лук.

– И не лень тебе возиться? – вздохнул Мигель, цокнув языком.

– Когда огонь утихнет, испечем бататы в углях. Ты же всегда первым на них набрасываешься!

– А спать вы не собираетесь? – спросила Таня.

– Кто хочет, пусть идет спать, а кто не хочет – пусть не спит, здесь полная свобода. Можно немного поспать, а можно спать сколько влезет, кому как нравится.

Улыбнувшись, я протянула ей еще один шампур.

– Мы спать пойдем, – произнесла Таня извиняющимся тоном. Никто не стал ей возражать, пусть делают что хотят!

Я еще прибиралась после ужина, а Таня уже пожелала всем спокойной ночи и увела Джерри в палатку.

Когда они выходили из ореола света вокруг костра, мне вдруг взбрело в голову подшутить над Таней, и я крикнула ей вслед:

– А-а-а! Берегись! На тебя смотрит пара чьих-то огромных глаз!

От страха у Тани подкосились ноги. Отстав от Джерри и Изабеллы, она опустилась на корточки.

– Сань-мао, прекрати! – Манолин бросил на меня укоризненный взгляд.

– Прости меня, я пошутила, – сказала я, а сама уткнулась лицом в колени, сотрясаясь от хохота. И что за безумие на меня нашло?..

Стало холодно, хотя костер продолжал гореть. Мы с Хосе, посидев немного, тоже ушли в палатку. Забравшись в спальные мешки, мы повернулись лицом друг к другу, чтобы поговорить.

– Как называется это место? – спросила я Хосе.

– Идрис не сказал.

– Здесь правда есть горный хрусталь?

– Он говорил, что осколок, который он привез нам в прошлый раз, именно отсюда. Поэтому, наверное, есть…

Помолчав немного, Хосе перевернулся на другой бок.

– Засыпаешь?

– Угу.

– Разбуди меня утром пораньше. Смотри не забудь!

Я тоже повернулась к нему спиной и закрыла глаза.

Спустя некоторое время Хосе затих. Я решила, что он уснул, расстегнула боковое окошко палатки и выглянула наружу. Трое друзей все еще сидели у огня. Мигель что-то тихо рассказывал Идрису.

Я еще немного полежала, слушая заунывный вой ветра, как на крыльях летящего над пустыней. Ветер расшатал колышки палатки, и мое лицо накрыло брезентом. Задохнувшись, я села, надела брюки и куртку, взяла спальник, перелезла через Хосе и, расстегнув вход в палатку, стала выбираться наружу.

– Ты куда? – прошептал Хосе.

– К костру, – тихо ответила я.

– Там еще кто-то остался?

– Трое еще сидят.

– Сань-мао…

– Что?

– Не пугай больше Таню.

– Не буду. Спи.

Босая, я бесшумно подошла к костру, расстелила на земле спальный мешок и забралась в него. Троица у костра продолжала о чем-то беседовать.

В небе не было ни звезд, ни луны, ночь сковала непроглядная тьма. Разошелся ветер; было слышно, как шумят верхушки деревьев позади нашей стоянки.

– Он постоянно под травкой, вряд ли его словам можно верить, – тихо произнес Мигель, отвечая на вопрос Идриса, которого я не расслышала.

– Раньше он не курил траву, но потом как подсел на нее, так и не приходит в себя. Только посмотри на его лавочку – все в ней вверх дном перевернуто, – проговорил Идрис.

Я высунула голову из спальника и искоса посмотрела на них. Бронзовое в свете огня лицо Идриса было совершенно бесстрастно.

– Это вы о старике Хинне? – спросила я тихо.

– А ты откуда его знаешь? – удивился Мигель.

– Как же мне его не знать? Сколько раз я к нему приходила, а он на меня ноль внимания. Сидит за своим прилавком, как птица на насесте, весь одурманенный, кругом разбросаны монеты… Я даже торговала вместо него пару раз. Ему нет дела до покупателей. Он постоянно где-то «блуждает».

– «Блуждает»? – переспросил Мигель.

– Сань-мао хочет сказать, что он вечно обкуренный, – пояснил Манолин.

Я перевернулась в спальном мешке на живот.

– Однажды я попросила его: Хинна, Хинна, нарисуй нам дорогу к Духу пустыни. В тот день он вроде был в ясном уме. Но, услышав мою просьбу, вдруг заплакал, – тихим голосом сказала я.

– И зачем ты пошла просить об этом Хинну? – неодобрительно спросил Идрис.

– Ты что, не знаешь, что в молодости он был хранителем заклятой могилы? – Я посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Другие из наших тоже знают к ней путь, – проговорил Идрис.

– Другие боятся водить туда людей, – понизив голос, сказала я. – Ты бы сам согласился отвести нас, а, Идрис?

Он уклончиво улыбнулся.

– Неужто ты и правда веришь в джиннов? – спросил Мигель Идриса.

– Для тех, кто в них верит, они существуют. А для тех, кто не верит, ничего и нет.

– А ты веришь? – спросила я, подняв голову.

– Я? Нет, я не вполне верю.

– Скажи прямо, да или нет?

Он снова уклончиво улыбнулся и сказал:

– Знаешь, я…

– А сам свинину ешь! – поддела я его.

– Что поделать. – Идрис развел руками и улыбнулся.

– Значит, Хинна заплакал… – вернул нас Манолин к недосказанной истории.

– Я только попросила его указать нам дорогу, а он замахал руками и забормотал: «Сеньора, это запретное место, чужеземцам туда нельзя. Два года назад я повел туда одного журналиста для фотосъемки. Не успел он вернуться, как жена его скоропостижно умерла. Это джинн его наказал! За небольшой заработок жена заплатила жизнью». Сказав это, он горько зарыдал, хлопая себя по рукам и ногам. И я видела, что он не был одурманен…

– Говорят, когда жена Хинны умерла, она вся почернела, а из ноздрей ее выползли опарыши, – сказал Мигель.

– Подбрось-ка лучше хворосту!

Зарывшись поглубже в свой спальный мешок, я замолчала. Мы смотрели друг на друга в полной тишине. За пределами ореола огня было уже не видно, где кончается земля и начинается небо. Ветер усилился, издавая скорбный пронзительный вой.

После долгого молчания Идрис сказал:

– Но то, что земля раскалывается, – истинная правда. Это происходит каждый раз.

– Ты сам это видел?

Идрис мрачно кивнул, глядя сквозь огонь куда-то вдаль.

– Прежде Хинна уходил на несколько дней и ночей, а после спешил домой с этой вестью. Не успевал он войти в поселок, как издалека уже слышался его крик: «Земля разверзлась, разверзлась земля!» Было очень страшно. Люди племени голову теряли от ужаса; через несколько дней непременно кто-то умирал, иногда даже не один человек, а больше.

– Каждый раз кто-то умирал? Всегда?

– Всегда. Сейчас за могилой никто не присматривает. Может, оно и к лучшему.

– А земля по-прежнему раскалывается? – спросил Манолин.

– Как же ей не раскалываться? Когда покойника выносят, его уже дожидается расщелина.

– Это просто совпадение! Земля сухая, вот и трескается! – сказала я, не веря собственным словам.

– А схватившийся намертво цементный пол? Что может его расколоть, кроме землетрясения?

– Но ты сам только что говорил, что не вполне этому веришь. Почему же теперь настаиваешь?

– Я это видел собственными глазами, и не раз, – медленно произнес Идрис.

– О боже! Кого же еще свел в могилу Дух пустыни? – спросила я его.

– Мою жену… Она тоже там похоронена. Ей было четырнадцать лет. На момент смерти она была беременна.

Идрис говорил так, словно речь шла о ком-то постороннем.

Все смотрели на него, застыв от ужаса и не зная, что сказать.

– О чем беседуете? – раздался голос Хосе. Он тихонько подкрался сзади и споткнулся о бревно.

– Тсс! Мы говорим о Духе пустыни!

– Ах, вот о чем! Мигель, передай, пожалуйста, чайник!

Вокруг огня вновь воцарилась тишина.

– Идрис! – позвала я.

– Что?

– А почему духов пустыни называют «джиннами»? Что это значит?

– Раньше джиннов было гораздо больше. Это злые демоны, живущие в пустыне. На хассанийском наречии их еще называют «духами». Они живут в рощах оазисов. Когда оазисов стало меньше, джинны переселились на юг. В последние десятилетия в Испанской Сахаре, говорят, остался только один джинн, он обитает на могилах клана Махмудов. Люди подзывают его: «Джинн, джинн!» Так что теперь Дух пустыни и кладбище носят одно и то же имя.

– А твоя фамилия разве не Махмуд? – спросил Хосе.

– Он только что говорил, что его жена там похоронена, ты все пропустил, – шепнула я ему.

– Почему же клан Махмудов выбрал именно это место?

– По неосторожности. Однажды там захоронили сразу семерых, а когда узнали, что над этим местом властвует джинн и раскалывается земля, предвещая гибель членам клана, уже никто не осмелился переносить могилы. Каждый год они приносят джинну жертвы.

– Я видела фотографии, – тихонько сказала я.

– Фотографии джинна? – удивился Мигель.

– Фотографии того журналиста, – ответил Идрис. – И не джинна, а родовой усыпальницы. Снаружи он не снимал, но много фотографировал внутри. Строение довольно тесное, с цементным полом, покрытым сверху куском грубой ткани в красно-черную полоску. Ничего особенного он там не увидел, трещин в земле не было, стены были исчерчены именами…

– Получается, могилы находятся внутри помещения? – спросил Хосе.

– Помещения вначале и не было, были лишь камни, выложенные вокруг. Но земля на месте захоронений то и дело раскалывалась, и никто не мог отыскать костей покойных. Тогда мертвых стали хоронить прямо в этой расщелине. За сто лет ее так и не заполнили. Клочок земли площадью в несколько спальных мешков, как у Сань-мао, год за годом поглощал все новых мертвецов.

Мне стало не по себе от такого сравнения. Прижавшись спиной к земле, я боялась пошевельнуться.

– Они, наверно, плохо искали! – сказал Мигель. – Говорят, трупы в пустыне не разлагаются.

– Но могилы все равно роют глубоко и ничего на этой глубине не находят.

– Манолин, подбрось веток в огонь, – попросила я.

– А потом вы решили построить склеп и залили пол цементом, чтобы земля больше не трескалась, так? Ха-ха! – ни с того ни сего вдруг рассмеялся Хосе. Чай из его стакана с шипением выплеснулся в огонь, изрядно нас напугав.

– Ты не веришь этому? – понизив голос, спросил Манолин.

– Все люди умирают, независимо от того, раскалывается земля или нет. К тому же клан Махмудов довольно многочислен.

– Видимо, джинн имеет власть только над вашим кланом, – тихо сказал Мигель. – Вон Сань-мао с Хосе живут рядом с двумя кладбищами, но там никаких джиннов не водится.

– Типун тебе на язык, – одернула я его. – У нас дома все тихо и спокойно.

– Тсс, не кричи! – Хосе легонько стукнул меня. Я выставила руку для защиты, он схватил ее и уложил обратно в спальник.

– Жители поселка обходят ваш район за версту, не странно ли?

– Джинн не позволит хоронить у себя никого, кто не принадлежит к клану Махмудов. Ведь только они приносят ему жертвы. Он только их и признает, а больше никого к себе не подпускает.

– Однажды некий человек отправился в странствие с двумя сыновьями. В пути он заболел и умер. Произошло это неподалеку от владений джинна. Сыновья отнесли тело отца к могиле Махмудов, похоронили в ней и сверху навалили больших камней. Никакого склепа с цементным полом в то время еще не было. Когда сыновья вернулись к месту, где привязали своих верблюдов, они вдруг увидели, что там вырыта свежая могила. Рядом с ней никого не было. Не веря собственным глазам, сыновья раскопали могилу и, к своему ужасу, обнаружили в ней отца, который был закопан в пятистах метрах оттуда. Тогда они опрометью побежали к той первой могиле. Она была совершенно пуста…

– Дайте я расскажу, что было дальше! – вскричал Мигель. – Они отнесли отца обратно в прежнюю могилу, похоронили его там, но потом снова увидели свежую могилу, раскопали ее, а в ней – опять отец. Тогда они…

– Откуда ты это знаешь? – перебила я.

– Сам слышал. Это был предок Луали, шофера нашей компании. Чуть что, Луали принимается рассказывать эту историю и не умолкает, пока не доведет всех до исступления.

– Может, батат испечем? – высунула я голову из спальника.

– А где он? – негромко спросил Хосе.

– В ведерке, там несколько кило. Поддай немного огня.

– Что-то не могу найти, – раздался голос Хосе, рывшегося в провианте.

– В синем ведерке, не в красном.

– Поищи-ка лучше сама, ты же его укладывала!

– Мне не встать!

Вокруг было черным-черно. Казалось, из темноты вокруг костра мигают тысячи глаз.

– Сколько ты хочешь испечь? – тихо окликнул меня Хосе.

– Пожалуй, весь сразу. Что не съедим, останется на завтрак.

Мужчины принялись укладывать клубни батата в горячие угли, а я, съежившись в своем спальнике, представила себе, что они хоронят семерых покойников, каждый из которых носит фамилию Махмуд.

– Раз уж заговорили о работниках компании, – вновь произнес Мигель, – можно вспомнить того инженера…

– О ком ты?

– О старшем сыне начальника полицейского отделения.

– Он не имеет к этому отношения, Мигель, – сказала я.

– Я живу здесь дольше, чем ты. Он имеет к этому самое прямое отношение, просто ты не знаешь всех подробностей. Как-то раз двое братьев отправились к Большой дюне Сан-Диего, заблудились и не нашли дорогу назад. Отец отправился на их поиски вместе со своими полицейскими. Их нашли через два дня в роще. К счастью, они не умерли ни от жары, ни от жажды. В машине кончился бензин, вот они и застряли там. С одним было все в порядке, а второй сошел с ума.

– Да, но я слышала, что он и до этого был немного не в себе.

– Ничего подобного! Когда я с ним познакомился, он был совершенно нормален. А когда его нашли, он вел себя, как сумасшедший. Бегал туда-сюда с пеной у рта, кричал, что его преследует демон. Его поймали, сделали укол. Он заснул, и за ним никто не приглядывал. Проснувшись, он выпучил налитые кровью глаза и вновь начал бесноваться. За несколько дней он так всех измучил, что его повезли к сантону. Тот велел ему молиться, повернувшись лицом к Мекке. Но тут вмешалась мать, заявившая, что они католики и не будут молиться никакой Мекке. Но даже местный священник рассудил, что в психотерапевтических целях можно молиться и Мекке, и, если Мекка поможет ему исцелиться, значит, на то воля Божия.

– Какой удивительный священник! Поселковые священники и сантоны издавна враждуют…

– Сань-мао, дай договорить, – сердито прервал меня Мигель.

– Что же было потом?

– Потом он начал молиться Мекке. Молился, молился… в итоге джинн перестал его преследовать, отпустил и исчез.

– Психотерапия в действии! – рассмеялся Хосе. – Конечно, в пустыне надо молиться Мекке, другие религии здесь не работают.

Но Мигель, не обращая на него внимания, гнул свое:

– Он поправился, но страшно исхудал, целыми днями предавался унынию и тосковал, а через полгода все равно умер.

– Он «проглотил ствол» у себя в общежитии. Это произошло в день свадьбы его младшего брата в Испании. Родители отправились туда, а он не поехал. Верно? – тихо спросила я.

Мигель недоуменно взглянул на меня.

– «Проглотил ствол»?

– Это китайское выражение. Он выстрелил из пистолета себе в рот, то есть «проглотил ствол».

– Говорят, его бросила невеста и вышла замуж за его брата. Вот почему он покончил с собой, а джинн тут совершенно ни при чем, – сказал Хосе.

– Кто это сказал? – спросила я, бросив на него неодобрительный взгляд.

– Я сказал.

– Ай, – вздохнула я. – Даже солдаты из легиона рассказывали о джинне. Стоило только упомянуть о нем, как они начинали сплевывать, будто это дурная примета.

– Я слышал, будто несколько десятков лет назад легионеры обнаружили в пустыне беспризорный караван верблюдов. Они говорили, что этот караван один джинн отправил другому в подарок!

– Это как раз нестрашно, вполне душевный жест, – хмыкнула я.

– Идрис, – вдруг подал голос молчавший до этого Манолин.

– Хочешь покурить? – спросил Идрис.

– Где же он прячется, этот джинн? – с сомнением в голосе спросил Манолин.

– Как мне ответить на твой вопрос? Пустыня везде одинакова, – вновь напустил туману Идрис.

– Маленькие клубни уже готовы, кто будет? – спросил сидящий у огня Хосе.

– Кинь мне один, – попросила я. Он бросил мне клубень, я, привстав, поймала его и, обжегшись, тут же перебросила Мигелю, а он – Идрису.

– Прямо как в игре «горячая картошка», – засмеялась я. – Никому-то она не дается.

В этот момент клубень снова прилетел ко мне, я поймала его и воткнула в песок.

Пока мы возились с бататом, силы тьмы вокруг нас расступились. Хосе подбросил в огонь сухих колючек, и пламя вновь начало разгораться.

Внезапно из палатки Джерри донесся какой-то шум, как будто что-то упало. Тут же заплакал младенец.

– Джерри, что случилось? – крикнул Хосе.

– Сань-мао наскочила на палатку и напугала Изабеллу! – жалобным голосом ответила Таня. В палатке зажегся газовый фонарь.

– Это не я. Я здесь! – От ее слов меня вдруг бросило в дрожь. Все пошли к их палатке посмотреть, что произошло, одна я осталась лежать у огня.

– Мы спали себе спокойно и вдруг услышали странный звук: что-то ударило по палатке сзади, со стороны леса. – Пока Джерри объяснял, что случилось, Мигель светил вокруг фонариком.

– Ого, смотрите, да тут следы когтей! Да еще такие отчетливые! – воскликнул Мигель.

Услышав это, я тут же села, выпрямилась и стала звать Таню.

– Скорей иди сюда, к огню! – крикнула я ей. Мужчины тем временем устремились во тьму.

Таня, спотыкаясь на ходу, подбежала к костру. Лицо ее было белее снега. Изабелла уже не плакала у нее на руках.

– Неужели волк? А койоты здесь водятся? – дрожа от страха, спросила она, усевшись ко мне спиной.

– Нет, конечно. Они сроду здесь не водились, не бойся! – сказала я, не сводя глаз с медленно бредущих назад мужчин, и добавила:

– Нам и без волков есть кого бояться…

– Сань-мао, который час?

– Не знаю. Сейчас Хосе вернется, спросим у него.

– Половина пятого, – послышался тихий голос Идриса.

Я испуганно обернулась и воскликнула:

– Как ты меня напугал! Я думала, ты ушел вместе со всеми искать обладателя когтей. Почему ты вдруг здесь оказался?

Таня, и без того боявшаяся сахрави, пришла в еще больший трепет.

– Я… с ними не пошел, – сказал Идрис. Вид у него был какой-то странный.

Тут вернулась остальная троица.

– Это дикая собака, – сообщил Хосе.

– Откуда она могла здесь взяться? – удивилась я.

– Понятия не имею, – сказал Хосе. Что-то необычное было в его голосе. Возможно, он просто перенервничал. Я удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Вокруг стояла мертвая тишина. Джерри принес из палатки одеяло, постелил на землю, уложил на него Таню с маленькой Изабеллой, накрыл их сверху еще двумя одеялами и погладил жену по голове.

– Поспи еще немного! – шепнул он ей. Таня закрыла глаза.

Мы молча чистили клубни батата. Доставая их, мы разворошили огонь, и он почти угас.

– Подбрось хворосту, – попросила я Мигеля, сидевшего около кучи веток. Он кинул в огонь несколько сухих колючек.

Вновь воцарилась тишина. Я улеглась на живот, оперлась подбородком на ладони и стала смотреть на пляшущее пламя. Идрис тоже лег; Манолин сидел, скрестив ноги, Мигель сосредоточенно разжигал огонь.

– Идрис, может, все-таки покажешь нам дорогу к джинну? – возобновил Манолин прерванную беседу.

Идрис молчал.

– Если ты не отведешь нас, мы попросим старую ведунью из поселка, – встрял Мигель.

– Хинна уже водил туда иностранца, так у него потом жена умерла. Кто же после этого осмелится туда идти? – негромко воскликнула я.

– Хватит болтать чепуху, – так же тихо ответил Хосе. – Хинна же не умер, и журналист не умер, умерла только жена, которая никуда не ходила.

– Да нет, журналист тоже умер, – медленно произнес Манолин.

Никто из нас об этом не слышал. Мы оцепенели.

– Его сбила машина около года назад.

– Откуда ты знаешь?

– Журнал, в котором он работал, опубликовал некролог. Я случайно на него наткнулся. Там говорилось, что при жизни он сделал много хорошего…

– Вы все о джиннах? – спросил Идриса Джерри, вмешавшись в разговор. Жестами он попросил нас умолкнуть. Таня еще не заснула и лежала, то открывая глаза, то снова закрывая.

Мы вновь окунулись в бездонную тишину пустыни.

Ночи здесь длинные, рассветы поздние; до семи-восьми утра еще темно.

– Та ведунья, она и правда ясновидящая? – спросил Мигель Идриса.

– Ей открыто то, чего другие не видят. Поначалу она и сама об этом не знала, пока однажды не пошла на похороны, и, средь бела дня, словно в помрачении ума, вдруг дернула кого-то за рукав и спросила: откуда здесь эти шатры, эти отары овец?.. Показывая на совершенно пустое место, она кричала: смотрите, люди собирают шатры, они уходят, и верблюдов уводят за собой…

– Что за вздор! Я этому не верю.

– Может, и вздор, но так оно и было. Один покойник, которого она не знала, попросил ее передать семье весточку. Вернувшись в поселок, она разыскала его родных, и, как выяснилось, в этой семье действительно есть человек, умерший несколько лет назад. Покойник хотел узнать, за кого вышла его дочь Шайя.

– В Китае тоже есть такие люди, все они мошенники!

– Ведунья денег не берет, ей и так хватает.

– И она видела джинна?

– Она сказала, что джинн сидел на ветке дерева, раскачиваясь и глядя сверху на похороны. Якобы он даже улыбнулся и помахал ей рукой. Ведунья так перепугалась, что купила верблюда и принесла ему в жертву.

– Кстати, люди говорят, что ее жертвенный алтарь— все равно что ненасытная утроба, – сказал Мигель. – Он и впрямь удивительный. Это просто большой плоский камень, гораздо меньше стола, по идее, на нем и один убитый верблюд не поместится. Но даже если положить на него десять верблюдов, они не заполнят его целиком.

– Ну и жадина этот джинн, – тихонько сказала я.

В этот миг внезапно налетел резкий порыв ветра. Пламя затухающего костра вдруг разгорелось и метнулось в мою сторону. Хосе стремглав подскочил ко мне и оттащил от огня. Я не отрываясь глядела на огонь, и он постепенно утих. Я почувствовала, как по спине у меня пробежал холод и стал распространяться по всему телу.

– Пожалуйста, давайте сменим тему, – простонала Таня, закрыв рукой глаза.

Напуганные огнем, все мы застыли на месте.

Силы тьмы сгущались. Мы молча глядели на догорающий костер.

Спустя несколько минут Мигель спросил:

– Кто-нибудь ходил на спектакль «Лев зимой» в поселке?

– Я два раза смотрела.

– И как?

– Зависит от настроения. Мне понравилось, а Хосе – нет.

– Просто такой театр не каждому по вкусу, – сказал Хосе.

Как только мы заговорили о театре, по вершинам деревьев позади нас словно пробежала волна.

– Тсс! – прошептала я.

– Опять молчать? – Мигель бросил на меня удивленный взгляд.

– «Макбет»! – Я показала рукой на деревья.

– Вот что значит ассоциативное мышление! – засмеялся Мигель. – Интересно, есть ли в мире хоть что-то, чего можно не бояться?

– Это не обычный лес. Спроси Манолина, он тоже туда ходил.

Но Манолин не стал ни подтверждать, ни опровергать мои слова.

– Кажется, они двигаются.

– Кто?

– Деревья!

– Какое у тебя богатое воображение! Ты в своем уме?

Я перевернулась. Чуть было не опаливший меня огонь вдруг сам по себе почти угас. Со всех сторон надвигался холодный, цепенящий мрак.

– Схожу за хворостом, – сказал Хосе, вставая.

– Возьми газовый фонарь! – посоветовал Идрис. На лице его мелькнула тревога, глаза смотрели куда-то поверх огня.

Снова стало тихо. Огонь совсем погас, оставив после себя темное пепелище. Газовый фонарь осветил наши бледные лица. Мы придвинулись поближе друг к дружке.

– Идрис, здесь правда есть горный хрусталь? – спросил Джерри, державший в объятиях Таню. Он изо всех сил старался перевести разговор на другую тему.

– В прошлый раз я нашел большой осколок, он валялся прямо здесь, на земле. Поэтому Сань-мао и захотела приехать сюда.

– А ты только ради хрусталя сюда ездил? – спросила я, не в силах побороть растущее сомнение. Страх железными когтями впился мне в сердце. В одно мгновение все прояснилось, и я вдруг поняла, что́ это за место, где мы просидели всю ночь.

Увидев мое лицо, Идрис понял, что я обо всем догадалась. Пряча от меня взгляд, он тихо сказал:

– В прошлый раз я приезжал сюда не за этим.

– Ты…

Значит, все так и есть, как бы ни желала я ошибиться. Нервы мои были напряжены до предела. Я открыла рот, посмотрела на Манолина и сделала глубокий вдох. Только мы двое заходили в ту чащу. Я чуть не закричала от ужаса.

Увидев легкое, почти незаметное движение в глазах Манолина, я прикусила нижнюю губу. Выходит, и он знает. Он с самого начала все понял: это и есть то самое про́клятое место.

Не догадываясь, какое душевное потрясение я пережила за последние несколько секунд, Мигель вновь вернулся к оставленной теме:

– А еще был случай, когда земля не раскололась, а человек все равно умер. Всем это показалось странным, но его все же понесли хоронить. Вернувшись, обнаружили, что ведунья, которая никуда не пошла, беснуется у себя в доме, ест землю, катается по полу и кричит, что тот человек не умер, что это джинн вынудил людей принести его к нему. Но ее не послушали. Она буянила целые сутки и в конце концов так разошлась, что люди все-таки пошли и раскопали могилу. Покойника похоронили лицом вверх, но обнаружили его перевернутым лицом вниз. Одежда на нем была вся разодрана, повязка на голове совершенно сухая, а уголки рта – влажные и липкие. Он был похоронен заживо.

– Господи Иисусе! Прошу тебя, сделай милость, замолчи! – вскричала я. Услышав мой возглас, заплакал и задрыгал ножками младенец. Снова налетел порыв ветра. Гул ночи, крадучись, подбирался к нам издалека, и даже ветер был не в силах заглушить этот едва уловимый протяжный стон. Я подняла голову и увидела, что в небе показалась луна. За спиной с тихим шорохом на нас черной тенью надвигался лес.

– Что ты орешь, как ненормальная? – воскликнул Хосе и поднялся с места.

– Ты куда?

– Я спать пошел. Вы уже закончили?

– Останься, прошу тебя!

Из темноты раздался раскатистый смех, слившийся со зловещим дыханием ночи. Мне стало еще жутче от того, что этот дьявольский хохот принадлежал Хосе.

Я подползла к Идрису и с силой ущипнула его за плечо.

– Что же ты творишь, черт эдакий? – прошипела я. – Зачем ты привез нас в это гиблое место?

– Разве ты сама этого не хотела? – Он бросил на меня лукавый взгляд.

– Замолчи! – Я снова ущипнула его. – Таня с ума сойдет, если узнает!

– О чем вы там шепчетесь? Что опять не так? – жалобно, срывающимся голосом спросила Таня.

Снова послышался едва уловимый стон. В ужасе я схватила клубень батата и бросила его в сторону леса с громким криком:

– Замолчи, демон! Мы тебя не боимся!

– Сань-мао, не иначе у тебя психоз начинается, – весело рассмеялся ничего не подозревающий Мигель.

– Давайте спать! – Идрис встал и пошел к своей палатке.

– Хосе! – снова позвала я. – Хосе!

Из палатки сверкнул луч фонарика.

– Я иду, посвети мне! – крикнула я и со всех ног понеслась к палатке, волоча за собой спальник.

Все разошлись по своим палаткам. Я бросилась к Хосе и, дрожа всем телом, вцепилась в него.

– Хосе, Хосе, все это время мы… мы во владениях джинна! Ты… я…

– Я знаю!

– Когда же ты узнал?

– Тогда же, когда и ты.

– Но ведь я ничего не говорила… О боже, джинн сделал тебя провидцем!

– Сань-мао, нет никакого джинна.

– Есть, есть… Это он стонет, пугая людей!

– Нет его! Нет! Говорю тебе: не-ту!

– Он есть, он есть! Ты не ходил в чащу, поэтому не веришь! Для меня он есть, он существует! Я была в лесу…

Хосе вздохнул и обхватил меня руками. Я затихла.

– Спи! – прошептал он.

– Слушай! Слушай, – шепнула я.

– Спи, – снова сказал он.

Я лежала не двигаясь. Усталость одолела меня, и я не заметила, как погрузилась в глубокий сон.

Когда я проснулась, Хосе рядом не было. Его аккуратно сложенный спальный мешок лежал у меня в ногах. Солнце давно взошло, но было еще холодно; воздух наполнился влажной утренней свежестью.

Мир вокруг просыпался. Пустыня покрылась теплым румянцем зари. На диких колючках вдруг показались красные, словно фасолины, ягодки. Низко пролетела, хлопая крыльями, какая-то птица.

Растрепанная, я вылезла наружу и вновь посмотрела в сторону деревьев. В лучах солнца они оказались маленькой, ничем не примечательной рощицей, припорошенной пылью и песком, беспорядочной и унылой, ни капельки не таинственной.

– Ку-ку! – окликнула я Хосе и Идриса, выкапывающих клубни батата.

Идрис нерешительно взглянул на меня.

– Смотрите не съешьте весь батат, – весело сказала я. – Оставьте немного для Тани, чтобы было чем заманить ее сюда в следующий раз.

– А ты?

– А я есть не буду, только чаю выпью.

Я посмотрела на Идриса и широко улыбнулась.

Комментарии

К рассказу «История одной свадьбы»

1. Сань-мао цитирует китайского философа Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.): «Мэн-цзы сказал: Я люблю рыбу, но люблю также и медвежью лапу. Если я не могу иметь и то и другое, то я оставлю рыбу и возьму медвежью лапу. Я люблю жизнь, но люблю также и справедливость. Если я не могу иметь и то и другое, то я предпочту справедливость». (Перевод В.С. Попова.)

К рассказу «Соседи»

2. Цитата из трактата «Чжуан-цзы» (III в. до н. э.): «К тому же благородный муж в общении пресен, как вода, низкий же человек в общении сладок, как молодое вино. Благородный муж и в близости пресен, низкий человек и в разлуке сладок. А тот, кто бездумно сходится, бездумно же и расстается». (Перевод В.В. Малявина.)

К рассказу «Лесенка в небо»

3. Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу) – китайский философ, живший в IV–III вв. до н. э., автор одноименного трактата, представляющего собой сборник даосских притч и являющегося одним из основополагающих текстов даосизма. В одной из притч Чжуан-цзы рассказывает, как увидел себя во сне бабочкой, беззаботно порхавшей среди цветов и не знавшей, что она на самом деле – Чжуан-цзы. Проснувшись, Чжуан-цзы не знал, то ли он Чжуан-цзы, которому приснилось, что он – бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она – Чжуан-цзы. И заключил: «Вот что такое превращение вещей!»

4. Сань-мао цитирует стихотворение знаменитого танского поэта Ли Шан-иня (813–858) «Драгоценная цитра»:

Нефритом украшена цитра моя,

И струн на ней пятьдесят.

И все эти звонкие струны со мной

О давних днях говорят,

Мудрец Чжуан-цзы в глубоком сне

Сияющей бабочкой был.

Ван-ди после смерти все чувства свои

В лесную кукушку вселил.

А в южных морях под взором луны

Текут жемчуга по щеке.

На синих полях под лучом дневным

В прозрачном яшма дымке.

О всех этих чудных явленьях не раз

Придется мне размышлять.

Но надо признаться, сейчас на моей

Душе печали печать.

(Перевод Анны Ахматовой)

5. Цитата из стихотворения поэта Сунской династии Синь Ци-цзи (1140–1207):

Помню, в юные годы, когда не знал,

что такое печали горечь,

Я, бывало, любил

на башню взойти

И стихи сочинить, в которых себе

пел о выдуманных печалях…

Вот теперь, когда я познал до конца,

что такое печали горечь,

Рассказать бы о них,

да о них молчу,

Рассказать бы о них,

да о них молчу,

А про то говорю, как прохладен день,

до чего приятная осень!

(Перевод Л. З. Эйдлина)

К рассказу «С чистого листа»

6. Сань-мао цитирует стихотворение танского поэта Ван Вэя (699–759) «Послом прибываю на пограничную заставу»:

В трясущейся колымаге

Еду к дальней границе.

В стране, покоренной нами,

Раскинул я свой шатер.

Гляжу: летит надо мною

Диких гусей вереница,

Летит она и стремится

Домой, на родной простор.

В великой степи монгольской

Дымок от костра печален,

Закат над длинной рекою

Багров, словно мой костер.

Сегодня в Сяогуани

Разведчики мне сказали,

Что далеко наместник –

Он у Яньжаньских гор.

(Перевод А. И. Гитовича)

7. Стихотворение поэта династии Юань Ма Чжи-юаня (1250–1323) «Осенние думы»:

Черный ворон,

и старое древо с сухими плетьми.

Мост

вознес над потоком горбатое тело.

Конь усталый.

И западный ветер на древнем пути.

И светило на запад готово сойти.

И с надорванным сердцем

стоит человек

у земного предела.

(Перевод С. А. Торопцева)

К рассказу «Моя дорогая свекровь»

8. Цитата из трактата Сунь-цзы «Искусство войны» (V в. до н. э.): «Поэтому и говорится: если знаешь противника и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение. (Перевод Н.И. Конрада.)

9. Цитата из трактата Конфуция «Лунь Юй»: «Учитель сказал: – Я не направляю на правильный путь того, кто не стремится к знанию. Я не обучаю того, кто не испытывает затруднений в выражении своих мыслей. Я не повторяю тому, кто не способен по одному углу отыскать три остальных». (Перевод Л. С. Переломова.)

10. Сань-мао переиначила строфу из стихотворения танского поэта Ли Юя (937–938):

О, изгнанья печаль! —

как похожа она на весеннюю травку:

То росла, то куда-то пропала,

то пробилась опять.

(Перевод Л. Н. Меньшикова)

11. Стихотворение танского поэта Бо Цзюй-и (772–846) «Написал при расставании о траве на древней равнине»:

Повсюду сплошная

на древней равнине трава.

Достаточно года,

чтоб ей отцвести и ожить.

Степные пожары

‎дотла не сжигают ее.

Лишь ветер весенний

‎подул – и рождается вновь.

И запах из далей

‎до старой дороги достиг,

И зелень – под солнцем

‎приникла к развалинам стен…

Опять провожаем

‎мы знатного юношу в путь.

Травы этой буйством

‎печаль расставанья полна.

(Перевод Л. З. Эйдлина)

12. Сань-мао цитирует строфы из стихотворения танского поэта Ду Фу (712–770) «Поднявшись на высоту»:

Осенние листья кружат, опадая,

Баrряны они и легки,

И тянутся вдаль от родимого края

Просторы Великой реки.

(Перевод А. И. Гитовича)

Примечания

1

Речь идет о начале 1970-х, когда курс американского доллара к тайваньскому составлял 1:38.

2

«Сумеречная зона» – американский телесериал, выходивший с 1959 по 1964 г. Каждая серия представляет собой отдельную историю, связанную с необычными и паранормальными явлениями при вхождении в «сумеречную зону».

3

«Речные заводи» (автор Ши Най-ань) – роман XIV в. о похождениях благородных разбойников. Один из четырех классических китайских романов.

4

Сунь У-кун – главный персонаж романа У Чэнь-эня «Путешествие на Запад», одного из четырех китайских классических романов.

5

Сань-мао цитирует трактат китайского философа Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.) Подробнее см. Комментарии-1.

6

«Персиковый источник» – название утопической поэмы китайского поэта Тао Юань-мина (365–427), китайская метафора райского уголка.

7

Накануне Праздника весны (Нового года по лунному календарю) принято избавляться от всего старого и проводить генеральную уборку.

8

Китайская поговорка, ведущая происхождение от предания о человеке, зарывшем в землю свое богатство. Боясь, что его сокровище украдут, рядом он поставил табличку с надписью: «Здесь не зарыты триста лянов серебра».

9

Сань-мао цитирует трактат «Чжуан-цзы» (III в. до н. э.). Подробнее см. Комментарии – 2.

10

«Красная мазилка» – имеется в виду антисептик на основе мербромина.

11

Песочный монах из реки Сыпучих песков Ша-сэн – ученик танского монаха Сюань-цзана из романа У Чэнь-эня «Путешествие на запад» (XVI в.), одного из четырех китайских классических романов.

12

Альберт Швейцер (1875–1965) – французский и немецкий философ, теолог, гуманист и врач, лауреат Нобелевской премии мира. В 1913 г. на собственные средства основал больницу в селении Ламбарене Французской Экваториальной Африки (совр. Габон).

13

Мэймэй (кит.) – младшая сестра, сестренка.

14

Иероглифы 人 «человек», 天 «небо» относятся к простейшим; с них начинается обучение китайской письменности.

15

Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу) – китайский философ, живший в IV–III вв. до н. э. Подробнее см. Комментарии – 3.

16

Сань-мао цитирует стихотворение знаменитого танского поэта Ли Шан-иня (813–858) «Драгоценная цитра». Подробнее см. Комментарии – 4.

17

«Удивительные истории нашего времени и древности» – сборник городских народных повестей «хуабэнь», составленный в 1630–1640 гг.

18

Китайская поговорка, отсылающая к роману «Троецарствие»: Гуань-юй бросил слишком большие силы на атаку Цао Цао, а тем временем Сунь Цюань захватил Цзинчжоу.

19

Сань-мао говорит о картине «Тайна и меланхолия улицы» итальянского художника Джорджо де Кирико (1888–1978), мастера метафизической живописи и предшественника сюрреализма.

20

Цитата из стихотворения поэта Сунской династии Синь Ци-цзи (1140–1207). Подробнее см. Комментарии – 5.

21

В китайской кухне рис варят без добавления соли, масла или специй.

22

Сань-мао цитирует четверостишие танского поэта Ван Вэя (699–759) «Послом прибываю на пограничную заставу». Подробнее см. Комментарии – 6.

23

Стихотворение поэта династии Юань Ма Чжи-юаня (1250–1323) «Осенние думы». Подробнее см. Комментарии – 7.

24

Линь Фу-нань (род.1941 в г. Тайнань) – тайваньский художник, галерист. Автор обложки первого издания «Сахарских новелл» Сань-мао.

25

Издательство «Корона» – кит. «Хуангуань» (皇冠), англ. Crown, правообладатель всего творческого наследия Сань-мао.

26

Мифунэ Тосиро (1920–1997) – японский актер, снимавшийся в фильмах режиссера Акиры Куросавы (в том числе «Расемон», «Идиот», «Семь самураев» и др.).

27

Линь Хуай-минь (род. 1947) – знаменитый тайваньский хореограф, основатель и художественный руководитель всемирно известного театра танца «Заоблачные врата» (кит. «Юньмэнь» (雲門舞集).

28

Сань-мао перефразирует китайскую поговорку «одной рукой закрывать небо», что означает «скрывать истинное положение вещей».

29

Цитата из трактата Сунь-цзы «Искусство войны» (V в. до н. э.). Подробнее см. Комментарии – 8.

30

Цитата из трактата Конфуция «Лунь юй». Подробнее см. Комментарии – 9.

31

«Мелкий (ничтожный) человек» (кит. сяо-жэнь) в конфуцианстве противопоставляется «благородному мужу» (цзюнь-цзы).

32

Бодхисаттва Гуаньинь – буддийское божество милосердия, преимущественно выступающее в женском обличье.

33

«Павлины летят на юго-восток» – старинная китайская поэма в жанре юэфу, появившаяся, предположительно, в эпоху Южных и Северных династий (420–589 гг. до н. э.). Согласно сюжету, свекровь, невзлюбив_шая невестку, вынудила молодоженов расстаться. Девушку попытались насильно выдать замуж повторно, но накануне свадьбы она и ее возлюбленный покончили с собой. Их похоронили рядом, на могилах выросли два дерева, свившихся вместе; их ветви облюбовала пара павлинов.

34

См. Комментарии – 10.

35

Стихотворение танского поэта Бо Цзюй-и (772–846) «Написал при расставании о траве на древней равнине». Подробнее см. Комментарии – 11.

36

Китайская идиома, означающая почтительное отношение к учителю со стороны учеников. Учитель Чэн – Чэн И (1033–1107), философ и учитель, один из основоположников неоконфуцианской школы. Однажды два его ученика пришли к нему, когда он предавался самосозерцанию. Не осмеливаясь нарушить покой учителя, они долго ждали на морозе, пока он их не впустил.

37

Образное выражение, восходящее к легенде о правителе царства Юэ Гоу Цзяне, проигравшем сражение с царством У. Чтобы не забыть о необходимости отомстить противнику, Гоу Цзянь спал на хворосте и перед едой облизывал желчный пузырь какого-то животного. Сегодня это выражение может обозначать как «не щадить сил, не бояться лишений», так и «разжигать в себе чувство мести».

38

«Сон в красном тереме» – один из четырех китайских классических романов, признанный вершиной китайской литературы. Первые 80 глав романа написал Цао Сюэ-цинь (1715–1764), после его смерти оставшиеся 40 глав дописал Гао Э, впервые опубликовавший роман целиком в 1791 г.

39

«Канон о дочерней почтительности» (Нюй сяо цзин) – танский трактат по образцу конфуцианского «Канона о сыновьей почтительности». Авторство приписывают некой госпоже Чжэн, жене высокопоставленного чиновника. Согласно поучениям трактата, женщина, подобно благородному мужу, должна обладать пятью кофуцианскими добродетелями: гуманностью, благопристойностью, справедливостью, мудростью и верностью.

40

«Семейные наставления учителя Чжу» (Чжу цзы цзя сюнь) – свод правил семейной жизни, составленный Чжу Бо-лу (1617–1689). Правила призывают к простой и скромной жизни, отказу от излишеств и следованию заветам мудрецов.

41

«Если не отказаться от маленьких выгод, никогда не получишь большие» – китайская пословица, берущая начало из литературного памятника «Весны и осени господина Люя» (Люйши чуньцю), составленного при дворе циньского сановника Люй Бу-вэя в III в. до н. э.

42

«Решимость человека преодолевает даже Небо» – устойчивое выражение, основанное на цитате из «Неканонических записей Чжоу» (И Чжоу шу) – сборника текстов, созданных в конце периода Чунь-цю (Весен и осени) (770–453 гг. до н. э.) – первой половине периода Чжань-го (Сражающихся царств) (453–221 гг. до н. э.)

43

Сань-мао цитирует строфы из стихотворения танского поэта Ду Фу (712–770) «Поднявшись на высоту». Подробнее см. Комментарии – 12.

44

Главная сюжетная линия романа «Сон в красном тереме» – взаимная любовь главных героев Цзя Бао-юйя и его хрупкой и искренней кузины Линь Дай-юй. Семья Бао-юйя обманом женит его на другой кузине – сдержанной и добродетельной Сюэ Бао-чай. Узнав об этом, Дай-юй умирает, а Бао-юй впоследствии уходит в монастырь.

45

«Тяжкие труды и высокие заслуги» – идиоматическое выражение, восходящее к «Историческим запискам» Сыма Цяня (ок. 135 г. до н. э., умер ок. 86 г. до н. э.).

46

Хуан Юань-шань (1920–2017) – одна из самых популярных на Тайване авторов рецептов китайской кухни, популяризатор китайской кухни на Западе. В 80-е годы основала собственную кулинарную школу в Сиэтле.

47

«Восемнадцать лет безумия» – многократно экранизировавшаяся история женщины, жившей на юге Тайваня в середине ХХ в. После того как ее бросил муж, она повредилась рассудком, и ее много лет держали в загоне для скота позади местного храма.

48

Тайбэйская улица Хуаси, прозванная «Змеиной улицей», знаменита своим ночным рынком и многочисленными уличными заведениями с морепродуктами и змеиным мясом.

49

Из китайской пословицы: «В обычной жизни не воскуривая благовоний, в последний момент обнимать ноги Будды». Примерно соответствует русскому: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится».

50

См. Комментарии – 11.

51

Фронт ПОЛИСАРИО (Народный фронт за освобождение Сегиет-эль-Хамра и Рио-де-Оро) – военно-политическая организация в Западной Сахаре. В 1970–1980 гг. вела вооруженную борьбу против оккупационных войск Марокко и Мавритании.

52

Дон Хуан Австрийский (1629–1679) – испанский полководец, политический деятель, незаконнорожденный сын короля Филиппа IV. Глава испанского флота (1647), правитель Испанских Нидерландов (1656).

53

«Лемсейед» на хассанийском диалекте арабского языка означает «мечеть».

54

Хассания – разговорный диалект арабского языка, распространенный в Западной Сахаре и Мавритании.

55

Перевод Л.Н. Меньшикова.

Content

Сань-мао
Сахарские новеллы

Девочка в юбке цвета зеленого яблока

Клинок в ночи

Китайский ресторанчик

История одной свадьбы

1

2

3

Сахарская знахарка

Девочка-невеста

Ночь в лысых горах

Банные хроники

В поисках любви

Соседи

Рыбаки-простаки

Смертельное заклятие

Лесенка в небо

С чистого листа

Моя дорогая свекровь

Похитители душ

Пассажиры

Сержант Сальва

Безмолвный раб

Горестный плач верблюдов

Гиблое место

Комментарии

Примечания