Виктор Ильич Боярский

NWT. Три путешествия по канадской Арктике

Любимой внучке Анечке

Пролог

В моем кабинете в Музее Арктики и Антарктики висит карта – на ней нанесен маршрут последней большой экспедиции через Северный Ледовитый океан, в которой мне посчастливилось участвовать. Название ее – «Twinpole-95» – в отличие от названий всех предыдущих экспедиций, которые отражали собственно экспедиционный процесс – «Трансгренландия», «Трансантарктика» и т. д., говорит, скорее, о цели экспедиции. Правда, при переводе этого названия на русский язык цель эта становится несколько расплывчатой, и может даже возникнуть предположение о том, что участники экспедиции в момент достижения этой самой цели были не совсем в спортивной форме… Судите сами – «Двойной Полюс-95»! Каково!?

Глядя на упомянутую выше карту, я каждый раз ощущал некий внутренний укор: отчего до сих пор я не написал книгу об этой во всех смыслах (включая название) примечательной по своему внутреннему драматизму и необычности состава участников экспедиции?

Такая книга могла бы стать заключительной частью трилогии, объединенной общей идеей, так славно обозначенной моим американским братом и соратником, одним из главных действующих лиц моих предыдущих книг Уиллом Стигером: «To the top of the dreams with dog’s power and human spirit!», что в переводе означает: «К вершинам мечтаний с силой собак и мощью человеческого духа!». В этом смысле написание третьей книги (первое издание первых двух книг – «Гренландский меридиан» и «Семь месяцев бесконечности» – было опубликовано соответственно в 2001 и 1992 годах) об этой экспедиции выглядело очень логичным. Новое поколение наших собак, ничуть не уступавших в силе своим прославившимся в наших предыдущих экспедициях родителям, явно окрепшая после многочисленных испытаний мощь человеческого духа, определившие в конечном счете успех этой непростой экспедиции, – все это укрепляло меня в решении написать о ней книгу… Но! Это злополучное «но», которое, увы, часто выступает на первый план при выборе стратегии принятия решений в окружающей нас реальной жизни, день за днем, месяц за месяцем и год за годом препятствовало воплощению моих планов.

Еще один немаловажный сдерживающий фактор заключался в том, что все мои дневники представляли собой магнитофонные кассеты с записью моих выступлений перед диктофоном во время путешествия. После Гренландии я избрал именно такой способ ведения дневников, который был гораздо проще и намного эффективней с учетом наших далеко не студийных условий. Для того чтобы перейти от звуковой записи к печатному тексту, требовалась уйма времени, которого катастрофически не хватало, поскольку, помимо ежегодных экспедиций, я взвалил на себя (причем добровольно) заботу о судьбе уникального музея, и это вкупе с продолжающимися экспедициями съедало весь запас времени. Даже в отпусках я работал на атомных ледоколах, обеспечивая туристические маршруты на Северный полюс.

Время шло, а я все ждал, когда же появится возможность автоматического перевода звуковой записи в текст, пока в конце 2006 года один умный человек, выслушав мои стенания по поводу невозможности волшебной трансформации моих дневников в вид, удобный для редактирования, сказал: «Ну что ты маешься? Найди людей, которые за деньги сделают это для тебя. Сейчас полно бывших машинисток, готовых взяться за эту работу и сделать ее достаточно быстро».

Он оказался прав. По объявлению я нашел несколько желающих мне помочь, причем за весьма умеренную плату, и уже к середине 2007 года вместо двух десятков аудиокассет по 90 минут каждая у меня появились два компакт-диска с полным и дословным описанием моих страданий. Теперь оставалось только отредактировать все это и…вперед!

Надо сказать, что, помимо дневниковых записей об экспедиции «Двойной Полюс», я обнаружил записи, сделанные мною во время тренировочных подготовительных экспедиций в канадской Арктике, которые мы с Уиллом провели в течение трех лет – с 1992 по 1994 год.

Поначалу я полагал объединить все записи в одной книге, но по мере подготовки рукописи понял, что такое объединение неизбежно выльется в книгу невероятной толщины и потому решил выпустить отдельно книгу о путешествиях по канадской Арктике и затем книгу об экспедиции 1995 года!

Мне показалось, что найдутся люди, которым это будет интересно, тем более что литературы по канадской Арктике очень мало, а описание наших путешествий там позволит лучше подготовить читателя к восприятию книги об основной экспедиции и понять причину происходивших в ней драматических коллизий.

Подготовка рукописи заняла времени больше, чем я рассчитывал. Оказалось, что необходима серьезная работа над текстом. Дабы он стал понятен не только автору, но и читателю, необходимо было упорядочить подчас сумбурно высказанные мысли и восстановить утраченные местами временные и логические связи.

Поскольку работать над текстом я мог, естественно, весьма ограниченное время – всего полтора-два часа в день, да и то не каждый день, на подготовку рукописи пришлось потратить фактически год.

В самом начале работы меня очень огорчило то, что я не смог отыскать первую кассету, записанную в 1992 году, в самом начале нашего трехгодичного экспедиционного цикла. По этой причине мои дневники начинаются с погожего апрельского дня 1992 года, когда мы добрались до Арвиата – небольшой эскимосской деревушки на берегу Гудзонова залива.

Все то, что произошло до этого, начиная с апрельского дня 1990 года, когда я вернулся домой после завершения главной экспедиции моей жизни через Антарктиду, в книгу не вошло, и потому я постараюсь здесь коротко об этом периоде рассказать.

Главным событием этого периода стала наша встреча с Уиллом в июле 1991 года в Миннеаполисе, где нами впервые было объявлено о подготовке так называемого Международного арктического проекта (International Arctic Project, IAP).

Понятно, что для придания проекту значимости, а следовательно, привлекательности для потенциальных спонсоров, он сводился не только к проведению международной экспедиции через Северный Ледовитый океан, требовавшей от наших собак всей их силы, а от нас всей мощи духа. Двумя другими составными частями Проекта были создание международной научной станции на дрейфующем льду и объединяющая два подпроекта надстройка – международная образовательная программа, как раз и призванная рассказывать о проблемах и красотах Арктики широкой международной общественности, главным образом учащейся молодежи, через набиравший силу всемогущий Интернет. При этом предполагалось, что наша экспедиция и международная дрейфующая станция как раз и станут двумя основными фокусами, концентрирующими интерес и способными привлечь внимание далеких от Арктики людей.

Проект выглядел настолько красиво и привлекательно, что ему не суждено было сбыться в полном объеме. Первой была принесена в жертву идея создания международной дрейфующей станции, поскольку уже рекогносцировочный этап убедительно показал, что ее организация может отнять у нас всю наличную мощь нашего духа, не оставив ничего на саму экспедицию. Поэтому уже в конце 1991 года под Международным арктическим проектом мы, его непосредственные участники, понимали, прежде всего, международную экспедицию на лыжах и собачьих упряжках через Северный Ледовитый океан и построенную на материалах этой экспедиции международную образовательную программу.

Главным вопросом (помимо поиска доверчивых и щедрых спонсоров) для нас с Уиллом было формирование сбалансированной и профессиональной международной команды для участия в экспедиции. Мы понимали, что достичь идеала, каковым в итоге оказался состав экспедиции «Трансантарктика», нам вряд ли удастся, но подспудно стремились к этому. Способ формирования команды и ее подготовки был не нов и уже успешно апробировался на этапе подготовки «Трансантарктики». Он предполагал проведение тренировочных экспедиций в предшествующий период, который был обозначен нами в три года (1992–1994). Мы считали, что этого времени будет вполне достаточно, чтобы, с одной стороны, сформировать команду, натренировать ее, а с другой – собрать необходимые средства от спонсоров.

Понятно, что бюджет наш был крайне ограничен, вследствие чего мы выбрали в качестве территории для проведения этих экспедиций бескрайние, малохоженные просторы канадской Арктики, потому, главным образом, что до этих просторов от нашей базы в Или (штат Миннесота) было, что называется, машиной подать. Кроме того, в соответствии со спецификой путешествия по Северному Ледовитому океану в весенне-летний период нам было необходимо проводить эти экспедиции в районах, где хотя бы часть нашего маршрута проходила по морскому льду.

С учетом этих соображений основным полигоном для первых двух экспедиций – 1992 и 1993 годов – стал район западного побережья Гудзонова залива и прилегавшей к нему район канадской тундры. Мы стартовали в начале апреля из столицы канадской провинции Манитоба Черчилла – небольшого городка, расположенного на южном берегу Гудзонова залива и известного широко за пределами Канады как столица белых медведей. Действительно, именно в районе Черчилла каждую осень скапливается несколько десятков, а то и больше белых медведей, ожидающих подхода дрейфующих льдов и томящихся в этом ожидании на поросших скудной растительностью песчаных берегах залива.

Поскольку встреча с белыми медведями не входила в наши ближайшие планы, мы были счастливы, что не сможем лично подтвердить репутацию Черчилла как столицы беломедвежьего царства. Наши экспедиции начинались в апреле, когда все приличные белые медведи заняты своим любимым делом – охотой на нерп в районе кромки дрейфующих льдов, находящейся довольно далеко от берега.

В первой экспедиции, помимо меня и Уилла, приняли участие Джон Стетсон, с которым мы познакомились еще в 1988 году во время моего первого появления на ранчо Уилла в Или, и искатель приключений из Японии Мицуро Оба. Маршрут этой экспедиции был проложен из Черчилла вдоль побережья залива на север до эскимосского поселка Арвиат и обратно в Черчилл, но не по побережью, а через тундру. Получалась петля общей протяженностью около 600 километров.

Первый этап перехода из Черчилла в Арвиат, дневниковые записи по которому были утеряны, занял около недели. Из всего перехода мне запомнились несколько моментов. Первым и самым неожиданным стало нападение бешеной лисицы на наших собак, случившееся буквально на второй день после выхода из Черчилла, когда мы остановились лагерем в поросшем чахлым кустарником и низкорослыми рахитичными деревцами местечке. Мы уже установили палатки и покормили собак, когда откуда ни возьмись появилась эта рыжая бестия. В сгущающихся сумерках мы не сразу смогли толком разглядеть, что так взволновало наших собак и вызвало их неистовый лай. Только приглядевшись, мы заметили быструю хвостатую тень, метавшуюся от одной упряжки к другой.

Джон опомнился первым и метнулся в палатку за ружьем. Уилл только неистово орал: «Shut him! Shut him!», что означало «Убей его!» Легко сказать, но практически невозможно сделать в этой ситуации без опасения поранить собак. Тем не менее Джон улучил момент, когда лиса выскочила на открытое пространство, и произвел серию выстрелов. Увы, Джон, по-видимому, еще не пристрелял свое ружье, потому как ни один выстрел из этой серии не произвел на лису никакого впечатления, и она продолжала метаться среди наших собак, которые явно ждали от нас более решительных действий, ибо сами были привязаны и не могли дать агрессору решительный и зубастый отпор.

К счастью, все закончилось для наших собак благополучно – лисе не удалось кого-либо покусать, и она в конце концов исчезла в зарослях так же неожиданно, как и появилась. Вскоре после этого мы вышли на побережье и продолжили маршрут по морскому льду, пересекая устья многочисленных речушек и рек, впадающих в залив. Во время одного из таких пересечений Уилл не смог остановить свою упряжку, которая рванула через неширокий залив напрямик, отклоняясь от маршрута, проложенного нашей с Джоном упряжкой, и, выскочив на тонкий лед в середине залива, провалилась. К счастью для всех нас, и прежде всего для самого Уилла, который, несмотря на неожиданность и скоротечность этого дорожного происшествия, вышел сухим из воды, молниеносно запрыгнув на нарты, глубина залива была небольшой – менее метра, так что обошлось без существенных потерь.

И еще одно очень яркое воспоминание об этом переходе. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я буквально кожей чувствую, как чертовски холодно было спать в палатке. Наши спальные мешки были явно недостаточно теплыми для тридцатиградусных морозов и ночевок на льду.

В остальном первый этап первой экспедиции прошел нормально. Собаки были великолепны, да и для нас четверых общение друг с другом было в целом приятным, что крайне важно для успеха всей экспедиции.

Хотелось бы сказать несколько слов о названии книги. Выбрать хорошее название почти так же трудно, как и написать книгу. С названием первой книги «Семь месяцев бесконечности» мне помог писатель Надир Сафиев, названия книги о Гренландии и сборника стихов я вымучил сам, а название этой книги подсказал забавный случай, произошедший с нами во время второй экспедиции.

Мы остановились лагерем вблизи небольшого индейского поселка Сноудрифт. Вечером, когда мы с Уиллом устанавливали свою палатку, к нам подошли две девчонки-индеанки лет двенадцати-тринадцати. Их вопрос застал нас врасплох: «Gentlemen, do you know what it means NWT?» Нельзя сказать, чтобы сочетание этих трех букв было нам незнакомо. Более того, всякий раз, глядя на наши карты, мы сталкивались с этой аббревиатурой и до того к ней привыкли, что перестали ассоциировать это с каким-либо конкретным понятием. Тем не менее ответили мы оба разом, но как-то неуверенно, очевидно, почувствовав в этом вопросе какой-то подвох. «It means North West Territories of Canada». Трудно описать выражение восторга на лицах девчонок, когда они услышали этот, в общем-то, верный ответ. «No, gentlemen, no, it means No Women Tonight!», – сообщили они и, не дав нам до конца осмыслить эту неожиданную, особенно в устах молодых девчонок, трактовку, со смехом убежали.

И вот сейчас, работая над рукописью, я вспомнил этот эпизод и подумал, что NWT – это совершенно блестящее название для книги, содержание которой полностью соответствует описываемым этой аббревиатурой понятиям, причем и в той, и в другой ее трактовке. Однако, чтобы не отпугнуть читателей этой непонятной аббревиатурой на обложке книги и чтобы они не подумали, что это английская версия повести Аркадия Гайдара «Р.В.С.», я решил добавить в название еще одну строку: «Три путешествия по канадской Арктике». Теперь все становилось на свои места.

После такого пролога, я надеюсь, читателю будет несложно включиться в канву повествования с того момента, когда оно начало опираться на документально зафиксированные факты, а не на обрывки моих полустершихся воспоминаний.

Свои дневники я счел необходимым дополнить историческим очерком об исследованиях и наиболее значимых экспедициях в канадской Арктике в период, предшествовавший нашим экспедициям. Этот очерк подготовила старший научный сотрудник Музея Арктики и Антарктики Вероника Захарова, чью скрупулезность и историческую добросовестность оценит каждый, кто прочтет этот очерк. Пользуясь случаем, я приношу ей свою глубокую благодарность. С моей точки зрения этот очерк занимает совершенно особенное место в предлагаемой книге и, возможно, станет самым востребованным у тех читателей, кому эта тема небезразлична.

Мои же записи могут быть интересны, прежде всего, тем, что это рассказ не только очевидца, но и непосредственного участника событий, позволяющий пусть на короткое время, но приобщить каждого, у кого возникнет желание их прочесть, к удивительно прекрасной, дикой, холодной и не известной для многих стране под названием канадская Арктика.

1992 год

Путешествие первое: Черчилл – Арвиат – Черчилл

Я думал – это лишь в кино,

Но оказалось – факт:

Быть может счастлив эскимос

Без лыж и без собак…

Мы в Арвиате, в просторной и уютной квартире Линн – молодой канадки, работающей здесь учителем по контракту. Другое название этого эскимосского поселка на западном берегу Гудзонова залива, километрах в двухстах севернее Черчилла, – Эскимо-Пойнт. Чаще все-таки употребляется более официальное название Арвиат, по-видимому, чтобы не вызвать массового паломничества сюда любителей мороженого со всех Северо-Западных территорий.

Сегодня первый официальный день отдыха. Вообще, в экспедициях, особенно полярных, редко удается отдохнуть в заранее запланированный день (по нашему расписанию мы планировали отдыхать каждый десятый день пути) – обязательно вмешается непогода, вынудит взять тайм-аут в незапланированное время. Основное и принципиальное отличие запланированных выходных от внеплановых в том, что в запланированные можно совершенно безмятежно спать по утрам до полного и безоговорочного высыпания. Так и сегодня мы безмятежно проспали до 7 часов, а уж провалялись почти до 9 часов.

Утром, взглянув в зеркало, я обнаружил, что физиономия моя изрядно опухла – то ли надуло ветром, то ли много воды выпил накануне, а может быть, по какой-то еще не известной мне причине. Во всяком случае, чувствовал я себя пусть и опухшим, но отдохнувшим.

Уилл выполз из соседней комнаты, и примерно в 9 часов мы все встретились в нашей кухоньке и выпили кофе. Как и вчера, светило солнце, но ветер сегодня задувал уже посильнее – пронизывающий такой ветерок с северо-востока.

С утра незлобиво и неторопливо, как и подобает в выходной, мы занялись делами насущными, перебирали имущество. Я заменил верхний чехол от палатки, перевесил крючки, подклеил свои лыжи с помощью клейкой ленты. Носы моих лыж знаменитой марки «Фишер» – компании, которая была нашим неофициальным перевозчиком в Трансантарктической экспедиции, начали почему-то расслаиваться, хотя я не замечал, чтобы как-то особенно ожесточенно ковырял ими снежно-ледовую поверхность на нашем переходе в Арвиат. Нижняя поверхность лыж была поцарапана значительно – здесь в отличие от Антарктики все-таки иногда приходилось идти по камням, а это чувствительно даже для «Фишера».

В середине дня Джон и Уилл куда-то исчезли, и мы продолжили работать с Мицуриком.

Мицурик – человек интересный. По его словам, он фермер, и это неоднократно находило практическое подтверждение в нашей экспедиции. Некоторые его поступки и впрямь создавали впечатление, что он совсем недавно оторвался «от сохи». Своей непосредственностью и способностью порой неподдельно удивляться самым обычным вещам он производил впечатление взрослого ребенка. Практически всегда он со всем соглашался. Случалось – попросишь его о чем-либо, и он незамедлительно кивает головой в знак согласия сделать просимое немедленно и с удовольствием. Вскоре, однако, выясняется, что он и не думал приступать к исполнению обещанного, причем вовсе не оттого, что забыл или не захотел, – просто он изначально не понял, о чем его попросили, но посчитал невежливым переспросить и уж тем более отказаться. Словом, опять почти как у классика: «Вы не смотрите, что Мицурик все кивает – он соображает, но не все понимает, а что молчит, так все от уваженья и от отсутствия к английскому раденья…».

Делать было особенно нечего. Мы с Мицуриком поговорили о Японии, и я еще раз показал ему, как определять направление по карте. Пришла Линн и сообщала, что сейчас в помещении местной церкви не то собрание, не то встреча местных жителей, среди которых в основном старенькие бабульки-эскимоски – собираются попить чайку, поделиться новостями и просто посидеть. Линн нас туда пригласила, сказав, что если мы хотим сделать фотографии, то это самые подходящие место и время.

Только мы с Мицуриком собрались туда отправиться, как распахнулась дверь и ввалились совершенно счастливые Джон и Уилл с тюками покупок. Среди прочего был и мой спецзаказ – галеты и трубочный табак, о котором я все время говорил. Пришлось остаться выпить кофе и выкурить трубку.

Линн, тем не менее, настойчиво повторила свое приглашение, сказав: «Ребята, вас школьники уже ждут в школе, заодно и бабулек в церкви навестите». Отказывать нашей гостеприимной и сверхтерпеливой хозяйке было неудобно, да, впрочем, и нам самим хотелось посмотреть, как здесь живут.

В церкви действительно в кружок на корточках сидели сморщенные, обветренные бабульки, пили чай с какими-то замысловатыми печеньями. Они очень обрадовались нашему появлению. По всей видимости, мы пришли как раз вовремя – все темы на сегодня были исчерпаны. Мы прошли по кругу, пожимая всем руки, чтобы оказать уважение – таков обычай.

Сделав несколько фотографий, мы попросили Мицурика привести нашего самого представительного Горди. Правда, Линн нас предупредила – и это было для нас совершенно неожиданно, что эскимосы с опаской относятся к собакам, и это эскимосы, которые, как мне казалось, и «изобрели» ездовых собак! Как пояснила Линн, это связано с тем, что основным методом воспитания собак у эскимосов является кнут, и, естественно, собаки при полном отсутствии пряника иногда на это совершенно адекватно реагируют, поэтому определенная напряженность в их отношениях есть.

Я вспомнил, что когда мы вчера триумфально въехали в Арвиат на наших собаках и остановились у школы, дети, высыпавшие нам навстречу, первым делом спросили, кусаются ли наши собаки. Только затем ребята с опаской к ним подошли – и это, несмотря на то, что собаки для них должны быть совершенно привычными и близкими животными.

Сбегать за Горди Мицурик, как обычно, тут же согласился, сказав, что понял, куда надо вести собаку, после чего исчез, увы – надолго. Напрасно мы поджидали его у церкви – он не пришел. Мы отправились в школу, в глубине души надеясь, что он уже там.

В школе Мицурика тоже не было. Джон, высунув язык, носился по Арвиату в его поисках, а мы с Уиллом в это время начали беседу со школьниками.

Школа оказалась просто прекрасной для столь удаленного и изолированного места. Представьте, поголовно все ученики в белых, исключительно чистых носочках, в каждом классе компьютер, чистота необыкновенная. Я с грустью подумал о наших школах, расположенных в культурной столице России. Стала наших школ мечта былью Арвиата! «Нет, ребята, все не так, все не так, ребята!» – пропел я про себя, оглядываясь по сторонам с восхищением.

Обувь здесь снимается у самого порога, и далее все ходят без всяких тапок, просто в носках. Везде ковровые покрытия, и, в общем-то, очень тепло.

В большом зале со скамейками, расположенными амфитеатром, сидели ребятишки – человек, наверное, семьдесят, а может быть, даже сто. Мы с Уиллом находились в середине арены, в фокусе внимания. Уилл рассказывал о нашей экспедиции, а я поддакивал по мере необходимости. Опять никто вразумительно не ответил на вопрос, что такое Россия. Говорили что-то очень-очень неопределенное. Потом мы перешли к ответам на вопросы.

Внезапно из-за кулис появился Мицурик с Горди. Горди был встречен овациями. Он вообще любит позировать. Мы его брали в Лас-Вегас, и там он тоже с удовольствием ходил по кругу в центре внимания, поворачиваясь к непрерывно щелкающим фотокамерам то одним могучим боком, то другим. Здесь, в натопленном зале, ему было жарковато, и когда Мицурик его отпустил, он сразу же завалился на пол, где было прохладнее. Ребятишки, присмирев, спускались по одному, по двое, по трое погладить его, теребили старика, но Горди терпеливо сносил эту детскую экзекуцию.

Вернувшийся Джон весьма красноречиво посмотрел на отыскавшегося Мицурика, но не стал ему выговаривать, отложив воспитание нашего простодушного фермера на будущее.

Наконец вся наша команда была в сборе, и мы еще около часа беседовали с ребятами. Вопросы были самые разные: например, как мы в таких длительных экспедициях умудряемся избежать собачьего воспроизводства. Мы объяснили, что берем в основном кобелей. Был также задан вопрос о самых опасных моментах в экспедициях. Я рассказал о том, как дважды терялся в пургу, и, в свою очередь, спросил, были ли здесь в поселке подобные случаи. Оказалось, что таких случаев не было, и это меня, в общем-то, не очень удивило – эскимосы все-таки. Удивило меня другое: на мой вопрос о том, кто может кататься на лыжах, – странный вопрос для такого района – поднялись только две или три руки. По-моему, эти ребята еще в трехлетнем возрасте садятся на снегоход и больше ничего не признают. Во всяком случае на лыжах я здесь никого не видел.

Зато здесь очень много велосипедистов. Весьма странное впечатление производят люди, разъезжающие по снежным улицам на велосипедах самых ярких раскрасок. Одеты все самым разным образом, но поголовно во вполне современных комбинезонах и куртках. Несмотря на пронизывающий ветер и мороз минус 25 градусов, много ребятишек без головных уборов, к чему взрослые относятся совершенно спокойно. Чего здесь только ни увидишь – минитрактора, квадроциклы, снегоходы, но вот так, по-нашему, на саночках и лыжах, никого нет. Пришли другие времена и в этот далекий северный край.

Часто можно встретить на улицах молодых эскимосских мамаш с детьми, одетыми, на мой взгляд, более чем легкомысленно. Детей таскают в основном на спине или на маленьких саночках без всяких особых подстилок. В общем, свой достойный эскимосский стиль, конечно, присутствует.

Из признаков современной цивилизации бросались в глаза большие спутниковые телевизионные антенны практически у каждого дома.

Учителя в школе – белые в возрасте 35–45 лет, в основном женщины, но есть и несколько парней. Работают они по трехлетним контрактам. Было похоже, что у них нормальный контакт с учениками, возраст которых 8—12 лет.

Не отпуская Мицуру, чтобы он вновь не затерялся, мы вместе с собакой пошли навестить бабулек.

Горди, как обычно, оказался в центре внимания. Здесь же нам удалось договориться о том, куда поместить наши нарты, – им требовался небольшой ремонт в достаточно теплом помещении. Нам выделили небольшой гараж.

Я помог Уиллу вытащить его сани наверх, и он покатил по улице в гараж, а мы с Джоном воспользовались услугой двух миловидных эскимосок на тракторе: прицепив к нему наши сани, мы с гиканием пронеслись по улицам, где прохожие встречали нас приветственными жестами. Население здесь очень приветливое. Все здороваются, улыбаются издалека – атмосфера теплая, несмотря на низкую температуру и пронизывающий ветер. Такие радушие, открытость и гостеприимство вообще свойственны людям, проживающим в суровых северных условиях – они просто очень хорошо знают всему этому истинную цену. В этом смысле цивилизация, или, точнее, урбанизация и как следствие разобщение людей еще не коснулись, к счастью, этих мест. Здесь без спроса ходят в гости друг к другу, причем всегда с детьми, которых немало и которые все чрезвычайно симпатичные.

Вчера Джон, занимавшийся социологическим опросом местного населения в клубе по темам, его особенно интересовавшим, принес вечером такое известие: все девчонки в возрасте 12–17 лет здесь озабочены тем, чтобы иметь парня со стороны – не местного. С их точки зрения это, может быть, и правильно и было бы полезно для продолжения рода. Здесь очень тесное переплетение всех родов: практически все родственники, поэтому им может грозить вырождение.

Продолжая волновавшую его тему, Джон рассказал забавную историю, которая произошла с ним в Резольюте. На рыбалке он познакомился с каким-то эскимосом, и эскимос со свойственным этому народу гостеприимством предложил Джону и удочку, и дом, и свою половину. Джон, взглянув на обветренное, загрубевшее лицо эскимоса, тут же представил себе, как выглядит его жена, и отказался. Однако, увидев женщину, Джон пожалел о своем решении, потому что, по его словам, она была прекрасна. Изменил ли он в результате свое решение, мы так и не узнали.

Сегодня по случаю выходного дня ужин у нас особенный. Уилл с утра поставил готовиться знаменитый миннесотский дикий рис. От привычного домашнего риса этот отличался цветом и формой зерен – они были черно-белые, удлиненной формы. К вечеру томившийся в кастрюле дикарь обрел достойные размер и формы – разбух так, что даже приподнял крышку. Мицурик опять притащил собу – сушеные морские водоросли, и японо-американское меню стало достойным украшением вечера.

Завтра в Арвиат должна подойти экспедиция Лонни Дюпре, завершающая многомесячный маршрут на собаках через Северо-Западный проход. Наверное, мы завтра с ним встретимся, что тоже будет интересно.

Решили продлить выходной день и на завтра и лишь затем выйти в западном направлении. Погода нам пока благоприятствует.

За ужином произошел небольшой миролюбивый диспут между мною, Уиллом и Джоном о том, кто все-таки первым пришел на Северный полюс. Они уверены, что это был Пири. Прочитав совершенно замечательную книгу Кука «Мое обретение Полюса», я больше склонялся к тому, что Кук все-таки был первым в этом многолетнем споре.

Мои товарищи привели несколько фактов, свидетельствующих о том, что Кук достаточно часто давал неверную информацию. Так, он утверждал, что взошел на Мак-Кинли, прежде чем идти на Полюс. Фотография вершины, которую Кук представил в качестве доказательства восхождения, после детального анализа оказалась, по словам некоторых экспертов, фотографией места, не имеющего ничего общего с указанной вершиной. Кроме того, известно, что он воспользовался чужими результатами 25-летней работы в Центральной Америке над словарем местных наречий и опубликовал этот труд под своим именем, что характеризует его как человека, способного на достаточно низкий поступок.

Уилл, вообще, считает, что на Северном полюсе Кук не был и видел его лишь в своих мечтах. Может быть, они знают больше, и мне что-то не известно. Что касается Пири, то он всегда производил на меня впечатление человека, способного на обман. Современные исследователи этой проблемы склоняются к тому, что ни Пири, ни Кук на самом Полюсе ни в 1908, ни в 1909 году не были, но детальное рассмотрение доказательств этого факта явно выходит за рамки книги. Ясно одно, что ничего нельзя утверждать наверняка, не имея веских объективных доказательств.

Затем разговор свернул к более реальным темам, касающимся предстоящей в следующем году экспедиции. Планировали мы ее провести с марта по май, и Уилл надеется, что примут в ней участие шесть человек. Кроме меня и него, это, по-видимому, будут Мицурик, один эскимос, который участвовал в походе на Северный полюс вместе с Робертом Сваном, еще один парень из Дании и кто-то из Китая или из какой-нибудь другой страны. Вот такая команда должна собраться в следующем году.

Я все собирался поговорить с Уиллом насчет контракта, относительно следующей экспедиции, поскольку, конечно, мне участвовать на совершенно добровольных началах не годится, хотя бы потому, что покидаю дом надолго и надо что-то все же получать взамен.

Конечно, работа в таких экспедициях мне очень нравится и перспектива участвовать в них меня радует. Появляется возможность узнать много интересного, которая навряд ли появилась бы в другое время и в другом месте. Я надеюсь, что мы с Уиллом все-таки найдем правильное решение, хотя бы потому что это уже третья наша совместная экспедиция и, надеюсь, не последняя. Будем работать вместе – мы подходим друг другу.

16 апреля

В углу Гудзонова залива

В плену координат

Живет в снегах неторопливо

Поселок Арвиат.

Друг другу там не моют кости,

Не школят детвору,

И там всегда любые гости

Все время ко двору…

Мы все еще в Эскимо-Пойнт – он же Арвиат. Наш вчерашний праздничный ужин, когда мы с вожделением приручали дикий миннесотский рис, имел неожиданное и приятное продолжение: в гости к нам, а точнее, к себе – ведь именно она милостиво уступила нам свою квартиру – пришла Линн. Как я уже говорил, она работает в Арвиате по контракту вот уже восемь лет и занимается организацией культурного досуга местного эскимосского населения главным образом на базе здешней церкви. Получается у нее это неплохо. Местные детишки, во всяком случае, ее любят.

Отклонив дружное приглашение присоединиться к нашему праздничному столу, она пригласила нас… поиграть в теннис, причем не где-нибудь, а все в том же клубе при церкви, в котором мы сегодня уже приветствовали местных старейшин. Отказать Линн было совершенно невозможно, и мы в нарушение всех правил экспедиционного распорядка, предписывающих полный покой после сытного ужина, собрались быстренько и пошли – все, кроме Уилла. Хоть кто-то из нашей команды должен соблюдать правила!

Мы пошли и не пожалели об этом. Игра получилась азартной. Несмотря на то что давно не брал в руки теннисную ракетку, я занял почетное второе место в команде, пропустив вперед только Мицурика, который всех превзошел своими японской хваткой и занудностью, а также непробиваемой защитой. Он стоял, как стена: в него можно бить сколько угодно, но шарик неизменно отскакивал на твою сторону стола, не оставляя никаких шансов нападавшему.

В клубе, помимо нас, собралось много детишек, совсем маленьких девчоночек, которые с нами очень здорово играли – дети везде одинаковы. Клуб был украшен воздушными шарами, но благодаря усилиям дяди Джона и остальных не занятых в турнире огромных мощных мужиков эти шары разлетелись очень быстро к немалому огорчению маленьких эскимосок, которых надо было срочно успокаивать, носить на руках, катать на шее и так далее, и так далее. Потом в заключение все дружно поели поп-корна.

Местные ребята что повзрослее, сначала просто наблюдавшие со стороны за нашей игрой, решили померяться силами с залетными мастерами и подключились к игре. Один из них играл довольно здорово, и если бы ни вмешательство Линн, призвавшей игроков закончить встречу ввиду позднего времени, неизвестно сумел ли бы Мицурик удержать свое первенство.

Линн пришлось настойчиво, несколько раз повторить, что пора заканчивать и расходиться, потому что у них в Арвиате есть правило: если дети до 14 лет находятся на улице после 10 часов вечера, то их родителям светят некие штрафные санкции. У них, эскимосов, все здесь строго…

Вернулись домой около полуночи – день отдыха удался на славу. Уилл отдыхал, телевизор работал – шла очередная серия про устрашающие похождения Дракулы. Однако мы с Джонатаном быстренько, не досмотрев заключительный покус, завалились спать.

C утра было пасмурно, пошел снежок и казалось, что погода изменится, но этого, к счастью, не произошло, и к обеду небо вновь разъяснилось.

Уилл со свойственной ему непосредственностью бросил кусок туши оленя, который нам позавчера принесли эскимосы, в ванную, чтобы она оттаивала. Зрелище, конечно, не для слабонервных: в ванне кровь и огромная туша, и Уилл даже не удосужился повесить на дверях ванны предупреждающую табличку типа «Входа нет, под душем отмокает туша!». Оставалось только надеяться на то, что Линн не вернется из церкви раньше обычного и не убедится таким страшным образом в том, что поступила опрометчиво, уступив свою квартиру кровожадным путешественникам. Этой злополучной туше суждено было еще сыграть свою роль сегодня вечером, но об этом позже.

После завтрака мы отправились в гараж, где оттаивали наши сани, и последующие полдня провели за работой по ремонту саней. Ремонт этот оказался вполне под силу нашему международному коллективу. Было установлено следующее разделение труда: Уилл намечал отверстия, Мицура сверлил, а я закручивал болты. При этом я ухитрился сорвать головки у двух алюминиевых болтов не менее 12-го калибра, подтвердив тем самым свою репутацию «magic touch», завоеванную без особых с моей стороны усилий в предыдущих экспедициях. Мой очередной «подвиг» вызвал у Уилла только печальный вздох – он никак не мог предположить, что такие болты, тем более американские, можно так легко свернуть. Однако оказалось, что если русский постарается, то и это ему под силу.

После ремонта саней мы вновь отправились в школу на встречу с учениками младших классов. Здесь, в Арвиате, на тысячу человек населения имеются две школы: одна для детей среднего и старшего возраста на четыреста человек, другая для детей младшего возраста, поменьше, но тоже прекрасно оборудованная.

В школе мы увидели прекрасные классы, детишек в группах было всего по 5—10 человек, на вид все эскимосики. Все это нас удивляло и радовало. Однако мне показалось, что не все дети имеют здоровый вид: у многих были большие мешки под глазами, но, возможно, это просто такое строение глаз.

Классы в школе отлично оборудованы: компьютеры, много всяких приспособлений для занятий индивидуальным трудом. Рядом совершенно естественно располагается небольшой аккуратный туалет – все удобно, прекрасно и совершенно. Белые учителя с детьми достаточно серьезно занимаются. Везде по стенам самодельные рисунки, плакаты – чувствуется, что свобода творчества здесь полная.

Надо было видеть, в какой дикий восторг приходили ребята, когда мы вводили в каждый класс нашего Горди. Первая реакция у них – сбиться в кучу в дальнем углу, на всякий случай подальше от собаки. Потом один из смельчаков подходит и, поощряемый нами, гладит собаку, и тут же вся стая ребятишек срывается и наваливается на Горди, который только добродушно жмурится, щурится и подставляет свою много раз чесаную голову под детские любопытные руки. Во время такого истязания Горди вел себя очень достойно – махал хвостом и, несмотря на грозный вид, выказывал полное добродушие и удовольствие. Тем не менее одна маленькая девчоночка даже заплакала, испугавшись, скорее всего, его величины: ее голова оказалась ниже кончиков ушей Горди – настолько он могуч.

Посетив школу, вновь вернулись в гараж и на починенных санях покатили (точнее, потянули их) к месту постоянной дислокации. Там нас встречали гости – члены экспедиции Лонни Дюпре, завершившей в Черчилле маршрут от Аляски по Северо-Западному проходу. Вышли они в ноябре и находились в пути около шести месяцев. Передвигались на санях без лыж, которые, по их словам, оставили за ненадобностью в самом начале пути. Маршрут проходил через эскимосские поселки, где ребята могли отдохнуть и пополнить запасы.

Лонни рассказал, что благодаря удачному выбору направления движения – с запада на восток – они все время имели попутный ветер, что, конечно, очень и очень облегчало передвижение. Однако незадолго до окончание маршрута приключилась беда: во время особенно холодной ветреной ночи, когда они с упряжками вынуждены были заночевать на бесснежном льду, погибло сразу 15 собак! Собаки просто были не подготовлены к таким условиям. Когда нет снега, который зачастую служит отменным одеялом для ездовых собак, им становится очень трудно пережить ветер и холод.

Собак было очень жаль, но их не вернешь, а пресса, по словам Лонни, уже точила перья, чтобы заклеймить путешественников. Двум членам экспедиции пришлось сойти с дистанции, потому что не оказалось упряжки. Начинали маршрут вчетвером, а заканчивают его вдвоем. 24 апреля они должны вернуться в Черчилл и оттуда отправиться домой, в Миннесоту – Лонни оказался земляком Уилла. Чувствовалось, что молодые (а им было лет по тридцать) путешественники в этой непростой ситуации искали поддержкиу Уилла – признанного гуру в кругу путешественников на собачьих упряжках. Они выспрашивали, как лучше вести себя с прессой, как и где публиковать книги о путешествии и т. д.

Мы пригласили их на ужин, они притащили виски, а мы с Мицуриком сварили рису.

Уилл вечером перед уходом на связь – он где-то отыскал работающий телефон – попросил меня препарировать уже оттаявшую тушу. Необходимо было разрезать ее на мелкие куски и вновь заморозить, чтобы завтра взять с собой.

Вооружившись длинным ножом, я, как заправский мясник, начал отслаивать от туши куски мяса. Мицурик мне ассистировал, держа большой полиэтиленовый пакет. Кости и то мясо, что казалось нам подозрительным, шли собакам. В общем разделывал я эту тушу около часа под восторженные причитания Мицурика.

Наша прозекторская работа была прервана довольно неприятным и, прямо скажем, неожиданным событием. Будь мы поопытнее и проживи мы в этом доме дольше чем два дня, мы, наверное, сумели бы это событие предотвратить, но увы… Мы не придали никакого значения внезапно раздавшемуся сильному стуку в стену дома – постучали, постучали да и успокоились. Однако, что гораздо хуже, совершенно спокойными остались и мы, а ведь оказалось, что нас, дураков, этим стуком предупреждали…

Минут через пять после этого стука внезапно, казалось, разверзлись хляби небесные: со стены ванной комнаты хлынула потоком вода, с шумом наполняя помещение. Вода прибывала очень быстро, на пол налилось, наверное, сантиметров десять, пока я сообразил крикнуть Мицурику, выскочившему в коридор, чтобы он выбежал на улицу и прекратил это безобразие.

Через минуту в ванную заглянул какой-то испуганный старенький эскимос и сказал: «Я ведь вам стучал – хотел кого-нибудь вызвать. Похоже, что-то там у вас замерзло, перекрылось, но я до вас не достучался и решил подать воду». Короче говоря, поток был остановлен, и вода стала стекать в отверстие ванны. Как водится, в разгар нашего злополучия прибежала Линн и неожиданным образом завершила дело, сказав: «Вот, наконец-то, выпал случай помыть пол!». Удивительная женщина – ни слова упрека ни по поводу окровавленной ванной, ни по поводу потопа. Так просто и совсем буднично она сказала: «Бывало и хуже». Возникло ощущение, что и крови бывало побольше, и перелив случался посерьезней.

Несмотря ни на что, я все же разделал тушу и вынес все на балкон, а Мицурику отдал кости и оставшиеся куски мяса и велел отнести собакам. Однако понял Мицура, что надо делать, или нет мне было не ясно. Японский синдром прогрессировал – Мицура продолжал со всем, что ему говорилось, соглашаться, а делать все совершенно наоборот. Так, сегодня с утра мы с Уиллом и Джоном пошли звонить, договорившись встретиться в мастерской. Неожиданно для нас Мицура поплелся за нами. Уилл, не выдержав преследования, повернулся и долго изучающее смотрел на приближающегося Мицурика.

– Мицура, куда ты идешь? – спросил он.

– Иду за вами.

– Мы же договорились встретиться в мастерской!

– А-а-а, да-да-да, – сказал Мицура и пошел в мастерскую.

Джон, проводив взглядом удаляющуюся фигуру нашего загадочного друга, сказал мне печально: «Sometimes he looks mentally retired…», то есть немножко свихнувшийся. Действительно, иногда Мицурик кажется очень странным, но, возможно, это связано с плохим знанием языка.

Вопреки ожиданиям Мицурик к нашему приходу уже был в мастерской, причем не один. С ним был Лонни. Немного потолкавшись около саней, мы по предложению Мицурика – здесь он оказался куда проворнее нас – пошли в кафе. Еще одна приятная особенность Арвиата, которая отличает его от более крупных населенных пунктов на Большой земле: пирожных и кексов в кафе оказалось значительно больше, чем посетителей. Не избалованный, как видно, вниманием владелец этого заведения принял нас чрезвычайно радушно, и мы отдали должное всему богатому ассортименту. Кофе лилось рекой, пирожные таяли во рту, а не в руках.

Дома нас поджидали Джон с Уиллом, и мы, вполне удовлетворенные прошедшим днем, стали обсуждать планы на завтра.

Завтра собираемся выйти, пойдем на запад. Кое-какую информацию о районе, куда мы собирались, мы получили от местного охотника – молодого на вид парня (возраст эскимосов зачастую трудно определить по их внешнему виду), который помогал нам чинить сани. Он только что вернулся из тех краев с неплохой даже по здешним меркам добычей, уложив ни много ни мало семь волков. Работал он чрезвычайно сноровисто, завязывая многочисленные узлы на веревках, которые в конце концов связали наши сани в единое целое. Загорелое до черноты его лицо при этом не покидало выражение явного удовольствия. Мы просто любовались его работой.

Сделали три дополнительных рейки у стойки нарт, чтобы можно было держаться и скользить на лыжах всем. Не знаю, будут ли использовать лыжи мои товарищи по команде, посмотрим завтра. В общем, все было готово к завтрашнему выступлению, и оставалось только подшить собачьи постромки. Это надо было сделать еще три дня назад, но никто так за это и не взялся и, наверное, уже не возьмется.

В который раз объяснил Джону, что надо говорить «спасибо», а не «спасиба», потому что «спасибо» – это действительно «спасибо».

17 апреля

С погодой – полный непротык,

Куда идем – не знаем сами.

Собаки, вывалив язык,

Послушно следуют за нами.

Здесь путеводней нет звезды

Чем эскимосские следы…

Мы снова в пути. Ветерок достаточно умеренный, но в отношении видимости – полная безнадежность. Снежок, температура примерно градусов двадцать.

Сегодня мы покинули гостеприимный Арвиат, распростились с ребятами. Кроме Лонни и Малколма, которым вскоре предстояло возвращение в Черчилл, провожать нас вышла целая толпа местных ребятишек. Естественно, пока мы собирались, собаки неистовствовали и рвались в бой. Им в отличие от нас отдых был, скорее, в нагрузку – так уж устроены ездовые собаки, приученные с самого малого возраста тянуть лямку час за часом, день за днем, а иногда и месяц за месяцем.

Чтобы облегчить продвижение в нужном нам направлении, надо было отыскать накатанную местными охотниками тропу. В том, что она существует, не было никаких сомнений, ибо именно в направлении на запад от поселка раскинулась бескрайняя лесотундра, все еще изобиловавшая дичью. Несмотря на уверения местных охотников, что найти этот след совсем просто, мы нашли его не сразу, и это было не удивительно, учитывая исключительно плохую видимость и полное отсутствие тени и контраста. Вскоре, правда, мы его опять потеряли. Наши блуждания в это утро продолжались достаточно долго.

Я шел все время впереди. Снег очень рыхлый, проваливается даже под лыжами, а там, где кустарник, была просто хрупкая корочка наста и под ним – пустота. Идти было достаточно трудно, и двигались мы медленно, но, что называется, уверенно, а уж собаки наши были, как обычно, на высоте.

В конце концов, уже во второй половине дня, я все-таки вышел на след около старой полуразрушенной иглу и уверенно взял его. При этом, правда, мне пришлось значительно отклониться к северо-западу и даже к северу. След повел нас точно на запад, но метров через сто я его благополучно потерял.

Сегодня очень плох Рекс. Скорее всего, что-то случилось с желудком – он и в Арвиате два дня чувствовал себя неважно: его периодически рвало и он отказывался от еды. Сегодня в упряжке он выступал, скорее, в роли влекомого, чем влекущего, практически не натягивал постромок, еле-еле успевая за остальными собаками. Рвота продолжалась, и, в конце концов, нам пришлось уложить его на нарты Уилла.

Мы не представляли, что с ним делать – казалось, судьба его висит на волоске. Чертовски было жаль его, ведь мы прошли с ним вместе всю Антарктиду, где он показал себя настоящим бойцом. Да и молод он еще – всего четыре года, самый расцвет для ездовой собаки. Нам оставалось только ждать и надеяться, что, может быть, все обойдется.

Потеряв след в очередной раз, я плюнул и пошел на запад по снежному бездорожью. Через некоторое время навстречу мне попался снегоход с санями. Он подрулил ко мне и остановился. На снегоходе сидел эскимос – старенький, но плечистый и уверенный с виду, беззубый, конечно, со сморщенным лицом. За стариком на санях лежало что-то загадочное – очевидно, туша какого-то убитого животного.

«Where are you going?» – спросил меня эскимос. Собак еще видно не было, и ему показалось, наверное, странным увидеть в этих безлюдных краях одинокого лыжника, идущего к тому же в совершенно неверном направлении – в противоположную от поселка сторону. Я ответил: «We are going to the west, where is the track up here?» Его ответ меня немало порадовал: «You are right on that track – just simply follow my route and everything will be well!». Я поклонился этому удивительному следопыту в пояс и пришпорил лыжи, теперь уже более уверенно, так как след эскимосских саней был прекрасно различим на снегу.

Дальше мы без труда нашли дорогу. Благодаря этому дедку мы не сбились с пути и продолжили путешествие в нужном для нас направлении.

Движение по трассе сегодня было очень оживленным. Только мы выехали, как увидели сразу четыре упряжки, которые шли впереди нас. Потом нас несколько раз обгоняли снегоходы, мчащиеся в сторону Арвиата и обратно. При таком обилии самых разнообразных следов, ведущих в разных направлениях, было не удивительно, что до конца дня мы еще несколько раз теряли нужный нам след и вновь его находили.

К вечеру, в очередной раз отыскав след, мы разбили лагерь прямо на нем. На ужин я изготовил жареную оленину. Выяснилось, причем самым наглядным образом, что олень этот пал не своей смертью, а был застрелен – Джон чуть было ни сломал зуб о кусочек свинца, оказавшийся расплющенной пулей, который он демонстративно извлек изо рта. Хорошо еще, что зубы не пострадали.

Эта интересная находка подтвердила, что мясо это можно есть без опасения – олень помер не от дурной болезни. Вчера, когда я разделывал тушу в ванной, этого нельзя было утверждать наверняка, и потому я про себя решил, что буду прожаривать мясо основательно, дабы избежать осложнений. После «детективной» находки Джона можно было немного снизить требования к термической обработке мяса.

Прошли мы сегодня достаточно точно, по карте, на запад километров тридцать, несмотря на то что вышли в 11 часов и много блуждали. Сейчас координаты наши: 61°7′ 30'' с. ш., 94°36′ з. д.

Буквально через 10 минут после того, как я заполз в палатку, к нам неожиданно явился Уилл и без всяких объяснений начал деловито раскапывать наше продовольствие. Так же молча он и ушел, захватив с собой четыре куска сыра, которые не далее как вчера пожертвовал для нашей общей вечеринки. Это напомнило мне известный анекдот времен вьетнамской войны: для выполнения боевого задания бойцу выдавалась граната, которую он по возвращении обязан был вернуть. Так и у нас: полюбовались сыром, входившим, как мы успели заметить, в первую пятерку излюбленных продуктов Уилла, и хватит – сыр должен знать свое место в экспедиции, а этим местом, как нетрудно догадаться, была походная сумка Уилла. Ничего не пропадает бесследно. Все уходит, и все остается на своих местах.

В качестве гарнира у нас была растворимая фасоль, очень напоминавшая мне мое излюбленное грузинское лобио, которое так вкусно готовила мама, когда мы жили в Грузии. День прибавился и довольно заметно – вот уже 9 часов вечера, и все равно светло, без свечей сидим. Все нормально, полегче стало и не так холодно.

Купили в Арвиате галет – теперь, под хруст галет, жить стало веселее. На запад мы собираемся пройти около 150 миль (примерно 240 км) до какого-то озера загадочного, потом оттуда повернем на юг, на Черчилл, если погода будет благоприятствовать.

Связь сегодня была не очень удачной. Марвин пытался что-то сообщить нам, перекрикивая помехи, мы отзывались. Кое-что удалось передать, но не очень много, потому что голод брал свое, и мы хотели быстренько развязаться с этой связью, как всегда.

18 апреля

Апрельским скованы морозом

И тундра, и хрустящий наст.

Здесь зябко даже эскимосам,

Не говоря уже про нас…

Вечер. Еще светло. Вот что значит настоящий спальный мешок (в Арвиате я заменил свой мешок, в котором здорово мерз, пока мы шли по берегу Гудзонова залива): спал как у царя за пазухой: спокойно, в одной смене белья. Когда я бился о стенки мешка, то ощущал, какие они теплые, а вот предыдущий мешок промерзал насквозь.

Вчера был туман, плохая видимость, но относительно тепло – минус 22 градуса и слабый ветерок, а сегодня все разъяснилось. Ночью ветер усилился и изрядно потрепал нашу палатку.

Выспался прекрасно, даже встал раньше, подняв ложную тревогу – вытащил Джона из мешка, заявив, что сейчас уже четверть седьмого. На самом деле было без четверти шесть. Тем не менее мы выползли.

Утро встретило нас ясной погодой с поземком и температурой минус 30 градусов. Ветер был все тот же – от севера, северо-востока – и при нашем шествии на запад он будет дуть как раз в правую щеку, что очень неприятно, можно даже сказать, противно. Вообще, боковой ветер более опасен в смысле обморожения, чем даже лобовой. При встречном ветре и правильном капюшоне выдыхаемый теплый воздух отбрасывается к лицу и создает определенный микроклимат, препятствуя обморожению. При боковом ветре этот воздух нещадно сдувается и уносится вместе со своим теплом в бескрайние просторы Арктики, оставляя кожу лица и его выдающиеся части, как то нос и щеки, совершенно беззащитными со всеми «вымерзающими» отсюда последствиями.

Утро разворачивалось хорошо: после хорошего сна хороший снежный душ. Джон выполз из мешка на полчаса позже и от душа отказался – все нежился.

Я решил после долгого перерыва снова сварить эту несчастную овсянку, от которой, признаться, уже давно отвык. Тем не менее время было, и я поставил ее вариться. Однако, опять не рассчитав количество, я сварил столько, что, съев по миске, мы оставили еще полкастрюли.

Чтобы добру не пропадать, точнее, чтобы от него избавиться, я решил отнести кашу Рексу, который все никак не мог придти в себя и не ел предлагаемый ему обычный корм. Я надеялся, что от овсянки, которую он обожал, он не сможет отказаться, и это пойдет ему на пользу. Я оттащил кашу к палатке Уилла, где, свернувшись клубочком, лежал Рекс, и поставил перед его заснеженной мордой миску с дымящейся овсянкой. Он к моей радости живо на это среагировал и начал ее есть довольно энергично. Я порадовался и сообщил об этом Уиллу. Реакция Уилла делала ему честь – он моментально просунул остатки своей недоеденной овсянки мне в окно, сказав, чтобы я все отдал Рексу, что я и сделал. Ждать, пока Рекс разберется со всем этим количеством овсянки, мне не хотелось – я изрядно подмерз и поспешил ретироваться в палатку.

Выйдя, мы пошли по следу. Ветер тревожил правую щеку. Я не надел парку, потому что рассчитывал идти на лыжах, и шел в одной легкой куртке. Вообще, все было теплым за исключением лица и вечно обледеневающих бороды и усов – они практически закрыли всю нижнюю половину лица. Я понял, почему у эскимосов генетически выродилась вся эта растительность на лице – она никак им не помогает, только доставляет хлопоты.

Примерно часов до десяти я шел впереди, потом Джон меня догнал, и пришлось идти вместе, что мне не очень нравилось, потому что страдала моя левая рука, которой я держался за стойку нарт. Местность была пересеченная, с большими надувами рыхлого снега высотой до 70 сантиметров. Лыжи в этом рыхлом снегу, понятно, тормозили, а собаки шли ходко, и нарты тем временем увлекали меня вперед. От этого моя левая рука вытягивалась по направлению движения, то есть на запад, буквально на глазах и в считанное время стала превосходить по длине правую руку в два с половиной раза.

Я все время пытался оторваться от нарт и выскочить вперед, на свою привычную позицию. Наконец мне это удалось, правда, ненадолго, и я вновь постепенно скатился назад, на этот раз к нартам Уилла.

Обед протекал по антарктическому сценарию, в котором роль рук не была прописана четко – иными словами, совершенно не хотелось вытаскивать руки из рукавиц – так было холодно.

Только мы приступили к так называемому ланчу, как на трассе показались два снегохода с санями. Эскимосы – один постарше, другой помоложе – остановились рядом с нами и выскочили нас поприветствовать. Младший был одет в традиционную парку из нерпы и штаны. «Hi, how are you doing?» – произнес он. Посмотрев на мою заиндевевшую бороду, он, не дождавшись очевидного ответа, произнес сакраментальную, во всяком случае из уст эскимоса, фразу: «It is cold out here!» Услышать эту фразу из уст эскимоса показалась мне очень забавным. «Холодновато чего-то!» – именно эта фраза, сказанная местным, привычным к холоду эскимосом, сыграла ключевую роль в судьбе нашей экспедиции. Действительно, подумали мы, очень холодно, не повернуть ли нам на юг уже сейчас, не дожидаясь встречи с неизвестным озером, не сулившей, по всей видимости, ничего хорошего…

По всем статьям забавная встреча, особенно если взглянуть на нее со стороны. Представьте, белые люди, придумавшие снегоход, идут на собаках, а эскимосские люди, придумавшие ездовых собак, идут на снегоходах. Преимущество было на их стороне – они нас, естественно, обошли и со свистом унеслись в заснеженную даль.

У них на лице не было никаких масок, а только небольшие очки. При этом не было заметно следов обморожения. Все наши за исключением меня в отличие от них были закутаны в черные маски. Я покамест обходился без нее, зато борода была вся обвешана сосульками.

Рекс продолжает ехать на нартах Уилла, по обыкновению самых разгруженных. Тем не менее собаки Уилла шли заметно медленнее наших.

После обеда я шел полчасика впереди, чтобы разогреться, а потом уступил место Джону. На этот раз, памятуя о руке своей, я не стал цепляться к нартам Джона и откатился постепенно на заднюю позицию, к Мицурику. Мы с Мицуриком некоторое время шли вместе, потому что дальше мне откатываться было уже некуда, а отставать неохота.

Пересекли следы медведя. Помимо этого свидетельства населенности края, было множество других, таких как торчащие из-под снега в изобилии вдоль всей трассы оленьи рога. Вообще, трасса ориентирована, видимо, на более теплую погоду, на лето, и проходит по буграм. На буграх свистит ветер, и уже проступают лишайники, мхи и булыжники. Трасса здесь накатанная, хорошая. Только в низинах она переметена сугробами. Пересекли несколько озер.

Уже примерно часа в четыре – начале пятого подъехали к домику. Домик с сараем, с антеннами радиомачт производил впечатление хорошо обустроенной зимовки, однако, по всей видимости, заброшенной. Никого там не было. Мы обошли его стороной, и потом я не без труда нашел след. Прошли настоящее кладбище оленьих рогов. Очевидно, здесь разделывают оленей. Торчащие из-под снега рога представляли опасность для наших собак, и потому я обошел это место стороной, что на этот раз не помешало мне потом быстро выйти на след.

Спустя некоторое время впереди я увидел палатку. Два отделившихся от нее снегохода, сверкая фарами, понеслись ко мне. Оказалось, что это тот самый парень, который нам помогал чинить нарты в Арвиате. С ним был его товарищ с дочкой. Дочке, наверное, лет десять – двенадцать, такая маленькая толстуха-эскимоска, лицо открытое совершенно, смотрит с ужасом на мою заросшую инеем бороду. Первое, о чем спросил меня молодой эскимос, не хочу ли я пить. Думаю, вопрос этот был бы более уместен в Сахаре, чем здесь. Пить я не хотел, но мне хотелось зайти к ним в палатку. Увы, времени для этого у нас не было, поэтому, осведомившись, правильно ли идем, мы продолжили маршрут.

Правда, след я тут же, естественно, потерял. И шел дальше на запад уже просто по солнцу, которое светило, слава Богу, в лицо и немного скрашивало это однообразие. Ветер надоел – дует постоянно и очень интенсивно.

В 6 часов остановились лагерем в небольшом распадке на берегу озера. Во время установки лагеря у Уилла и Мицурика сломалась трубка от палатки, и они пришли к нам за запасными, которые у нас имелись. Быстренько организовав лагерь, мы занырнули в палатки.

Связь сегодня была великолепная. GPS показал наши координаты: 61°10′ с. ш., 95°25′ з. д., то есть мы немного продвинулись на север, но в основном держали западное направление.

Этот день путешествия против ветра несколько поколебал уверенность Уилла в завтрашнем дне, и он заявился к нам уже после связи и сообщил, что мы пойдем немножко к юго-западу, к другому озеру, которое ближе и кажется доступнее. Это заявление было полностью в его духе: то, что нам так вот весь день пришлось пройти, проехать против ветра да еще при таком пронизывающем холоде, привело к смене ранее утвержденного плана.

Однако это не сильно расстроило наши планы. Завтра изменим курс, с тем чтобы по системе озер и протоков спуститься к реке Карибу и по ней выйти в океан и потом вернуться уже испытанной дорогой.

Сегодня я сварил усиленный ужин – лапшу с мясом, а на второе просто мясо плюс сыр. После такого сытного ужина мы с Джоном сошлись на мысли о том, что самый приятный момент в экспедиции наступает, конечно, когда вползаешь в палатку перед ужином, когда пьешь кофе, расслабляешься в предвкушении ужина. А потом уже наступает благодать.

Можно об этом смело говорить всем, кто будет интересоваться и спрашивать: «Что самое лучшее в путешествии?». Ответ прост и верен: не идти, конечно, против ветра девять часов, а забраться в палатку, запустить примус и… закусить!!!

19 апреля

Не искушать судьбу напрасно

Нам опыт жизненный велит.

Идем на юг, там так прекрасно,

Пусть милый Север нас простит.

Начало сегодняшнего дня было очень хорошим. Ветерок, поначалу вполне ощутимый, пока мы собирали лагерь, стал стихать. Температура минус 24 градуса, солнышко светит, и все вокруг достаточно красиво. Мы двигались в направлении 240 градусов – это на юго-запад, поэтому ветер был в правую щеку и даже немножко за ухо задувал.

Сегодня я надел на голову черную повязку, с тем чтобы предотвратить поддувание под очки, которое досаждало мне вчера, и определенное обмерзание. Однако уже через час после старта пришлось с этой повязкой расстаться, потому что стало жарко.

Местность трудная пошла: увалы, перевалы и снег очень глубокий – иногда даже на лыжах проваливаешься по колено. Однако держать направление мне удавалось достаточно хорошо. Собачки шли с остановками, потому что периодически достигали меня. Тундра сегодня выглядела как-то уныло и однообразно. Лишь один раз я пересек несколько следов, а так от края до края все холмы, холмы и белое-белое безмолвие – точно как в Антарктиде.

Правда, перед самым обедом пришлось пересечь реку. Поднявшись на очередной из бесконечного ряда холм и, как всегда, ожидая чего-то нового по ту сторону, я был наконец-то вознагражден. Столь величественная картина открылась впервые: пойма реки с обрывистыми берегами, голубой лед внизу просвечивает, и при этом мне было совершенно неочевидно, где следует спускаться.

Тем не менее я отыскал это место, и мы все удачно спустились вместе с упряжками. А потом пришлось подниматься на другой пологий берег. Я пошел зигзагом, но собаки этот мой зигзаг решили спрямить и атаковали склон что называется в лоб. Просто удивительно, как они в такую гору тащат такой груз практически без понуканий. Только и оставалось, что в очередной раз ими восхищаться – мощные собаки, здоровяки.

После ланча на верхушке горы дела пошли медленнее, прежде всего, потому что не было ориентиров. Компас вел себя совершенно неадекватно, и я на карте сегодня прочел примечание, что в этой местности компас может обманывать. На языке карты это звучало: «In this area the compass may be incorrect…». Что эта фраза означала для нас, мы в полной мере ощутили, когда вечером подытоживали результат сегодняшнего перехода. Оказалось, что мы вышли в точку 60°57′ с. ш., 95°57′ з. д., находившуюся чуть южнее того места, которое лежало на линии, соединявшей нас с прежней позицией и с тем озером, куда мы стремились. Однако это не страшно – при наших темпах перемещения подобные ошибки легко корректируются.

Дошли до первых, чахлых деревьев. Елочки здешние очень интересно растут – такими островками, чуть торчащими из-под снега. Видел зайца, кувыркавшегося в снегу.

В общем прошли порядка 36–37 километров. При такой поверхности и моей скорости это очень даже неплохо. Однако к концу дня я совсем вымотался – в конце перехода ноги подгибались.

Установили лагерь в середине какого-то озера. Тишь, благодать, ветра нет. Солнце садится красное. Я принял снежный душ, потому что вспотел сегодня за день, и такая усталость навалилась, что решил немножечко отдохнуть.

Джон попытался зажечь свечу, но у него ничего не получилось. То, что он по этому поводу сказал, звучало примерно как «Fucking candle!», что в переводе на русский язык, по-видимому, означало «нехорошая свеча». Джон предпринял еще несколько попыток, но зажечь свечу так и не удалось. Это становилось интересным! Неужели на этом свете есть что-то, в чем Джон не является экспертом? Хотя, скорее, следует допустить менее невозможное: по-видимому, в нашей палатке совсем нет кислорода! К счастью, Джон, затратив с четверть коробка спичек, восстановил свою репутацию – свеча, наконец, зажглась! Ура!

Блаженствуя в палатке, мы, лежа на мешках, доели вчерашнюю лапшу, потом приготовили еще лобио. Я поджарил себе немножко мяса, а Джон, этот несгибаемый Джон, неизвестно откуда черпающий свою энергию, от мяса отказался.

Сегодня во время обеденной остановки, когда мы по обыкновению сидели на снегу, прислонившись спинами к нартам, и, растягивая удовольствие, грызли орешки с шоколадом, запивая чаем из термосов, Рекс подошел поближе и естественно получил от меня кусочек нашего пеммикана. Этому, в общем-то, ординарному событию предшествовала короткая походная драма…

Я заметил, что Рекс что-то жует – оказалось, веревку, которая стоит 5 долларов за фут. Уилл, будучи материально ответственным лицом в нашей экспедиции, не мог этого перенести. Моментально подскочив к преступнику, он огрел его лыжной палкой, а через три секунды после этого я дал Рексу пеммикан. Тот, судя по его морде, некоторое время пребывал в полной растерянности, не зная, как оценить эту ситуацию и, главное, какие сделать для себя практические выводы в дальнейшем, а именно, как строить свое собачье поведение в понимании неизбежности по Достоевскому связки «Преступление и наказание» или все-таки, надеясь на неопубликованное, но заманчивое «Преступление и поощрение»…

Джон хотел отрастить бороду, такую как у меня, но потом передумал. Заявив сегодня, что борода ему надоела, он побрился в той же миске, в которой мы обычно готовим завтрак. Однако здесь, в Арктике, это совершенно не страшно: овсянку, как известно, мылом не испортишь.

Чай закипел, все нормально работает – благодать! Жаль только, что вставать завтра рано придется.

Радиосвязь не удалась. Далекий Марв что-то непонятно кричал сквозь сиплый эфир – он так и не понял, куда мы собираемся переходить и зачем. После недолгой, но энергичной борьбы за прохождение радиоволн мы отключили Марва и принялись за ужин, решив, что лучше поесть нормально, чем упражняться в этой эфирной борьбе.

Вроде, все идет нормально, и я думаю, что завтра мы дойдем до озера, а потом уж придется менять курс и идти на юг, на Черчилл, петлять по речкам – чувствую, что там мы еще намотаемся.

Уилл сегодня после остановки подскочил к нашим нартам и потребовал свою долю карибу – пришлось дать, жалко старика. Попытался сторговаться с ним этой проклятой овсянкой, но не выманишь из него ничего. Я ему говорю: «Давай рис взамен овсянки, потому что овсянки у нас скопилось до черта, мы ее не едим практически», но он отказался, подлец. Ну, ничего страшного.

Благодать Божья, 19 апреля проходит, завтра 20-е. Когда выпадают такие минуты расслабления, я раз за разом возвращаюсь к мысли о необходимости поговорить с Уиллом о заключении какого-то контракта, связанного с моим участием в этих тренировочных экспедициях да и в главной тоже. С одной стороны, здесь все здорово, мне это очень интересно, я о такой жизни все время и мечтал, а с другой стороны, я понимаю, что для меня, человека семейного и, естественно, стремящегося к лучшей жизни, было бы непозволительной роскошью вот так просто тешить себя, путешествуя в разные стороны и при этом уезжая из дома довольно надолго. Мне представлялось вполне законным и естественным получать за свое участие какие-то деньги, тем более что я в отличие от Уилла не мог рассчитывать на то, что смогу получить их в качестве гонораров от лекций, публикаций и интервью, освещающих эти экспедиции, особенно в нашей стране, где подобная деятельность, хотя и приветствуется, но поощряется только морально. Путешествовать же исключительно ради собственного удовольствия представлялось мне непозволительной роскошью.

Тем не менее я всячески откладывал эти разговоры с Уиллом – все казалось, что момент неподходящий, да и тема мне вообще-то не нравилась. Кроме того, я примерно знал его ответ, который уже однажды слышал во время первых тренировок (точнее, работ без найма по строительству уилловского замка в Миннесоте в феврале 1988 года, когда мы готовились к экспедиции Трансантарктика). Этот ответ, скорее, представлял собой вопрос и в переводе на русский звучал как: «А зачем, собственно, орлам деньги?». Тем не менее, особенно после трудных переходов, когда мне выпадала большая часть работы по поискам пути и прокладыванию лыжни, я чувствовал, что разговора этого не избежать.

20 апреля

Как пагубна порой привычка,

Беспечность – следствие ее.

У всех у нас с лихвой обычно

Надежд на то, что пронесет.

Продолжаем наше путешествие. Сегодня, мягко говоря, день рождения… Гитлера. Навряд ли бы кто-то из нас об этом вспомнил – этот день не отмечен красной краской в календаре у меня на Родине, да и здесь он, собственно, никогда не приравнивался ко Дню Благодарения. Однако события прошедшей ночи заставили всех нас вспомнить кровавого Адольфа сегодняшним утром.

Ночью отвязался Тэкс – одна из наших замечательных собак, не отличавшаяся, впрочем, особенным трудолюбием. Мы, лежа в мешках, не придали этому значения, потому что он все время отвязывался – одним словом, отвязанная была собака. Тень Тэкса периодически появлялась на стенке палатки, он рыл снег, ворчал, всячески пытаясь лишить нас заслуженного отдыха. То, что он совсем не старался скрыть факт своей незаконно обретенной свободы, впоследствии сыграло свою роль при вынесении ему приговора за содеянное, так как указывало на отсутствие изначально в его действиях преступного умысла, тем более что мы поленились вылезти из палатки и привязать бродягу, и это привело, в конце концов, к маленькой трагедии. Тэкс не только вскрыл наш любимый мешок – даже не мешок, а сумку с молнией, которая не открывается никак, но и полностью уничтожил наши запасы продовольствия с мясом.

Теперь у нас не оставалось мяса за исключением того, что было в палатке. Не то что бы мы удивились, но были неприятно поражены этим открытием. А прояснилось это так. Утром, когда мы выходим для отправления известных надобностей, Тэкс, если отвязался, считал своим святым долгом помочь нам в этой не всегда приятной процедуре, выступая в роли чистильщика. На этот же раз он отнесся к нашим деяниям совершенно равнодушно, и сразу закралось подозрение, что он сыт. Действительно, живот нашего «героя» чуть ли не по земле волочился. Но почему же он сыт? Печальный для нас ответ был получен очень скоро: он сожрал все мясо, зараза такая!

Вот так я теперь и называю его: Гитлер. Потому что он поступил по отношению к нам, как Гитлер в свое время поступил по отношению к большинству людей. Хотя, конечно, не то что бы он поставил нас на грань голодного существования – у нас был сыр и некоторые другие продукты, да и, в общем-то, дней мало осталось. Просто было обидно, тем более что в связи с этим происшествием возникла другая проблема.

После такого начала дня я в сердцах швырнул кол от палатки в снег, который оказался настолько глубоким, что пришлось потом минут пять копать, чтобы этот кол найти. «Не делай ничего в сердцах, – твердил я себе, неистово размахивая лопатой и углубляясь в снег в поисках злосчастного колышка, – потому что потеряешь больше, чем найдешь!».

После такого переполненного эмоциями утра двинулись далее. На этот раз я опять взял немного к западу и, как выяснилось потом, напрасно. День разгорался медленно и очень многозначительно, потому что солнце сияло, ветер стих и стало даже жарко. К обеду погода установилась, вообще, летняя – около минус 8 градусов, и я разоблачился совершенно.

А дальше все пошло почти, как у Высоцкого: «А пока я прохлаждался, пал туман, и оказался в гиблом месте я». Тумана правда не было, но место, куда мы пришли, казалось действительно гиблым: страна каких-то бесчисленных булыжников и моренных наносов, ни входа, ни выхода. Пришлось определять координаты по GPS, чтобы разобраться, где мы находимся, потому что по исчислению мы должны были выйти в то место, где нужно было поворачивать на юг, но оказалось, что мы еще до него не дотянули.

Пришлось подкорректировать курс и после обеда пройти еще 10 километров до того места, где нужно было повернуть. Двинулись дальше, пересекли речушку, вскрывшуюся от льда, в которой можно было бы половить рыбу. Уже попадались деревья по пояс высотой – признаки приближения к более оживленной местности. Видели многочисленные следы лисиц и несколько следов карибу, которые разрывали снег в поисках мха.

Дойдя до нужного места и определив наше положение, мы опять повернули и наконец оказались примерно на линии, на которой и нужно было находиться. Завтра я пойду строго на юг.

Мы раскинули палатки на озере. Было тихо и спокойно, однако позже с юго-запада натянуло облачность, заслонившую вскоре весь небосклон. Природа, казалось, замерла в напряженном ожидании какой-то перемены.

Сегодня, когда мы ставили палатку, опять возник вопрос о том, как ориентировать антенну, чтобы она была направлена на Черчилл. Однако, несмотря на мои разъяснительные беседы, для Джона все еще оставалось загадкой, как ставить эту антенну злополучную. Здесь трудно объяснить, что и как происходит. Я был уверен, что выдерживать направление с точностью более пяти градусов не имеет никакого смысла. Направление определили примерно, тем не менее сеанс связи состоялся и слышимость была нормальной. Мы даже получили ответ на шахматный ход в игре, которую вели по радио с одной из школ Миннесоты, где преподавал Марв. Детишки играли примерно на том же уровне, что и мы, где-то ниже 18-го разряда, так что игра обещала быть затяжной и интересной.

Отведали риса, его даже еще немного осталось, а вот мясо давал экономнее. В нашей палатке завязалась небольшая дискуссия. Джон прочитал в журнале о каком-то пешем переходе через Элсмир. Выяснилось, что средняя скорость в этом переходе была четыре километра в день, и Джон этому очень удивился. Я возразил, что по сравнению с путешествием на собаках это намного труднее, ну и, конечно, мой оппонент тут же заявил, что он тоже не лыком шит, много раз путешествовал и что почем знает. Кто бы сомневался!

В общем-то, выяснилось, что, помимо различий в оценке физической формы этих далеких и не известных нам путешественников с Элсмира, мы с Джоном также по-разному относимся к своей собственной экспедиции. Если я, как уже говорил, путешествовать сейчас только ради собственного удовольствия позволить себе по известным причинам не могу, то мои товарищи по команде, и в частности Джон, получающий, к слову, заработную плату у Уилла, могут. С их точки зрения это правильно, они позволяют себе это делать и пусть себе на здоровье делают – это нормально.

Просто я знал, что стиль жизни у нас и у них немножко разный, и даже не немножко, а довольно существенно. Жизнь диктует свои правила поведения, и поэтому наши подходы ко многому очень различаются.

Сейчас уже начало десятого, тем не менее в палатке светло, печка урчит, а завтра 21 апреля. Пойду я завтра строго на юг, потому что стрелка компаса здесь все-таки отклоняется. Даже по карте примечаешь, что компас магнитный в этой области может врать – наверное, из-за залежей здесь железистых руд или чего-нибудь в этом роде. Здесь везде, а уж в тех местах, где булыжники, особенно, стрелка показывает все что угодно, только не то направление, которое показывать должна. А если солнца нет, то становится, вообще, проблематично ориентироваться.

Надеюсь, что завтра солнце выглянет, хотя идти на юг при этом будет, естественно, труднее, потому что моя собственная тень, которая служит лучше, чем стрелка компаса, при ориентировании по солнцу, будет располагаться в заднем секторе. Ну, ничего. Думаю, здесь мы не потеряемся, тем более что у нас есть два GPS, и мы каждый раз можем скорректировать свое положение.

Сегодня наши координаты были 60°47′ с. ш., 96°28′ з. д., т. е. мы сместились по прямой примерно на 30 километров, хотя с учетом поворотов прошли все-таки километров тридцать пять. Сегодня было полегче. Солнце припекало, ветра не было, и часть поверхности все-таки была потверже, особенно здесь, на озере, так что я не так устал, как вчера.

Сочинил небольшую поэму для школьников, называется она «Представление команды» и с моей точки зрения является вершиной моего сочинительства на английском языке.

Hi, kids! Let’s start with Introduction

Of our International team?

We are doing well an crazy action

Against the cold and strong head wind.

Is number one of course Will Steger —

Well known explorer in the world?

His carrier started on the river,

When he was fifteen years old.

He traveled down Mississippi,

He went from Andes to Yellow Knife,

He looks sometimes almost as hippy,

But he is happy with his Life.

He wrote three bestsellers already

About North and South Poles.

His heart and soul are always ready

To follow his the greatest goal.

Protect the Earth against pollutions,

Protect the Earth against the war —

Be sure he will find solutions

If you will help him outdoor.

Is number two my friend John Stetson.

With dogs he’s doing very good.

With his moustache he looks so handsome

Almost as star of Hollywood!

Few years ago he was a teacher

Somewhere in secondary school.

That‘s why he knows how to reach you

And when it’s better push then pull…

Is number three Mitsuro Oba —

It seems that he is from Japan

It could be but in Manitoba —

He looks almost as local man.

He drinks a beer instead of sake,

He eats the cheese instead of rice,

He looks always so kind and happy,

His smile is able to melt all ice.

He took already lots of lessons

Of English language, not just few,

He knows the answers to your questions

By saying first of all: «Thank You!».

As scientist I have no questions

To be «Lead dog» and ski in front.

I am good in finding right direction

Without «Jeee», without «Chooo»[1].

21 апреля

Когда, мой друг, в конце апреля

Отважишься идти на юг,

Чтоб твои ноги уцелели

Брось лыжи возле параллели

По имени «Полярный круг».

Тепло и сыро. Что еще нужно полярнику? Все, что угодно, кроме этого!

Сегодня вся ночь была проникнута ожиданием перемены погоды: небо заволокло тучами, ветер изменился. Я думал, что ночью он задует во всю силу, но было тихо, иногда только палатка наша вздрагивала судорожно, а потом опять опадала. Утром с западной стороны показалось прояснение, и всю эту грязь ночную согнало на восток. Опять мы вышли практически под палящим солнцем, и, в общем-то, хорошо, что солнышко с утра немножко задержалось, потому что результаты его разрушительного действия на снег проявились очень быстро.

Jeee, Chooo – эскимосские команды собакам для поворота вправо и влево.

В первой половине дня мы этого еще не почувствовали. Я шел строго на юг, подставляя свое обветренное лицо лучам солнца. Ребята лениво передвигались за мной, то достигая меня, то останавливаясь и ожидая, пока я уйду подальше. Снег, иногда очень глубокий, как всегда проваливался.

Я пожалел, что не сменил обычные маклаки на резиновые, потому что прямые лучи солнца превращали снег на маклаках в воду, и они у меня моментально промокли. Шел я, конечно, налегке – скинув парку, без рукавиц.

Примерно часа через полтора справа по курсу на расстоянии метров, наверное, трехсот мы увидели большое стадо, голов тридцать, карибу. Они, как всегда, очень внимательно нас изучали. Потом все стадо пересекло наш курс и опять остановилось. Неистовавших собак сдерживали каюры. Уилловская упряжка, правда, пошла немножко в сторону, на карибу, но их удалось с помощью Джона удержать. Только мы миновали этих бедняг карибу, как над нами закружили каких-то два черных ворона. Жизнь кипела вокруг, чувствовалось приближение юга. Справа и слева вдалеке показались темные полоски леса. Перед обедом пошла очень пересеченная местность, пришлось идти на подъем по глубокому снегу, но собаки с этой очередной задачей пока справлялись, и до обеда обошлось без особых происшествий.

По карте убедились, что я шел строго на юг, потому что долгота практически не изменилась. То, что мне удалось отклониться не более чем на 400 метров на расстоянии 18 километров, – очень неплохо. После этого мы определились и решили пойти на юго-запад, чтобы, срезав уголок, выйти на реку Тхелайз.

Это было нашей ошибкой. Буквально через полтора часа после того, как я повернул, мы попали в зону густой растительности – такой густой, что пройти нам через нее было практически невозможно. Я петлял, вилял, пытаясь выйти на более или менее ровное место. Наконец, идя вдоль кромки леса, я поднялся на какую-то горушку и смог оттуда осмотреться. Впереди были леса, и нужно было держать строго на юг, чтобы обойти эти лесные массивы.

Несмотря на то что я утаптывал лыжню, собаки проваливались в глубокий снег, буквально ныряли туда. Интересно было смотреть, как они, проваливаясь целиком, с головой, плывут под снегом.

После обеда солнце настолько разогрело снег, что лыжи стали неподъемными, и идти было очень трудно – вообще никакого скольжения. Снег налипает, и просто переставляешь ноги – вверх, вниз. Достаточно утомительное занятие. Я попросил ребят подождать, а сам поднялся на горушку. Осмотревшись, я спустился на разведку и, вроде, нашел спуск в лесу, который позволял пересечь линию леса и выйти на озеро, видневшееся внизу, метрах в двухстах под горой.

Я дал знак ребятам, и они перестроились. Естественно, вперед пустили Мицурика, потому что настоящие исследователи всегда отсиживаются сзади, со своими собаками. Мицурик пошел, понукая своих собак, потому что они, бедняги, не привыкли идти впереди, хотя его упряжка считается самой сильной.

Я проложил тропу и потом ждал ребят у заветного поворота на спуск, предупредив, что спуск здесь довольно крутой. Однако рыхлый снег позволял надеяться на успех. И, действительно, первая упряжка прошла нормально до самого озера, однако там попала в зону рыхлого, по пояс, снега и застопорилась.

Потом спускался Джон. На уже разъезженной трассе нарты вынесло, и они уперлись в какой-то ствол, который пришлось срубить, чтобы проехать. Уилловские собаки стояли на пригорке, нетерпеливо подрагивая в ожидании команды «О' кей!», и Уиллу стоило большого труда их сдерживать, чтобы они не наехали на нарты, идущие впереди.

Мы с Мицуриком с трудом стронули с места его собак, потому что собаки разомлели и не было у них единого порыва. Хотя нарты легкие и благодаря плоской поверхности днища как бы плывут по снегу, все равно определенных трудов стоит сдернуть их с места. Стащив их, мы вышли на огромное озеро, где снег был более плотным, что принесло всем нам, и в первую очередь собакам, некоторое облегчение.

Дальше опять пришлось проводить разведку боем, и я, в очередной раз поднявшись на горушку, увидел, что идти к юго-востоку – безнадежный вариант. Если же опять немножко сместиться на юго-запад и потом повернуть, можно было бы выйти на ровное место. Так мы и сделали. Взяв еще одну позицию по GPS, мы определили, что находимся примерно там, куда и стремились. Остаток дня шли уже без особых приключений.

На солнце лицо горит, и тепло совсем стало. Утром температура была минус 9 градусов. Потом, днем, она повысилась, наверное, до минус 2–3 градусов – все мокрое. Пришлось взять другие маклаки, а мои сушатся на нартах. Остановились на озере вблизи устья реки – злополучной реки Тхелайз.

Благодаря моей предусмотрительности ужин был приготовлен еще вчера. Огромного количества риса хватит еще и на завтрашний завтрак. Вот и прекрасно! После ужина даже покурил немножко трубку, чем вызвал страшный кашель и недомогание моего спортивного соседа – бедолаги Джона, который немедля распахнул палатку и все проветрил.

Уилл сидит вместе с Мицуриком в палатке, метрах в ста, и на связь не явился. Марв неистовствует и передает всем приветы.

По новому плану первого числа мы должны быть в Черчилле. Там денек постоим, и потом очередная затея – тренировка с каноэ. Уилл и Джон считают, что необходимо тренироваться тащить каноэ. Ну, может быть, это действительно необходимо. Потащим! Если уж я иду здесь по этому рыхлому, мокрому, глубокому, по колено, снегу, то как-нибудь справимся и с каноэ. Почти что уверен!

Остановился минут на десять раньше полюбоваться открывшейся панорамой и заодно подождать отставших собак и потом двинулся дальше. Сегодня тепло, и это, конечно, совсем другое дело, несмотря на ветер, который сейчас неистовствует.

Расположились лагерем. Как же это приятно – лежать в палатке сверху на спальном мешке после целого дня на лыжах и рассуждать о жизни.

Сегодня, пока шел, все время думал о том, что если вдруг Стас, не дай Бог, провалит экзамены, надо все-таки привезти его сюда на несколько месяцев, чтобы он поработал здесь, подучил язык. Такая возможность есть, я буду обсуждать ее с Уиллом и, может быть, даже в контракт заложу. Посмотрим, как пойдет разговор.

Ну, а пока будем тянуть лямку к юго-востоку, в нужном нам направлении.

22 апреля

С советом я поторопился

Оставить лыжи позади,

Еще б чуть-чуть, и провалился

Под тонкий лед, что притаился

На неизведанном пути…

Страшная жара наступила в этих краях. Трудно себе представить, что 18 апреля, четыре дня назад, температура была минус 30 градусов и ветер дул с северо-востока. Сегодня же с утра было примерно минус 7, а к обеду такая наступила жарища, что мы чуть не расплавились. Однако, выйдя утром, мы пошли очень хорошо и ходко.

Я впереди, с картой наперевес, прокладываю лыжню. Иду в поисках загадочной реки Тхелайз. Реку мы нашли, но потом немножко пришлось поплутать около одного островка, потому что найти протоки в этом заснеженном пространстве довольно трудно. Тем не менее сообща разобрались и затем практически до полудня продолжали движение по реке. Голубой, необычайной красоты лед был совершенно прозрачен на всю его толщину, и сквозь него можно было разглядеть воду.

Ближе к полудню дошли до огромного участка открытой воды, где бурлило и кипело течение. Уилл уже объяснил с утра, что если будет какая-нибудь открытая вода, то нужно не просто обходить, а подождать, пока подойдут все собаки, потому что, увидев кого-то на противоположной стороне промоины, собаки могут пойти напрямик и угодить в воду.

К счастью, нам удалось аккуратно обойти этот участок стороной, и к обеду мы прошли достаточно много километров. Иногда нас освежал ветерок, без которого становилось уже совершенно невмоготу от жары. Снег, естественно, подкис, и идти на лыжах стало практически невозможно – шарканье сплошное. Снег налипал на лыжи, особенно на северных склонах, где похолоднее, – там снег сразу прихватывало к скользящей поверхности лыж, и это моментально превращало приятное скольжение в настоящую муку. Однако делать нечего, так и приходилось идти, пока не обнаруживался какой-нибудь твердый участок, где можно было почистить лыжи.

Тем не менее движение продолжалось. Местность вокруг очень красивая – холмы с перелесками, которых мы тщательно избегаем, потому что в этих зонах, как правило, снег глубокий и рыхлый. Собаки в такой снег проваливаются и еле тащат нарты, язык на плечо.

Такая ранняя и дружная весна заставила нас все-таки изменить наши планы: вместо того чтобы идти к озеру Идохан, мы решили свернуть на юго-восток и идти в новом направлении, чтобы быстрее выбраться из зоны лесотундры к побережью Гудзонова залива.

Уже буквально перед самым окончанием сегодняшнего дня, достаточно трудного, забравшись на очередной холм, я попытался сверху наметить дорогу на юго-восток. В этом направлении простирались совершенно однообразные холмы, зато справа, то есть к западу от нас, картина была чрезвычайно живописной, особенно освещенная солнцем, – пересеченная местность с озерами с лесами.

Однако нам еще предстояло пройти эту злополучную реку Тхелайз. Я шел впереди без лыж с одними только лыжными палками, потому что идти на лыжах было невозможно, и я оставил их на нартах Джона. В одном месте мое внимание привлек такой белесый «глаз», похожий на занесенную снегом лунку, оставленную рыбаками.

Я подошел к этому месту и так незлобливо ткнул туда палкой. При этом примерно квадратный метр снега осел, и обнажилась огромная черная промоина, в которой бурлила вода с довольно зловещим течением. На срезе я увидел, что льда там вообще нет – маленькая корочка, один снег. Осторожненько отошел назад, подождал, пока подойдут собаки, надел лыжи и стал прощупывать поверхность. Она легко поддавалась под палкой и рушилась на глазах. Это опасное место оказалось всего метрах в десяти от нашего следа.

Такие предательские промоины часто встречаются на речном льду в местах, где рельеф дна круто идет вверх и скорость течения реки возрастает. Лед там не намерзает даже в сильные морозы. Особенная опасность для всех тех, кто путешествует по речному льду, заключается в том, что, как правило, такие промоины занесены снегом и практически неразличимы с поверхности. Поэтому лыжи, еще раз лыжи и никакого расслабления – это я сказал себе и такой совет могу дать всем, кому подобные путешествия еще предстоят.

Оставив упряжки на одной стороне, я пошел вперед на лыжах, проверяя поверхность палками, и прошел так метров четыреста. Показал ребятам, как пройти, и все мы выбрались на твердое место. Переход наш закончился благополучно, и мы, вздохнув с облегчением, еще раз подумали о том, что приняли правильное решение идти на юго-восток, к дому.

Вечером нашел открытое местечко – может быть, озерцо, а может быть, просто открытую полянку, где мы и встали лагерем. Лагерь мы поставили за полчаса, не спеша и совершенно, так сказать, не напрягаясь. Вот что значит хорошая погода!

Сегодня надел резиновые маклаки, поскольку вчерашнее таяние снега на замшевых привело к тому, что они окончательно промокли. Сейчас они у меня на лыжах висят – сохнут, наверное, задубели уже совсем.

Поскольку время уже было довольно позднее, я разжег примус и даже не стал закрывать дверь, потому что и так было жарко. Сегодня моей задачей было как-то сберечь мясо. Я подсчитал, что у нас осталось три куска, и один кусок решил отнести Уиллу.

Сегодняшний день был очень хорош для снежного душа, и, конечно, все не преминули этим воспользоваться. Даже осторожный Уилл выполз нагишом из палатки и обтерся. Взяв мясо, я вышел из нашей палатки в столь же богатом наряде. Выглядел я, наверное, как людоед: с куском оленины в руке я, голый, иду по снегу под лучами солнца и под одобрительные возгласы Джона.

Оставшееся у нас мясо я варил, наверное, часик. Поварил его и положил опять в пакет. Думаю, ничего с ним не случится, несмотря на такую температуру. А остатки, осколки всякие мы поджарили. К мясу я сварил лапшу, но в процессе варки, увы, потерял над ней контроль, и она превратилась в обойный клей. Блюдо это я основательно сдобрил сыром, надеясь, что как-то пройдет. И, действительно, прошло, но лапши еще осталось столько, что глаза мои на это уже не смотрят. Может, завтра выбросим, а может, поедим – не знаю.

Сегодня мы продвинулись неплохо: наши координаты 60°21′ с. ш., 96°54′ з. д. Мы повернули на юго-восток и будем постепенно смещаться к дому. Похоже, завтра погода опять будет достаточно жаркой, потому что тихо и тепло, и нас что-то совершенно разморило.

Сегодня Мицурик пришел к нам в гости со своей миской риса, устроился в ногах и начал аккуратненько его подъедать. Мы в это время тоже ужинали, и Джон даже вытащил кекс по случаю дня рождения Ленина.

Я как-то к слову сказал про день рождения, и он достал откуда-то кекс, достаточно вкусный – мы его с чайком втроем умяли. Мицурик попил молочка, а мы – чая с кофе. В общем, компания у нас сегодня была более разнообразная, и мы неплохо провели время. Мицурик сейчас удалился. Ходит босиком по снегу по моему совету, чтобы ноги отдохнули.

23 апреля

Шли да шли, глотая мили,

Поначалу резво мы,

На привалах много пили,

Оставаясь трезвыми…

Солнце нынче не щадило,

Наст весь разворочило.

Господи! Ну где взять силы,

Чтоб дойти до Черчилла?

Так замечательно было спать сегодня, потому что ни дуновения ветерка, теплынь редкая. Выспались прекрасно. Однако эта же теплынь обернулась для нас печальными событиями во второй половине дня. Начали маршрут мы очень резво. Я бы даже сказал, что я шел на рекорд, Джон шел за мной, остальные шли за Джоном.

В первую половину дня продвигались довольно быстро – прошли около 22 километров, потому что наст держал прекрасно. Выбор дороги был удачным, и рекогносцировка показала, что я иду точно на юго-запад. Это еще более вдохновило меня, но солнце палило так нещадно, что пришлось снять практически все. Я, конечно, остался в рубашке, потому что иначе солнце обжигает, но, естественно, без головного убора и рукавиц, в более легких брюках и в резиновых маклаках. Ноги, правда, намокли сразу, потому что маклаки не успели просохнуть. Я совершил ошибку, оставив их в палатке, поэтому пришлось надевать их мокрыми, и соответственно тут же промокли носки.

Поскольку температура днем была примерно плюс 2 градуса, снег стал рыхлым и прилипал к лыжам так, что невозможно было провернуть. Если нарты останавливались, собакам с трудом удавалось стронуть их с места.

В общем, печально, что весна пришла так рано – я имею в виду сумбурно и быстро. И если менее недели назад впору было, нисколько при этом не лицемеря, напевать на трассе одну из самых любимых моих песен: «Когда весна придет не знаю…», то сейчас приходилось с ужасом констатировать: «Прошли дожди, сошли снега…».

Интересно, что, останавливаясь на обед, мы обедаем кое-как. Сегодня просто пить хотелось: разводил воду из термоса снегом и пил много, но этого все равно было недостаточно. По пути несколько раз поддавал палкой снег, чтобы поесть его и хоть немного утолить жажду. Однако воды из него удавалось выжать совсем мало – в основном просто освежал рот.

Собаки во время обеда, естественно, сразу заваливаются спать, потому что для них жара, наверное, еще более невыносима. Они просто зарываются мордой в снег, стараясь как-то в него вжаться.

Для того чтобы идти, опережая основную группу, я всегда выхожу немного раньше. Однако стоит мне только надеть лыжи и выйти, как тут же первая упряжка, начиная с Тэкса, у которого после той памятной мясной фиесты вдруг прорезался какой-то необычайно сочный баритон (совсем как у людей: «хочешь петь басом – ешь больше мяса!»), затягивает такую красивую жалобную песню – хотят идти со мной. Концерт устраивают, и все упряжки подхватывают. Многоголосие это на необъятных просторах тундры звучит, конечно, мощно.

Опять перелески, холмы. Слава Богу, перелесков не очень много, и можно обходить их, не отклоняясь особенно от выбранного направления. Пересекли несколько озер. В общем, рывок сегодня удался – прошли 37,5 километра. Однако последняя вершинка далась с огромным трудом: лыжи совершенно не шли, упирались, потому что на них налипало огромное количество снега.

К счастью, поднялся легкий ветерок, и сразу стало прохладнее – пришлось даже рукавицы надеть, потому что ветерок был северным. Небо пасмурное, температура близка к нулю или чуть выше.

Доедали сегодня остатки приготовленного мною накануне блюда. Этой смеси лапши с мясом осталось столько, что можно было бы накормить целый полк! Я часть бросил на сковородку, а то, что осталось, отнес незаметно, ползком, Горди, который первый сидит на линии и поэтому тут же башку свою чугунную поднял и сразу сообразил что к чему. Остальные тоже как-то лениво зашевелились, но, слава Богу, Горди успел разделаться с едой прежде, чем среди собак возникла паника. Теперь довариваю оставшееся мясо, с тем чтобы больше к этому не возвращаться.

Сейчас состоялся довольно удачный сеанс связи – было хорошо слышно, и я поговорил с Марвом. Он все требует информации. Я рассказал, как мог, о том, что у нас происходит, о тяжелеющих день ото дня лыжах и проявляющем все большее беспокойство компасе.

Получили информацию о Лонни Дюпре – они от нас в шестидесяти милях. Будут послезавтра в Черчилле и улетают во вторник, так что мы их, к сожалению, не увидим.

Мы рассчитываем прийти в Черчилл к первому мая. Конечно, при такой скорости мы могли бы там быть гораздо раньше, но путь наш извилист, и, кроме того, мы собираемся устроить себе день отдыха.

Координаты наши на сегодня 60° 6,2' с. ш., 96° 25,5' з. д. – в целом мы сместились на юго-восток. Здесь держать направление легко, потому что есть ориентиры, очень много следов. Обнажается кусками поверхность – лишайники, булыганы. Весна приходит в тундру, а это означает, что нам пора из тундры уходить. Что мы теперь и делаем достаточно благополучно.

Сегодня в первой половине дня шлось легко, и завтра надеюсь тоже с утра по насту пройти как можно больше, с тем чтобы иметь запас к обеду, потому что после обеда идти уже гораздо сложнее.

Никогда раньше не предполагал, что придется здесь столкнуться с такими препятствиями, как мокрый снег, по которому лыжи не идут. Ничего себе, дожили, полярники. Хотя, с другой стороны, ожидать чего-то иного весной на широте 60° было несерьезно – ну что это за широта!

Из дома сведений пока никаких нет, и я еще ничего не послал, потому что, если использовать нашу связь, это будет, наверное, достаточно долго.

Джонатан побрился и выглядит сейчас, как новенький доллар. Готовится к встрече в Черчилле с Марвом.

Тем временем мясо в кастрюльке бурлит – быстро растет аппетит…

Пленка на кассете заканчивается, и скоро надо будет переворачивать ее на другую сторону. Однако немного пленки еще осталось, и можно поделиться некоторыми своими мыслями. А мысли меня обуревают самые разные.

Иногда, когда совсем тяжело, когда лыжи не идут, что только не лезет в башку! Думаешь о том, что столько раз уже все это видел, что поскорее бы вообще отсюда выбраться. Зато когда лыжи скользят нормально, погода хорошая и ориентиры видны, так и душа поет. Конечно, такое времяпрепровождение дает мощный эмоциональный заряд, особенно, если сам выбираешь дорогу, ведешь остальных и знаешь, когда и где остановиться.

Экспедиция – это, конечно, тренировка, но тренируемся, чувствую, в основном я и собаки. Конечно, собачкам достается будь здоров, когда они тащат нарты по этому рыхлому снегу, так что им не позавидуешь.

Джон научился сматывать антенну, сидя в палатке. Сматывать стометровую антенну на улице очень холодно, поэтому раньше он бегал вокруг нее, грея зажатые в кулачок пальцы, а сейчас сидит спокойненько и наматывает катушки прямо в палатке.

Маклаки сейчас у нас проветриваются. Мы повесили их на лыжи, как вешают горшки на тын на Украине, – это моя идея. Дело в том, что резину сушить в тепле бесполезно, потому что, как только температура понижается, на ней конденсируется вся влага. Поэтому резиновые маклаки надо сушить на ветру или на морозике. Надеюсь, ночью будет небольшой морозик, и все маклаки более или менее просохнут. Во всяком случае, завтра не так быстро промокнут.

Сегодня в начале дня, когда не было ветра, все разделись. Я обернулся – едут такие лихие ребята на нартах, насвистывают, подставив голые животы солнцу. Я же только немножко задрал рукава и расстегнулся, и теперь у меня по локоть красные руки и такой гималайский галстук на груди.

Хотя, вообще, этот загар какой-то несущественный – как пришел, так и пройдет, никаких проблем здесь я не вижу. Лицо к нему уже попривыкло. Однако я все же дважды умылся спитым чаем – он дубит хорошо, и после загара кожа не облезает.

Несколько раз задумывался о том, что если бы снег не был таким рыхлым и скольжение было нормальным – я имею в виду хорошую морозную погоду, то по такой пересеченной местности можно было бы развить невиданную скорость, особенно спускаясь с холмов, да и здесь, по озерам. Хотя по озерам и так ход получается достаточно мощный.

Сделал несколько снимков. Здесь попадаются очень интересные деревца, такой саксаулистой формы, но в основном елочки облезлые торчат – то выше, то ниже. Лес жмется полосками между холмами, между гольцами, покрытыми булыганами совершенно разных размеров – от огромных, с приличную избушку, до совсем маленьких.

К сожалению, сегодня не встретили открытой воды, откуда можно было бы наполнить чайники, а снег вокруг такой рыхлый, что отдача от него невелика.

Ну, сейчас чайник кипит уже в который раз, термосы наполнены, и я, наконец, заканчиваю варить мясо. Завтра сварим овсянку нашим собакам, потому что самим нам ее уже просто не съесть.

Галеты я потребляю с большим энтузиазмом, а у ребят они не идут, поэтому они и становятся предметом торгов между мною и ними – я уступаю им пеммикан.

24 апреля

Присыпанная пудрой

Расплывчатая тень

Ведет меня по тундре,

А я, забыв про утро,

Жду вечера весь день…

Мы все еще в канадской тундре. Конца и края этой тундре нет: холмы, перелески, булыганы, озера – все смешалось, потому что с утра сегодня наполз белый туман, контраста никакого. Ветер задувал всю ночь, но к утру стих. Радости, правда, не прибавилось, потому что температура была около минус 9 градусов. Однако не в температуре дело, а в безликости того дня, который нам предстоял.

Тем не менее мы, естественно, вышли. На сборы времени ушло немного. Уилл посоветовал мне держаться к югу, чтобы выйти на озеро, которое было расположено как раз в направлении нашего движения. Длина его составляла примерно 15 километров, что в общем-то упрощало нашу задачу, и дело теперь было за небольшим – отыскать это самое озеро. Определив направление по карте, я вышел на маршрут.

Наст, хотя и был сегодня достаточно прочным, иногда проваливался, не выдерживая моего веса, – дело, как видно, было в достаточно плотном завтраке. Думаю, собаки по этой же причине шли сегодня медленнее обычного. После того как я ушел утром из лагеря, в первый раз они достали меня только в половине двенадцатого, хотя до этого обычно нагоняли очень быстро. Солнца не было видно, и я шел по компасу, не спеша, держась в основном к югу.

По дороге я увидел белую куропатку. Она сидела совсем рядом со мной, метрах примерно в трех, но сфотографировать ее не удалось: пока я доставал свою фотокамеру, она улетела. Инстинкт самосохранения у этих птичек оставляет желать лучшего (для них, разумеется). Мне приходилось участвовать в охоте на этих арктических куриц в Черском, на Колыме, и еще тогда меня поразила их «безрассудная смелость»: подстрелишь одну из сидящих на снегу рядышком птиц и можешь целиться в соседку – они не разлетались.

Забравшись на очередной холм, слева по курсу я увидел озеро и, взяв направление на него, вывел команду точнехонько к его «изголовью».

Во время обеда мы определили наши координаты и выяснили, что они как раз соответствуют вершине этого озера. Все это свидетельствовало о том, что «найденное» озеро – именно то, к которому мы стремились, и это, безусловно, укрепило мою уверенность в правильности выбранного курса..

В целом наше движение сегодня я определил бы, скорее, как заунывное. Ветер дул, слава Богу, в спину, но солнце припекало изрядно даже через облака. Шею немного саднило. Опять я ухитрился ее подпалить, хотя и была она, в общем-то, все время закрыта воротником. Солнце все же как-то проникает под одежду. Руки же, вообще, по локоть красные от загара, потому что я практически все время шел без перчаток и с закатанными рукавами.

Снег на озере был значительно плотнее, и идти стало намного легче. Видели шесть оленей карибу метрах в четырехстах от нас – слишком далеко для фотографирования.

Перед самой остановкой пришлось поискать место для лагеря, потому что местность, куда нас вывела кривая моего маршрута, представляла собой практически лунный ландшафт. Перед нами расстилалась всхолмленная равнина совершенно безрадостного вида, усеянная к тому же заснеженными булыжниками при полном отсутствии какой бы то ни было растительности. В конце концов мы отыскали небольшой участок, где можно было приткнуться лагерю, а главное, можно было расстелить нашу бесподобную антенну.

Собаки сегодня подустали, и неудивительно: весь день они буквально горели своим особенным собачьим энтузиазмом, который позволил им дважды в течение второй половины дня настигать меня. Стоило мне тогда на миг обернуться, как они, не слушая команд погонщиков, рвались ко мне с визгом и лаем. Так что лучше было не оборачиваться, а продолжать свое движение – только так их можно было остановить.

Усталость неизбежно сказалась на настроении собак. Когда мы их развели по местам, Горди бросился на Маши – молодого, очень трудолюбивого и сильного пса (это был один из сыновей нашей антарктической красавицы Тьюли), который шел с ним в паре. Горди, габариты которого вызывали немой восторг и благоговение у всех видевших его впервые людей без исключения, легко повалил нашего Маши и стал его нещадно трепать. Пришлось вмешаться Джону. Это был поистине поединок двух равных по весу противников. Правда, на стороне одного из них была лыжная палка, дававшея ему определенные надежды на успех в поединке. Однако мне в очередной раз показалось, что для Горди это высшее удовольствие – кого-то пожрать, а потом получить по башке. Башка у него чугунная, еще с Антарктиды заметил. Его можно молотить сколько угодно, а он жмурится от удовольствия и облизывается. И что бы ты с ним только не делал, все бесполезно – он улыбается и просит добавки. Маши, слава Богу, не пострадал – скорее всего, это было одно из показательных выступлений нашего гиганта, спровоцированное усталостью.

После ряда мелких стычек между собаками из-за заслуженного, вне всяких сомнений, сегодня куска хлеба насущного все успокоились, и мы разошлись по палаткам.

Устав, наверное, не меньше наших четвероногих друзей, я, тем не менее, не набросился на своего соседа по палатке, а, напротив, предложил ему отведать мяса, которое с перерывами варил уже второй день. Джон упорно отказывался его есть, заявив, что тратит не так уж много калорий (это его неожиданное заявление вызвало у меня некоторое чувство зависти, которое, правда, было тотчас же вытеснено не менее острым и естественным чувством голода), так что я с большим удовольствием отдал должное вареному мясцу и усугубил все это японской лапшой.

На сытый желудок и думается легче. После ужина я наконец-то набрал текст очередного репортажа Марву, который мне не удалось передать накануне. Несмотря на то что вчерашний сеанс связи был удачным и мне удалось поговорить с Марвом в базовом лагере по радиотелефону, передача данных, набранных на нашей замечательной клавиатуре, не получилась, и это вызвало соответствующую реакцию Уилла сегодня утром.

Джон, в обязанности которого, помимо прочего, входила малоприятная процедура по разворачиванию и сворачиванию нашей бесконечной антенны, решил немедленно воспользовался тем, что радиообмен состоялся в полном объеме, и выполз из палатки, чтобы свернуть антенну уже сейчас, ведь это сулило ему лишних 20 минут сна завтра. Не успел он задернуть за собой молнию входного полога палатки, как к нам в гости, прыгая на одной ноге, заявился Мицурик. Он начал пытать меня, как пользоваться клавиатурой (вслед за мной наступила его очередь сообщать внешнему миру о том, что с нами происходит). Между делом он сообщил, что Уилл чувствует себя неважно – у него насморк и потому он лег спать ранее обычного.

Получив необходимые указания, Мицурик потащил клавиатуру к себе, чтобы с ней разобраться. Он все еще стесняется набирать какие-то тексты из-за слабого, по его мнению, знания языка, на котором работает клавиатура. Мне кажется, нам удалось его успокоить, сказав, что это все ерунда, что главное – набирать какие-то связные предложения, и совершенно неважно, будет там большой смысл или маленький, и даже если его не будет вовсе, то Марв знает, что с этим делать. Чтобы уже окончательно успокоить нашего совестливого товарища, перед его уходом я попытался всучить ему его любимый мисо суп, но в ответ он замахал руками и со вздохом заявил: «Мы это не едим!». При этом лицо его было печально отрешенным.

– Как не едим? – вскричал я. – Это ведь любимая твоя еда.

– Нет, мы едим утром oats meal (то есть попросту овсянку), а вечером то, что приготовит Уилл…

– Так что же ты сам себе не приготовишь?

Его ответ нас потряс:

– А разве так можно? Я и не знал…

Короче говоря, скромный и нежный Мицурик, подавленный величием и мощью нашего гиганта Уильяма, даже не мог помышлять о том, чтобы приготовить себе хоть кусочек своего японского блюда. Поэтому нам с Джоном пришлось его убеждать и убеждать, что сейчас не та ситуация, когда надо экономить газ и провиант. Осталась неделя до финиша экспедиции, так что ешь, что хочешь.

Когда, раскланиваясь по-японски и пятясь задом, Мицурик удалился, мы крикнули ему вслед:

– Так что, завтра мису будет?

– Нет, – печально ответил он, – на завтра оутсмилл с утра. Бедный Мицурик.

Мы решили, что, может быть, если удастся сделать еще день выходным, устроим небольшой торжественный ужин. Это предложение было встречено с пониманием.

На сегодня наши координаты 59°48′ с. ш., 96°08′ з. д. – довольно неплохо шагнули. Девять часов ходу каждый день, потому что рано собираем лагерь и мало времени тратим на обед.

Завтра мы перейдем на другую карту и пойдем вдоль реки Карибу, к океану.

25 апреля

Как просто путешествовать по карте:

Приставил карандашик – и иди!

Озера, реки, горы на пути

Находишь в упоительном азарте.

Совсем иное, если снег и лед,

И ветер, и морозные ожоги

Вокруг бело, и кто там разберет,

Где та река… Ужели карта врет?

Иль сбились мы с намеченной дороги?

Утром, когда мы с Джоном выползли из палатки, выяснилось, что вторая пара – Мицурик и Уилл – уже собирают свой лагерь. При этом на наше появление они ровным счетом никак не отреагировали. Нам же с Джоном не терпелось поделиться с ними нашим великолепным расположением духа после отличного отдыха ночью.

– Джон, – говорю я, – давай-ка мы их поприветствуем!

Мы им закричали: «Халло!», и они в ответ тоже закричали – от неожиданности. Сразу же с души немного отлегло – все как у людей (если напоминать, конечно). Что же это за команда и командный дух, если не начинать день с простого, но столь необходимого приветствия. В противном случае у нас не команда получается, а какое-то сборище единоличников.

Минурику мы даже предложили каждый день здороваться на разных языках. Он вполне внятно произнес: «Доброе утро». Посмотрим, как получится завтра.

Что же было у нас сегодня?

С утра, конечно, такой паршиндарий был (от слова «паршиво»), потому что из-за высокой влажности все обледенело. Все флаги, которыми я доверчиво разукрасил наш лагерь накануне вечером, развесив их на торчащих в снегу лыжах, покрылись ледяной коркой. Такой же ледяной коркой покрылись и другие обращенные к ветру поверхности. Мело всю ночь, и продолжало подметать под утро. Правда, ветер стал послабее, да и температура понизилась до минус 7–8 градусов, но видимость была паршивая.

Тем не менее мы, конечно, вышли. При плохой видимости и полном отсутствии контрастов было трудно понять, как собаки будут держать след.

Довольно долго я шел впереди без остановок, однако потом понял, что собаки вряд ли меня догонят. Пришлось несколько раз останавливаться. Я едва различал их где-то вдалеке. На такой пересеченной местности, усеянной огромными камнями, очень трудно следить за собаками на большом расстоянии.

Мы двигались все время в направлении примерно 150 градусов. Незадолго до обеда я решил остановиться, потому что отсутствие ребят становилось загадочным, однако в конце концов, минут через двадцать, они появились, и я продолжил свой путь.

Корочка наста подо мною периодически проваливалась. Даже на лыжах по такому снегу идти тяжело, а уж о собаках и говорить не приходится – тащат нарты, увязая в снегу по брюхо, стараются, кряхтят. Ветер сегодня северный, поэтому, когда они приближаются ко мне сзади, я иду в волнах таких ароматов, которые соответствуют очень тяжелой собачьей работе – потеют собачки и пукают. В общем, стараются ребятишки.

После обеда решили держаться поближе друг к другу, чтобы энтузиазм у собак не пропал.

Задача наша была – найти реку Карибу. Однак сделать это было не так-то просто. Поскольку все вокруг бело и река в этом месте не очень широкая – метров двести, мы все понижения принимали за реку. А на самом деле подойдешь, ковырнешь палкой, а там булыжник.

Ходили, искали буквально на ощупь, пытаясь определить, где же все-таки эта река. Пришлось даже дважды определять свое местоположение по GPS – по карте получается, что мы совсем рядом, а реки все так и нет.

Поиски были особенно тщательными еще и потому, что с утра была мысль: если найдем реку, остановиться на денек на дневку.

Увы, этим вечером нам не повезло – реку мы так и не нашли. Пришлось в 6 часов остановиться и расположиться лагерем на усыпанной валунами поляне в надежде на завтра.

Новостей сегодня особых нет. По-прежнему планируем прийти в Черчилл вечером 30 апреля, а уже 2 мая утром начать тренировки с каноэ.

Состоялся не слишком удачный сеанс радиосвязи с Черчиллом. У одного из молодых сотрудников экспедиционного офиса в Сен-Поле сегодня свадьба, и я по традиции и в качестве тренировки написал на английском языке стихотворное поздравление. Хотел его сегодня передать с помощью магической клавиатуры, но, увы, ничего не вышло.

Выяснилось, что вчерашнее недомогание Уилла было вызвано тем, что он спалил себе лицо жестким ультрафиолетовым огнем весеннего арктического солнца. Ожог довольно сильный – жжет очень и к шее до сих пор не прикоснуться. Конечно, при такой облачности подобные ожоги кажутся удивительными, тем более что шея была закрыта. По-видимому, помимо всего прочего, сказывается минимум озона.

Сейчас апрель, разгар весны, и мы идем все время на юго-восток, на юг, так что от солнца, даже скрытого облаками, не увернуться никоим образом. Вот и приходится страдать…

Мицурик пришел, чтобы передать свой выстраданный днями текст. Однако, поскольку связь была плохая, мы не передали того, что в нашей машине уже содержалось. Теперь она полна, я бы даже сказал, переполнена, и поэтому набить туда еще что-нибудь не удается.

Завтра, если устроим день отдыха, собираемся поупражняться в стрельбе из винтовки. Я сказал Мицурику, что будем стрелять на меткость на расстояние 500 метров, чтобы попугать нашего молодого японского путешественника. Он все причитал, хлопал себя по бедрам: как же это, 500 метров, – мы же ничего не увидим! Я его успокоил, что зато можно сразу сказать, что попал, – никто не пойдет проверять!

Весь вечер прошел под леденящие душу своими подробностями рассказы Мицурика о былых путешествиях. Он начал с описания того, как в одиночку сплавлялся по Амазонке от Перу до Атлантического океана за 62 дня на деревянном бальсовом плоту 4 на 2 метра: семь бревен, небольшая плетеная хижина и Мицурик внутри.

Идешь по Амазонке, по спокойной, как зеркало, воде, – рассказывает он, – и вдруг налетает шквал, все взбаламучивается, и полдня огромные волны вздымаются вокруг, и посередине всего этого он, Мицурик.

Еще интересней стало, когда он приблизился к джунглям: то змеи каким-то образом заползут не куда-нибудь, а непосредственно к нему в спальный мешок, то рубиново-красные глаза крокодила следят за его перемещениями. А уж москитов и всякой прочей летающей кровососущей братии и вовсе не счесть.

Я сразу же вспомнил один из вопросов, наиболее часто задаваемых нам во время разного рода встреч и конференций: «Почему вы заинтересовались Арктикой, как попали в Арктику?». Так вот, для Мицурика есть хороший ответ: «В Арктике нет москитов и холодно». (Впрочем и меня эта характерная особенность арктических путешествий тоже привлекает.)

Такого он натерпелся на своей Амазонке, – он так и сказал, – что захотел испытать себя там, где похолоднее, – уж очень на Амазонке было жарко.

Не дав нам с Джоном перевести дух, Мицурик тут же рассказал еще одну историю, от которой наша кровь заледенела и волосы встали дыбом. Поведал он нам о том, как в одной из экспедиций, когда он не смог открыть бочку с бензином, для того чтобы заправить примус, он решил сделать это ковбойским способом, выстрелив в бочку из ружья, тем более что именно так открывали бочки знаменитые ковбои в его любимых фильмах. Он выстрелил в бочку метров с пяти, и, что самое примечательное, после этого еще было кому и для кого готовить на заправленном примусе. По его словам, получилось «довольно удачно»: пуля не прошила бочку насквозь, и бензин стал вытекать только с одной, обращенной к мужественному путешественнику стороны. Когда на следующее утро я передал его рассказ Уиллу, тот стал относиться к своему соседу по палатке с каким-то обостренным и, может быть, даже болезненным вниманием, стараясь всячески предупреждать любое проявление инициативы с его стороны, особенно если это было как-то связано с решением бытовых вопросов.

Несмотря на принятые меры предосторожности, Мицурику удалось еще раз всем нам доказать свою исключительность или, если хотите, избранность. Оставленный на мгновение без присмотра в палатке, Мицурик взялся проверить, сколько патронов у него в ружье, и при попытке извлечения пятого патрона, который отчего-то никак не хотел вылезать сам, ружье выстрелило. Слава Богу, в палатке никого больше не было – один Мицурик! А пуля вылетела и до сих пор, наверное, где-то летает. Да, за ним нужен глаз да глаз. Так я и говорю: Мицурик-оба (а это его полное имя – Мицурооба) – смотрите за ним в оба!

Мы с Джоном в один голос уважительно поблагодарили рассказчика за доставленное удовольствие и попросили вспомнить еще что-нибудь столь же интересное. Мицурик распрощался и побрел в свою палатку, где мирно спал «утомленный солнцем» Уилл. Собаки тоже спали, и это радовало: драк не будет, и все отдохнут перед завтрашним днем.

Сегодня к вечеру мне показалось, что мы наконец вышли на реку, но мои надежды подтверждения не нашли.

Где же все-таки эта злополучная река?!

Координаты на сегодня: 59°33′ с. ш., 95°52′ з. д. Вот мы и перебрались на новую карту.

27 апреля, утро

Цвет утомленных солнцем кож

Весьма красноречиво

Просил пощады. Хошь не хошь —

Пришлось прислушаться, и что ж?

День отдыха подпортил дождь

Нежданный и тоскливый.

Роптать не стоит впопыхах —

На все есть Воля Божья…

Хоть на Гадюкино никак

Канада не похожа…

26 апреля я ничего не записал, потому что вечером магнитофон не работал – очевидно, сели батареи. Пришлось все отложить на утро.

Утро уже наступило, а я все еще, мягко говоря, в постели, потому что у нас сегодня выходной день. Ура, ура, ура!!!

Время 9 часов, жара стоит невыносимая! Вчера был дождь – вообще кошмар!

Утром 26 апреля я проснулся от того, что, в общем-то, прохладно. Оказалось, действительно, минус 25 градусов! Погода ясная, солнечная. Все в инее – красота неописуемая! Спокойный, легкий ветерок с юго-востока. Поднялись. Встали.

Начало дня было довольно удручающим. Палатка вся подмерзла, и я, разбирая ее, сломал одну из стоек, на которые натягивается палаточный тент. Хотя такая поломка в любой экспедиции – дело вполне обычное и, можно даже сказать, ожидаемое, все-таки она меня расстроила больше, чем всегда, хотя бы потому, что запасной стойки у нас не было. Весь запас стоек (в количестве двух штук) был уже исчерпан при ремонте палатки Уилла и Мицурика, сломавших стойки раньше нас при невыясненных обстоятельствах.

Отслужив краткий поминальник по утерянной стойке, я пошел вперед, стараясь держаться направления 140°, сулившего (во всяком случае по карте) встречу со злополучной рекой. Густая лесная поросль с восточной (левой по ходу движения) стороны практически не позволяла придерживаться выбранного курса. Обходя заросли, я все больше и больше отклонялся к югу. При этом заросли иногда были настолько густыми, что след мой петлял весьма замысловато. Помня, что за мной идут собаки, я старался не делать крутых поворотов и не огибать лыжами стволы отдельно стоящих небольших деревьев, как это легко и непринужденно делали лыжники из фильма «Самогонщики», скрываясь всего от одной преследующей их собаки. Здесь же за мной шли две упряжки, и собаки вряд ли бы простили мне подобную вольность.

Красота вокруг была необыкновенная. Малейшее дуновение ветерка – и невесомое облако инея слетало с веток елочек, рассыпаясь вокруг хрустальными осколками, переливающимися на солнце радужными бликами.

Идти было хорошо – я легко взбирался на холмы, проходил перелески. Оторвался от ребят довольно здорово. Часов в одиннадцать – начале двенадцатого я скатился к реке. Это, вне всяких сомнений, была река, потому что хорошо заметный снежный желоб русла тянулся в обе стороны. Это была молодая Карибу.

Река шла примерно параллельно нашему курсу в направлении юго-восток – северо-запад. Я быстро принял опрометчивое, как оказалось впоследствии, решение и пошел вдоль реки на юго-восток. Однако река неожиданно круто завернула к югу, а потом вообще пошла к западу.

Пройдя километра полтора, я понял, что иду куда-то не туда. Вернулся назад, надеясь, что ребята уже подошли. Никого еще не было. Посмотрев на карту, я выяснил, что, оказывается, отклоняясь к югу, я вышел на один из рукавов реки Карибу, однако не на тот, который был нам нужен. Теперь же, по моим понятиям, для того чтобы выйти на нужный рукав, нам следовало идти от развилки как раз в северном направлении.

Пришлось подождать ребят, чтобы определить позицию по GPS. Ждать пришлось еще минут пятнадцать, то есть общее отставание упряжек этим утром составило не менее сорока минут, что было вызвано глубоким и рыхлым снежным покровом на лесистых участках. Собаки проваливались в снег по брюхо, и тащить тяжелые нарты им было чрезвычайно тяжело.

Мы все скатились к реке и повернули на север. На этот раз выбор был правильным, и уже через полтора километра мы вышли на нужный рукав реки и повернули по нему на юго-восток. Так и шли вдоль реки, не теряя ее из виду.

Несмотря на относительно ровный рельеф, наше передвижение было достаточно медленным из-за того, что похожие на корыто берега этой реки как бы фокусируют лучи солнца. Беспощадное светило не оставляло снегу никаких шансов на выживание, приводя его в совершенно раскисшее состояние. Ветерок почти не ощущался нашими разгоряченными телами. Лишь изредка усиливаясь и заходя навстречу, он немного охлаждал наши лица и приносил небольшое облегчение.

Я миновал участок реки (по всей видимости, пороги), где образовалась большая черная промоина с нависшими над ней со всех сторон пухлыми снежными карнизами. Я подождал ребят – надо было предупредить их, чтобы они туда не рухнули.

После короткого перерыва на обед мы продолжили путь и примерно часа в четыре вышли на Долгое озеро, как вчера и предполагали. По озеру надо было пройти еще примерно километров двенадцать.

Когда мы вышли на озеро, небо закрыли тучи, и ветер разгулялся вовсю. Температура, мне кажется, была примерно градуса два. Ветер, хотя и теплый, все время дул навстречу и тормозил, буквально толкал меня в грудь. Если же учесть еще и рыхлый снег, а также то, что близился конец дня, становится понятно, что передвигаться стало намного труднее, и ноги, мягко говоря, устали. Я удивлялся, как они у меня вообще держатся, потому что выдирать лыжи, облепленные снегом, с глубины примерно сантиметров пятнадцать по четыре, а иногда и по восемь часов в день – это очень непросто (а каково нашим собакам, которые не могли даже пожаловаться на усталость!).

Часа через полтора этого мучительного во всех смыслах движения мне показалось, что я достиг берега. Однако, согласно карте, в этом месте озеро соединяется узким проливом с другим озерцом меньших размеров. В самой середине пролива я разглядел огромную промоину, и мы совершенно разумно решили отложить исследование этих мест до завтра, тем более что местность по сторонам была неплохая. Несмотря на то что до шести оставалось еще полчаса, мы решили расположиться здесь лагерем.

Лагерь мы поставили довольно удачно. Ветер неистовствовал, но я, укрывшись за нартами, достаточно быстро, минут за пятнадцать, починил палатку, и мы ее установили. После этого уже все пошло своим чередом.

Как только мы забрались в палатку, по крыше редкими каплями забарабанил дождь. Это было совершенно неожиданно, но, слава Богу, дождь быстро закончился – ветер сделал свое полезное дело и согнал набрякшие тучи куда-то в сторону.

Пока я варил лапшу, Джон с Уиллом пытались установить связь с далеким Марвом. На этот раз успех им сопутствовал, и нам удалось отправить все накопившиеся в памяти клавиатуры послания, включая мое стихотворное посвящение новобрачным Рику и Джейн. Эта поэма в авторском исполнении звучала примерно так:

We ‘re continuing dogsledding

Every day, every day!

Happy Wedding, Happy Wedding

Rick and Jane, Rick and Jane!

Hope, you ‘ll receive our greetings

Not too late, not too late.

Happy Wedding, Happy Wedding

Rick and Jane, Rick and Jane!

And we hope that you are ready

In the May, in the May

For Explorers make this Wedding

Once again, once again.

Be the best for every season

Rick and Jane, Rick and Jane.

Don’t have please at all the reasons

To complain, no complain.

In the mirror of barrens waters

Have we seen, have we seen

Couple brothers for your daughters

Two at least, two at least.

And we hope that in Churchill

In the May we again

We make toast for lucky Fortune

Rick and Jane, Rick and Jane!

Уилл, преодолев тяжелые последствия загара, набил сразу тысячу знаков – настоящий писатель. Когда же я довел до ума поэму, было совсем темно, совершенно ничего не видно. Тем не менее отнес эту машинку бедолаге Мицурику, который был последним в очереди на набивку (очередь устанавливалась Уиллом в алфавитном порядке по названиям стран проживания очередников, откуда ясно, что Мицурику с его японским происхождением в нашей интернациональной команде рассчитывать было не на что).

Мы с Джоном залегли спать, да и Марв на другом конце связывавшего нас невидимого провода уже наверняка спал, а добросовестный Мицурик в своей палатке все еще набивал текст.

Примерно часов в одиннадцать он притащил машинку и доверчиво просунул ее нам в дверь, очевидно, полагая, что без нее нам никак не уснуть. Поскольку это было не совсем так и, более того, мы уже легли спать, то из глубин спальных мешков мы предложили ему оставить машинку под половичком у входа. Утром Джон проверил содержимое памяти клавиатуры и не обнаружил там никаких следов творчества Мицурика! Обидно, конечно, но Мицурику придется набивать все снова.

На этом мои воспоминания о дне 26 апреля заканчиваются.

Будем жить днем сегодняшним и проводить его в праздном безделье – мы это заслужили. Ветра сегодня нет, и, судя по всему, очень тепло. Я думаю, нам будет чрезвычайно трудно выбираться отсюда, хотя, по нашим понятиям, до Черчилла осталось всего два с половиной дня ходу. Тем не менее, если погода будет такая теплая, мы тут закиснем. Вчера, например, ноги были абсолютно мокрые, несмотря на носки Gore-Tex, а, как мы знаем, эта компания стала всемирно известной, уверяя всех и вся: «GORE-TEX GUARANTEED to KEEP YOU DRY!», что означает, что Gore-Tex гарантирует всем, кто носит изделия с применением замечательного материала этой фирмы, возможность выйти сухим из воды!

На этот раз не получилось – в борьбе со вчерашним мокрым снегом и Gore-Tex оказался бессилен. Сегодня, я думаю, маклаки хорошо посушить не удастся, а если и удастся, то все равно промокнет все очень быстро.

Координаты наши на сегодня: 59°24′ 40'' с. ш., 95°26′ з. д., и, судя по карте, мы находимся немножко дальше того места, где предполагали быть.

27 апреля, вечер

Так называемый day off – выходной – близится к концу. Кстати, в соответствии со смыслом, который вкладывает в это понятие англоговорящая публика, в этот день каждый свободен (off duty) от ежедневной обрыдлой рутины. С другой стороны, можно было бы отнести off к самому дню, а не к его заполнению, и в этом смысле это понятие означало бы понапрасну выкинутый из жизни день. Такое толкование, наверное, ближе тем, кто не умеет отдыхать и просто не способен оценить того блаженства, которое иногда может принести сознательное безделье…

Для нас сегодня этот день был не слишком удачным, потому что практически полдня лил дождь! Ну, может быть, лил – это слишком сильно сказано, но бил по крышам изрядно. Поднялся ветер, и видимость ухудшилась.

Сейчас дождь сменился на снег, но вокруг каша сплошная, и вопрос о том, как мы завтра пойдем на лыжах, а вернее, о том, как я завтра пойду на лыжах, выглядит пока достаточно вопросительно. Однако выбираться хотя бы кое-как надо, потому что чем дальше, тем, естественно, теплее, а все надежды на похолодание тают вместе с остатками снега.

Сегодня мы поспали примерно часов до десяти, а потом я выполз наружу. В это время погода еще была совсем неплохая: полное безветрие и никакого дождя, но тепло, очень тепло.

Мимо меня к своим нартам проследовал Уилл в костюме «от Адама» – действительно, почему не прогуляться нагишом, когда тепло и не дует?! В общем-то, все мы были одеты, или, вернее, раздеты, примерно одинаково.

Погуляли по лагерю, собрались. На завтрак я прикончил те слипшиеся в обойный клей макароны, что приготовил накануне. Джонатан их есть не стал – хороший партнер по палатке, я просто не нарадуюсь. Всякий раз, когда я начинаю готовить, он проявляет неподдельный интерес к процессу, и мне кажется, что приготовленного не хватит на нас двоих, поэтому я стараюсь приготовить побольше. Как только дело доходит до раздачи, он вдруг отказывается и оставляет меня одного на поле боя, однако это не всегда меня расстраивает.

А потом началась ставшая уже традиционной возня с радиосвязью, потому что в 11 часов мы услышали Марва, а он нас нет. Это было вполне естественно: антенна такой конструкции, лежа на снегу, пропитанном водой, не работала. Я поднял ее на лыжах так, чтобы она повисла в воздухе. Следующий сеанс связи был назначен только на час. Подошли Уилл и следом Мицурик. Темы неторопливых бесед (куда спешить – все-таки выходной) в основном крутились вокруг радиосвязи. Несмотря на это, в час очередной сеанс связи не состоялся, потому что на этот раз и мы не слышали Марва.

Следующий сеанс связи, назначенный на 3 часа, состоялся, несмотря на усиливающийся дождь, причем Марв слышал нас довольно хорошо. Мицурик притащил свой текст, который вчера он набивал до половины двенадцатого и который затем таинственно затерялся в памяти клавиатуры.

Я предложил ему помочь восполнить его текст, тем более что тот был лишен всякой повествовательности. Это был просто набор фраз: видели куропатку, похожую на курицу; видели курицу, похожую на куропатку; деревья высокие, а снег мокрый и т. д. Примитивность текста совершенно очевидно объяснялась плохим знанием английского языка.

Возможно, такой текст кого-нибудь и позабавит, но мне кажется, что взрослому, сознательному человеку лучше выражать свои мысли и чувства на родном языке – на том языке, который он знает в совершенстве, дабы он смог сделать это более адекватно своему возрасту, положению и восприятию мира, чем это ему позволяет скудное знание незнакомого языка.

На этой почве у нас с Джоном разгорелась небольшая дискуссия: он считает, что чем примитивнее, тем лучше. Мне кажется, что это мнение в Америке общепринятое.

Во время вечерней кормежки собак произошла небольшая свалка из-за еды. При такой теплой погоде якорь, удерживающий доглайн, вытаял, собаки вырвались и попытались разделить корм в соответствии со своими понятиями о справедливости. Не вышло!

У нас в отличие от наших собак аппетит сегодня тоже был типа «off», тем не менее я позволил себе приготовить на ужин рис с сухофруктами.

Сидим в палатке, гадаем, что день грядущий нам готовит в смысле погоды. Надежд на похолодание маловато. Рассматриваем два сценария: если позволят условия, пойдем строго на юго-восток, если не позволят – я имею в виду очень рыхлый снег, то придется держаться реки Карибу до выхода в океан. Последнее, по-моему, – тоже палка о двух концах. Я еще вчера заметил, что путешествие по реке, хотя и привлекательно отсутствием лесов и возвышенностей, никаких особых преимуществ при такой теплой погоде не дает. Скорее, оно даже создает дополнительные проблемы, потому что крутые и заснеженные берега реки работают как зеркала и переотражают солнечные лучи, фокусируя их на наших спинах, лицах или, как у Высоцкого, на «том, что у нас есть еще там».

Лица у нас достаточно обгоревшие, что, казалось бы, неожиданно для таких широт. Я связываю это с интенсивным потоком ультрафиолетовой радиации, поскольку в это время, в марте – апреле, толщина озонового слоя в Северном полушарии минимальная. Наш друг Майкл Оуэн, который путешествовал через Северо-Западный проход вместе с Лонни Дюпре, даже получил ожог лица второй степени, потому что они шли на юг, лицом к солнцу.

Погода стоит влажная и промозглая, и потому завтрашний день может стать расплатой за сегодняшний «day off» и претендовать на название, более распространенное у русскоговорящих людей «day oh!».

Тем не менее завтра мы надеемся выйти поближе к океану, на припайный лед, который должен остаться даже при сильном таянии, – мы знаем, он там есть. Было бы идеально выйти на след, идущий вдоль побережья, который мы оставили на пути к Эскимо-Пойнт, чтобы по этому следу с песнями, как на тачанке, проследовать до Черчилла.

Мы все еще надеемся попасть в Черчилл 30 апреля, день отдохнуть там, а 2 мая выйти потренироваться со снаряжением на каноэ, вернуться 5-го, а 7-го улететь.

Этот день войдет в историю нашей экспедиции как самый удачный день в смысле продолжительности путешествия.

Вчерашние опасения, слава Богу, не подтвердились. Всю ночь палатку трепал жестокий ветер, норд-вест, спасительный для нас, так как он приносит в эти края холодное дыхание бескрайних просторов канадских Северо-Западных территорий. И, действительно, после дождливого дня стукнул морозец – градусов пять.

Пропитанный и буквально съедаемый дождем снег, уже прощавшийся с жизнью, под воздействием мороза застыл и превратился в некое подобие асфальта с той лишь разницей, что затормозить лыжи на его поверхности было почти невозможно. Утром, выскочив из палатки на обычную процедуру, я все это сразу же оценил, с трудом удержав равновесие на пронизывающем ветру.

Было прохладно. Ветер продолжал свою северную песню, но это нас не пугало – он был практически попутным. По всему было похоже, что днем мы пройдем довольно много.

Так оно и получилось. Началось все совсем неплохо. Собаки неслись очень быстро, и я тоже старался не ударить в снег лицом (тем более что он был достаточно твердым), хотя отсутствие солнца в первую половину дня затрудняло движение – стояла белая мгла, так называемый whiteout. Это явление, весьма распространенное в полярных областях, относится к числу самых неприятных. Полное отсутствие какого-либо контраста в окружающем тебя пространстве превращает движение в непрерывную борьбу за поддержание состояния равновесия. Лыжи на скользкой поверхности снега и так все норовили разъехаться и слушались плохо, а вдобавок еще и не было видно рельефа поверхности. В результате иногда приходилось выделывать кульбиты.

Однако я держался от собак на хорошей дистанции. Минут через сорок свернул с озера в дебри, о чем вскоре пожалел, но делать было нечего – нам нужно было держаться направления на юго-восток.

Вскоре проглянуло солнышко, и сразу стало веселее. После долгих блужданий я попытался пройти к востоку, но наткнулся на стену леса и пошел вдоль нее, напевая под нос песенку Высоцкого: «Вдоль дороги лес густой с Бабами Ягами…, – добавляя про себя, – что в конце дороги той, мы не знаем сами».

Прижимаясь к кромке леса, я шел примерно на юго-восток, даже, скорее, на юго-юго-восток. Конечно, надо было больше отклоняться к востоку, но лес мне этого не позволял, из чего я сделал вывод, что насчет проживания «Баб Яг» в этом лесу – истинная правда!

В конце концов нам удалось выйти на ровное место, но радость наша оказалась преждевременной. Перед нами было огромное пространство, по-видимому, низина, покрытое довольно тонким льдом, из-под которого в некоторых местах даже выступала вода. Идти по такой поверхности, рискуя всякий раз промочить и так не совсем сухие ноги и поранить лапы собакам, совершенно не хотелось, и я повернул на юг, с тем чтобы обойти опасный участок.

Наконец удалось выйти на озеро, поверхность которого была покрыта белым снегом, и дальше по озеру я уже пошел без приключений. Однако это продолжалось недолго, и вновь на нашем пути встала, к счастью, не совсем сплошная, но все-таки стена леса.

Основная моя работа заключалась в поисках такого прохода через растущее часто и беспорядочно мелколесье, чтобы собаки могли протащить по нему нарты. Здесь, главное, было не увлекаться и не забрести в тупик, так как развернуться с упряжками в этих условиях было бы крайне затруднительно. Поисками таких проходов я и занимался всю первую половину дня.

На ланч мы остановились уже при довольно ясной погоде – светило солнце и дул сильный ветер. Выяснилось, что мы преодолели около 30 километров. Такой вот небывалый рекорд! Это вселяло надежды. Мы находились в точке с координатами 59°16′ с. ш., 95°02′ з. д., то есть очень здорово сдвинулись к востоку. В общем, мы были уже недалеко от Гудзонова залива, о чем свидетельствовала и характерная свинцовая облачность на востоке у горизонта – так называемое водяное небо.

После обеда я поддал темпа! Путь мой по-прежнему был весьма извилист и замысловат, потому что редколесье стало гуще, просеки попадались все реже и реже. Лесная стена была практически сплошной, и иногда мне приходилось идти ва банк, проходя между деревьями, растущими настолько близко, что шедший за мной Джон, не вписываясь в узкие створы очередных лесных ворот, несколько раз на эти деревья натыкался и складывал на деревья, меня и судьбу свою всяческие американские, но вполне понятные маты. Естественно, темп нашего движения был достаточно рваным.

Несмотря на эти трудности, часа в четыре мне удалось наконец выскочить к заливу. Это был потрясающий момент ощущения какой-то безграничной свободы. Так бывает, когда выходишь из тесной темной комнаты на балкон, откуда, кажется, видно сразу полмира. Лес со всеми своими Бабами Ягами остался за спиной, и теперь ничто не мешало нашему свободному продвижению к цели путешествия.

Я повернул практически на юг и понесся, подгоняемый попутным ветром, так, что собаки меня только и видели!

Через каких-то полчаса после выхода из леса я пересек, к своему сожалению и к радости всех остальных, широкий укатанный след, который вел в Черчилл.

Теперь моя задача была решена. Собак не надо было более вести за собой – они прекрасно шли по следу. Я откатился к нартам и заскользил на лыжах рядом, держась за них одной рукой, и дальше мы скучно покатили вдоль дороги.

Два часа прошли быстро, хотя я уже стал подмерзать без привычной работы двумя руками на лыжах, поэтому иногда на время отрывался от нарт и шел на лыжах, чтобы согреться.

Передвижение по следу сэкономило наши усилия по пересечению опасных мест в районе дельты реки Сил (Seal). След был проложен достаточно далеко от берега, поэтому саму дельту мы не пересекали, а пересекли реку в не самом, наверное, широком месте – достаточно уверенно, без всяких проблем.

Сегодня мы прошли порядка 60 километров – это настоящий рекорд для меня лично. Ну, по таким условиям, когда ветер попутный и твердый наст, скользишь себе и скользишь – чего же не скользить!

Координаты на сегодня 59°02′ с. ш., 94°47′ з. д.

29 апреля

Увы, вокруг все тот же лед

И тесный мир палатки.

Хоть видит око – зуб неймет,

Итак всю жизнь, ребятки…

Завтра, я надеюсь, мы придем в Черчилл. А сегодня вокруг безжизненная «гримпенская» трясина, покрытая белым снегом. Ветер по-прежнему задувает с северо-запада в полном соответствии с местной розой ветров. В связи с этим прохладно, что сулит нам хорошее скольжение и, возможно, очередной рекорд дальности путешествия, тем более что двигаться по следу неизмеримо проще.

Связались с Марвом. Он сказал, что завтра нас ждет и что все организовано для встречи, однако на всякий случай поинтересовался, не ждем ли мы чего-нибудь особенного. Мы со всей допустимой в наших условиях скромностью отвечали, что не ждем ничего специального и заранее согласны со всем, что смог подготовить к нашей встрече наш энергичный Марв.

Вчерашний рекордный переход вызвал у Джона воспоминания о его предыдущих достижениях на лыжне. Он рассказал о том, как побывал у нас, в России, на Кольском полуострове, в составе русско-американской группы туристов, и о том, как он, Джон, покорил всех наших ребят, показав, как можно спускаться с самых крутых склонов на обычных лыжах, используя технику «телемарк». Джон, как я успел заметить, любит иногда прихвастнуть, но на лыжах стоит действительно неплохо, во всяком случае по сравнению со мной.

Рассказ Джона был прерван неожиданным появлением Уилла. Он притащил карту Северо-Западных территорий, и мы вместе стали прикидывать по ней, куда сможем отправиться в следующем году. Строя самые заманчивые планы, мы, однако, ни на минуту не забывали о том, что продолжительность маршрута и его удаленность напрямую зависели от той суммы денег, на которую можно было раскошелить спонсоров.

Оторвавшись, наконец, от карты, мы вернулись в сегодняшний, точнее в завтрашний, день. Итак, завтра мы приходим в Черчилл. Отдохнем немного и 2 мая отправимся упражняться с каноэ на открытой воде. Возьмем двух собак (уже решили, что это будут Рэй и Панда), необходимых, главным образом, для того чтобы предупредить появление белых медведей. Посмотрим, как мы будем справляться с этим новым для нас способом передвижения.

Вдохновленный, очевидно, успехом своего вечернего выступления, Джон продолжил свой рассказ сегодня утром, вещая из спального мешка, покуда я готовил завтрак. На этот раз мы перенеслись в Центральную Америку. По словам Джона, выходило удивительно просто: идешь в кассу, покупаешь билет куда-нибудь, к примеру в Коста-Рику, и едешь с рюкзаком. Не надо никаких виз, а если они и требуются, то получить их – чистая формальность. Номер в гостинице стоит два доллара, еда – полтора. Арендуешь мотоцикл – и гони дальше куда глаза глядят! Мне сразу же захотелось попробовать, но завтрак был готов, и я решил отложить поездку в Сальвадор на следующий раз.

30 апреля

Мы в Черчилле. Почти как дома —

Гостеприимные места.

Собаки наши всем знакомы,

И нет покоя их хвостам.

И в местных холодах не стынет

Далекой Родины привет —

На полке в местном магазине

«Московской» водки чистый свет.

Вчера погода была умеренная: ветер северо-восточный, снежок, мгла, температура примерно минус 10 градусов. Мы стояли на следе, поэтому бодро собрались и без приключений пошли. Относительно, конечно, без приключений.

Я шел все время рядом с упряжкой. Остающийся до Черчилла участок маршрута не сулил особых трудностей, если не считать того, что западное побережье Гудзонова залива в его южной части изрезано большими и малыми реками, которые нам приходилось время от времени пересекать. К счастью, несмотря на позднюю весну, лед на реках был достаточно прочным и позволял нам двигаться, практически не сворачивая.

Первым серьезным испытанием стала река Сил, а точнее, ее обширная – шириной в несколько километров – дельта. Было очень заманчиво пересечь ее, не сворачивая выше по течению, где река была намного уже и риска искупаться было соответственно меньше.

Чтобы максимально обезопасить упряжки от не нужного никому, и прежде всего самим собакам, купания, мне пришлось выдвинуться вперед на свою привычную позицию, тем более что лед выглядел достаточно подозрительно – гладкий, темно-коричневого цвета. Казалось, что вода вот-вот взломает опостылевший ей за долгую зиму ледовый панцырь и вырвется на волю. Понятно, что мы не относились в этой ситуации к числу ликующих родственников, ожидающих счастливого освобождения реки из заточения, и потому нам надо было, соблюдая максимльную осторожность, двигаться быстро и без остановок. На этот раз нам повезло, и мы без осложнений перешли на другой берег.

Радость от свершенного подвига была недолгой – довольно быстро мы подошли к очередной реке с пугающим названием Northern Knife – Северный Нож. Несмотря на скрытое в названии предупреждение, я применил все ту же тактику пересечения – то есть пошел напрямик по самому короткому пути.

След, по которому мы шли, оборвался, как только я выехал на лыжах на лед, и я продолжал идти в прежнем направлении, придерживаясь самого короткого пути. На противоположной стороне я заприметил хороший ориентир – какой-то охотничий домик – и, в общем-то, шел на него, стараясь как можно скорее выскочить на безопасный берег и там продолжить движение в нужном направлении.

Вдруг, неожиданно, я услышал истошные крики Джона, шедшего следом на расстоянии метров пятидесяти. Я обернулся и понял по движениям его удлиненных лыжными палками рук, что мне следует свернуть на наше направление уже сейчас, находясь на ненадежном льду. В том направлении, куда он, естественно, с указания Уилла пытался меня развернуть, «лезвие» Северного Ножа расширялось и до спасительной береговой черты было намного дальше. Поэтому я в буквальном смысле слова плюнул на это сомнительное предложение и продолжил идти прежним маршрутом.

В конце концов упряжки меня догнали. Я заорал на Джона, потому что мне было не понятно, куда он так спешит. Джон, как я и ожидал, сказал, что он просто транслировал указание Уилла.

Я дождался Уилла и высказал ему все, что думал, в довольно грубой форме (грубость эта отчасти была вызвана тем, что в подобных, к счастью, не частых ситуациях мой и без того не слишком богатый словарный запас английского резко сокращался, и поэтому фразы выходили рубленными, корявыми и грубыми). На самом деле я действительно был раздосадован совершенно недальновидным и небезопасным решением Уилла. Я, как сумел, спросил Уилла, не хочет ли он еще раз нырнуть под лед, как это уже случалось с его упряжкой в самом начале нашего путешествия.

Выслушав мою реплику совершенно спокойно (из чего я заключил, что он не все понял), Уилл сказал, что сейчас сани немного легче, поэтому, по его мнению, можно вполне безопасно идти по такому льду в нужном направлении, просто проверяя прочность льда палкой. Мицуро не принимал участия в этом коротком диспуте, но я понял, что остался в меньшинстве, и потому уже во второй раз в течение короткого промежутка времени плюнул в сердцах на ни в чем не повинный лед и изменил направление.

Пришлось пройти дополнительно, наверное, еще с полкилометра этого подозрительного темного льда, но, слава Богу, все опять закончилось благополучно. После этого я лидировал еще примерно полчаса, а потом упряжки опять пошли по следу.

Тут и солнце вывалилось из-за туч, разъяснилось. Дальше все пошло просто до неприличия гладко, и к середине дня, к ланчу, мы вышли в расположение нашего первого лагеря.

Вскоре после перерыва мы вышли на лед залива с аппетитным названием Baton Bay. Помимо столь популярного у нас на родине и совершенно нераспространенного в этих краях хлебобулочного изделия слово «батон» ассоциируется у меня с моим собственным именем. Да, да, именно так любит называть меня сын мой Станислав, трансформировав уважительное «Батя». Как знать, может быть, и залив этот был назван кем-то в честь отца своего. Мне во всяком случае эта версия казалась более интересной.

Лед залива в прибрежной его части был сильно всторошен, и нам приходилось лавировать между ледяными нагромождениями. К счастью, следов снегоходов здесь было предостаточно, и мне не особенно много приходилось гадать о том, куда лучше свернуть, чтобы обойти очередное препятствие. Затем торосы кончились, мы вышли на относительно ровный припайный лед и уже без приключений часам к четырем добрались до Черчилла.

Совершенно неожиданно, во всяком случае для меня, мы вырулили прямо к железнодорожной станции, где нас, естественно, никто не встречал. Поезда в этих краях ходят довольно редко, не говоря уж о собачьих упряжках. Снег на улицах уже стаял, обнажив местами асфальт, местами укатанный гравий. И то, и другое в отличие от снега и льда относилось к разряду поверхностей, на которых трение качения намного меньше трения скольжения, на преодоление которого затрачивались основные силы наших собак. Поэтому мы, смирив гордыню и оставив без боя центральные и боковые магистрали славного Черчилла, шли, прижимаясь к обочинам, не гнушаясь примыкающих к ним сточных канав и мелких оврагов, на дне которых еще сохранялись драгоценные остатки снега.

В конце длинного и извилистого пути мы подобрались к месту нашей собачьей стоянки. К нашему удивлению, мы обнаружили, что место не совсем вакантно: там уже были привязаны четыре собаки, что затрудняло в известной степени нашу парковку. Вскоре выяснилось, что это собаки экспедиции Лонни Дюпрэ, завершавшей маршрут по Северо-Западному проходу. К счастью, неподалеку нам удалось отыскать подходящее место с достаточным для организации стоянки количеством снега, и мы разместили наших собак на вполне заслуженный отдых, а сами впряглись в нарты и потащили их к дому.

Ценой немалых усилий нам удалось дотащить сани до самого дома, хотя это и было нелегко с учетом пересеченной местности и отсутствия снега.

Наградой за наш нечеловеческий (так и хочется сказать «собачий») труд стало то, что мы успели в магазин буквально за полчаса до его закрытия и купили среди прочего двенадцать бутылок пива и бутылку «московской» водки. К слову, если для того чтобы открыть и доказать явление сверхтекучести гелия, потребовался гений Ландау, то открывать и тем более доказывать явление сверхтекучести русской водки, являющееся пытливым умам исследователей практически в любой точке земного шара, даже не могло и в голову прийти – лишь бы успеть к закрытию магазина.

Вернувшись домой, все еще «не хлебавши», но отчетливо предвкушающи, мы все одновременно (правда, как выяснилось чуть позже, Уилл подумал мгновением раньше остальных), не сговариваясь, подумали о горячем душе. Увы, здесь нас поджидало разочарование – нам не удалось обозначить душем переход от состояния «в экспедиции» к состоянию «дома».

Оказалось, что душ у Бонни, нашей хозяйки, практически не работает, потому что в морозы что-то случилось с трубой: она просто-напросто замерзла и превратила душевую кабину в некий бассейн из известной школьной задачи с тем лишь отличием, что вода в это бассейн втекала по трубе А, а трубы Б, по которой она должна была вытекать, не было. Таким образом, задача эта не имела решения в действительных (для нашей хозяйки) числах.

Уилл, скорость мысли которого в иных житейских ситуациях превышает скорость света, успел, тем не менее, принять душ, пока вода еще не успела подняться до критического уровня. Всем остальным пришлось сразу переходить к водочным процедурам. Однако справедливость все-таки восторжествовала, и нам удалось помыться вечером в гостях у Джима, куда нас пригласили отведать спагетти.

Про себя я отметил, что опять появилось то самое чувство, которое буквально довлело над всеми нами в первые дни после окончания гренландской экспедиции – чувство ненасытности, когда есть хочется все больше и больше. Приходится себя определенным образом ограничивать.

После ужина мы кое-как добрались до своих постелей – своих в том смысле, что мы уже на них ночевали раньше, – и заснули как убитые.

С утра я встал, как выяснилось, позже всех. Когда я спустился, было уже 8 часов. К моему удивлению, все уже проснулись и собрались внизу. В 9 часов мы сели за стол. На завтрак Бонни приготовила нам яичницу с беконом, которую прекрасно дополнили мармелад и очень вкусный кофе.

Позавтракав, мы начали готовить свое имущество к следующему переходу. Я заменил в палатке трубки, которые были сломаны, разобрался с провиантом и подготовил все свое оборудование и то, что нужно было взять нам с Джоном, – зато завтра работы будет немного.

А потом было сплошное расслабление. Пошли, что называется, на разграбление города, которое в конечном итоге свелось к тому, что я разменял в банке свои законные 50 долларов и купил в магазине три картинки, разумеется, на полярную тематику.

Погода весьма благоприятствовала нашему расслаблению: температура минус 7 градусов, синее безоблачное небо и яркое солнце. Ходим по городу налегке, буквально все нас узнают, здороваются, улыбаются, и от этого настроение под стать погоде.

Из офиса пришло приятное известие о том, что проект «Северный полюс» продолжается довольно активно. Небезызвестный Бернар Буиг, бывший директор французского офиса экспедиции «Трансантарктика», проходящий в переписке под псевдонимом Стеф, представляет интересы проекта во Франции. Он сообщил, что даже такая правая газета, как «Фигаро», заинтересовалась нашими «левыми» делами и изъявила желание меня проинтервьюировать. Выбирая между «Фигаро здесь» и «Фигаро там», я склонился к последнему и предложил Стефу перенести интервью в Петербург, где у меня будет больше свободного времени. К тому же я надеялся, что по возвращении чувство голода уступит, наконец, место более возвышенным чувствам, столь необходимым для качественного интервью.

Сегодня вечером опять были у Джима. Злоупотребляем мы, по-моему, его гостеприимством, но на этот раз Бонни приготовила нам с собой большую миску риса, а я прихватил слегка початую бутылку «московской», которую купил накануне. В результате пришли мы не с пустыми руками, чем немножко скрасили свое нашествие.

Среди участников вечеринки был канадский писатель Руди Веб, который, как и положено канадскому писателю, пишет про канадский Север. Битый час он выпытывал у меня, что же все-таки привлекает меня в Арктике. Не знаю, что он усвоил из моих ответов, но мне и самому было интересно это, наконец, узнать.

После теоретических изысканий на полярные темы я дал мастер-класс всем собравшимся, рассказав об основных правилах ориентирования по солнцу. Особенно внимателен был Марв, которому в скором будущем предстояло обучать этому своих учеников в одной из школ Миннесоты, где он преподавал в перерывах между экспедициями.

Вернувшись домой поздно вечером, казалось, после сытного ужина, я не устоял перед призывами Мицурика усилить меню блюдом японской кухни – моими любимыми макаронами.

Завтра будет еще один день отдыха, а потом, сменив собак на каноэ, мы выйдем дня на три-четыре на морской лед для тренировки. На этом вторая часть путешествия должна быть завершена.

1 мая

На Первомай ходили строем,

Но это было так давно,

А нынче в мыслях лишь каноэ,

Чтоб не пошло оно на дно

После того, как, встав на лыжи,

Оно продолжит с нами путь

Туда, где солнца язык рыжий

Последний снег готов слизнуть…

День всемирной солидарности трудящихся всех стран. Накануне одна мысль долго не давала мне заснуть. Меня беспокоило, распространяются ли все привилегии этого дня также и на «отдыхающих всех стран», то есть на ту категорию представителей человечества, к которой мы сознательно отнесли себя в первый день мая. Если да, то в чем должна, прежде всего, проявляться эта самая солидарность? Не найдя достойного ответа, я заснул, а проснувшись, сразу понял, в чем мы все без исключения сегодня проявили солидарность – все мы беззастенчиво дрыхли и всячески нарушали установившийся в экспедиции строгий режим дня.

Второе проявление солидарности в этот день было особенно приятным, так как уравнивало шансы Уилла и всех остальных по использованию душа. Душ заработал на славу, и потому первое, что я сделал сегодня утром, – принял душ!

Спустившись вниз, я столкнулся в кухне с Мицуриком, который успел уже проведать наших собак и навести, по его словам, порядок в дестабилизированных затянувшимся отдыхом собачьих рядах. Как это часто случалось во время отдыха, когда огромная нерастраченная энергия наших лохматых друзей была полностью сосредоточена на ликвидации позорной зависимости от поводков, несколько собак смогли претворить свои преступные планы в жизнь – отвязались и разбежались. Одна из них, по кличке Даггер, не желая, по-видимому, отставать от «отдыхающих всего мира», устроила себе самый настоящий пир. Добравшись до мясных запасов, неосмотрительно оставленных Брайаном Ладуном, местным владельцем нескольких собачьих упряжек, Даггер успел до прихода Мицурика изрядно эти запасы подсократить. Однако Мицурику удалось восстановить надлежащий порядок – он прервал пир Даггера и вернул беглецов на положенное им место.

С утра позвонил домой. Наташа сообщила, что накануне Стас получил травму в каком-то спарринг-поединке – он увлекался каратэ. Потом, уже по возвращении домой, я узнал, что травма была довольно тяжелой, но к моему приезду Стас поправился и снова приступил к своим занятиям.

Начало дня прошло в тренировочных сборах и подготовке к завтрашней вылазке на каноэ. Прежде всего, надо было поставить эти пятиметровые лодки из углепластика на полозья, представлявшие собой клееные бруски со срезанными под углом концами. Для улучшения скольжения была использована полоса фторопласта, толщиной примерно полсантиметра. Полозья привинчивались к днищу через уплотнители, с тем чтобы наши каноэ, обретя в некотором смысле свободу ползать, не утеряли врожденных мореходных качеств, и прежде всего самого ценного из них – плавучести.

Поставленные на лыжи корпуса каноэ свекольного цвета напоминали тримараны. Загружать открытые по всей длине корпуса наших судов трюмы было очень легко. Палатка, печка, сумка с провиантом, сумка с запасной одеждой легли на дно так уютно, как будто входили в состав судовых (канойных) принадлежностей.

Одной из наиболее интригующих процедур подготовки стала для меня примерка сухих гидрокостюмов. Эти пугающие своими размерами изделия были окрашены в желто-синие цвета украинского национального флага. (Чем был обусловлен выбор цвета, не знаю. Возможно, он отражал весь спектр окраски воды и косвенно указывал на применимость этих костюмов равно как в условиях чистейшей синевы Средиземноморья, так и в мутных водах великой Желтой реки, а возможно, художник-дизайнер, услышав где-то «Хай живе…», именно Украину счел наиболее непотопляемой из всех известных ему государств.) Костюмы были предназначены для того, чтобы при всех обстоятельствах сохранять нас сухими. Всемирно известное «We guarantee to keep you dry» от «Gore-Tex», отображенное на многочисленных лейблах, притороченных к костюмам, было как нельзя более кстати.

На костюме мы обнаружили всего две молнии. Одна из них пересекала спину на уровне лопаток и предназначалась для входа и выхода из костюма, другая совершенно неожиданно для этого вида одеяния была там, где обычно присутствуют молнии на брюках, а именно на причинном месте. Хотелось надеяться, что ни первая, ни, в особенности, вторая молния не подведет и не понизит статус костюма от «сухого» до «мокрого». А еще я подумал, что подобный дизайн неизмеримо увеличивает цену ошибки каждого из нас, по забывчивости или рассеянности забывшего застегнуть молнию или в силу возможного заедания молнии не сумевшего вовремя ее расстегнуть.

Отогнав прочь все эти мысли, я попытался, следуя примеру Уилла, облачиться в этот скафандр. Не тут-то было! Ни мне, ни ему не удавалось просунуть голову в узкий резиновый воротник. В конце концов, нам все-таки удалось это сделать, и лица наши мгновенно приобрели синюшно-красный оттенок – просто невозможно было терпеть такой тугой «галстук» на шее. Выход был найден немедленно (иначе нам просто грозило удушье) с помощью обычных ножниц, которыми мы сделали необходимый надрез и ослабили немного стискивающие усилия воротников.

Все остальное, включая плотные резиновые носки, село более или менее прилично, и появилась надежда на то, что этот костюм действительно не слишком быстро пропустит воду. Как говорится, поплывем – увидим, но это завтра.

Примеряли еще и башмаки, в которых предстояло идти по льду, но они, на мой взгляд, не выдерживают никакого сравнения с обычными «кошками», потому что страшно скользят.

Во второй половине дня Мицурик сходил на разведку в центральную часть города и принес ценнейшую информацию об информационном центре, где можно посмотреть небольшие фильмы по истории Черчилла. После непростых примерок нам необходимо было развеяться, и мы, ведомые Мицуриком, направились в этот центр.

Нас встретила симпатичная смотрительница городского музея – небольшого, но оформленного со вкусом и любовью. Мы посмотрели фильмы об истории Черчилла, о белых медведях и тюленях.

К белым медведям в Черчилле особое отношение – ведь Черчилл носит официальное название World’s Capital of Polar Bears. Ежегодно на протяжении многих лет с середины октября по конец ноября (этот период варьирует в зависимости от температурных условий) в районе Черчилла собираются десятки белых медведей, ожидающих подхода дрейфующих льдов в южную часть Гудзонова залива, чтобы уйти по ним на север. В это время Черчилл становится местом массового паломничества туристов со всего мира, желающих понаблюдать за этими удивительно мощными и красивыми животными с расстояния, зачастую более короткого, чем фокусное расстояние их фотокамер. Для туристов организуются специальные экскурсии на высоких крытых машинах с большими окнами, специально приспособленных для наблюдения за белыми медведями, – этакое «арктическое сафари».

В городе учреждена особая служба при местной полиции, которая следит за тем, чтобы медведи и люди не нарушали основных правил общежития, например не ходили друг к другу в гости, особенно без приглашения. Категорически запрещается кормление медведей, нарушителя ожидает крупный штраф. Если же медведь каким-то образом заходит в поселок, его усыпляют и отвозят подальше от поселка, где содержат в просторных клетках без пищи – так называемый медвежий карантин.

Наибольшую потенциальную опасность как для людей, так и для медведей подобное соседство представляло бы, если бы у медведей возникло и укрепилось чувство, что в поселке все им несказанно рады и что их там ждет теплый и сытный прием. При таком подходе весьма вероятно возникновение ситуации, когда представители медвежьей диаспоры заняли бы все места в органах местной законодательной и исполнительной власти.

Благодаря правильной политике городских властей хрупкое равновесие необычного сосуществования людей и белых медведей не нарушается много лет.

После краеведческого музея мы посетили своеобразный этнографический музей, экспозиция которого достойно представляла историю и обычаи коренных жителей канадской Арктики. В музее много экспонатов в прекрасном состоянии, среди которых резьба по кости, чучела всевозможных медведей, овцебыков. В киоске я купил книжечку об истории исследования канадской Арктики. Прекрасная возможность и историю узнать, и заодно попрактиковаться в английском, что весьма и весьма для меня полезно.

Солнце заливает улицы Черчилла, слизывая жалкие остатки снега с проезжей части улиц. Жители пересели со снегоходов на минитрактора и квадроциклы и гоняют на них с такой же бесшабашностью и лихостью.

Все-таки мы своим неуемным аппетитом несколько напугали наших местных друзей и потому не получили на сегодня никаких приглашений ни на обед, ни на ужин. Пришлось вернуться к экспедиционному рациону, от которого мы, к счастью, не успели отвыкнуть, – овсянке, растворимым супам и макаронам.

Уилл опять всех опередил (хотя на этот раз лучше бы ему этого не делать) – где-то подцепил насморк и ходил весь день по комнатам, трубно сморкаясь. Его обгоревшая в пути кожа практически восстановилась после интенсивной линьки, но при таком солнце ненадолго. Как только выйдем в путь, все, скорее всего, повторится.

Завтра в путь! Впервые отправляюсь в такой вояж с каноэ, когда вода из заклятого врага может превратиться в союзника. Провианта взяли на десять суток, хотя идем на три-четыре дня, – это на тот случай, если нас оторвет и понесет в Гудзонов залив. Надеемся, правда, что этого не случится.

3 мая

Понятно, что-то здесь не так,

Ведь тяжело чертовски —

По льду впервые без собак

Ломимся сквозь торосы.

Каноэ грезят о воде,

Но что нам эти грезы!

Реальность – в снежной борозде

Обломки от полозьев…

Раннее утро. Мы находимся на дрейфующем льду Гудзонова залива, что само по себе звучит очень красиво. Вчерашний день был насыщен событиями, весьма отличными от тех, что наполняли наши экспедиционные будни, когда мы шли на привычных лыжах, а собаки наши с обычным усердием тянули привычную лямку. В результате мне просто не хватило времени, чтобы заполнить страничку дневника под названием «2 мая», поэтому и случился некоторый сбой ритма повествования.

Мы предполагали выйти на маршрут в 10 часов утра. Несмотря на это, я по экспедиционной привычке встал в шесть, спустился на кухню, вскипятил воды, набрал все термосы, которые увидел вокруг, а их было только два – мой и Уилла, сварил себе кофе и сел почитать в ожидании своих товарищей по команде.

Мицурика в шесть уже не было – он ушел к собакам. Примерно без четверти семь спустился Уилл. Джон проснулся последним, потому что накануне здорово погулял в баре и пришел часа в три ночи. Он вчера настойчиво приглашал меня присоединиться, но я, к своему счастью, отказался.

Мы начали собираться. Бонни тоже спустилась и, увидев как мы грустно жуем что-то всухомятку, приготовила нам отличный американский завтрак: традиционный pancake with maple juice и кофе с молоком.

Собирались мы достаточно долго и только часам к двенадцати все закончили. Вынесли мешки и побросали все в каноэ. Для усиления рациона Уилл выпросил у нашего общего знакомого в Черчилле – эскимоса Криса – оленью ногу. Мы не возражали, несмотря на внушительный вес этой пищевой добавки, поскольку тот вид передвижения, который нам предстоял, по своим энергетическим затратам был неизмеримо тяжелее, чем прежний свободный (временами) полет на лыжах налегке.

Мы впряглись в каноэ, как кони, и пошли по боковым улочкам, все еще покрытым льдом. Поначалу все шло прекрасно. Каноэ катились за нами послушно – мы тащили их практически без усилий. Мы шли к нашим собакам, чтобы выбрать двух самых надежных и управляемых из них. Мы надеялись, что они хоть немного помогут нам в нашей непривычной миссии. Выбор пал на Рэя и Панду.

Брайан Ладун подъехал на своих собаках, чтобы проводить нас, чем вызвал немалый переполох в наших слегка поредевших собачьих рядах. Указывая на свинцовую полосу, которая, как мы предполагали, висела над открытой водой залива, он сказал, что через 20 часов начнется свирепый шторм. Это было вчера в 12 часов дня.

Сейчас 8 часов утра – пока никаких признаков шторма. Спокойно, тихо, пасмурно. Погода такая же, как вчера, температура примерно минус 2 градуса.

В тишине начинающегося утра я услышал, как в соседней палатке проснулся Мицурик, и следом о начале нового дня возвестило утреннее бормотание Уилла, дававшего своему неопытному соседу очередной урок из цикла «О несомненной пользе для истинного полярника овсянки по утрам». Я принял снежный душ и начал готовить завтрак, Джон, как обычно, еще валялся в мешке и ждал приглашения к столу.

Вчера мне в голову пришла интересная идея. Памятуя о том, как неустойчиво я чувствовал себя на скользкой ледовой поверхности в новой обуви, я решил попробовать приспособить к новым условиям передвижения привычные для меня легкие и очень удобные маклаки. В соответствии с русским национальным обычаем всю сознательную жизнь непрерывно совершать попытки делать конфетку из отработанного материала я смастерил из передней половинки лыжного крепления нечто похожее на фрагмент альпинистских кошек. Роль шипов при этом играли винты, с помощью которых крепление крепилось ранее к лыжам. Вся конструкция надевалась на носок маклака и удерживалась затягивающим ремнем.

Ходовые испытания на черчилльском льду показали приемлемые результаты, что вызвало настолько большой неподдельный интерес моих товарищей, что я подумал, а не запатентовать ли мне это изобретение, пока этого не сделал Уилл?

Оставалось только проверить это приспособление на дрейфующем льду, что я и сделал, прошагав весь вчерашний день в своих усовершенствованных маклаках. Конечно, это не Бог весть что. В то же время идешь более уверенно, поскольку в резиновых маклаках, что на льду, что на плотном снегу, ощущаешь себя, как на катке.

Для собак весь вчерашний день был, похоже, совершенно непонятным: они никак не могли сообразить, что же именно им надо делать. Мы привязали Рэя к передку нашего каноэ, а сами подхватили его с боков. Предоставленный самому себе, Рэй буквально разрывался от счастья и непривычного ощущения свободы. В порыве своей неуемной собачьей благодарности он то и дело поворачивал назад, тыкался башкой в мои колени, прыгал на месте, катался по льду, нещадно путая постромки, и практически не тянул каноэ. Мы с Джоном то и дело останавливались, распутывали мерзавца, давали ему аккуратный, но сильный посыл в нужном направлении, и… все опять повторялось сначала.

Примерно то же самое мы могли наблюдать и у идущих неподалеку Уилла с Мицуриком. Правда, им было чуть полегче, поскольку Панда был более уравновешенным и не столь восторженным псом, как Рэй. Иногда все-таки Рэй вспоминал полезные навыки и принимался неистово тянуть каноэ, причем особенно охотно, когда каноэ Уилла и Мицурика выдвигалось вперед. При этом, несмотря на то что он тащил всю нашу поклажу с усилием всего в одну собачью силу, нам с Джоном делать было совершенно нечего. Мы шагали рядом, едва успевая выбирать слабину веревок.

Достигнув границы припая, мы сразу же попали в зону мощного торошения. Огромные ледяные глыбы, частично прикрытые снегом, заполнили, казалось, все пространство впереди нас. Однако в каждом хаосе можно отыскать свой порядок, и, воодушевленные верой в этот порядок, мы двинулись вперед навстречу судьбе своей. Наибольшие неприятности нам доставляли скрытые снегом глубокие разломы и трещины. Без лыж мы были совершенно беззащитны перед такими природными капканами и не пропускали практически ни одного, стараясь по возможности умерить невовремя проснувшийся энтузиазм Рэя, чтобы тела наши, влекомые его порывом, не опережали намного принадлежащих этим телам ног, и, в свою очередь, принадлежащие этим ногам большие и малые берцовые кости не пересекали опасной границы, отделяющей упругую деформацию от пластической.

В конце концов, нам без потерь удалось выйти на участок относительно ровного заснеженного льда. Прошагав по этому ровному участку около часа, мы приблизились ко второй и, похоже, более мощной волне «белой эмиграции». Перед нами, насколько хватало взгляда, расстилалось совершенно безбрежное пространство, загроможденное торосами и хаотично разбросанными огромными кусками битого льда размером по три-четыре метра.

На первый взгляд, пройти там, а тем более протащить наше каноэ весом порядка 200 килограммов не представлялось возможным. Однако глаза боятся, а руки и ноги делают. Прежде чем предпринять второй бросок на эту своеобразную амбразуру, мы решили пообедать.

После обеда мы с Джоном и Рэем пошли впереди, Уилл с Мицуриком – за нами. Панда на второй, привычной для нее позиции, естественно, тянула довольно усердно и помогала нашим друзьям быстро сокращать расстояние. Однако и мы с Джоном тоже неплохо передвигались, хотя и в достаточно рваном темпе. Определилась и наиболее выигрышная тактика при движении в торосах с каноэ: один человек впереди тащит и подгоняет Рэя, второй толкает каноэ в корму и одновременно направляет его в соответствии с поворотами трассы.

При движении во льдах сразу определилось самое слабое место нашей конструкции – приделанные к днищу полозья. Поскольку не было плавного перехода от них к днищу, они постоянно цеплялись передним краем за любой выступающий над поверхностью кусочек льда. В результате каноэ останавливалось как вкопанное, и, для того чтобы продолжить движение, приходилось сдавать назад. По этой причине любая прочная льдинка могла стать труднопреодолимым препятствием. Вывод напрашивался сам собой: следует изменить конструкцию полоза, с тем чтобы он не ухудшал геометрию днища.

Продравшись буквально через все нагромождения, мы вышли на довольно ровную площадку, откуда было метров триста до открытой воды, отчетливо заметной в виде темной полосы на белом фоне. Тут мы были остановлены доносившимися из-за торосов призывными воплями Уилла, из которых можно было понять, что полоз на его каноэ первым не выдержал испытаний настоящим морским льдом и отломился.

Рассматривая оторванный полоз и, по-видимому, мысленно приставляя его обратно к корпусу, Уилл риторически вопрошал: «Зачем я плачу деньги людям, которые делают такую халтуру?». Эта его реплика была с очевидностью адресована Джону, потому что полоз был сделан в Хоумстэде под непосредственным руководством Джона. Джон не оправдывался, как бы молча признавая свою ответственность за произошедшее, хотя бы и косвенную.

Действительно, в таких условиях было чрезвычайно опрометчиво рассчитывать на иной результат испытаний подобной конструкции. Гнев Уилла скоро иссяк, и мы осмотрелись. Катастрофа случилась метрах в пятидесяти от границы второй зоны разломов, и продолжать движение с оторванным полозом, по-видимому, не имело смысла. Мы оставили каноэ и налегке, с одними только лыжными палками, отправились посмотреть, что представляет собой полоса открытой воды. Добравшись туда, мы увидели, что это просто покрытая тонким льдом огромная полынья, которая является продолжением реки Черчилл и идет в направлении с северо-запада на востоко-юго-восток.

Тонкий ледок протыкался палкой, и это позволяло надеяться на то, что мы уже сегодня испытаем наши возможности по преодолению подобного водно-ледового препятствия.

Теперь надо было возвращаться назад, чтобы поставить лагерь в более безопасном месте, подальше от воды.

Марв обещал нам сегодня с утра привезти из Черчилла дрель и болты, чтобы чинить полоз, – сказал, что вернется примерно часов в девять.

Мы же расположились лагерем и занялись приготовлением ужина. Теперь, в отсутствие упряжек, наши палатки стояли рядом, и мы с Джоном невольно оказались посвящены во все таинства американо-японской кухни.

После ужина мы впервые собрались в палатке вчетвером. Тепло, спокойно, ветра нет – такая погода располагает к беседам. Думали и рассуждали о том, как мы в следующем году будем тренироваться, куда пойдем, где обустроим базы.

В общем, сошлись пока на мысли, что идти надо от городка Йеллоунайф, столицы Северо-Западных территорий, к Черчиллу пока существует договоренность о бесплатной доставке нашего снаряжения на самолетах компании «First Air» до Йеллоунайфа и Черчилла, что позволит сэкономить большие деньги. А на следующий год уже пойдем от того же Йеллоунайфа, где, наверное, будет наш базовый лагерь, на север, к Аляске, с тем чтобы часть пути пройти по морскому льду с каноэ.

Уилл склоняется к варианту экспедиции в теплое время года – расслабился вот, и потянуло старика к теплу. Он считает, что летом путешествовать легче, несмотря на обилие воды, если делать это с каноэ и без собак или, по крайней мере, с одной собакой. Он заявил, что можно было бы совершить путешествие и от наших берегов до Канады через Северный полюс без поддержки в летнее время, что гораздо удобнее, потому что нет необходимости брать теплую одежду и много горючего и можно использовать открытое водное пространство для продвижения на каноэ. (Всего через пять лет после описываемых событий эти рассуждения Уилла были опровергнуты самым натуральным и напрямую касающимся его, Уилла, образом.)

Однако в ту пору подобные рассуждения, особенно в теплой палатке, выглядели очень убедительно. Тем не менее, если говорить серьезно, для того чтобы сделать такие выводы, надо было бы более тщательно проанализировать, какие погодные условия складываются в это время года, насколько велико пространство открытой воды, сколько льда, снега на нем и т. д., и т. д. Все эти вопросы требовали изучения, но сама по себе идея представлялась интересной, потому что традиционный подход к путешествиям по морскому льду всегда следовал принципу «подальше от воды», и, вообще, желательно, чтобы воды было поменьше, что чаще всего случается при холодной погоде. Если же, используя каноэ, рассматривать открытые пространства воды как непременный и, более того, необходимый и желательный элемент путешествия, то это полностью меняет дело.

Насколько подобный подход мог быть оправданным в больших экспедициях, о которых мечтательно рассуждал сегодня Уилл, можно было в первом приближении судить по нашему сегодняшнему первому опыту. Это было мне совершенно ясно. В первый раз я реально на себе ощутил, что это и как – тащиться по льду с тяжелым неповоротливым каноэ.

Мы преодолели сегодня две не очень протяженные зоны интенсивного торошения. Такие зоны характерны больше для пограничных областей дрейфующего льда – областей контакта с припаем или берегом. Однако и в открытом океане таких зон может быть вполне достаточно, хотя, по уверениям Уилла, в экспедиции 1986 года они им попадались относительно редко.

Мне самому до сих пор не приходилось путешествовать по дрейфующему льду на лыжах, хотя я насмотрелся на него с борта самолетов и вертолетов. С высоты все кажется ровным, и потому у меня не было оснований оспаривать мнение Уилла. Оставалось только одно – пробовать этот загадочный морской лед, что называется на ощупь, в разных условиях и в разных районах, прежде чем делать какие-то выводы. Этим собственно мы и собирались заниматься в этой и последующих тренировочных экспедициях.

Панда и Рэй колобродили всю ночь, а поскольку привязаны они были к каноэ, то и ночь никак нельзя было отнести к разряду тихих. В дополнение к этому они еще и чихали, громко фыркая, писали на палатку, явно выманивая нас из спальных мешков, хотя могли бы догадаться, что ничего хорошего им это не сулит. Мы с Джоном не вылезли бы из мешка ни за какие коврижки даже сейчас, когда на улице было не холодно – покидать уютный мешок вовсе не хотелось.

Меня удивило поведение Уилла, терпение которого по отношению к такому неуважительному поведению собак во время экспедиции «Трансантарктика» имело четкие и вполне обозримые пределы, – Уилл безмолвствовал. При этом я не думаю, чтобы он спал. По-видимому, он руководствовался какими-то высшими соображениями. Возможно, он опасался, что если накажет собак, то они в отместку не предупредят нас о появлении белого медведя, вполне возможного в этих краях. Так или иначе, но усталость взяла свое, и я заснул.

3 мая, вечер

Половина десятого вечера, еще светло. День сегодня складывался интересно. Мы напрасно ждали Марва с ремкомплектом в девять часов – он не пришел. Не пришел он ни в десять, ни одиннадцать, да и в два часа его все еще не было.

Все это время мы провели в праздном ожидании. Я даже ухитрился позагорать на днище каноэ, несмотря на прохладный ветер.

С утра нас окружала мгла, такая же, как вчера. Однако примерно часов в одиннадцать небо немного прояснилось и выглянуло солнце. С северо-запада стал задувать ветерок.

За то время, которое мы провели в бездеятельности, ожидая возвращения Марва, вполне можно было сходить в Черчилл и постараться найти там фанеру самостоятельно. Однако время это мы провели неплохо: отдохнули, помечтали о летней экспедиции к Северному полюсу и даже успели немного поспать. Поднявшись примерно в два часа, мы решили в конце концов заняться тем, ради чего мы продирались сюда через все эти торосы с нашими каноэ.

Я даже уже успел надеть костюм для ныряния, когда на горизонте показались три снегохода, на которых в наш лагерь прибыла группа товарищей с видеокамерой, в том числе Марв, Брайан Ладун и еще два парня-эскимоса.

Привезли они две доски, которые мы незамедлительно использовали для того, чтобы восстановить оторванный полоз на каноэ Уилла. Часа примерно через полтора ремонт был закончен.

Итак, в четыре часа, сопровождаемые, естественно, группой наших добровольных помощников, мы рванули в сторону океана с каноэ в облегченном варианте, взяв с собой только запасную одежду и немножко провианта. Все остальное оставили в лагере.

Теперь каноэ тащить было легко – в трудных местах его практически можно было поднять, и мы довольно быстро добрались до открытой воды. Она была покрыта полупрозрачным ледком толщиной, наверное, сантиметра два. Это было похоже, скорее, на смерзшуюся шугу, которая без труда пробивалась веслом. Плыть по ней, однако, было достаточно сложно.

Мы погрузились в каноэ, сопровождаемые причитаниями и наставлениями зрителей, как, что и в какой последовательности нам следует делать, чтобы не перевернуться. Мы с Джоном пошли первыми, а за нами – Уилл с Мицуриком.

Собак для начала оставили на берегу. Они сильно волновались, особенно Рэй, который даже прыгнул в воду и попытался нас преследовать. Однако, прежде чем холод успел проникнуть через его густой подшерсток, он решил, что явно погорячился и правильнее было бы подождать нас на берегу, как это сделал более умудренный походной жизнью Панда. Рэй выскочил из воды и, отряхнувшись, сел рядом с Пандой. Посмотрев друг на друга, они внезапно завыли на два голоса. Все это придало нашему отплытию некую драматическую окраску.

Ломая тонкий ледок, мы проплыли через лабиринт небольших ледовых островков и примерно через полчаса вышли на чистую воду. Грести здесь стало совершенно удобно и хорошо, и мы довольно быстро – не спеша и в то же время уверенно – прошли значительное, как нам показалось, расстояние, примерно с километр туда и обратно. На обратном пути, как заправские ледокольщики, мы постарались попасть в тот же канал, чтобы возвращаться по проторенной дорожке.

Джон по пути давал мне уроки гребли, объясняя, как надо грести на каноэ. Я отвечал что-то невразумительное – мне казалось, что я знаю, как это делается, хотя и чисто теоретически, потому что грести на каноэ мне до сих пор не доводилось. В студенческие годы я некоторое время занимался академической греблей, рассекая на четверке с рулевым осенние воды Большой и Малой Невки.

Техника гребли на каноэ значительным образом отличалась от той, академической, поскольку здесь приходилось после гребка слегка подтабанивать веслом, прежде чем вынуть его из воды, чтобы компенсировать крутящий момент и избежать рыскания каноэ. Вот это подтабанивание мне и давалось труднее всего. Увлекаясь процессом, я периодически забывал это делать, чем вызывал недовольство искушенного и в гребле «индейца Джо».

Прийдя на место, мы провели еще одно испытание. По очереди мы ныряли в прорубь, проверяя, насколько наши сухие костюмы соответствуют своему названию. Делали мы это очень просто – с веслами наперевес выходили на тонкий лед и. проваливались. Непривычное, однако, как оказалось, к тому же удивительно приятное чувство выходить сухим из воды! В этот день я испытал его многократно. Костюм держал просто на удивление блестяще: ничего не промокло.

4 мая

Как и положено в финале,

Оставив в прошлом мир снегов,

Мы с боя штурмом крепость взяли

И отстрелялись от врагов…

Вчера, уже в темноте, когда я вел свои записи, в палатку ввалился Уилл, и мы вместо того, чтобы привычно отойти ко сну, часов до одиннадцати вели беседу в темной палатке, покуривая трубку и передавая ее друг другу. Обсуждали планы тренировочных экспедиций следующего года и года 1994, а также состав основной экспедиции через океан, которую планировали начать в марте 1995 года.

Как и в «Трансантарктике», мы планировали, что в состав основной экспедиции будет входить шесть человек, представляющих шесть стран, но кто именно, кроме нас с Уиллом, будет в ней участвовать, было еще неясно. Что касалось следующего года, то состав этой экспедиции определился: наша четверка плюс паренек-эскимос. Может быть, это и будет весь состав, может быть, появится еще кто-нибудь – это предстояло решить.

Экспедиция должна была продлиться примерно два месяца – с 15 марта по 15–20 мая – и завершиться переходом на каноэ.

Трубка явно настроила Уилла на философский лад, и он, сменив тему, заговорил о японском феномене. С точки зрения американца Уилла этот феномен заключался в том, что японские участники экспедиции могут быть потенциально довольно опасны для товарищей по команде, потому что подчас совершенно безрассудны и неоправданно идут на риск. Он пришел к такому выводу после непродолжительного, но тесного личного общения с Мицуриком в этой экспедиции, а также под впечатлением рассказов о 12 подвигах Мицурика в предыдущих походах.

Я не особенно оспаривал это высказывание Уилла, хотя, несмотря на то что я и не имел большого опыта общения с японцами, по моему мнению, в той или иной мере этот «феномен» свойствен представителям разных национальностей. Камикадзе – это, конечно, чисто японское явление, однако людей с таким уровнем готовности к совершению «подвигов» и при полной схожести результатов, хотя и отличающихся от «камикадзе» тем, что они сначала делают, а затем думают, достаточно много и у нас, и в Америке, и в других странах.

Мы приняли решение, что сегодня соберем весь лагерь, прорубим себе дорогу во льду – тоже неплохая практика – и, погрузившись на каноэ, поплывем ближе к устью реки, с тем чтобы там поставить лагерь и завтра вернуться домой.

Погода полностью благоприятствовала воплощению наших планов – тихая, солнечная, примерно минус 4 градуса, и было похоже, что предстоит жаркий день.

Проведенные накануне испытания скафандров показали, что они полностью соответствуют своему предназначению, а именно, несмотря на наличие двух «молний», действительно не пропускают воду. Я до вчерашнего дня вообще не мог себе представить, что «молнии» могут не пропускать воду. Мы барахтались довольно интенсивно в проруби, специально проваливая тонкий лед, и остались при этом сухими! Однако оставался открытым вопрос относительно рук, которые без перчаток весьма быстро мерзли.

Не совсем понятно было также, как решить вопрос с обувью. Было очевидно, что обувь должна быть резиновой или на резиновом ходу, и, конечно, должна быть предусмотрена возможность быстро надевать и снимать шипы.

Уилл намеревался после возвращения посетить фирму «Рибок» – известного производителя спортивной обуви, чтобы склонить их к сотрудничеству и уговорить изготовить для нас нечто специальное, удобное для ноги в долгом путешествии и в то же время приспособленное к тем условиям, в которых нам придется работать.

Что же касалось финальной части перехода 1995 года, он тоже пока представлялся неясным, потому что если встретится большое пространство открытой воды, пересекать его на каноэ будет небезопасно и поэтому придется прибегнуть к помощи каяков. С этой точки зрения группа из шести человек мне казалась слишком большой – четырех человек было бы вполне достаточно.

Вчера Брайан сделал много снимков. Надеюсь, среди них будут хорошие. Сегодня я тоже возьму с собой камеру. Думаю, что с воды можно будет заснять много интересного.

Мы вчера обошли несколько айсбергов, хотя, в общем, какие уж там айсберги – просто большие куски пакового льда. На одном из них мы увидели пятно ржаво-коричневого цвета – издалека было похоже на лежащего медведя. Мы отправились посмотреть поближе, и оказалось, что это просто-напросто обман зрения, игра цвета.

Наконец, примерно к полудню, мы добрались до кромки. На наше счастье, вода была совершенно открытой, без малейшей шуги. Три влажные, лысые головы нерп сияли на солнце в непосредственной близости от нас, и это дополнительно оживляло и без того достаточно жизнерадостную картину.

Конечно, с нами был Марв. С ним был еще один парень с видеокамерой – надо было сфотографировать, как мы в наших сухих костюмах прекрасно чувствуем себя в воде. Мы дружно ухнули в воду и стали позировать, качаясь на поверхности, как пузыри. Поплавали с удовольствием, потому что после такого жаркого перехода вода освежала, даже несмотря на костюмы.

Еще раз вовсю насладился удивительным ощущением, возникающим, когда находишься в воде, оставаясь сухим. Ногами перебираешь, а ноги сухие – все сухое. Мне удалось как-то решить проблему с замерзанием кистей рук. Я наловчился плавать на спине наподобие калана, который дробит раковину на животе. Так я и плавал вдоль кромки, наслаждался, пока остальные выползали, чертыхаясь. Швартоваться к кромке льда было достаточно трудно, потому что у самой кромки были большие куски смерзшегося льда. Пришлось поработать руками, и они, конечно, тут же подмерзли. Однако в конце концов выполз на лед, подобно нерпе.

Как только воздух в этом костюме герметичном охладился, костюм опал, а стоило расстегнуть «молнию», и он сразу вновь раздулся, как шар.

Загрузили мы наши каноэ, спустили их на воду, торжественно, но без шампанского, и аккуратненько погрузились сами вместе с собаками. Рэя мы разместили в середине, и он вел себя вполне прилично. Его не пришлось учить веслом, как Панду, который чуть не нарушил равновесие, пытаясь устроиться в каноэ поудобнее. Естественно, верткое суденышко заходило ходуном и стало угрожающе раскачиваться с борта на борт, моментально вызвав панику у Уилла. (Надо сказать, что «феномен» Мицурика в этой ситуации проявился самым замечательным образом: он продолжал невозмутимо сидеть на носу каноэ – там, куда его определил Уилл, совершенно не поддаваясь возникшей на борту панике. Еще бы, ему, проплывшему по всей Амазонке, перспектива искупаться в местных прохладных водах не казалась такой устрашающей.) Тем временем Панда, получив от скорого на расправу Уилла веслом по башке, моментально успокоился и понял, что от него требуется.

Так мы и поплыли по чистой воде – Уилл с Мицуриком впереди, мы с Джоном за ними. Прекрасная погода. Синее небо, синее море, полный штиль. Абсолютно гладкое зеркало водной поверхности, на которой плавают отдельные куски льда.

Мы дошли до кромки льда, преграждавшей вход в устье реки Черчилл, и там выгрузились. Вытащив каноэ на берег, мы устроили небольшой перекур с ланчем и переоделись. Отсюда просматривалась прямая дорога к форту Принца Уэльского, и мы ее без труда преодолели, несмотря на то что снег был раскисшим.

Находится форт в непосредственной близости от Черчилла и представляет собой многогранник, сложенный из гранита и начиненный пушками разных калибров. Построен он был в XVIII веке для защиты интересов компании «Хадсон-бей». Теперь это исторический памятник.

Собаки по ровной поверхности тащили исправно, и мы довольно легко поднялись к форту. Оставив каноэ у подножья, мы забрались на гранитные стены и бегали, как мальчишки, вокруг по периметру, перескакивая через пушки. Фотографировались, а потом, расположившись на южной стене форта под теплыми весенними лучами солнца, заснули. Наверное, минут сорок, если не больше, проспали. Очень приятно!

Ближе к вечеру ветерок дал о себе знать – мы начали подмерзать и решили разбить палатки внутри форта. По огромному снежному надуву, примыкающему к стенам форта, мы забрались в его внутренний двор с палатками и спальными мешками. Площадка там была прекрасная – травянистая и ровная, как английский газон.

Здесь мы находились под надежной защитой примерно метровых стен. Я расстелил между двумя палатками ковровую дорожку (черный чехол от палатки), и наш лагерь стал выглядеть совсем, как лагерь обычных туристов, а не матерых полярных путешественников.

Незамедлительно примчались на снегоходах местные пацаны. Кувыркались примерно метрах в пятидесяти от нас на снегу. Подойти к нам поближе они, однако, не решились, и мы тоже остались на своих позициях.

Было чрезвычайно приятно после снегов и льдов просто, сидя на коврике, расстеленном на траве, покурить трубку.

Вернувшись в палатку, я сварил вермишели, несмотря на вялые возражения разомлевшего Джона, который, по обыкновению, есть вроде бы не хотел, но, когда вермишель была готова, немедленно примкнул к трапезе.

Потом у меня родилась идея потренироваться в стрельбе, потому что все это время мы таскали с собой ружья, но, к счастью, нам ни разу не пришлось ими воспользоваться. А здесь вот такой удачный случай выпал пострелять.

Метрах в ста от крепостной стены мы нашли какой-то булыжник и довольно успешно его расстреляли.

Конечно, наши легендарные американские друзья, которые, как известно, начинают водить машину и стрелять с трехлетнего возраста, начали нас с Мицуриком учить, как следует держать заряженное ружье, а как – незаряженное. Несомненно, в мои 42 года мне было очень полезно все это узнать! К удивлению Джона, я оказался довольно способным учеником и, несмотря на то что стрелял с левого плеча (мой правый глаз из-за астигматизма видит не так хорошо, как левый, и потому при стрельбе мне было выгоднее прищуривать именно его), я поразил мишень, не потратив ни одного лишнего патрона. Я стрелял из винтовки «Ремингтон». Хорошее оружие, но отдача довольно сильная. Патронов восемь, наверное, расстрелял. У Джона было помповое ружье двенадцатого калибра, предназначенное для обороны, а не для прицельной стрельбы на большие расстояния. Тем не менее он не сплоховал. Мицурик тоже не подкачал, если не считать того, что несколько раз принуждал своих учителей резко наклоняться, чтобы избежать возможного поражения, – в ожидании похвалы он разворачивался в их сторону, естественно, не опуская заряженного ружья. Уилл как наиболее опытный стрелок от вооруженных дебатов отказался, милостиво уступив нам свой запас патронов.

Стрельба закончилась благополучно. Завтра ожидает нас достаточно легкий день, потому что нам нужно только пересечь реку – и мы уже в поселке. При нашей сноровке, я думаю, мы это сделаем достаточно быстро. Так что еще один достаточно спокойный день, и экспедиция наша закончится.

Сейчас мы накрутили 500 миль, ну, может быть, 450. Что будет в следующем году, посмотрим, но пока по плану предполагается пройти больше – порядка, наверное, 700 миль – с одной дополнительной базой и на каноэ завершить этот путь из Йеллоунайфа в Черчилл.

Надо мне будет почитать литературу и поднабраться знаний по маршруту Канадский Арктический архипелаг – Северный полюс: посмотреть, где находится среднегодовая кромка в июле в районе побережья Аляски, как она перемещается, как долго можно будет передвигаться на каноэ и сколько придется идти на собаках. Все это важно узнать перед началом главной экспедиции через Северный Ледовитый океан.

5 мая

Ценою неожиданных усилий

Мы все-таки до финиша дошли,

Итоги незлобиво подвели

И… в новый путь отправиться решили.

Но не сейчас, конечно, – год спустя,

Да и с составом не совсем все ясно:

Костяк оформился, но это лишь костяк,

Которому необходимо «мясо»…

Мы снова в Черчилле. Экспедиция закончилась, и в целом программа выполнена, несмотря на то что начало казалось не слишком обнадеживающим.

Вчера мы ночевали под прикрытием мощных крепостных стен форта, и ночь прошла прекрасно. Утром проснулся оттого, что ветер треплет палатку. Она у нас не была присыпана снегом, потому что снега-то особенно рядом нигде не было, да и настолько погода вчера не проявляла никакого видимого беспокойства по поводу грядущего дня, что мы не приняли дополнительных мер по укреплению палаток. Однако погода есть погода – таинственная и непредсказуемая красавица, «сердце которой склонно к измене и перемене, как ветер мая».

Иными словами, майский ветер окреп и сейчас трепал нашу беззащитную палатку так, как ему хотелось, а под утро даже накрапывал дождик. Но от травы исходил такой дурманящий аромат весны, что ни в какую плохую погоду верить не хотелось. И действительно, погода не испортилась, восстановилась. Я вылез из спального мешка часов в семь. Приятно было полежать в последние минуты перед подъемом, зная, что это последний день, что предстоит не очень трудный переход к Черчиллу и экспедиция на этом завершается.

Выполз я на улицу и полной грудью вдохнул запахи наступающей весны. Небо было сереньким, словом, наступило такое типичное весеннее набрякшее дождем утро, которое могло разразиться и в плохую, и в хорошую сторону. Разразилось, к счастью, в хорошую.

Уилл и Мицурик проснулись немножко раньше. Вернее, Мицуро выполз наружу, скорее всего, чтобы не видеть, как Уилл приступил к изощренному издевательству над традициями японской кухни, то есть готовил на завтрак овсянку. Я же, стараясь не нарушать безмятежного сна Джона, который встает на час позже меня, прикончил вчерашние макароны с сыром и, попивая кофе, спокойно возлежал на мешке. По вчерашнему раскладу получалось, что мы должны были сегодня с утра перед выходом еще сделать какое-то очередное заявление, потому что у нас всегда все экспедиции завершались таким грандиозным заявлением – наставлением и обещаниями возможным потомкам.

Не знаю, доходили ли эти послания до тех, кому они были адресованы, но, во всяком случае, это необходимая процедура, которую нужно было выполнить. Уилл как вдохновитель и вождь должен был подготовить проект обращения. Джон, который с явной неохотой, ворча и кряхтя, все-таки выполз из мешка в 8 часов, увидев, что я чищу трубку, заявил: «Вообще-то, я не курю и мог бы проснуться попозже». «Разумеется, – ответил я, – ты мог проснуться и в 9 часов, например, оттого, что я уже снял палатку».

Мои слова подействовали, и Джон продолжил прерванный было исход из мешка. В ожидании Уилла мы с ним незлобиво начали свое утро с того, что стали по очереди напевать песни из фильмов – кто что помнил. Наш вдохновенный вокал был прерван вопросом Уилла: «Ребята, чего вы палатку не снимаете?»

Мы выглянули и увидели, что они уже сняли верхний чехол и сушат палатку на ветру. Уилл сказал: «Пока дует свежий ветерок, нужно просушить палатки, чтобы не пришлось их раскладывать заново». В этом был здравый смысл. Новая вводная Уилла несколько противоречила вчерашним планам, но на то они и планы, чтобы их менять. В данном случае просушка палаток была, несомненно, более важным делом, чем запись обращения к потомкам, в котором, наверняка, так или иначе прозвучала бы тема важности бережного и рационального отношения к экспедиционному имуществу. Так мы несколько внезапно от песен перешли к делу.

Палатка на ветру просохла достаточно быстро, и нам потребовалось немного времени, чтобы снять лагерь и все снести вниз, к поджидавшим нас каноэ. Понятное дело, никто за ночь на наши каноэ не посягнул, и дело не только в безусловной честности и порядочности обитателей, но и в том, что в начале мая в этих северных краях каноэ никак и никем не могут рассматриваться как средство передвижения, полезное в хозяйстве.

Собаки, которые вчера, перепугавшись во время нашей беспорядочной стрельбы, умотали в сторону поселка, так и не вернулись за ночь. У нас была надежда на то, что они где-то в Черчилле. Наверняка, их кто-то подловил, а если и нет, то они, скорее всего, придут к стоянке, потому что собаки обычно всегда возвращаются именно туда.

Так оно впоследствии и оказалось. Мы вышли около десяти часов. Снег, конечно, уже набряк и осел, потому что солнце светило вовсю и ощутимо пригревало. Мы весело, под горку, подошли к реке и стали пересекать ее устье по большим массивным ледяным плитам и глыбам, покрытым в отдельных местах неглубокой, сантиметра три-четыре, водой.

Трещин было много, но больше всего нас, конечно, изматывало то, что в любой момент можно было неожиданно провалиться в снег, потому что между блоками льда находились глубокие снежные ямы, в которые можно было провалиться по колено и выше.

Короче говоря, мы старались выбрать хороший путь, и это у нас почти что получалось. Шли мы параллельно берегу, не углубляясь особо в торосы, потому что прибрежная часть, естественно, всторошена сильнее. Однако потом все-таки пришлось свернуть, и здесь у нас с Джоном разгорелась дискуссия на излюбленную, особенно при хорошей погоде, тему «Верной ли дорогой идете, товарищи!?» (при плохой погоде, когда холодно и ветер встречный, никаких вопросов относительно выбираемого мною в той или иной ситуации направления движения у моих товарищей не возникало).

Джон предлагал не сворачивать к берегу с его угрожающих размеров торосами, а продолжать так и идти параллельно береговой черте по относительно ровному льду и свернуть попозже. Я бы в иной ситуации, конечно, с ним согласился, потому что движение по морскому льду – это всегда поиск компромиссов между направлением, в котором надо идти, и направлением, в котором просматриваются наиболее ясные перспективы для движения. Прямого пути к цели на морском льду практически не бывает. С этой точки зрения Джон был абсолютно прав, настаивая на продолжении движения в обход торосов, но я увидел след «бурана», который мог бы нас вывести к цели по более короткому пути. Короче говоря, мы свернули и пошли между двумя хорошими путями, попав в результате в такие непролазные дебри, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Каноэ почти не двигалось, приходилось все время возвращаться, проваливаясь по пояс в рыхлый снег, ругались на всех трех языках, но тащили, тащили эти сани. Вот тебе и простой денек! В итоге путь оказался достаточно долгим, зато потом, когда вышли к самому берегу, попали на участок ровного льда, покрытого водой. Скольжение было хорошим, мы пошли достаточно быстро и уверенно и вышли к стоянке собак Брайана Ладуна.

Много собак, привязанных на длинных цепях прямо около берега, повсюду вокруг разбросаны обглоданные кости оленя, тут же рядом валяется скелет. Таким образом Брайан кормит своих собак.

Увидев нас, собаки, конечно, галдеж подняли страшный, но мы невозмутимо проследовали мимо и, поднявшись по единственному сохранившемуся снежному «языку» наверх, в поселок, попали в непростую ситуацию. Снег везде растаял, а единственная дорога, которая вела нас более или менее по снегу, шла через заросли кустарников, которые выглядели ничуть не лучше в смысле возможности движения по ним, чем только что покоренные нами береговые торосы. Однако выбора особенного не было, и мы пошли.

Проваливаясь по пояс, мы карабкались, преодолевая каких-то этих жалких 100 метров, минут, наверное, десять или пятнадцать буквально на четвереньках, как собаки. Пришлось нам попотеть и почертыхаться изрядно на этом участке, потому что снег уходил прямо из-под ног, а цель казалась такой близкой.

После этого дело пошло полегче, потому что мы выбрались на улицу и, выбирая места, покрытые водой, снегом или льдом, дошли до дому. Все это у нас заняло около двух часов.

Уилл и Мицурик финишировали через пять минут после нас, и мы оказались там, где сейчас находимся, – в гостеприимном доме Бонни. Кофе она уже нам приготовила с каким-то сэндвичами. Мы подкрепились. Бонни осторожно спросила, что мне в кофе добавить – молока или сливок. Я ответил, что пива. Пива у нее не оказалось.

После этого началась разборка всего того, что мы привезли. Провиант отдельно. Я как представитель страны, переходящей к рыночной экономике и потому остро нуждающийся абсолютно во всем, конечно, захватил лидерство, отбирая то, что можно взять по окончании экспедиции, в частности, даже печи засунул себе в сумку. «Coleman» – очень практичная бензиновая двухкомфорочная печурка, обычно используемая автомобилистами. Еще я взял неимоверное количество ботинок известной марки «Timberland». Уилл заказал эти ботинки специально, чтобы опробовать их, когда мы тащили каноэ. Брал он их, наверное, в расчете на неизбежное удлинение стопы в процессе долгой ходьбы по ледовым буеракам, и потому ботинки эти были просто огромные – 13-го размера, что соответствует нашему 46-му. Наверное, можно будет здесь как-то реализовать.

Короче говоря, с вещами разбирались, а потом мне как уже проявившему себя специалисту-прозектору выпала почетная задача нарезать мясо. Мне выдали уже оттаявшую оленью ногу, и я, вооружившись знаменитым ножом Мицурика, который уже раз использовался в Арвиате для этой цели, разделал тушу и сложил нарезанное мясо в морозильник.

Наши американские напарники исчезли куда-то, и мы с Мицуриком остались вдвоем. Закончив все дела, я пошел в душ, но поскольку очень много воды ушло на стирку, мыться пришлось под холодной водой. Приняв душ и загрузив не без помощи Бонни в стиральную машину всю свою одежду, я пошел смотреть по телевизору местную популярную программу для приезжих «The Time» – по-нашему «Время».

Уилл и Джон заявились в шестом часу, сразу к ужину. А на ужин у нас было – даже трудно себе представить – помидоры, огурцы свежие, перец, морковка, требуха, запеченная с сыром. Все с замечательным острым соусом. «Эх, под такую закусь…», – я только успел вспомнить слова из песни Высоцкого, как Бонни, наша замечательная Бонни, принесла, я бы даже сказал, внесла запотевшую бутылку водки! Бонни и так была выше всяческих похвал, а после этого я стал называть ее не иначе как Boney-M, что означало Бонни-молодец!

Ужин прошел просто прекрасно, а после этого наступила релаксация: смотрели телевизор. Я посмотрел фильм про американскую певицу Жозефину Бейкер – милую добротную мелодраму 50-х годов. Затем в программе были новости от Би Би Си и ток-шоу с легендарным ведущим Питом Дженнингсом. Насколько я мог уловить, беседы велись на бесконечные и неисчерпаемые по сути темы, связанные с решением всякого рода сексуальных проблем. Не оставалось никаких сомнений, что они решаются в Америке, конечно, на самом высоком уровне.

В связи с поздним прибытием Уилла и Джона в пункт назначения их расписание сместилось, и к полуночи они продолжали активно и шумно разбирать экспедиционное имущество. При этом было заметно, что Джон смертельно хочет спать, но не поддается этому постыдному для настоящего путешественника чувству еще и потому, что предводитель Уилл, похоже, напрочь про сон позабыл.

В конце концов пришлось и остальным на время позабыть о сне и включиться в навязанную предводителем на ночь глядя дискуссию. Обсуждались варианты упаковки снаряжения при размещении его в открытых корпусах каноэ. Это должны были быть или пластиковые боксы, или непромокаемые мешки. Способ крепления полозьев к корпусу каноэ себя не оправдал, необходимо было подыскать более жизненные технические решения. Доработка требовалась и конструкции весел. Я предложил дополнить конструкцию лопасти весла крюком, позволявшим цепляться за лед и быстрее швартовать каноэ к кромке. Моя поправка была принята и занесена в журнал Уилла, куда он записывал все, что предстояло сделать для подготовки следующей тренировочной экспедиции.

Назавтра у нас ожидался большой прием в честь окончания экспедиции. Мы, очевидно, должны были выступить перед общественностью с рассказом о задачах, стоящих перед нами, и о причинах нашего легкомысленного поведения. Впрочем, зная Уилла и его страсть менять планы на ходу, мы не могли быть до конца уверены в том, что все это состоится.

С Мицуриком мы обменялись адресами. Это в общем-то привычное и простое дело в случае с Мицуриком приобрело характер некой интриги. Начали процесс обмена мы, как обычно: Мицурик попросил у меня адрес, а я – у него. Неожиданно он говорит: «У меня адреса нет, у меня нет дома». Я говорю: «Как нет?». А он: «Я уже 10 лет скитаюсь кое-как, и нигде у меня нет постоянного адреса. Сейчас поеду в Японию, постараюсь как-то устроиться». «Ну, а на родине?» – спросил я. Мицурик ответил, что на родине у него есть дом, но он там редко бывает. Пришлось предложить ему дать мне хотя бы этот адрес.

Дал он мне адрес свой: Ямагато, префектура Ямагато, где он живет высоко в горах. Рассказал, что чем он только не занимался: и животноводческая ферма у него была, и рис он сажал, и бульдозером поднимал японские целинные земли. А потом в Нью-Йорке, когда им овладела жажда путешествий, несколько раз встречался со своим знаменитым соотечественником путешественником Наоми Уэмурой. Он намеревался пройти маршрут в Западной Гренландии по стопам мастера и готовился довольно тщательно к этому переходу. В Нью-Йорке же он прошел тренировочный курс у легендарного Оямы – одного из гуру каратэ), который заставлял Мицурика таскать стокилограммовые мешки в офис и обратно по часу – туда час и час обратно.

Узнав, что таскал Мицурик эти мешки не куда-нибудь, а в офис сенсея, я вначале подумал, не было ли это завуалированной под тренировку работой на сенсея с использованием доверчивого Мицурика в качестве бесплатной рабочей силы. В этой ситуации что-то неуловимо напомнило мне наши тренировочные сборы на ранчо Уилла в Миннесоте в 1988 году. Однако потом выяснилось, что таскал Мицурик песок, а в офисе сенсея ремонт был давно завершен, и в таком количестве песка он явно не нуждался. Так что все было чисто в этом плане.

Стокилограммовый мешок с песком за спиной – это, конечно, просто немыслимо. Однако Мицуро такой крепыш – говорит, что таскал и здорово окреп за три месяца. Так что, хотя Мицурик наш и не поражает своими физическими кондициями и американцы наши над ним потешаются, не сомневаюсь, что в смысле выносливости они, как и я сам, ему уступают. А то, что он слабо знает язык, совершенно не дает оснований так над ним подтрунивать. Однако, во всяком случае, все это делается добродушно. Кроме того, все пытаются его все время чему-то учить: как держать ружье, как держать ложку и т. д., и т. д.

Несмотря на возникшую было неопределенность, мы с Мицуриком все-таки обменялись адресами. Надеемся в следующем году опять встретиться в экспедиции. Все зависит от того, удастся ли ему вписаться в эту компанию международного проекта с помощью какой-то загадочной японской организации типа «Гринписа», которая хочет участвовать в этом деле.

Хочется надеяться, что все получится. Хороший он парень, очень надежный, – достойный товарищ по команде.

7 мая

Последний день – большие сборы,

И разъезжаются друзья,

И разговоры, разговоры

О том, о чем в пути нельзя,

О выстраданном терпеливо,

О том, что часто не для всех.

Мы, главное, остались живы,

А это, в сущности, успех!

Сегодня мы уезжаем. Вчера сборы завершили. Я встал примерно часов в семь, а к восьми спустился вниз. Мицурик уже был там.

Похолодало – температура с утра была минус 8 градусов. Снег шел, ветер северо-восточный, мело – в общем, декабрь вновь вернулся на эту землю.

Мицурик в 11 часов был увлечен Джоном в парикмахерскую и вернулся оттуда существенно помолодевшим. Его очень быстро постригли, а поскольку он полярный исследователь, то услугу эту ему оказали бесплатно.

После этого мы решили с ним пройтись по магазинчикам. Зайдя в банк, я поменял целых 20 долларов, которые тут же очень удачно вложил в небольшом магазинчике, торговавшем носками. После этой покупки на вопрос «А где вы храните свои денежки?» я мог смело отвечать: «Понятное дело – в носке!».

На обратном пути, когда мы проходили мимо бара, у нас синхронно возникла мысль – правда, вслух ее высказал Мицурик – не зайти ли нам выпить пивка? Мы зашли. В баре было пустынно. Несколько человек сидели за круглым столом и что-то обсуждали. Мы с Мицуриком взяли для начала два пива по 2,5 доллара, и у нас сам собой завязался разговор о настоящем и будущем экспедиции.

Я прекрасно понимал состояние Мицурика и то ощущение какой-то своей неполноценности, которое возникает у члена англоговорящей команды из-за недостаточно свободного владения английским. Похожие чувства пришлось испытать и мне во время первого посещения Америки в 1988 году, когда я приехал в Хоумстэд, поместье Уилла, имея за плечами только краткосрочные разговорные курсы английского языка. Мне все время казалось, что я мог бы полнее и лучше соответствовать своему положению в команде, если бы знал язык. Меня это тогда ощутимо угнетало, но я все время помнил о своей цели – попасть в экспедицию, в Антарктику, поэтому даже если мне что-то не нравилось, я эти эмоции подавлял, стараясь не подавать виду. Собственно, так же строил свое поведение и Мицурик.

Я попытался ему еще раз объяснить, что на наших американцев – Уилла и Джона – он производит впечатление просто недостаточно опытного человека, который не всегда знает, что надо в той или иной ситуации делать, и поэтому они все время пытаются его учить. Я-то прекрасно понимал, что Мицурик не так прост, как кажется, или, точнее, как представляется американцам, что он все понимает и обо всем имеет представление. Конечно, он был довольно рассеянным, но кто из нас этим не грешит, причем вне зависимости от знания языков.

Однако у каждого, кто дожил до такого солидного возраста, как 38 лет, должен иметься элементарный жизненный опыт, ведь именно он определяет поведение человека как в обычных житейских, так часто и в нестандартных ситуациях, которыми изобилует всякая экспедиция. Именно этот жизненный опыт позволяет каждому вне зависимости от того, участвовал он в экспедициях или нет, иметь некоторый запас элементарных знаний, например, как держать ружье – в окружении людей не целить его в живот товарищу, а стараться держать его на отлете – или как кипятить воду, чтобы приготовить кашу.

Именно этот опыт Мицурика и не оценил по достоинству Уилл. Более того, своим отношением к Мицурику и своей излишней, я бы даже сказал, в чем-то назойливой опекой Уилл всячески демонстрировал, что именно этого опыта он и опасается более всего. Фактически в течение всей экспедиции Уилл подавлял Мицурика своим полярным величием и непогрешимостью во всех своих действиях, должных являть ему, Мицурику, единственно верный путь познания окружающего мира. В схожей ситуации побывал и я. И надо отдать должное воистину восточному терпению и выдержке Мицурика, который не только ни разу не сорвался, но, вообще, показывал, что такое отношение к нему его вполне устраивает.

Сейчас, за кружкой пива, ведя неторопливый разговор, он признался, что его понимание роли Уилла как лидера экспедиции весьма сходно с моим. Он тоже считал, что лидер должен быть впереди, выполнять одну из самых трудных работ, показывать пример другим и т. д., в то время как Уилл всегда как-то ухитрялся самую тяжелую работу свалить на других. При этом у Уилла были самые легкие сани, он постоянно занимал место в аръегарде, не стремился вперед, и это все не соответствовало – ни в моем понимании, ни в понимании Мицуры – такому статусу, как лидер экспедиции.

Кроме того, основная задача лидера – объединять команду, поддерживать настрой. Команда – это ведь не просто группа людей, каждый из которых движется сам по себе по независимой траектории, чтобы в конце концов всем попасть в одну и ту же точку. Команда – группа людей, объединенных одной идеей, которые знают и понимают друг друга, а для этого нужно почаще собираться в палатке, мы же делали это всего только два раза.

Мицурик пожаловался, что Уилл практически не разговаривал с ним, и когда он был в Хоумстэде один, он не имел практики английского языка, и это его, конечно, расстраивало. Кроме того, его расстроило, а точнее, существенно изменило его отношение к предстоящей экспедиции то, что основным содержанием ее программы теперь будет не организация научной станции, что трудно, как выяснилось, и с финансовой, и с политической точки зрения, а образовательный аспект ее, в чем Мицурик не видел особого интереса со стороны Японии. С точки же зрения путешествия просто как путешествия он лично отдавал предпочтение сольным проектам (как и его знаменитый соотечественник Уэмура), потому что это сулило больше приключений, что полностью подтверждалось леденящими душу историями о его прошлых походах, которых мы наслушались во время перехода.

Конечно, у Мицурика имелся экспедиционный опыт, но вот насколько он будет ему полезен в его предстоящих амбициозных планах, сказать было трудно. У него за плечами был переход по Гренландии за 60 дней, потом спуск вниз по Амазонке тоже за 60 дней – шесть тысяч километров. Причем в последнюю экспедицию по Амазонке он пустился, совершенно не умея плавать, на грани риска, на грани безумия, как считали наши американские коллеги, и я отчасти разделял эту точку зрения.

Хотя, если рассуждать отвлеченно, всякий собственный опыт бесценен. Что касается такого способа передвижения, как тащить за собой сани без собак, то здесь он был, конечно, экспертом. Однако опять же в связи с отсутствием знания языка у него сложился имидж человека, опасного для окружающих, не позволявший ему занять соответствующее его опыту положение в команде.

Мицуро сказал, что пытался объяснить Уиллу конструкцию саней, которую он разработал на основании своего опыта и опыта Уэмуры, но тот его не слушал или делал вид, что не слушает.

Короче говоря, я посоветовал ему быть посамостоятельнее, не давать садиться себе на шею, потому что у него есть даже определенное преимущество по сравнению со мной – он представляет Японию и независим материально, а потому должен чувствовать себя более свободно. Я же со своими рублями, которые при всем желании не мог никоим образом обменять на товар, зависел от людей, которые меня пригласили, материально, и это осложняло мою позицию.

У Уилла были планы оставить Мицурика работать в Хоумстэде, причем бесплатно – за еду и жилье, как было до этого. Я Мицурику соглашаться на это не советовал, поскольку считаю, что если работать, то за плату, а если не работать, то лучше поехать в Японию, разобраться во всем и принять взвешенное решение.

За этими разговорами мы прикончили, наверное, бутылок шесть, из которых пять выпил я.

Вечером того же дня у нас состоялась встреча с местной общественностью в клубе с ужином – все было просто прекрасно. Мы рассказали немножко о себе, ответили на вопросы. Все это длилось час. В общем, было очень приятно и тепло. На вечере присутствовал мэр города, симпатичный такой дядька. Нам подарили значки. На следующий год мы опять предполагаем быть в Черчилле и надеемся встретить такой же теплый прием, как и в этом.

Я вернулся домой, где застал Мицурика и Уилла за беседой на темы, которые мы начали обсуждать в баре. Потом, когда мы остались с Уиллом одни, я попытался объяснить ему положение Мицурика.

Со слов Уилла я понял, что он воспринимает его, если не как раба, то как безотказного работника, которого можно эксплуатировать совершенно безнаказанно и как угодно долго. В частности, Уилл сказал, что Мицурик, как впрягся в лямки, так и прет вперед, и надо поставить его на длинной веревке и держаться подальше от его лыжных палок, чтобы не зацепил, и что сам Уилл может останавливаться и перекуривать, а Мицурик совершенно не обращает на это внимания.

Я ответил, что Мицурик, хоть и делает вид, что не обращает внимания, но держит все это в себе, с чем Уилл не согласился. Я же сказал, что прекрасно понимаю его ситуацию и поэтому считаю, что нужно к нему относиться повнимательнее.

Уилл сегодня разговаривал с офисом и изложил все свои соображения по поводу Мицурика, сказав, что тот производит иногда странное впечатление человека, не имеющего никакого жизненного опыта, хотя, конечно, характер у него хороший – он очень открытый и трудолюбивый. Я же считаю, что для работы в команде это главное. Важно, чтобы человек был надежен и не взваливал свою работу на других, поэтому я бы не хотел терять такого партнера, как Мицурик.

Все это я изложил Уиллу, но решение по судьбе Мицурика решили отложить до 1 июля. Предложили ему до этого времени определиться, сделать свой выбор, с тем чтобы 1 декабря в случае положительного решения быть в США и гнать команду собак из Виннипега в Йеллоунайф, где мы подключимся на последнем этапе и пойдем из Йеллоунайфа в Арвиат. Потом в Арвиате у нас собак заберут, дадут каноэ, и мы будем пробираться вниз по Гудзонову заливу к Черчиллу. Вот такой у нас план на следующий год.

Беседовали мы еще раз насчет контракта, и Уилл подтвердил все свои обязательства. По его словам, он понимал ситуацию, в какой я, во всяком случае, на настоящий момент находился, и поэтому согласился пойти навстречу. Сегодня с утра он провел переговоры с офисом, и все, вроде бы, получается так, как я хотел. Не знаю, во что это выльется, но будем работать.

Мицурику я объяснил, что уже пять лет работаю в этой команде, и быть ее членом не так-то просто, потому что многое не соответствует тем представлениям, которые сложились о подобных путешествиях, скажем, в твоей стране. К настоящему времени я побывал уже и на Северном полюсе, и на Южном, и, конечно, эти путешествия для меня – главная возможность не только расширить свой кругозор, но и получить мощный эмоциональный заряд. Однако сейчас это для меня, прежде всего, работа, и поэтому без контракта я продолжать не буду. Работая в экспедиции, я должен иметь возможность заработать деньги, чтобы моя работа приносила пользу не только мне, но и моей семье.

Короче говоря, сегодня мы с утра все сумки запаковали, разложили по полкам, в нарты, в каноэ и в два приема отвезли их, а потом погрузили в багажный вагон. После этого мы погрузили в вагон тяжеленные клетки для собак по пять секций в каждой. Пока собаки побудут на свободе, чтобы не задыхаться в этих клетках, а грузить их будут, наверное, уже без нас. У нас в 6 часов самолет, а ребята в 9 часов вечера уезжают.

В 12 часов, после наших тяжелых погрузочных работ, мы побывали в местном госпитале. Там нас сначала угостили довольно плотным ланчем, после чего провели по госпиталю с экскурсией. Конечно, для такого небольшого населенного пункта, как Черчилл, – всего 800 жителей – госпиталь более чем соответствовал всем мыслимым для подобного учреждения требованиям. Прекрасно оборудован, светло, чисто. Завели нас к каким-то бабкам – одной бабке 90 лет, сидит в отдельной комнате. В каждой палате телевизор. Двухместные палаты, боксы с детьми. Если болеют дети, то рядом с кроватью ребенка обязательно койка родителей. Имеется специальная детская комната, куда родители приводят своих детей поиграть – там сидела детвора, малевали разные рисунки.

Впечатление госпиталь произвел самое приятное. Он обслуживает довольно большую область – от Черчилла до самого севера Гудзонова залива, все его западное побережье.

Вечером у нас состоялась отвальная, в меню которой доминировало мясо несчастного оленя, заготовленное накануне. На этом первая тренировочная экспедиция Международного арктического проекта завершилась, причем довольно успешно. Как вчера на пресс-конференции сказал Мицурик, главное, что никто не пострадал, и мы с ним в этом были полностью согласны. Даже Рекс пошел на поправку и сейчас, наверстывая упущенное, ел за двоих.

Таким образом, подводя итог первого этапа, можно было констатировать: собаки все целы и здоровы, и то же можно сказать об участниках экспедиции. Двух оленей, принесенных в жертву на экспедиционный алтарь, мы причислили к неизбежным в сложной экспедиционной жизни издержкам.

1993 год

Путешествие второе: Йеллоунайф – Арвиат – Черчилл

22 марта

Вновь мы жребий с судьбой своей бросили,

И исхода не предугадать.

На бескрайнем Невольничьем озере

Для бродяжьих сердец благодать…

Бездорожье, следы перепутаны,

И броженье в собачьих умах,

Скалы ельником колким окутаны,

И все это почти задарма…

Задарма, не считая усталости,

Рук замерзших, натруженных спин,

Но смешно из-за этакой малости

Не играть в эти игры мужчин!

Мы находимся неподалеку от славного городка Йеллоунайф (Yellowknife) – столицы Северо-Западных территорий Канады, на льду озера под названием Great Slave Lake – Большое Невольничье озеро.

Я, как и многие мальчишки моего поколения, кто зачитывался в детстве романами Фенимора Купера, был наслышан об этом озере, ведь именно на его берегах разворачивались события романов Фенимора Купера «Следопыт» и «Последний из могикан». Помню, что мне было не совсем понятно, почему сын Чингачгука, храбрый Ункас, опережавший всех в сноровке и меткости в стрельбе из лука, назывался «последним». В моем детском представлении последний означало худший. Трудно было смириться с тем, что именно он последний в роду этого славного индейского племени.

Озеро Большое Невольничье всегда ассоциировалось у меня с неким африканским пейзажем: жаркое желтое солнце, спокойные воды в окружении болотистых берегов, вдоль которых тянутся бесконечные колонны невольников. В действительности все оказалось не совсем так: вместо спокойных вод необозримые поля заснеженного льда, обрывистые берега, утыканные остроконечными елями, холодное белое солнце, просвечивающее сквозь морозную мглу, и никаких невольников, если не считать нас – шестерых участников второй тренировочной экспедиции, проводившейся в рамках программы Международного арктического проекта.

Да и были ли мы невольниками в прямом понимании этого слова? Скорее всего, нет, а если и были, то нас можно было бы, наверное, разделить на невольников идеи (что, в общем-то, при хорошей и плодотворной идее было не так уж и плохо), к которым относились Уилл и я, и невольников невольников идеи, представленных Джоном и двумя новичками в команде – Ульриком и Мартином. Еще один член нашей команды – вольноопределяющийся Томас, индеец по национальности – был, как это ни покажется странным применительно к историческим традициям Большого Невольничьего озера, самым вольным из нас в смысле полной независимости от идеи Международной трансарктической экспедиции, предстоявшей нам через два года.

Первый вечер нашей экспедиции проходит прекрасно. Мы с Ульриком только что с удовольствием отужинали полусваренной олениной и хорошо проваренным рисом. Темно. Лед потрескивает. Пребываем в полном блаженстве, и поэтому теперь самое время предпринять небольшой экскурс назад, начав с того дня, когда я прилетел в США.

6 марта солнечным весенним днем я прибыл в Миннеаполис для подготовки и проведения второго тренировочного этапа экспедиции. Встретив меня в аэропорту, Уилл сразу же потащил меня на довольно занудную (после долгого перерыва в общении на английском языке все встречи, пресс-конференции и просто диалоги в формате больше двух участников мне представлялись занудными, так как приходилось все время напрягать внимание, чтобы уловить, о чем идет речь, и не сильно промахнуться с ответом, если таковой потребуется) пресс-конференцию, посвященную проблемам образования. Насколько мне удалось уловить, речь шла о возможном продолжении проекта «Образование через приключение», начало которому было положено в первой тренировочной экспедиции в основном благодаря героическим усилиям Марва. Нам предстояло передавать по радиоканалу (опять эти малопривлекательные и утомительные упражнения с антеннами!) информацию о том, что у нас происходит, день за днем, отвечать на всевозможные вопросы школьников и таким образом давать им еще одну возможность уклониться от обязательной школьной рутины, причем на самых законных основаниях.

Идея была прекрасна и благородна во всех смыслах, и даже предстоящие, скорее всего, мытарства с антенной, необходимость постоянного поиска компромиссов в выборе между радиосвязью и ужином, всенепременно пересекающимися по времени, не смогли бы изменить нашего общего положительного отношения к реализации в нашей экспедиции этого образовательного проекта.

На ранчо Уилла в Хоумстэде я познакомился с одним из трех новичков в команде Ульриком Веделом, молодым датчанином, который был приглашен в команду Уиллом для участия в тренировках, а возможно, и в главной экспедиции на Северный полюс в 1995 году. Второй участник, Мартин Хайнелл, был уже в пути – они вместе с Джоном перегоняли упряжки своим ходом из Виннипега в Йеллоунайф, где все мы должны были встретиться в двадцатых числах марта на старте второго этапа тренировочной экспедиции.

Ульрик – очень симпатичный парень, спокойный, как все представители нордической расы, спортивный и, как мне показалось, достаточно самоуверенный. Несмотря на его юный по сравнению с нами возраст (ему едва исполнилось 26 лет), за его плечами уже были два года службы в составе знаменитого гренландского ледового патруля с романтическим названием «Сириус». В задачу небольших мобильных отрядов этого патруля, состоявших из двух человек на двух упряжках по 11 собак, входил объезд в зимне-весенний период всей линии практически ненаселенного изрезанного фьордами восточного побережья Гренландии. Наш юный товарищ прошел на собачьих упряжках свыше одиннадцати тысяч километров, что сразу выдвигало его в лидеры экспедиции по этому показателю.

Подготовительные сборы на ранчо Уилла в Хоумстэде заняли около двух недель. Готовили мы главным образом снаряжение. Все три наши упряжки были в пути к точке старта второго тренировочного этапа – городу Йеллоунайф. Для того чтобы избежать дополнительных и весьма немалых трат, связанных с доставкой трех упряжек в Йеллоунайф самолетом, Уилл еще в середине января отправил Джона с Мартином в Виннипег, откуда они двинулись на собаках на север, в Йеллоунайф. Им предстояло преодолеть свыше двух тысяч километров заснеженной канадской тундры.

Джон пригласил на этот перегон своего приятеля Пола Прежона, который очень хотел присоединиться к нашему отряду для участия в переходе через океан, но по каким-то причинам Уилл не спешил с его приглашением. Очевидно, присутствие в команде сразу трех (сам Уилл, Джон и Пол) представителей США, причем из одного штата – Миннесоты, не вполне соответствовало предполагаемому международному характеру нашей главной экспедиции. Поэтому Уилл отдал предпочтение датчанину Ульрику и англичанину Мартину.

Дабы как-то подсластить выданную отвергнутому Полу пилюлю, Уилл разрешил тому взять на этот перегон, который по всем статьям представлял собой непростую экспедицию, его молодую невесту Миллу Порсилд – датчанку, приехавшую в Миннесоту в поисках приключений. И вот теперь эта четверка на трех упряжках рассекала бескрайние морозные просторы Северо-Западных территорий между Виннипегом и Йеллоунайфом.

В Хоумстэде к моему прибытию оставалось десятка два собак, в основном молодняка, которые не прошли кастинг-зубастинг и изнывали в своих будках в ожидании своего шанса попасть в большую экспедицию. Ульрик со свойственной ему энергией взялся за тренировку этих собак. Наблюдая за тем, как Ульрик работает с упряжкой, я сразу отметил его отношение к собакам – очень строгое, даже чересчур, на мой либеральный взгляд. Он не давал никому никаких поблажек, дисциплина в упряжке возводилась им в ранг абсолюта. Однако процесс знакомства с новыми собаками шел не просто и не быстро. Собаки, естественно, еще не привыкли ни к нему, ни ко мне. Но это Ульрика, кажется, нисколько не смущало. Он был уверен в том, что рано или поздно собакам придется подчиниться.

Как бы в доказательство серьезности своего подхода к воспитательному процессу Ульрик привез из Гренландии кнут угрожающей длины – не менее двенадцати метров, изготовленный из тюленьей кожи. Это было абсолютным нововведением в нашей практике воспитания собак, когда максимально тяжелым и строгим наказанием за ослушание были неистовые гортанные крики предводителя, сопровождаемые иногда звучными оплеухами длинной пластмассовой линейкой, оказывавшие в основном психологическое воздействие, или строгий, акцентированный, даже с каким-то шипением выговор Джефа, не оставлявший у ослушавшегося пса никаких сомнений в неотвратимости страшнейшей кары, если ослушание не будет немедленно прекращено.

Управляя упряжкой, Ульрик орудовал этим огромным кнутом так, что иногда у меня возникали опасения по поводу моей собственной безопасности. Дело в том, что кончик кнута, двигаясь со сверхзвуковой скоростью после ловкого взмаха Ульрика, пролетал в самой непосредственной близости от моей головы, устремляясь оттуда в сторону той или иной провинившейся собаки.

Понятно, что Ульрику не всегда удавалось поразить именно виновника, и в этом, увы, не редком случае конец кнута, описывая замысловатую фигуру, не щелкал в воздухе, подобно выстрелу, а просто опутывал ни в чем не повинных и совершенно ошалевающих от этого собак.

В десятых числах марта мы выехали на машине в Виннипег – столицу канадской провинции Альберта, чтобы оттуда на самолете вылететь в Йеллоунайф и воссоединиться с остальными участниками экспедиции и собаками. Шестой и самый независимый участник Томас должен был присоединиться к нам в Виннипеге.

По пути в Виннипег не обошлось без приключений. Мы наметили выезд на первую половину дня, однако собраться нам удалось только к ночи. Мы впятером выехали на машине Патти Стигер, которая и в этот раз выступила нашим спонсором и обеспечила всю команду своими замечательными маклаками. Весь наш скарб, который мы загрузили в прицеп, весил, наверное, килограммов восемьсот. Дороги в Канаде и в США настолько хороши, что гнать по ним машину не составляет особого труда, даже если прицеп, который ты тащишь за собой, перегружен. Тем не менее резина не выдержала, и примерно в третьем часу ночи, когда я вел машину, правое переднее колесо с печальным стоном приказало долго жить.

И вот, глубокой ночью мы на трех колесах стоим на автостраде милях в пяти от небольшого городка уже поблизости от границы с Канадой. Рядовой в общем-то случай, однако избалованная доступным и хорошо организованным сервисом Патти не имела ни малейшего представления о том, где следует искать запаску. После того как общими усилиями запаска – колесо подозрительно малых размеров – было обнаружено под днищем авто, встал другой вопрос – каким образом ее оттуда достать. Выяснить это, читая инструкцию при свете фонаря, нам не удалось. Поскольку мартовская ночь поблизости от границы с Канадой была чудо как свежа – около минус 20 градусов, возникшее у нас поначалу желание поменять колесо самостоятельно довольно скоро улетучилось.

К счастью, на попутной машине нам удалось достаточно быстро добраться до города, до первой автостанции. Особого оптимизма и надежды на то, что в такое время на станции кто-то будет заниматься нашей проблемой у меня, во всяком случае, не было. Тем не менее мы нашли ребят, которые без видимого энтузиазма согласилсь нам помочь. Впрочем, вполне естественно, что позвонив пару раз по телефону, обрисовав нашу ситуацию кому-то на другом конце провода и получив достаточно вежливый отказ (ни я, ни Патти, стоявшие рядом с говорившим, не услышали ответов этих таинственных респондентов), наши несостоявшиеся спасители прекратили дозволенные речи.

Однако отделаться от нас было не так-то просто. Мы дозвонились до шерифа, и шериф как лицо, действительно отвечающее за соблюдение порядка на подведомственной ему територрии, убедительно доказал, что носит свою замечательную звезду отнюдь не только для украшения. Он принял самые экстренные меры, вызвал машину со специальным подъемником и отправил ее вместе с нами к месту происшествия.

Каково же было наше удивление, когда на полдороге мы встретили наш «додж», изрядно припадающий на правое переднее колесо. Ульрику, оказывается, удалось разобраться в инструкции и извлечь запаску. Диаметр этой запаски был меньше диаметра остальных колес, и поэтому наш «додж» так странно прихрамывал. Тем не менее мы доехали до гаража, и там нам заменили оба передних колеса. Все это обошлось нам в 140 долларов, что было действительно очень дешево, особенно с учетом времени суток.

Вскоре мы уже добрались до канадской границы, где нас остановил довольно занятный человек – очевидно, пограничник. Всем своим поведением он выказывал такие спокойствие, уверенность, и, я бы даже сказал, доверчивость, то есть черты характера, совершенно не свойственные его положению защитника неприкосновенности священных границ Канады, что я поначалу засомневался, а пограничник ли это.

Дальнейшее поразило еще больше – он даже не попросил нас выйти из машины, а только, посветив фонариком, спросил: «Кто там есть? Куда вы едете?». Мы объяснили. Паспорта требовалось показать только иностранцам. Уилл в это время спокойно почивал в спальном мешке, что было вполне естественно для предводителя такого ранга. Мы стали объяснять пограничнику, что мы – участники экспедиции: вот это Ульрик, вот это я. На вопрос: «Кто же третий?» из мешка последовало: «Я третий».

– Откуда он?

– Из Америки.

– Ну, из Америки – нормально. Давайте ваши паспорта.

Взяв мой паспорт, в который был вложен авиабилет, и паспорт Ульрика, мужичок возвратился в свой офис за стеклом. Посмотрев и проштамповав наши паспорта, он вернул их нам, и мы поехали дальше, не задерживаясь на обязательном, как правило, после пограничного таможенном досмотре. Нас даже не стали досматривать, что, конечно, всех порадовало. Однако где-то на уровне подсознания я ощутил, что мой паспорт после проверки его канадским пограничником стал несколько тоньше. Проверка подтвердила мои подозрения: в паспорте отсутствовал авиабилет, хотя я и не был уверен в том, что до этого билет действительно там находился. В паспорте Ульрика билета тоже не оказалось, как не оказалось его и в сумке. Пришлось возвращаться, хотя надежд на то, что это пограничник забыл вложить билет в паспорт, у меня было немного.

В действительности же именно так все и оказалось. О том, что конверт с билетом ждет меня, должны были сообщить на следующей заставе, но я спохватился раньше, и все обошлось, хотя мелькнувшая было надежда на то, что удастся задержаться в Канаде сверх сроков, указанных в билете, мгновенно улетучилась.

В Виннипег мы прибыли рано утром и первым делом подкрепились, потому что после бессонной ночи едва держались на ногах.

Наш самолет вылетал в три часа дня, а перед вылетом мы должны были встретиться с еще одним участником экспедиции Томасом, индейцем из провинции Манитоба, приглашенным Уиллом по вполне прагматическим причинам. Присутствие в команде местного жителя избавляло нас от необходимости получать лицензию на отстрел карибу для пополнения продовольственных запасов. Местным жителям по закону охота разрешалась круглый год. Правда, по словам Уилла, за Томасом закрепилась слава большого любителя выпить. Может быть, и неспроста – в назначенное время он не явился. Это вполне могло означать, что искать его надо в тюрьме, потому что если он напился, то его могли туда отправить невзирая на наличие авиабилетов. Однако наши звонки в полицию оказались безрезультатными, и это давало определенный повод для оптимизма. Мы не очень беспокоились, поскольку не сомневались, что Томас в конце концов найдется.

Боинг-737 вылетел в Йеллоунайф, как и предполагалось, в три часа. Самолет был очень комфортабельным, и в полете удалось немного поспать. Летели с посадкой в Rankin Inlet – небольшом индейском поселке, расположенном на северном побережье Гудзонова залива. Здесь мы сразу почувствовали, что летим в верном направлении – температура понизилась до минус 30 градусов и задувал ветер. Часок посидели в зале ожидания среди местного населения и продолжили полет.

В Йеллоунайфе было потеплее – примерно минус 20 градусов. Нас встречал эскимос Агнус Кокни с женой. Уилл предполагал пригласить его в основной состав экспедиции. Агнус участвовал в составе международной команды Роберта Свана в экспедиции на Северный полюс в 1989 году, поэтому его опыт мог очень и очень нам пригодиться.

Агнус был замечательным художником и скульптором. В его доме, куда он неосмотрительно пригласил нас на постой, было много мастерски выточенных из камня скульптур – в основном разные животные и жанровые сценки из эскимосской жизни. У Ангуса два очаровательных ребенка – Джесси трех лет и Марика восьми месяцев. Его жена Триш – канадка, поэтому дети – полукровки с черными, чуть раскосыми глазами и великолепным цветом лица, какой обычно бывает только у детей от смешанных браков.

Естественно, с нашим прибытием приличный дом Агнуса в считанные секунды превратился в склад экспедиционного оборудования, спальных мешков, каких-то башмаков, маклаков, лыж и т. д., и т. д. Нам выделили предбанничек, в котором мы прекрасно разместились и могли спокойно паковаться. Совершенно неожиданно, но, к счастью, вовремя появился Томас – высокий темноволосый смуглый парень с удивительно мягкими для индейца чертами лица, которое украшал вполне славянский нос картошечкой без всякого намека на горбинку. Из его объяснений следовало, что он задержался в Виннипеге по семейным обстоятельствам.

Упряжки тем временем были на подходе к Йеллоунайфу, и мы предполагали что они воссоединятся с нами не позднее 15 марта.

Связь с экспедицией на этапе Виннипег – Йеллоунайф была отвратительной, поэтому мне нужно было по возможности реконструировать антенну. Для этого был необходим медный канатик, однако мои попытки найти его далеко не сразу увенчались успехом. Я ходил по разным адресам, и везде люди были очень гостеприимны и внимательны ко мне, но помочь мне смог только местный радиолюбитель Кен Пук – мужичок лет шестидесяти пяти, которого я разыскал в конторе возглавляемой им фирмы. Эта фирма специализируется на оказании услуг по радиосвязи с отдаленными от столицы Северо-Западных территорий населенными пунктами, а также с экспедициями и различными организациями внутри городской черты. Офис фирмы – двухэтажное здание, буквально напичканное радиоаппаратурой, контрольными приборами. На крыше здания и во дворе было установлено множество самых разнообразных антенн. Неудивительно, что я смог найти здесь столь необходимые мне канатик и согласующий трансформатор. Все это обошлось мне примерно в 70 долларов, и я был очень доволен. Договорились с хозяином, что он возьмет на себя функции базовой радиостанции и обеспечит связь нашей экспедиции с остальным миром.

17 марта упряжки прибыли в Йеллоунайф.

20 марта, накануне выхода, мы провели пробный сеанс связи, отойдя от города на несколько километров. Все пока работало достаточно уверенно. Я изготовил антенну на диапазон 5 МГц с возможностью достаточно оперативного переключения.

Старт у нас был намечен на 21 марта на два часа дня, и мы действительно, как это ни странно, стартовали именно в это время. Собаки после почти тысячемильного перехода и последовавшего за ним недельного отдыха выглядели прекрасно. Погода была великолепной – солнце, температура минус 10 градусов, и неудивительно, что провожать нас в городской парк пришло столько народу, многие с детьми.

Детишки резвились вокруг собак, и, естественно, собаки были возбуждены. В результате, увы, не обошлось без эксцессов. Бэр – один из самых крупных наших псов – покусал ребенка. Вообще-то, ездовые собаки абсолютно не агрессивны по отношению к взрослым, даже совсем для них посторонним. Я в этом неоднократно убеждался сам. Однако по отношению к детям, особенно приближающимся к ним по неосторожности на близкое расстояние, они не так терпимы. Были случаи серьезных покусов детей и на ранчо Уилла во время массовых визитов публики. Поэтому мы всегда особо предупреждали родителей и просили не оставлять играющих детей без присмотра рядом с собаками. Скорее всего, такая избирательная агрессивность собак объяснялась тем, что дети, рост которых соизмерим с ростом собаки, расценивались последними как некая вполне доступная добыча, откуда и могла возникнуть опасная для ребенка ситуация, особенно, если ребенок дразнил собаку. В результате нашего и родительского недосмотра вчера во время проводов один из ребят был покусан. Возмущенная мамаша потребовала, чтобы собаке был сделан анализ на бешенство, и собаку сегодня забрали из упряжки и увезли на сноумобиле в Йеллоунайф. Обещали завтра привезти ее назад, если все будет нормально.

Все это, конечно, чрезвычайно печально и может, помимо всего прочего, обернуться большим штрафом. Уилл уже сталкивался с подобными проблемами, когда его собаки покусали ребенка.

Зато сегодняшний наш день можно назвать выдающимся. Сначала мы довольно медленно шли по озеру, так сказать, плелись нога за ногу, а точнее лыжа за лыжу, скользя с Ульриком по обе стороны от нарт. У меня опять отказало левое колено. Этого вполне можно было ожидать после такого бурного старта, когда пришлось долго бежать за упряжкой. Выйдя из парка, мы должны были пересечь практически весь город по холмам, переходя автострады по бесснежному асфальту. В результате такого продолжительного кросса по пересеченной местности в маклаках у меня, конечно, сбилось колено. Сказалась давняя травма сустава. Нога и сейчас побаливает, поэтому бежать я сегодня уже не смог, но на лыжах передвигаюсь пока еще более или менее нормально.

Поскольку мы предполагали, что до Сноудрифта – деревушки на противоположном, восточном, берегу озера, следующего пункта нашего путешествия, дорога будет хорошей – по крайней мере, так нам пообещали – карту мы доставать не стали. Тем не менее очень скоро она нам понадобилась, поскольку дорог оказалось слишком много. Карта, как и у всех уверенных и самоуверенных путешественников, лежала, естественно, на дне саней, и мы поленились ее вытащить, решив, что можно идти наугад в генеральном направлении.

Свернув через два часа с озера на какую-то замысловатую просеку, мы все дальше и дальше углублялись в дебри, причем след на этой просеке был только один – от «Бурана». Кувырканий было больше, чем достаточно, потому что уж слишком сложно путешествовать по узкой тропинке с гружеными нартами, когда каждый поворот крутой, нарты упираются, врезаются в какие-то деревья, ломаются, переворачиваются. Крики, стоны, собаки возбуждены, лезут все время не туда, куда надо, веревки путаются. Вдобавок к этому еще и снег глубокий по сторонам.

Короче говоря, все мы взмокли. Пришлось идти медленно, помогая друг другу. Передвижение наше было, в общем-то, достаточно опасным, потому что один должен был бежать перед нартами, другой – сзади, и при этом надо было глядеть в оба, чтобы ногу не подвернуть и чтобы нарты тебя не придавили и не размазали о первый попавшийся ствол.

Так мы шли, наверно, часа полтора, пока не вышли на небольшое открытое пространство. Здесь мы решили остановиться и, наконец, определить, где же мы находимся, потому что продолжать движение в том же, наугад выбранном, направлении было бы неправильно. Поскольку все равно весь груз нужно было перепаковывать, мы, наконец, достали карту и, определив координаты, выяснили, что шли совершенно не туда. Мы выругались – каждый на своем языке, подкрепились и, развернувшись на открытом месте, стройными рядами пустились в обратный путь.

Вся эта операция без учета ругани продолжалась с одиннадцати до четырех часов дня с небольшим перерывом. Мы совершенно вымотались, и маклаки промокли насквозь. Сейчас они у нас сушатся – не знаю, успеют высохнуть или нет, поскольку были такими мокрыми, что хоть выжимай.

С утра температура была минус 10 градусов, и спать ночью было достаточно комфортно, однако в японском мешке – а в этой экспедиции мы пользовались спонсорскими дарами японской фирмы «Mont Bell», производящей экспедиционное снаряжение, – было тесновато и оттого жарко.

Мешок с виду был достаточно объемным, но внутренний мир его был очевидно мне тесен, несмотря на то что я спал совершенно раздетым. Я практически не мог в нем повернуться, не говоря уже о том, что мне все время мешала, тыкаясь в разные части моего измученного тела, piss can – литровая пластиковая бутыль с широким герметично закрывающимся горлом – вещь совершенно необходимая в полярных экспедициях, так как спасает от необходимости выползать по нужде на пронзительный холод ночи. Сегодня попытаюсь вытащить спальник из beavy bag – большого нейлонового мешка, в который обычно вкладывается спальник, чтобы не промокал. Палатка пока работает неплохо.

Сейчас нас уже восемь человек. Команду пополнили прилетевшие в Йеллоунайф и доставленные к нам на снегоходах фотограф из National Geographic Гордон Уилтси и корреспондент из Wall Street Journal Нил.

Мы перестроились и разделили наших собак на четыре упряжки. Наша упряжка идет последней и тянет пока не особенно хорошо, что, по-видимому, можно объяснить продолжающимся процессом формирования собачьего коллектива и распределением рангов и полномочий. Это процесс, понятно, сопровождается беспрестанной грызней, перерастающей периодически в местные конфликты, жестко пресекаемые 12-метровой карающей дланью Ульрика.

Завтра мы стартуем в девять, а подъем назначен на шесть, чтобы не спеша сварить рис и позавтракать. Риса у нас достаточно, и, кроме того, в предбаннике лежит нога карибу.

На улице завыла какая-то собака, и спустя мгновение я услышал знакомый звук открываемой молнии в соседней палатке – это Уилл, верный себе, выскочил, чтобы успокоить певца.

Скоро буду обучать Ульрика русскому языку, и тогда он сможет наговорить на пленку свои первые русские слова. От изучения датского языка я пока воздержусь – сейчас главное вылечить ногу.

Мои крепления сегодня развалились, и я выменял у Джона его лыжи на свою колбасу, которой у нас, к счастью, пока хватает. Джон же лыжами практически не пользуется, потому как постоянно находится на облучке, управляя своей упряжкой.

Ульрик принес известие о том, что температура сейчас плюс 1 градус, так что вполне может пойти дождь. Только этого нам и не хватало! Если так будет продолжаться, дело может обернуться плохо.

День заканчивается. Собаки возбуждены, Гордон фотографирует, Уилл кричит – одним словом, лагерь живет!

23 марта

Начало, как и водится, – беда!

Все рыскаем мы в поисках дороги,

Палатка улетает в никуда,

И сверху дождь, да и внизу вода.

Куда ни ткнись – везде сырые ноги…

Дикость какая-то – стремились мы на север, «а попали, а вышли к Херсону», как поется в старой песне. (В контексте этого выражения вышли к Херсону надо понимать как то, что пробуждение наше сегодняшним утром напоминало продолжающийся плохой сон — по-английски херсон.)

Всю ночь, до самого нашего пробуждения, дождь барабанил по крыше и завывал ветер. Палатка легко поддавалась его натиску и тревожила меня, все время прижимаясь ко мне справа. Тем не менее спать было совершенно тепло, более того, жарко – опять где-то в середине ночи проснулся в поту, а потом все пытался заснуть, не закрывая мешка. Предвкушая предстоящую борьбу со слякотью, спали мы неважно.

Собаки лениво переругивались, потому что мокнуть им, естественно, совершенно не хотелось.

Утро встретило нас пронзительным ветром, скорость которого достигала метров пятнадцати в секунду, но температура при этом составляла 3 градуса! Немыслимо, но это были 3 градуса тепла, и даже снежный душ не принес ощущения свежести. Однако иссиня-глубой цвет неба у горизонта внушал оптимизм. Шторм, который тревожил нас ночью дождем, ушел в сторону Йеллоунайфа, к северо-западу от нас. Снег был рыхлым и совершенно мокрым.

Незадолго до нашего старта прилетел небольшой самолет и лихо сел на лыжах буквально рядом с нашими палатками. Из самолета появилась Патти, которая привезла Бэра, виновника вчерашнего переполоха в парке. К счастью, анализ на бешенство был отрицательным, и дело удалось замять. Бэр вместо грозившей ему отсидки в местной тюрьме занял свое место в упряжке. Патти порадовала нас, сообщив, что иск нам предъявлен не будет. Нам также привезли пепси-колы и много дополнительных вкладышей для маклаков, потому что в Йеллоунайфе тоже прошел дождь и было ясно, что вся наша обувь промокла.

Провожая самолет и махая ему на прощание руками, мы с Ульриком допустили серьезную оплошность – оставили нашу полуразобранную палатку без присмотра. Она мгновенно стала добычей ветра, который легко поднял ее в воздух и понес в сторону, совершенно противоположную направлению нашего движения, нещадно кувыркая по снегу и сгибая палки. Мы рванулись вслед, но куда там – догнать ее было практически невозможно. Нам бы пришлось бежать очень долго, если бы на наше счастье примерно через километр на пути сбежавшей палатки не встал остров. Она буквально карабкалась по круче, но была распята ветром на каком-то корявом «саксауле» и застыла, дрожа от негодования, в его ветвях. Тут мы с Ульриком, тяжело дыша, ее и настигли.

К этому времени ребята в лагере уже практически собрались. Мы вернули домой непослушную палатку, разделив ее на две части: Ульрик нес чехол, я – внутреннее содержимое. К нашему счастью, палки не сломались. Однако нетрудно представить, что бы произошло, будь мы в Антарктиде или в Гренландии, где, естественно, не было ни островов, ни деревьев, – палатку бы мы, конечно же, больше не увидели. Дабы предотвратить повторение подобного инцидента, мы придали палатке вес, уложив ее на этот раз вместе с парой ненужных лыж. Упаковав остальной груз и сложив его на нарты, мы двинулись в путь.

На этот раз мы не искушали судьбу – не заворачивали, не пытались срезать угол, чтобы пройти какой-нибудь манящей своей открытостью просекой. Это все в предыдущий день кончалось удивительно одинаково: мы заходили в тупик, в непроходимые заросли, и далее следовала неистовая работа топором по расчистке пространства дял разворота упряжек.

Мы шли по озеру. Задувал свежий теплый ветер с юга – юго-востока. Снег был рыхлым, но скольжение оказалось неплохим.

Я взял лыжи Джона, надел резиновые сапоги и чувствовал себя в этой экипировке достаточно неплохо. Ульрик же с утра обнаружил, что забыл взять свои сапоги, и это действительно была серьезная неприятность. Связались по радио с Йеллоунайфом, однако трудно сказать, удастся ему получить свои сапоги или нет. Сегодня, во всяком случае, резиновые сапоги сослужили нам добрую службу, потому что на озере встречались большие проталины – прозрачные глаза озера Большого Невольничьего, которые чередовались с рыхлым снегом. Иногда мы проходили по всхолмленной поверхности, но в основном она была относительно гладкой.

Шли мы достаточно уверенно. Мы с Ульриком замыкали процессию. По дороге нам навстречу попался одинокий наездник, мчавшийся в Йеллоунайф на снегоходе.

И во время обеда, и после обеда неутомимый Гордон делал многочисленные снимки для спонсоров. Мы позировали ему, оказывая всяческое содействие, понимая, что, когда спонсор доволен, путешественнику легче.

Так бы и закончился день без особых приключений, что и вспомнить было бы не о чем, если бы почти под самый вечер мы не натолкнулись на высокую стену ломаного льда, преграждавшую наш путь и простиравшуюся, казалось, от берега до берега. Такие ледоломы образуются в местах, где возникают значительные напряжения в ледяном покрове, вызванные, скорее всего, резким изменением рельефа дна там, где амплитуда приливной волны достаточно велика, чтобы привести к взлому льда. Возможен и иной механизм образования таких ледовых стен, когда подвижки больших полей ледяного покрова озера, обусловленные течениями, приводят к столкновению этих полей с образованием зон торосов.

С первого же взгляда на преграждавший нам путь ледолом стало ясно, что с ходу нам его не преодолеть. Мы заскользили вдоль него, и нам пришлось пройти примерно 2,5–3 километра, прежде чем Джону, который шел чуть впереди, удалось найти более или менее подходящий переход, по которому все упряжки благополучно ледолом преодолели. Наша упряжка была последней, и я по просьбе Ульрика шел впереди.

С противоположой стороны ледолома находилась довольно большая зона снежно-водяной каши. Я не сразу оценил возможные последствия попадания в нее и неосмотрительно съехал туда на лыжах. Продолжавшее упоительное движение вперед тело мое заметно опередило лыжи, моментально застрявшие в непроходимой снежной жиже, и я, как вы легко догадались, упал ничком, не оставляя никаких шансов моим одеждам выйти из этого приключения сухими. И если брюки высохли довольно быстро, то рукавицы все еще сохнут.

После этого никаких достойных упоминания событий не произошло, если не считать моего очередного падения. Забыв надеть рукавицы, я успел пропороть наст на достаточно большом расстоянии, прежде чем мне, наконец, удалось встать.

Ветер усиливался, и поэтому, когда мы приблизились к небольшому острову, Уилл принял решение ставить лагерь раньше, чем предполагалось, потому что островок мог стать для нас естественным укрытием. Так мы и поступили, разбив палатки на небольшом удалении одна от другой, таким компактным лагерем.

Патти привезла на самолете немного вина, и теперь мы с Ульриком, очень славно подкрепившись вином и мясом карибу, к которому я еще сварил японских макаронов, пребывали в полном блаженстве, собираясь вскоре отойти ко сну. Мы поставили палатку совсем близко к месту, где были привязаны собаки, и теперь их оживленное ворчание явно заглушало наш собственный разговор.

Радиосвязь принесла нам новые вопросы, которые могли считаться новыми лишь по времени их получения, поскольку по содержанию они были стары как мир. Какие главные опасности подстерегают вас на пути? Как вы с ними боретесь? Расскажите про своих собак, по каким критериям вы их отбираете?

Однако сегодняшний день близится к концу, и на все эти вопросы мы ответим завтра. За сегодняшний день мы прошагали, наверное, миль двадцать пять, и при этом практически все время за исключением последнего этапа шли прямо.

К вечеру немножко разъяснилось – наверное, похолодает. Если завтра подморозит, то наст, конечно, окрепнет, и собакам будет идти достаточно трудно – могут пострадать лапы.

Лицо мое уже немножко подпалилось, и это чувствуется, когда трогаешь щеки и, особенно, нос. Завтра придется идти в очках.

Собаки до сих пор ворчат, и, боюсь, так будет продолжаться всю ночь.

24 марта

В русской бане пассатижи —

Это вещь, и нет вопросов,

Но впервые в жизни вижу,

Чтоб на озере – торосы!

И какие? Непростые,

Как Великая стена.

В них собакам мостовые

Мы рубили допоздна…

Весна продолжается, но не на нашей улице, а где-то по соседству, а на нашей улице сплошная сырость.

Утром, когда мы проснулись, погода была, в общем-то, неплохая: небо ясное, солнце светит. Температура понизилась до минус двух градусов – это для полярников уже большой подарок. Снег немножко прихватило корочкой. Мы опасались, что собакам будет трудно бежать, потому что наст тонкий, и они, проваливаясь, поранят лапы, но наши опасения, к счастью, не подтвердились.

Предыдущая ночь, как мы и предполагали, была беспокойной – собаки все переругивались. Ульрик выскакивал дважды, молотил их изо всех сил. Его усилия увенчались тем, что одна собака сбежала, и пришлось ему, уже полностью одевшись, идти ее искать.

Утром четыре волка пробежали в непосредственной близости от палатки Джона. Точнее, Джон считает, что видел четырех волков, а вот стоящий рядом Мартин видел только двух. Мы стояли за углом и не видели ничего, поэтому остается предположить, что волков, возможно, было три.

Тронулись легко, как обычно, не спеша. Собаки наши прослыли самой неуправляемой упряжкой, потому что справиться с ними, надевая и снимая постромки (harness), – дело достаточно непростое. Стоит подойти к ним с упряжью, как они все дружно валятся на спину и пытаются всеми четырьмя лапами с тобой поиграть, т. е. нужно, во-первых, как-то самому уберечься от их лап и, во-вторых, попытаться пристроить постромки на то самое место, которое они должны занимать.

Сегодня мы снова двигались по большому озеру и снова преодолевали препятствия в виде ледоломов – нагромождений льда высотой, наверное, метра полтора. Для того чтобы через них перейти, конечно, желательно найти проход. Иногда нам такой проход найти удавалось, а иногда приходилось штурмовать чуть ли не вертикальные стенки и потом буквально прыгать с санями через месиво снега и воды вниз. Собакам это, похоже, нравилось. Мы нормально, без потерь, миновали несколько таких ледоломов, ни разу не перевернув нарты. Довольно часто нам попадались «открытые глаза» темного льда, прозрачного настолько, что была видна его нижняя граница. Лыжи на таком льду, естественно, разъезжались, и скольжение становилось совершенно неуправляемым.

Сегодня я выяснил, что лыжи, которые дал мне Джон, имеют одну интересную особенность – оба крепления на них на правую ногу. Однако, учитывая, что я имею счастье идти в совершенно бесформенных резиновых сапогах, большого значения это не имеет, тем более что едут лыжи, в общем-то, нормально. Сапоги сегодня – самая подходящая обувь, потому что встречаются места, где тонкая корочка льда проламывается, а под ней сантиметров пять – восемь воды.

Сегодня за обедом Уилл объявил, что принял решение перевести время на час вперед, а по какой причине – неизвестно. При этом еще и Гордон попросил сделать остановку на час раньше, чтобы иметь возможность поснимать в лагере, если будет хорошая погода. Однако, к его несчастью и счастью нашему, с юга наползли тучи, и съемки отменились. Вместо того чтобы идти до пяти часов, как предполагалось, мы шли до семи, как обычно, потому что штурм последней стены затянулся и, кроме того, надо было подойти поближе к берегу. По дороге спугнули большое стадо карибу, которых видели сегодня неоднократно. Не напрасно остров, который мы сейчас огибаем, чтобы снова выйти к Сноудрифту, называется Карибу.

Мы разбили лагерь на озере. У нас разделение обязанностей: Ульрик обычно устанавливает палатку и заготавливает воду, а я растягиваю злополучную антенну. При этом если Ульрик при исполнении своих нехитрых обязанностей опирается на вековой опыт путешественников и потому не сталкивается с особенными проблемами, то моя сфера деятельности в силу ее относительной новизны еще недостаточно обустроена, и мне приходится по ходу дела решать много мелких и не очень мелких проблем. Взять хотя бы полное отсутствие приспособлений для крепления оттяжек антенны. Вот и сегодня я забил штырь, привязал к нему трубу и осторожненько, чтобы не нарушить хрупкий баланс этого сооружеия, ретировался в палатку в надежде, что антенна не упадет на лед хотя бы до сеанса связи.

Сегодня с утра спина у меня была как деревянная, но к концу дня это ощущение постепенно прошло, и я даже отважился пробежать по льду на лыжах, развив при этом огромную скорость и ни разу не упав. Перебинтованное эластичной лентой колено меня сегодня практически не тревожило, и я надеюсь, что к завтрашнему дню с ним все будет в порядке. Чувствую, что мой организм постепенно приходит в норму, и я обретаю прежнюю физическую форму, чему, несомненно, способствуют благоприятная погода и свежий воздух.

Вчера мы прошли тридцать две мили, а сегодня, по-видимому, еще больше, потому что дольше двигались, несмотря на стоянки. Предполагаем послезавтра быть в Сноудрифте. Там мы оставим журналистов и продолжим движение уже вшестером. Надежда на то, что триумфальное и прискорбно для нас бурное наступление весны затормозится, еще нас не покинула, так как мы двигались на восток, в район Keewatin, что в переводе с эскимосского наречия означает нечто ветренное, холодное и негостеприимное. Нам просто ничего иного и не оставалось, как надеяться на лучшее, потому что очень не хотелось и дальше так же, как в эти первые дни, бороздить влажные и раскисшие не ко времени снега канадской тундры.

Поскольку мы сегодня задержались с установкой лагеря, весь привычный график сбился. Слава Богу, что у нас со вчерашнего дня осталось много спагетти. Первым делом я обильно забросал его сыром и разогрел. На ужин этого было бы вполне достаточно, но я на всякий случай поставил вариться мясо – Ульрика надо кормить, ведь он молодой и всегда голодный.

Только мы приступили к трапезе и достали две оставшиеся бутылки пепси-колы, как в дверь осторожно постучали, и к нам совершенно бесшумно вполз индеец Томас. Наверно, его привлекли звуки открываемой пепси-колы. «Ага, пьете!» – сказал он, явно рассчитывая составить нам компанию и при этом, очевидно, полагая, что пепси-кола – только увертюра к серьезной вечерней рапсодии. Пришлось его угостить, однако мы аккуратно, но твердо предупредили, что эта бутылка последняя. На самом деле, по-моему, у запасливого Ульрика была еще парочка. Пепси-кола, и правда, очень хорошо утоляет жажду, особенно холодная.

День подходил к концу, и я удовлетворенно отметил, что мое самочувствие приходит в норму. Первые два дня, насыщенные событиями и очень динамичные, стали резким и достаточно трудным переходом от размеренной жизни дома к этой, экспедиционной, и мой отвыкший от подобного насилия организм, прося пощады, слал недвусмысленные угрозы в виде отказавшего колена и бессонницы. Сейчас, похоже, все нормализовалось, и дальше должно было стать легче, во всяком случае, я на это надеялся.

Собаки пока вели себя спокойно, однако близость леса и карибу вполне могла спровоцировать ночью какой-либо многоглоточный концерт, билеты на который, причем в первых рядах партера, нами, увы, были уже куплены.

26 марта, раннее утро

В мерцаньи звезд и авроральных волн

Колоратурили собачьи глотки,

И, осторожность позабыв, не в унисон

Им с хрипотцою подвывали волки…

У нас был свой концерт, еще какой,

Там первою и к ней второю скрипкой

Был Мартин с перевязанной рукой

И Гордон с недопитою бутылкой…

Вчерашний день складывался довольно удачно.

Ночь, как мы и предполагали, оказалась неспокойной. Ожидаемый ночной концерт все-таки состоялся, причем в качестве певцов за сценой выступали волки, бродившие всю ночь поблизости от нашего лагеря.

Концерт сопровождался чудесными переливами полярного сияния – настоящая полярная идиллия. Собаки, конечно же, подхватили волчью песню и завыли хором, отчего все мы проснулись, негодуя.

Начало дня было многообещающим – яркое солнечное утро, однако вместе с солнцем к нам в палатку заполз Гордон, чтобы поснимать нас в разных ситуациях. Не могу сказать, что такие визиты были в радость, потому как отвлекали от основного утреннего занятия – завтрака, в результате чего мы так и не успели сполна насладиться этим радостным утром.

Общую картину нашего злополучия усугубил еще один неожиданный визит. К нам в палатку вполз расстроеный Мартин, держа наперевес свой палец, обмотанный салфеткой, с которой капала совершенно натуральная кровь. Дело было в том, что, как и все участники экспедиции, Мартин имел нож под названием «цербер». Свое название нож полностью оправдывал, поскольку был чрезвычайно острым и, как оказалось, достаточно агрессивным, особенно в неумелых руках. Мартин, по-видимому, недостаточно аккуратно воспользовался этим бандитским ножом, а точнее, просто-напросто играл им неосторожно. В результате он довольно глубоко порезал себе палец и прибежал к нам за первой помощью, поскольку у Ульрика имелось начальное медицинское образование, обязательное для всех членов команды «Сириус», и он был нашим экспедиционным фельдшером. Именно Ульрику Уилл доверил экспедиционную аптечку.

Ульрик оказался на высоте: в его аптечке было все необходимое. Он осмотрел палец и, заявив, что рану надо зашивать, промыл ее и наложил два аккуратных шва. Мартин лежал на моей койке с закрытыми глазами. От предложенного виски больной отказался – и напрасно. Если бы Мартин отпил хоть немного, нам всем было бы легче сегодня утром…

Оказав раненому посильную помощь, мы достаточно бодро двинулись по хорошему льду. Преодолели несколько ледовых заторов, похожих на вчерашние. У нас уже был опыт их преодоления, который мы с Уиллом сегодня усовершенствовали. Находя удачный подъем на ледовую стену, мы теперь не спешили сразу же ее штурмовать. Я перебирался на другую сторону, лед на которой был, как правило, подтоплен и залит смешанной со снегом водой, и шел вдоль стены до тех пор, пока не находил приемлемого спуска. Уилл в это же время шел по противоположной стороне. Только найдя с обеих сторон подходящий для безопасной переправы участок, мы приглашали остальных, наблюдавших за нашими поисками участников экспедиции вместе с собаками перебраться через препятствие.

В обед опять начались съемки, но вскоре небо заволокла низкая облачность, и пошел снег – на смену радостному солнечному утру пришла довольно мрачная погода. Однако, несмотря на постепенное ухудшение видимости, нам посчастливилось найти дорогу. Местами она была просто чрезвычайно хороша: сплошной лед шириной примерно метра два с половиной. Катиться по такому льду очень здорово, надо только держаться на лыжах как следует. Собаки тоже неслись очень быстро. Правда, местами дорога была переметена большими языками снега, перебраться через которые иногда было непросто.

Всю вторую половину дня погода постепенно ухудшалась: повалил мокрый снег, и видимость периодически становилась совсем плохой – не более полукилометра.

Собаки во второй половине дня пошли очень хорошо. Ульрик их все время подбадривал криками и улюлюканьем. Это действовало на собак самым вдохновляющим образом, получше всякого кнута. В результате мы даже обошли оторопевшего от негодования предводителя, на упряжке которого был аккредитован Нил – корреспондент такого уважаемого издания, как Wall Street Journal. Понятно, что Уиллу хотелось попасть на страницы этого журнала в самом выгодном для предводителя свете – то есть быть впереди. Нил тем временем, позабыв про карандаш и блокнот, всячески старался попасть в рваный ритм движения упряжки и то ехал на нартах, когда собаки шли ходко по ровному льду, то сползал с них, надевая лыжи и пытаясь, порой тщетно, удержаться за собаками, преодолевавшими очередной снежный занос. Тут-то мы и обошли их упряжку, приблизившись вплотную к Мартину, но в это время я остановил Ульрика, потому что видимость стала совсем плохой и ехавший теперь за нами Уилл исчез из поля зрения. Мы подождали его, и все вместе двинулись дальше все в том же рваном темпе. Ситуацию усугубляли попадавшиеся порой проталины – приходилось идти практически по воде, тем не менее лыжи пока кое-как скользили.

Во второй половине дня встретили сразу два снегохода с эскимосами, оба в сторону Йеллоунайфа. Позже, уже когда мы остановились и поставили лагерь, встретили еще двух эскимосов. Они ехали на ярмарку в Йеллоунайф и назвтра собирались возвращаться, так что движение по трассе было достаточно оживленным, хотя, слава Богу, пока обходилось без пробок.

В лагере нас позабавил Саус, наш легендарный пес, который настолько дремуч, что когда я ему под нос после его обычной еды (он спал уже) положил кусок рыбы, он некоторое время вообще ее игнорировал. Потом, соблаговолив наконец посмотреть на то, что я принес, он лениво ее съел. Интересно было наблюдать из палатки за его реакцией.

Вечером после такого удачного дня, когда мы с Ульриком приступили к ужину, я предложил отметить этот день традиционным для российских полярников способом – выпить по стаканчику виски, непочатая бутылка которого с укоризной и даже некоторым вызовом отсвечивала из глубины нашей сумки с продовольствием. Ульрик, понятно, не возражал. За этим славным занятием нас и застал Гордон, слонявшийся со своим фотоаппаратом по лагерю в поисках подходящего сюжета. «Как кстати, – вскричал он, мгновенно оценив ситуацию и найдя ее как нельзя более подходящей для своего очередного сюжета, – это как раз то, что я ищу!». Забросив кинокамеру, он подсел к нам. За разговорами, закусывая вареным холодным мясом со спагетти, мы быстро нашу бутылку прикончили.

В результате рабочий ужин превратился в мощную вечеринку, продолжавшуюся до тех пор, пока желтые глаза «Безенчука» не угасли окончательно и бесповоротно (пополнение запасов этого замечательного во всех отношениях напитка в ближайшей перспективе не просматривалось). «Это все Мартин виноват», – подумалось мне, когда я, уже окончательно утомленный пройденным и выпитым, забрался в мешок. Если бы Мартин согласился выпить виски сегодня утром, у меня хватило бы сил на то, чтобы наговорить очередную страницу дневника вчера вечером, как я по обыкновению делал. Сон мой был глубоким, а сегодняшнее пробуждение – тяжелым.

Сегодня видимость улучшилась, и о вчерашнем снегопаде напоминал лишь небольшой снежок. Тепло, примерно минус 1 градус – пока весна продвигается вместе с нами.

Я вышел на улицу и принял душ. Самочувствие неплохое, поскольку свежий воздух – лучший лекарь и средство от похмелья.

Сейчас мы будем завтракать. Аппетита, понятно, особенного нет. Холодный завтрак – овсяные хлопья с молоком.

Пора, однако, выступать – есть надежда добраться сегодня до таинственного Сноудрифта.

26 марта, день

Тяжела ты, жизнь собачья,

Снег по брюхо, лямки трут,

И не дать соседу сдачи —

Заслужил, нахал кусачий,

Но стреляет хлестко кнут.

Очень часто без разбора,

Кто был прав, кто виноват,

И без лишних разговоров —

В ссоре виновата свора,

Вот и лупит всех подряд.

И напрасно это. Верно,

Не ахти какая честь

Нас с людьми равнять и скверно,

Но у нас есть тоже нервы,

Самолюбие и честь…

(Монолог наказанной собаки)

Если бы у меня были достаточно хорошие отношения с канадским управлением геодезии и картографии, я бы незамедлительно попросил их переименовать поселок Сноудрифт и дать ему более подходящее название – «Горизонт» или, может быть, даже более пафосное «Коммунизм», ибо то, что происходило сейчас, в точности соответствовало практическому определению этих понятий. Нам никак не удавалось достичь этого злополучного Сноудрифта. Складывалось впечатление, что мы продвигаемся вперед, а Сноудрифт продвигается от нас, и потому мы все шли и шли в указанном картой направлении, а Сноудрифта что-то до сих пор не было видно.

С утра в нашу палатку заскочил Джон. Он принес нам записки с вопросами, которые задали школьники, и сообщил, что сегодня мы выйдем на полчаса позже, потому что нужно на эти вопросы ответить. Мы этому известию были весьма рады, поскольку, как я уже говорил, вечер вчера провели довольно бурно, и поэтому каждая минута задержки была нам на руку, так как позволяла получше восстановиться.

Уилл сегодня собрался первым, что было неожиданно, поскольку он всегда отстает. Он дожидался нас, переминаясь с ноги на ногу, даже парку успел надеть. Это можно было объяснить только тем, что он не принимал участия во вчерашней жестокой расправе с виски в нашей палатке. Благодаря задержке наши сборы прошли без осложнений, и мы двинулись по следу – по накатанной дороге.

Солнце взбиралось все выше и выше и уже начинало припекать, несмотря на то что морозец сохранялся около десяти градусов. Идти по следу, если это, конечно, не достаточно широкая дорога, не так просто, как это может показаться. С одной стороны, не надо думать о выборе направления, но, с другой стороны, ты как бы становишься заложником этой проложенной кем-то и как-то трассы. Мне приходилось это испытывать в Антарктиде, когда мы шли по следу санно-тракторного поезда и нарты, повторяя изгибы трассы, постоянно пытались спихнуть скользящего рядом лыжника в сторону, на нетронутую целину, вызывая у последнего чувство какой-то своей ненужности во всем процессе и заставляя его затрачивать все силы на то, чтобы чудесным образом удержать равновесие и выдержать навязанный темп движения.

Сначала Ульрик, оказавшись справа от саней, достаточно долго и упорно сопротивлялся их выталкивающему моменту, часто падая и вспоминая при этом недобрым и отнюдь не датским словом всех причастных к прокладке этой трассы людей. Потом я, сжалившись над Ульриком, сменил его и продолжил воспоминания о неведомых первопроходцах уже русскими словами. Одним словом, движение было достаточно напряженным. К тому же скольжение было не слишком хорошим, потому что под рыхлым свежим снегом проступала вода, а иногда, вообще, попадались открытые ее участки, несмотря на то что температура была достаточно низкой.

Около полудня прилетел маленький легонький самолет. Мы предполагали, что этот самолет прилетит прямо в Сноудрифт забирать Гордона и Нила, но пилот, по-видимому, тоже отчаявшись достичь этого просто мистически недоступного поселка, приземлился прямо к нам на трассу. На самолете прилетел молодой паренек Уилли Колин с братом. Уилли шестнадцать лет, а брату двенадцать, оба они радиолюбители и прилетели из Миннеаполиса в Йеллоунайф с тем, чтобы обеспечивать нам радиосвязь.

Для таких юных ребят это, конечно, героический поступок, но для Америки это типично: ребята приучаются с детства к самостоятельности и при сознательном отсутствии плотной и навязчивой порой опеки со стороны взрослых способны совершать зрелые поступки. Сейчас вместе со старым Кеном они работали на связи с Джоном, причем достаточно успешно и надежно.

Они привезли сапоги, по которым так тосковал Ульрик. Кроме того, они совершенно по-взрослому привезли еще достаточно много пива и всяких кнедликов. Мы устроили легонький пикник на обочине и тепло попрощались с Гордоном.

Гордон живет в Калифорнии и работает Freelance Photographer, то есть зарабатывает на жизнь и чуть больше продажей своих фотографий в такие издания, как, к примеру, National Geographic. Он облетал уже практически полмира и по всему было видно, что такая работа ему в удовольствие. Мы впервые познакомились с ним во время Трансантарктики, когда он прилетел к нам на Южный полюс с заданием от того же журнала отснять наши героические и обычные будни.

Вернувшись из Арктики, он сразу собирается лететь в Тибет. Журнал National Geographic направил Гордона вместе с его коллегой-журналистом для съемок в Китай, в какую-то долину, куда европейцев раньше не допускали. В этой долине между двумя семитысячными пиками расположен какой-то загадочный провал. Гордону предстояло его «реставрировать». Предполагалось, что журналисты будут находиться в этом районе в течение месяца и попутно с реставрацией провала фотографировать и готовить статью. Журнал оплачивал им путевые расходы, а если статья удастся, то журнал у них эту статью купит, и тогда они получат деньги. Сегодня Гордон на прощание сделал еще несколько наших групповых и портретных снимков.

Самолет улетел, сделав, естественно, несколько кругов над нами, чтобы Гордон мог в последний раз нас сфотографировать. Проводив самолет, мы продолжили ланч при отличной погоде и совершенно безоблачном небе.

Несмотря на всю безоблачность ситуации, не обошлось без местных конфликтов. Отвлекшись на самолет, мы и не заметили, как наша упряжка приблизилась к упряжке Уилла на расстояние, меньшее дистанции конфликта, и наш Чикаго – крупный сварливый пес, постоянно готовый устанавливать свои собственные порядки в своей упряжке, попытался распространить свое типично чикагское мафиозное влияние и на собак упряжки Уилла. Пришлось Ульрику продемонстрировать Чикаго с помощью кнута, что и на эту всесильную мафию имеется управа. Чикаго с недовольным ворчанием затаился на время, позволив нам спокойно завершить наш ланч.

Однако на этом все не завершилось. Только мы тронулись, как сцепились два самых здоровых пса в нашей упряжке – Саус и Палмер. Естественно, нам пришлось остановить упряжку и вмешаться. Это не помогло, и конфликт разгорался. Дело осложнялось тем, что мы были на лыжах, которые существенно ограничивали мобильность и возможность добраться до мохнатого клубка схватившихся не на шутку собак.

Освободившись от лыж, нам удалось на короткое время овладеть ситуацией: я схватил и удерживал Сауса – это было совсем непросто, учитывая его габариты, а Ульрик пытался оттащить Палмера. И, вот, когда нам показалось, что конфликт исчерпан, Палмер исхитрился вцепиться в заднюю лапу Сауса, и все началось снова. Ульрик рассвирепел. Он схватил свою лежавшую на снегу лыжу и стал нещадно и не глядя молотить драчунов. При этом Саусу, который был сверху, доставалось больше, и Ульрик даже рассек ему губу металлическим кантом лыж. Наконец конфликт был подавлен, и мы, восстановив порушенные порядки, двинулись догонять ушедшие вперед упряжки Уилла и Джона.

Некоторе время мы ехали молча. Ульрик, почувствовав напряженность, возникшую между нами, спросил первым: «Ты, наверное, думаешь, что я неправ, так наказывая собак?». Он объяснил, что, по его мнению, в Гренландии это был единственный способ держать упряжку под полным контролем с тем, чтобы в трудной ситуации выжить самим и сохранить собак, и добавил, что наказывает собак редко и только по существу, но если наказывает, то очень строго.

Я сказал, что, в принципе, могу согласиться с тем, что иногда собак нужно наказывать, только не одобряю, когда собаку бьют лыжами, поскольку таким образом ее можно травмировать и даже покалечить. Для наказания можно использовать или тонкий пластиковый прут, или веревку – во всяком случае, не металлические и не деревянные предметы.

Мы все шли и шли, но, казалось, что наше отставание не уменьшается. Напротив, Джон, окрыленный тем, что сдал Гордона на попечение National Geographic и остался один, понесся вперед как на крыльях и вскоре практически исчез из виду, превратившись в маленькую черную точку у горизонта. Мы же с опережавшими нас не намного упряжками Уилла и Мартина продолжали влачиться в борозде, оставленной лихим наездником. Отставание становилось все больше и больше.

Тем временем дорога привела нас в распадок удивительной красоты. Берега озера сблизились, и мы некоторе время скользили между поросшими низенькими елочками отвесными скалами высотой не менее ста метров. Этот пейзаж настолько отличался от всего виденного нами до сих пор, пока мы шли по кажущейся бескрайней равнине заснеженного озера, что мы не могли позволить себе вот так просто пройти мимо – мы остановились и устроили «пикник на обочине», тем более что время было вполне для этого подходящее.

Определив координаты, мы обнаружили, что все еще находимся достаточно далеко – на расстоянии двадцати пяти миль – от Сноудрифта, который, похоже, полностью оправдывал свое название – с некоторой долей воображения его можно было перевести на русский язык как бегущий по снегам. Жители этого поселка могли, наверное, гордиться тем, что живут в столь романтичном месте. Что же касается нас, то мы могли бы вполне разделить их чувства, если бы этот бег по снегам был направлен в нашу сторону. По всему было похоже, что придем мы туда только завтра.

Из офиса нам сообщили, что человек, который должен наладить нам радиосвязь со спутником, прибудет в Сноудрифт только 29 марта, т. е. два-три дня нам, наверное, придется его подождать. Встретиться с ним нам надо было обязательно, поэтому мы особо и не спешили. Тем не менее добраться, наконец, до Сноудрифта очень хотелось. Поэтому после обеда мы сразу продолжили движение, причем в основном по дороге, а в тех местах, где высокие снежные брустверы обочин особенно досаждали, мы срезали углы и шли по снежной целине.

Остановились примерно в шесть часов. При установке лагеря упряжки Джона и Мартина свернули с дороги налево. Уилл, который всегда старался поставить свою палатку подальше от остальных, объясняя это тем, что не может заснуть, если рядом с его палаткой ворчат и гызутся собаки из других упряжек, свернул направо. Мы с Ульриком, подъехав к выбранному для стоянки месту последними, еще издалека заметили нехитрый маневр предводителя, и я посоветовал Ульрику тоже свернуть налево, чтобы обеспечить Уиллу спокойную ночь. Однако в силу какой-то несогласованности наши собаки повернули направо и направились прямехонько к собакам Уилла с явным намерением расположиться там на ночлег. Реакция предводителя была очень бурной. Выскочив из палатки полуодетым, он криками и весьма выразительными жестами послал нас налево. Пришлось, чтобы его не расстраивать, передислоцироваться и установить палатку рядом с Джоном и Мартином.

После того как мы поставили палатку, я приготовил мощное жаркое из оленины. Как готовится мощное жаркое? Надо нарезать мясо большими ломтями и поджарить его. Вот и весь рецепт.

Мы подкрепились, и Ульрик ушел осматривать больного Мартина. Однако подкрепились мы не только мясом. Мне пришлось еще выпить две баночки этого злосчастного холодного пива – одну за себя, другую за Ульрика, поскольку тот как более молодой сделал свой окончательный выбор в пользу пепси, запасы которого у нас истощились. Выпив вторую банку пива, я подумал, что выбор молодежи иногда бывает правильным.

Начал задувать небольшой ветерок, похолодало. Ночью, я думаю, мороз будет градусов двадцать.

Завтра мы выходим на час позже и, наверное, к обеду будем в Сноудрифте, если он, разумеется, опять не сбежит.

28 марта

Когда от круглых фраз и слов

До дела не эпоха,

Жить можно и среди снегов,

Причем весьма неплохо!

Вчера, 27 марта, к обеду мы наконец-таки достигли Сноудрифта, несмотря на весь его неблагоприятный для нас дрифт.

Погода с утра была исключительно хорошей: 25 градусов мороза, солнце и искристый снег. Собаки горели энтузиазмом, были полны энергии и тянули нарты с редким усердием. И у нас настроение было под стать в предвкушении близкого отдыха.

Сначала мы шли по снежной целине, которую разнообразили зоны крупнобитого льда, образовавшие своеобразные ледовые барьеры. Преодоление таких барьеров за последние дни стало настолько привычным для нас, что превратилось, скорее, в забаву, нежели в очередное испытание. Затем мы вновь скатились на дорогу, оставленную снегоходом, и идти стало несколько легче. Вскоре эта дорога, точнее сказать тропа, вывела нас на настоящий ледовый тракт. Чувствовалось приближение крупного населенного пункта, в котором, помимо собачьих упряжек и снегоходов, по всей видимости, водились и автомобили – следы от шин явно просматривались на схваченной морозцем снежной поверхности.

Понятно, что взъерошенная колесами поверхность легче поддавалась разрушительному влиянию солнечных лучей и таяла интенсивнее, образуя в углублениях лужицы, лужи и даже небольшие (по сравнению с озером Большим Невольничьим) озерца воды. Ночью вода подмерзала, но не везде, и потому нам приходилось преодолевать сейчас хаотичную смесь битого, вывороченного колесами автомобилей льда, воды и снега. Идти по такой поверхности было непросто, тем более что мы с Ульриком были обуты в маклаки и, стараясь сохранить их по возможности сухими, не могли, как наши доблестные псы, идти напролом, поэтому шли медленно, все время отставая.

Несмотря на медленный темп движения, берег, скрывавший загадочный Сноудрифт, приближался – мы уже шли, лавируя между живописными островами, поросшими довольно высокими елями. Берега островов, обрывистые и крутые, наводили на мысль о том, что глубина озера в этих местах немалая. За очередным поворотом, точно в соответствии с картой, нам открылся довольно крутой береговой склон, обращенный к югу. Вверх по склону террасами располагались домишки, среди которых выделялось здание церквушки голубого цвета с остроконечной крышей.

Похоже, нас ожидали, потому что уже на дальних подступах к поселку нас встретила небольшая толпа местных жителей на вездеходах и снегоходах, которые, как мы успели понять, давно вытеснили собачьи упряжки и превратились практически повсюду на Северо-Западных территориях Канады в национальный вид транспорта. Во избежание возможных эксцессов между нашими собаками и разрозенными отрядами скучающих от безделья представителей местной собачьей знати нам посоветовали разместиться в стороне от поселка.

Мы поставили лагерь ближе к укатанной взлетно-посадочной полосе местного аэродрома в виду поселка на растоянии метров трехсот от ближайших строений. Пришлось потратить некотрое время на поиски подходящего сухого места, поскольку под снегом оказалось довольно много воды.

Установив лагерь, мы отправились в поселок, где были встречены директором местной школы, который любезно и с поистине северным гостеприимством предоставил в наше распоряжение подведомственное ему здание, сказав при этом, что желающие могут там помыться! Излишне говорить, какую реакцию у нас вызвало это простое предложение.

Внешний вид здания школы, добротно сработанного из толстых бревен, изрядно контрастировал с его внутренним европеизировнным убранством, напомнившим мне школу в Арвиате, – те же просторные чистые классы и очень продуманная планировка, позволившая нам без труда отыскать предмет наших давних вожделений – душевую. Душевая была исполнена в несколько спартанском стиле, без кабинок – просторная комната с пятью торчащими из потолка сосками душей. Мыться мы могли все одновременно, и при этом даже не возникало необходимости просить кого-то потереть тебе спину – наши спины и так фактически терлись одна об другую. Полотенец, естественно, не было, и после мытья мы сохли естественным образом, прогуливаясь нагишом по просторному помещению предбанника.

В течение двух последующих дней, а пришлись они на субботу и воскресенье, мы не раз мысленно благодарили директора за то, что он позволил нам оставаться в здании. Только здесь мы могли как-то укрыться от всепроникающего назойливого внимания местных жителей, и особенно детворы. Едва мы успели поставить палатки, как к нам в гости нагрянули сноудрифтяне, причем в количестве, которого никак нельзя было предположить, принимая во внимание хотя бы число домов в этом поселке.

Индейские ребятишки, пришедшие в гости кто пешком, кто на снегоходе, со своими бесконечными вопросами и поминутными заползаниями в палатки и выползаниями из них стали серьезным испытанием для всех нас без исключения, уже привыкших к размеренному и спокойному течению экспедиционной жизни. Кроме того, лично я практически ничего не понимал из их разговоров. Как видно, сноудрифтское наречие несколько отличалось от классического миннесотского диалекта, к которому я привык. Румяные смуглые физиономии ребят, украшенные в большинстве своем довольно выразительными соплями, поначалу умиляли, но затем стали несколько утомлять. Они тоже, скорее всего, не понимали меня, так что просить их о снисхождении или пытаться перенести встречу на более отдаленное время было практически бесполезно. Главным образом, это были девчонки лет двенадцати-тринадцати, все в красивых куртках и резиновых сапогах, надетых поверх эластичных и, казалось, очень тоненьких брюк. Так что здание школы с его массивными запирающимися дверями стало для нас единственно надежным убежищем.

После душа мы предстали друг перед другом в несколько облагороженном виде. В первую очередь, это касалось физиономий, и особенно носов, которые приобрели свежий нежно-малиновый цвет, после того как лохмотья отшелушившейся кожи были нещадно смыты под щедрой, упругой струей сноудрифтовской воды. Если бы на нас были белые махровые халаты, то мы вполне могли бы сойти за отдыхающих после бань римских патрициев, а так, когда кроме шейных цепочек, да и то не у всех, на каждом из нас ничего не было, мы, скорее всего, напоминали индейцев какого-нибудь обойденного вниманием цивилизации амазонского племени. К счастью, от индейцев нас отличало то, что мы расположились не на песчаном берегу этой великой реки, а со всем доступным комфортом на вполне современных диванах и, кроме того, вместо копий и луков у нас из рук в руки переходило одно из величайших изобретений XX века – телефонная трубка. Мы разговаривали по телефону. Точнее, часа два говорил Уилл, но потом и остальным удалось немножко поговорить. Поскольку выяснилось, что долгожданный специалист по радио и факсу к нам сюда не приедет, задерживаться в Сноудрифте не было никакой необходимости, и мы решили 29-го, т. е. завтра, с утра выходить.

Сегодня мы с Ульриком встали только в девять, и хотя проснулись раньше, но вылезать из мешков, несмотря на то что было тепло, не хотелось – так приятно было немного спокойно полежать.

Уилл с утра раздавал какие-то довольно бессвязные указания, и в частности велел в одиннадцать всем собраться. Мы в это время только начали писать письма, но, как было велено, пришли, а оказалось ничего делать не надо, поэтому мы вернулись к нашим письмам. Нил сегодня в три часа улетел, и мы передали письма с ним. Он обещал доставить их в Миннесоту, а оттуда по электронной почте, я надеюсь, мое письмо дойдет домой.

Потом Уилл решил, что в четыре часа дня мы должны пойти в магазин. Однако мы с Ульриком, уже наученные предшествующим опытом, когда буквальное следование предписаниям предводителя не всегда приводило к ожидаемому самим предводителем результату, решили пойти в магазин пораньше и правильно сделали.

При более близком рассмотрении Сноудрифт показался нам менее продвинутым в архитектурном смысле, чем тот же Арвиат: подавляющее большинство домов были бревенчатыми, а некоторые – даже дощатыми. Магазин был найден без труда, но, как и полагалось, в воскресенье он был закрыт. Однако прелесть вот таких маленьких, компактных поселков и заключается в том, что жители здесь все друг друга знают, и потому отыскать владельца и продавца этого единственного на весь поселок магазина оказалось чрезвычайно просто. Мы бы не стали его беспокоить, если бы оставались здесь еще и на понедельник, а так нам просто необходимо было докупить кое-что из того, чего особенно не хватало на первом участке маршрута.

В полном соответствии с непреложными законами Севера, один из которых, пожалуй, самый важный, гласит: «Оказывай помощь именно тогда, когда это необходимо, а не в отведенное для оказания помощи время!» – владелец магазина отнесся к нашей просьбе с пониманием и даже с видимым удовольствием подвез нас на машине к магазину. Там мы купили практически все, что нам было нужно. Не нашлось только туалетной бумаги – пришлось довольствоваться бумажными полотенцами. Зато приобрели кетчуп и лук, и сейчас я этот лук жарю, что позволит нам сохранить его вкусовые качества в течение нескольких дней на маршруте даже при отрицательных температурах. Иначе он просто-напросто замерзнет.

Затем я занялся лыжами: осмотрел их все, подремонтировал, поставил крепления. На этом с делами было покончено.

Дуэйн, владелец магазина, растроганный нашим вниманием и потрясенный количеством приобретенных у него бумажных полотенец (откуда ему было догадаться о том, как мы предполагаем использовать этот не очень ходовой в Сноудрифте товар), пригласил нас во второй половине дня на чашечку кофе, надеясь, наверное, в душе на возможное продолжение нашего коммерческого взаимодействия.

Весьма возможно, что такое продолжение и последовало бы, если бы не одно обстоятельство – у Дуэйна был сын Брэндон, довольно моложавый на вид отрок лет трех от роду, в котором просто бушевало море нерастраченной энергии. Он буквально сразу бросился к нам на шею. Понятно, что доставалось больше всех мне и Ульрику, поскольку мы имели неострожность поначалу откликнуться на его боевой клич. Уже через полчаса он нас ужасно утомил борьбой и бесконечными приставаниями. Но истинный апофеоз его деятельности наступил, когда он, сидя за столом на коленях у Ульрика, потянулся за кофейником и опрокинул его – часть на себя, а часть на живот стиснувшего зубы, но не подавшего вида Ульрика. Парень завопил, поскольку слегка ошпарил руку. Потери, или, правильнее сказать, приобретения Ульрика оказались гораздо серьезнее – на животе у него образовались волдыри.

Добившись своего и потеряв на время к нам интерес, младенец переключился на новые жертвы, которыми оказались зашедшие на огонек соседи Дуэйна – индеец со своей белокожей скво и их бесчисленные дети. Разговор велся в основном на сноудрифтском, непонятном для меня диалекте, поэтому я мог совершенно расслабиться. Мне уже было знакомо это состояние, когда приходится сидеть в компании людей, говорящих между собой пусть на английском, но не всегда понятном мне языке, и это меня не угнетало – напротив, я чувстововал себя совершенно комфортно, предаваясь собственным размышлениям.

Угощал нас сегодня Дуэйн очень здорово. Самым необычным блюдом были, конечно, крабы. Так иногда бывает в этих северных диких местах – приглашают на чашечку кофе, а угощают крабами. В конце концов мы с Ульриком решили откланяться под вполне благовидным предлогом, сославшись на то, что нам надо проведать собак и пойти посмотреть, что же творится у нас в лагере, тем более что было уже около шести часов.

Оказалось, что пришли мы вовремя, потому что собаки неистовствовали в предвкушении еды и, вырвав привязь, бесцельно болтались по лагерю. Одна из них потерялась. Пока мы наводили порядок, стало весьма свежо – минус десять с ветерком. Мы почувствовали, что нам стоит еще раз посетить душ, что и сделали с большим удовольствием, на этот раз даже взяв полотенца.

Томас, весь день где-то пропадавший со своими, если и не соплеменниками, то, во всяком случае, более близкими по духу и обычаям местными мужиками, притащил на саночках три ноги оленя-карибу по двадцать долларов за каждую и распределил их по справедливости между палатками. Распределили также и керосин. Теперь мы были готовы завтра отправиться в путь. Относительно того, как нам идти, мы получили самые разноречивые советы, но Джон уверяет, что дорогу знает и нас поведет. Ладно, пустим Джона вперед и посмотрим. Мы с Ульриком опять пойдем на замыкающей позиции. После отлета Нила нас осталось шестеро, и состав экспедиционных двоек несколько изменился. Теперь он выглядел следующим образом: Джон с Мартином, Уилл с Томасом и я с Ульриком.

Ветер к вечеру немного усилился, но небо ясное, полярное сияние полыхает, звезды сверкают – красивое здесь место. Правда, в самом поселке на улицах грязновато, собаки слоняются бесцельно, но в домах чистота, сверкает все. Унитазы, СВЧ печи, плиты, стиральные машины, телевизоры – есть все что угодно. У самих индейцев вид, конечно, довольно затрапезный, но обеспечены они здесь по полной программе.

Завтра наше путешествие продолжится – пойдем в сторону озера Линкс через форт Рэлайнс (Reliance).

29 марта

Полутра искали дорогу,

А ветер нам лица хлестал.

Напрасно взывать было к Богу —

Не любит он эти места.

Жизнь скоро и Джона научит —

Он молод еще – не беда!

Когда хочешь сделать, как лучше,

Случается все, как всегда!

Все говорят, что понедельник – день тяжелый, но сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, что сегодняшний день сложился довольно удачно, хотя начало его никоим образом не настраивало на оптимистический лад.

Первым не очень приятным открытием сегодняшнего утра было то, что ветер изменил направление на противоположное по сравнению с тем, которое было в тот вечер, когда мы устанавливали свой лагерь. В результате всю ночь восточный ветер дул прямо в распахнутую дверь нашей палатки, которая трепетала, причем достаточно громко, на ветру. Материал, из которого была изготовлена наша новая палатка «Sierra», на ветру очень шумел. Не знаю, что бы мы с ней делали в Антарктике, но, скорее всего, при тамошних ветрах она просто улетела бы к всеобщему облегчению.

Всю ночь у нас стоял невыносимый шум, тем не менее спали мы после душа нормально. Утро было пронзительно холодным – мороз градусов восемнадцать при скорости ветра, наверно, метров двенадцать – пятнадать в секунду с поземком.

Выполз я кое-как из палатки и отправился в дом Дуэйна, где мы провели вечер, поскольку забыл там рукавицы. Однако хозяева еще спали, и я не решился их беспокоить по столь пустячному поводу, тем более что у меня оставалась запасная пара. Я вернулся в лагерь, куда постепенно стали стягиваться разрозненные части нашего боевого отряда. Первым пришел Джон, ночевавший, как оказалось, у гостеприимного Дуэйна, потом, что самое отрадное, появился Томас. Правда, вид у него был довольно помятый – по-видимому, он не спал всю ночь и выпить ему пришлось немало.

Самый главный вопрос, который должен был вызвать неизбежные разногласия, – каким образом мы будем выбираться из Сноудрифта – был, конечно же, отложен на самый последний момент, на момент старта. Уилл предложил мне присоединиться к Джону и пойти с первой упряжкой, чтобы в случае чего я мог помочь ему отыскать след. Я уже, можно сказать, сделал полшага в направлении к тому, чтобы опять, как во всех наших предыдущих экспедициях, занять позицию пойнтмена, то есть человека, задающего направление движения, однако, к моему счастью, Джон отверг мою помощь, сказав, что ему подробно объяснили вчера вечером, в какую сторону надо идти, и он дорогу знает.

Уилл не внял уверениям Джона, так как по каким-то своим внутренним соображениям считал, что идти надо в прямо противоположную сторону. Слово предводителя, понятно, перевесило, и мы сначала пошли той дорогой, которую предлагал Уилл. Я скользил на лыжах, не вмешиваясь в противостояние двух представителей самой мощной в мире державы, и с удовлетворением отмечал, что вчерашняя замена моих лыж длиной 210 см на более короткие длиной 195 см весьма благотворно сказалась на маневренности и управляемости, так что я про себя уже решил перейти в будущем на еще более короткий вариант – что-то около 170 см.

Собаки по обыкновению первые полчаса после старта по очереди отправляли свои естественные надобности и сворачивали в каждую улочку, которая была на пути, путая строй и вызывая всеобщее замешательство в наших рядах. По этой причине далеко мы в указанном предводителем направлении уйти не успели – прошли всего метров двести, и упряжки только успели выстроиться друг за другом, а собаки, что называется, вошли во вкус, как возмущение Джона выплеснулось наружу, и возникла ситуация, предшествующая никому не нужному конфликту самолюбий.

Я решил все же спросить Уилла, почему мы едем именно в этом направлении. На мой вопрос был получен адресованный Джону ответ в духе предводителя не без некоторого ехидства: «Если ты так уверен в том, что мы идем не туда, отчего ты не пошел в правильном направлении?». Ответом Джона стала многозначительная пауза. Затем он вдохнул свежего морозного воздуха, и началась перепалка, в итоге которой мы решили развернуться. Это было проще сказать, чем сделать, потому что окаймленная густым молодым ельником дорога была очень узкой. Первым это удалось нам с Джоном, и мы погнали собак в «правильном» направлении, но триумф Джона длился еще меньше триумфа предводителя: догнавший нас на машине мужик-индеец объяснил нам, что эта дорога очень плохая и нужно идти той дорогой, какой мы шли до сих пор.

Выражение ликования на лице Джона мгновенно сменилось озабоченностью по поводу предстоящей непростой разборки с Уиллом.

Дабы избежать лишней работы по развороту упряжек, я со всей доступной мне скоростью покатил назад, стараясь быстрее донести до своих товарищей почти крылатое ленинское, сказанное, правда, с некоторым оттенком сожаления: «Верной дорогой шли, товарищи!». К счастью, к этому времени только Уилл успел с трудом развернуть своих непослушных собак. Не дослушав до конца ленинскую фразу, которая по английски звучала более персонализированно: «You were right, Will!», предводитель помчался выяснять, в чем дело, изрыгая на ходу проклятья по адресу Джона. В результате выяснилось, что мы действительно сначала шли правильно, а предлагаемая Джоном короткая дорога, как, впрочем, и все короткие дороги в жизни, чересчур трудна и опасна.

Теперь уже более уверенные в правильности выбранного пути мы снова тронулись в путь. Ветер, естественно, повернувший вслед за нами, не успел развернуться (а может быть, и не захотел) и теперь дул прямо в лицо. Я на передней позиции стал немного подмерзать, тем более что вместо хороших перчаток я надел более холодные рукавицы. Эти рукавицы, забытые вчера у Дуэйна, любезно мне притащил ночевавший у него Джон. Именно радость от их возвращения помешала мне сделать правильный выбор. Зачехлившись по мере возможности, я так и шел против ветра, но скользить было приятно. Рядом, периодически доставая меня своими носами, уверенно шли собаки.

Мы обогнули холм, на котором приютился Сноудрифт, и вышли к реке, с веселым журчанием впадавшей в озеро. Течение ее было столь стремительным, что устье не замерзало даже в такую морозную погоду, и нам пришлось огибать ее по льду озера. Отсюда, со стороны, открывался изумительный по красоте вид на холм, лес и реку. Очень глубокое синее небо, яркий, искрящийся сухой снег, журчание реки – совсем весенняя идиллия, если бы не мороз 20 градусов и пронзительный встречный ветер.

Далее за рекой дорога наша отклонилась в лес, петляя между достаточно высокими деревьями. Джон изящно вписывал нарты в изгибы этой лесной трассы, однако один раз ему это сделать все же не удалось, и сани завалились набок. Когда мы поднимали нарты, Джон, очень ревностно заботившийся о своей репутации лучшего из нас погонщика собак и стремившийся, по-видимому, после неудачного выбора дороги реабилитировать себя, прежде всего, в глазах предводителя, обронил: «Если бы ты, Виктор, не шел рядом с нартами в этот момент, я бы смог избежать переворота». Я, понятное дело, согласился с этим выводом, потому что действительно считал, что если бы Джон имел возможность все делать сам, он бы уже давно закончил эту экспедицию, а поскольку мы все без исключения путаемся у него под ногами, то и происходит все так, как происходит.

В конце концов наша извилистая дорожка как-то незаметно вдруг превратилась в удивительно просторную накатанную, как взлетно-посадочная полоса, дорогу. Самое интересное, что никто из наших вчерашних советников в Сноудрифте не упоминал о существовании такого великолепного тракта. Поначалу мы отнесли этот факт на счет особенностей индейского национального характера, а именно их природной немногословности и инстинктивного, воспитанного столетиями нежелания гневить судьбу и обещать кому бы то ни было некие возможные блага за хранящим свои вечные тайны горизонтом.

Вскоре мы с Джоном весьма отчетливо уяснили, что причина, по которой наши друзья ничего не сообщили нам об этой великолепной во всех смыслах трассе, возможно, заключается в другом. Справившись по карте, мы убедились, что нам, увы, необходимо срочно покинуть эту автомагистраль и возвратиться на неровный бугристый лед озера, где и продолжить нелицеприятное единоборство со встречным ветром. Это открытие нас несколько опечалило, однако делать было нечего – надо было выбираться, и мы свернули в сторону озера.

Несмотря на некоторые блуждания, нам удалось до обеда преодолеть приличное расстояние, и мы остановились подкрепиться в виду довольно высокой, под тысячу метров, поросшей елями горушки, венчавшей юго-западную оконечность полуострова. Неподалеку располагался живописно освещенный солнцем небольшой островок, обращенный к нам коричневыми отвесными скалами, изборожденными глубокими расселинами.

Развернув нарты по антарктическому обычаю поперек пронзительного ветра и укрывшись за ними, мы немного подкрепились, и сразу стало веселее. Дальнейшее движение происходило по очень пересеченной местности, изобилующей небольшими озерами, ручьями и речушками. Не знаю, как долго бы мы искали верный путь через этот лабиринт, если бы нам не повезло напасть на свежий след снегохода. Мы шли по нему, полагая, что там, где прошел снегоход, и мы с собаками как-нибудь проберемся.

Иногда, казалось, что след ведет в такие дебри, что нам просто не выбраться оттуда, ведь наша основная проблема при движении в ограниченном коридоре заключалась в том, что там практически невозможно развернуть нарты. Повернуть в случае необходимости мы, конечно, могли, но это был бы длительный и сложный процесс, связанный с распряганием собак, разворотом нарт и последующим перемещением всей упряжки на новую позицию. Доводить до этого, конечно же, не хотелось, и потому с замиранием сердца мы всматривались в каждый следующий поворот нашей путеводной трассы в ожидании того, что мы увидим за ним. Особую опасность представляли узкие перешейки между озерами. Надо было не ошибиться с выбором места пересечения, чтобы не угодить в незамерзающие полыньи, которыми изобиловала здешняя местность. Иногда след снегохода проходил в непосредственной близости от бурлящей черной воды, и требовался полный контроль над упряжкой, чтобы не угодить в воду.

Окружающий нас пейзаж был настолько великолепен, что захватывало дух, однако всякая мысль о том чтобы запечатлеть эту красоту на фотопленке, немедленно изгонялась, потому что не хотелось даже думать о том, чтобы вытащить руки из рукавиц. Холодно!

Миновав узкий поворот, мы вышли на длинное продолговатое озеро с таким хорошим, ровным льдом, что покатили по нему, забыв даже о пронизывающем ветре. И тут вдруг собаки наши понесли – с ними это иногда случается, когда они почувствуют запах какой-нибудь дичи, а если следов много, то несутся просто стремглав. Нужно быть начеку, чтобы не отстать от нарт.

Причина такого поведения собак не замедлила явиться нам во всей свое дикой красоте: прямо перед нами, метрах в двадцати от передней упряжки, наш след пересекла замечательная семейка карибу – мамаша и маленький олененок. В силу своего юного возраста олененок, наверное, и не знал, что окружающий его красивый мир наполнен всякими опасностями. Вот и сейчас, вместо того чтобы дать деру, к чему его всячески призывала мамаша, он остановился, как бы приглашая невиданных им доселе и потому казавшихся безобидными собак к игре.

Излишне говорить, что приглашение это было принято всеми без исключения собаками с огромным энтузиазмом. Невзирая на дикие крики погонщиков, они как шальные понеслись за оленем, и все упряжки свернули. Я, ествественно, отстал, потому что гнаться за ними было бесполезно, да и незачем, поскольку семейка вместе с преследовавшими ее упряжками понеслась как раз в противоположном нашему направлении. Погоня продолжалась, наверное, метров двести. Я подождал немного и пошел по старому следу. В конце концов олененок исчез, все утряслось, и мы смогли продолжить наше путешествие.

Берег озера в этом месте, по словам Джона, напоминал ему скалистые каньоны Аризоны. Действительно, нам с озера казалось, что пройти здесь невозможно: повсюду взгляд упирался в мрачные скалистые утесы, плотно сомкнувшие свои неприступные стены вокруг озерного льда. Однако след неожиданно извернулся, мы снова вышли в устье речушки и дальше уже пошли по просеке, прорубленной местными снегоходчиками, которые носятся между фортом Рэлайнс и Сноудрифтом. Форт Рэлайнс, небольшой поселок на северо-восточной оконечности Большого Невольничьего озера, был последним населенным пунктом нашего маршрута, за которым вплоть до побережья Гудзонова залива расстилалась бескрайняя лесотундра Северо-Западных территорий.

Бугристая дорожка, по которой мы шли, была чрезвычайно живописной, но мне пришлось снять лыжи и бежать, потому что на лыжах рядом с упряжкой было не пройти. На этой дороге обошлось без приключений, поскольку на ней не было ни одного крутого поворота, представляющего опасность для наших нарт.

Вскоре мы выкатились на другое маленькое озеро, опять к открытой воде, и обогнули его. Мы прошли еще несколько таких перевалов, прежде чем мне удалось опять встать на лыжи. Бежать на лыжах было намного приятнее, и, кроме того, оставалось больше времени для любования окружающими красотами.

Неудивительно, что и место, выбранное для лагеря, было очень живописным – под отвесным склоном, поросшим соснами.

На ужин я приготовил рагу из свежемороженой оленины, добытой Томасом в Сноудрифте, которое в сочетании с рисом достойно венчало сегодняшний непростой день. Ульрик был доволен, я был доволен, да и в других палатках, судя по воцарившейся в них тишине, тоже не было особых поводов для недовольства. Так что были все основания считать этот день удавшимся во всех отношениях, тем более что и дистанцию мы прошли немалую.

У нас была еще одна причина для хорошего настроения. Уже после того как мы разбили лагерь, мимо пронесся на снегоходе какой-то местный парень. По нашей просьбе он объяснил нам, куда двигаться дальше, и можно было рассчитывать, что выбор направления завтрашним утром не станет причиной ожесточенных схваток между Джоном и Уиллом и мы начнем завтрашний день в более конструктивной и спокойной обстановке.

Температура в течение сешгодняшнего дня колебалась от минус 15 до минус 18 градусов. Весь день задувал довольно сильный ветер. Засыпали с надеждой на то, что завтрашняя погода будет не хуже.

31 марта, утро

Невесомы этажи

У антенн над фортом.

На куличках он лежит,

Но отнюдь не черта.

Не глумитесь в кураже,

Отослав привычно.

На куличках – надо же,

Здесь вполне прилично!

Вчера в три часа дня мы пришли в форт Релайнс. Если что-нибудь, кроме удивительной по красоте природы, и не перестает меня восхищать в канадской Арктике, так это как раз такие маленькие населенные пункты, которые, на первый взгляд, абсолютно оторваны от цивилизации, но при ближайшем знакомстве оказываются прекрасно оборудованными и, несмотря на свою удаленность, полностью приспособленными для комфортной жизни и выполнения разного рода научных наблюдений.

Форт Релайнс не был исключением из этого замечательного и достойного всяческого подражания правила. В отличие от Сноудрифта население форта насчитывало не более двух человек. По сути это была метеорологическая станция, на которой работали двое молодых ребят, одному из которых было примерно лет двадцать, а другому – лет двадцать пять. Ребята сидят тут без перерыва, у них контракт на пару лет. В их распоряжении находится прекрасный комплекс, дизельная – все в идеальном порядке. «Защитники» форта отнюдь не делали военной тайны из того, чем они занимаются. Если судить по расположенному рядом внушительных размеров антенному полю, которое мы заметили еще издалека, они снабжают метеоинформацией все мировое сообщество.

Этот так называемый форт построен примерно в 1925 году. Как объяснили ребята, здесь существовал опорный пункт и во времена холодной войны даже дислоцировались военные части, дабы исключить возможность проникновения нас, русских, с севера. Когда ребята сообщили эту информацию, все сразу, не сговариваясь, посмотрели на меня, причем обитатели форта с опаской, а мои товарищи по команде с надеждой на то, что я сделаю соответствующее разъяснение по поводу возможности русской экспансии. Стараясь оправдать надежды своих друзей, я как мог всех успокоил, совершенно официально заявив, что, по крайней мере, в этом году, пока здесь будет работать их смена, нападения со стороны русских не ожидается, и они могут и далее спокойно продолжать заниматься любимой рыбной ловлей.

Про себя же я подумал, что благодаря русской угрозе в канадской Арктике появилось и существует достаточно много прекрасных мест, где путешествующий люд может найти кров и подкрепиться – вспомнить хотя бы «Дулайн-2», радиолокационную станцию дальнего обнаружения советских ракет, которую мы неожиданно для ее персонала посетили при пересечении Гренландии в 1988 году. Тогда мое появление там вызвало такой шок у местного руководства, как будто я и был той самой советской ракетой, точнее ее самой опасной, уже отделившейся частью, приближение которой они прозевали. Холодная война закончилась, и какие-то станции, конечно, уже прикрыли, но этот форт все еще существовал на радость нам и всем путешествующим людям.

Наши надежды на хорошую погоду полностью и даже, я бы сказал, с запасом оправдались: температура вчера с утра составила минус 14 градусов, ветер был слабым, а солнце ярким. На пути к форту мы миновали, по меньшей мере, шесть волоков (по английски portage) – своеобразных перешейков между бесчисленными озерцами. Как и накануне, именно это более всего затрудняло движение, потому что без следа снегохода, который мы, к счастью, не потеряли, найти правильную дорогу в густом перелеске не представлялось возможным. При этом, даже двигаясь по следу, мы иногда сталкивались с необходимостью буквально втаскивать нарты на руках на очередной подъем. В таких случаях я снимал лыжи, оставляя их на нартах Джона, дожидался подхода остальных упряжек около препятствия и помогал втащить нарты на подъем.

Несмотря на подобные трудности, идти вчера было приятно, хотя поначалу собаки двигались довольно вяло и в рваном темпе – то рысью, вприпрыжку, то медленно, буквально лапа за лапу. Все изменилось как по мановению волшебной палочки, когда они почуяли карибу. На этот раз, к счастью, карибу двигались по следу впереди нас. Кровь в собаках взыграла, и полученное в результате ускорение привело к тому, что мы достигли форта Релайнс гораздо раньше, чем предполагали, и достаточно неожиданно. Дело в том, что по уверениям Джона, знавшего по обыкновению лучше всех остальных, где мы находимся, между нами и фортом должно было быть еще одно озеро. Скорее всего, запутавшись в этих бесконечных переходах через перешейки, мы просто миновали озеро Меридиан, не заметив этого, в то время как Джон считал, что оно еще впереди. Однако, пока мы шли по следу, такие ошибки, конечно, не могли нас сильно расстроить.

Ребята в форте Релайнс встретили нас исключительно хорошо. В полозе наших с Ульриком нарт обнаружилась трещина, и нам предстояло их починить. Опустошив нарты, мы оттащили их в имеющуюся на станции мастерскую, большую и теплую, со множеством разных инструментов. Пока нарты сохли, мы сами, как в хорошем автосервисе, были приглашены на чашечку кофе. Под кофе и телевизор мы, хоть и недолго, но прекрасно отдохнули, после чего я занялся палаткой, а потом мы вдвоем с Ульриком, используя нехитрые приспособления, починили наши нарты, заставив непокорный полоз занять положенное ему место с помощью десятка шурупов.

Вечером нас пригласили на ужин, а перед сном мы цивилизованно принимали душ. Ванная комната здесь настолько хороша, что ничего лучшего не пожелаешь и для городской квартиры.

Я подумал, что, наверняка, кроме этого форта, по берегам озера разбросано еще, по крайней мере, несколько подобных метеостанций, на которых работают и живут безвылазно в течение длительного времени современные невольники Большого Невольничьего озера. По словам ребят (да мы могли и сами воочию убедиться, наблюдая за распорядком их жизни), работы было не особенно много: станция работала в автоматическом режиме, и им просто надо было поддерживать процесс. Все остававшееся время ребята отдавали рыбной ловле и не без успеха, в чем мы имели удовольствие убедиться сами, когда нам на ужин ими была предложена необычайно вкусная рыба собственного копчения.

Сегодняшним утром был дан прощальный завтрак в нашу честь.

Завтрак этот удался на славу. Ребята нас накормили настоящей яичницей с беконом, так что мы подкрепились как следует.

За завтраком мы попытались осторожненько расспросить их о том, как нам отсюда лучше и проще выбираться, однако вопрос этот остался без внятного ответа. Оба парня оказались домоседами – за два года практически никуда от форта не отъезжали, так что никаких советов относительно нашего маршрута дать нам не смогли.

Из развлечений здесь только телевизор и журналы «плэйбойского» содержания, рассматривание которых долгими зимними вечерами и при полном отсутствии женщин могло, на мой взгляд, неблаготворно сказаться на качестве получаемой метеорологической информации.

Сегодня мы снова выходим в тундру, и дальше наш маршрут пролегает на озеро Линкс, название которого в переводе означает рысь. Туда должен прибыть самолет с кормом для собак. Если след будет хорошим, мы предполагаем быть там через три-четыре дня.

Путешествие пока по всем показателям проходит нормально. Погода благоприятствует: температура минус десять – двенадцать градусов, не холодно, не жарко – именно то, что нужно.

31 марта, вечер

Отстал – на помощь позови,

Она придет отнюдь не свыше.

Всем нам сейчас не до любви,

И третий – далеко не лишний!

Стоило только мне сказать, что погода отличная – не холодно и не жарко, как тут же, конечно, потеплело, что хоть, на первый взгляд, и кажется более предпочтительным, на самом деле не так уж и хорошо.

Простившись с гостеприимными хозяевами форта, мы резво взяли курс на озеро Линкс, где должна была состояться наша встреча с самолетом. Как нам объяснил Роджер, местный охотник на волков, которого мы встретили утром, здесь должен быть более или менее приличный след, и вот мы взяли этот след, что называется, с ходу.

Собаки сначала поупрямились, пока мы огибали полуостров, где находится форт. Однако, как только появился след, темп сразу возрос, и мы понеслись по озеру очень быстро. Мы с Джоном шли впереди. Тот все воинственней потрясал ружьем, проверяя его на ходу, и буквально источал всяческие угрозы в адрес неуловимых карибу. К счастью для карибу, они сегодня нам не попадались, хотя следов было много и собаки иногда, ухватив след, как обычно, ускоряли свою иноходь.

Наше беззаботное путешествие по озеру продолжалось недолго. Вскоре мы уткнулись в первый подъем – перешеек между озерами, который, судя по карте, должен был быть довольно протяженным. Таким он и оказался. Идти на лыжах рядом с нартами здесь было невозможно, поэтому я, взяв палки, пошел следом.

Первый подъем был чрезвычайно длинным и относительно пологим. Мы все шли и шли в гору и через некоторое время поднялись настолько высоко, что уже даже могли видеть внизу то озеро, по которому шли сюда. Я уже мысленно проигрывал сценарии возможного крутого спуска.

Иногда мне приходилось подстраховывать предводителя, который шел вторым. Таким образом, у нас получилось три человека на двое нарт. Правда, Джон справлялся прекрасно. Нарты у него легкие, собаки хорошо тренированные, молодцы, так что Джон практически без моей помощи брал подъемы, а вот Уилл нет. В результате я то надевал лыжи, то снимал, то шел впереди, то толкал нарты наверх, и вместе мы извлекали их из огромных сугробов. Мы так взмокли, что пришлось почти совсем раздеться.

Погода прекрасная, солнце светит, снег рыхлый, слева сопки, справа сопки, ели стоят заснеженные – красотища, но при этом очень жарко и постоянно хочется пить.

Собаки то шли, то сворачивали в сторону, но в конце концов с криками и понуканием преодолели все подъемы. Однако тут выяснилось, что спуск гораздо опаснее подъема. О том, что спуск нас ожидает, по-видимому, достаточно крутой, я узнал заранее, услышав ругательства Джона, опережавшего нас примерно метров на сто. Подъехав ближе, мы увидели, что Джона занесло на повороте, его нарты заехали за дерево и без нашей помощи даже ему, Джону, было не выбраться оттуда.

Увидев эту картину, Уилл моментально изготовил примитивные, но очень эффективные тормоза с помощью пропущенных под полозьями веревок. Здесь он несколько перемудрил, установив свои тормоза до начала спуска, и нам с ним пришлось изрядно попотеть, чтобы дотолкать нарты по рыхлому снегу до той точки, где они смогли наконец-то начать положенное по закону Ньютона движение вниз под действием силы тяжести. Зато движение по склону полностью контролировалось предводителем, и спуск прошел гладко и без проблем.

Примеру Уилла последовали и остальные каюры. В конце концов, нормально преодолев спуск, мы выскочили на абсолютно гладкую ледяную поверхность озера, образовавшуюся в результате замерзания выступившей на поверхность льда воды. Движение нарт происходило юзом, но мы смогли с этим справиться.

Затем снова начался подъем. Этот подъем тоже был весьма протяженным, и трудности его преодоления усугублялись тем, что полуденное солнце жгло немилосердно. Ульрик, Томас и Мартин шли сзади и немного отстали – ветерок доносил до нас их крики. Добравшись до верхней точки подъема, мы решили устроить ланч, и ребята скоро к нам присоединились. Ульрик сказал, что на подъеме они, подобно нам, тоже использовали расклад трое человек на двое нарт, и один из них, в данном случае Томас, перемещался по мере необходимости в его помощи от нарт Мартина к нартам Ульрика.

Подкрепившись, мы тронулись в путь и метров через пятьсот выехали на озеро, преодолев первый, самый протяженный, перешеек. Их сегодня было много на нашем пути, но таких протяженных, к счастью, больше не встречалось.

След, по которому мы шли, становился все менее читаемым, а когда мы свернули в сторону озера Линкс по менее накатанной дороге, он уже, вообще, еле угадывался. Собаки шли неплохо, но упряжка Ульрика, которая шла последней, отставала довольно значительно. Как уже вечером рассказал нам Ульрик, когда он остался один со своей упряжкой, а Мартин с Томасом ушли вперед, случилось непредвиденное – порвался основной трос, связывавший собак с нартами, и семь собак из девяти убежали. К счастью, убежали они недалеко. Метров через двести они остановились, не понимая, почему же вдруг стало так легко тянуть – совсем, как в песне Высоцкого: «Мне вчера дали свободу, что я с ней делать буду?!». Так и наши молодцы, не успев вкусить свободы по-настоящему, стояли и, по-видимому, соображали, что же с ней, этой свободой, делать. Единого мнения, на наше счастье, у них не выработалось, что позволило Ульрику настичь беглецов и с огромным трудом с помощью двух не успевших сбежать собак водворить их на место. Привязав собак, Ульрик догнал нас уже без приключений.

Предолев серию подъемов, мы пересекли водораздел бассейна Большого Невольничьего озера и распрощались с ним теперь уже всерьез, выйдя в район тундры. Лагерь разбивали в уже привычных для нас после прошлогодней экспедиции условиях. Вокруг безлесные, практически голые сопки, но много обнажений, лишайников, и повсюду уже ощущается дыхание весны. Облака сгустились, давление упало, тепло чрезвычайно: температура плюс два градуса, и пока соверщенно неясно, что будет с погодой дальше. Маклаки совсем размокли, раскисли, от ног идет пар. Завтра, наверное, надену резиновые сапоги, если этот природный катаклизм не прекратится.

Уилл сегодня заявил, что почти всю ночь не спал, потому что ему мешали «какие-то» собаки. Поскольку никаких собак, кроме наших, в ближайших окрестностях не просматривалось, каждый из каюров мог отнести этот упрек в свой адрес, но по понятным причинам этого не сделал. Не дождавшись проявления даже видимого сочувствия, предводитель с обиженным видом взял из палатки свой мешок, оттащил его метров на сто в сторону и улегся спать под открытым небом. В Антарктике мне приходилось сталкиваться с подобным явлением, и все было бы ничего, если бы здесь, в тундре, не существовало пусть минимального, но шанса встречи с медведем или росомахой, для которых лежащий одиноко в спальном мешке человек, несомненно, представляет собой жертву. Даже предводительская неприкосновенность не спасла бы в этом случае Уилла. К нашему облегчению Уилла вызвался сопровождать, по-видимому, собираясь спать рядом с ним, Кэньон – здоровенный меланхоличный пес.

Подводя итоги сегодняшнего дня можно было с определенностью сказать, что день был непростым: сложный рельеф, жара, а тут еще, уже в конце его, когда я готовил ужин из традиционной оленины, выяснилось, что мясо наше пропахло… бензином. Проведенное исследование нарт показало, что грубое нарушение одного из основных правил путешественников – по возможности не ставить в одни сани топливо и продовольствие – в результате многочисленных переворотов нарт привело к тому, что немного бензина из канистры пролилось на кусок мяса. Приходилось теперь пронюхивать каждый кусок, поднося его ко рту. Если нос не чувствовал беды, наступала вторая стадия проверки с помощью чувствительных рецепторов языка – прошедшие первую проверку куски отправлялись в рот и прожевывались. Если запах все же обнаруживался, то их выплевывали.

Вот такой у нас состоялся занимательный ужин. К счастью, непробензиненных кусков оказалось достаточно много, поэтому надеюсь, что эта оплошность не сильно ослабит наше обычное меню.

1 апреля!

Никому не верю!

И вновь я впереди,

И мой привычный пост

На подвиги зовет и вдохновляет.

Готов вести народ,

Куда подскажет нос,

Но прав ли он, я до конца не знаю…

Сегодня я с большой охотой занял свое обычное место и возглавил гонку преследования. Трудно поверить, но это не шутка. Дело в том, что героические полярные исследователи столкнулись с таким явлением, как ночной снегопад, который укрыл влажным пушистым ковром тот едва заметный след, по которому мы шли вчера. Мы вышли в надежде все-таки его обнаружить, но наши надежды, увы, не оправдались. Оставалось только благодарить Бога за то, что мы могли идти по этому следу до сих пор, учитывая совсем неочевидные переходы через перешейки, особенно между озерами.

Температура с утра плюс один градус. Выпавший ночью мокрый снег облепил к утру всю палатку. Пасмурно, тепло, мокро, противно. Тем не менее встали на лыжи, правда, не забыв надеть резиновые сапоги, как и полагается реальным полярным исследователям.

Вместе с подошедшим на помощь Уиллом мы определили по карте, что нужно идти на восток, забирая немного к северу, чтобы не попасть опять в эти дремучие леса. Уже через полчаса после того, как мы вышли, пришлось разоблачиться. Я повесил свою курточку на одиноко стоящий можжевеловый куст и сказал Джону, который следовал за мной по пятам, чтобы он ее забрал. Класть что-либо на снег нельзя, потому что собаки возьмут это гораздо раньше, чем Джон.

Шел я, в общем-то, с большим удовольствием. Выходя из лагеря, я предупредил своих товарищей по команде о том, что, скорее всего, темп мой будет невысок – я опасался за свое не вполне адекватное предстоящим нагрузкам колено. На это Уилл ответил: «Have a fun!», что можно было перевести как: «Иди себе в свое удовольствие». Именно это я теперь и делал. Хотя колено у меня болеть перестало – сегодня в первый раз не заматывал его бинтом, да и со спиной тоже стало лучше, зато теперь непонятно по какой причине стали отказывать плечи.

Ну, вот, наконец после долгого перерыва я опять почувствовал себя на своем привычном месте – впереди, занимающимся своим привычным и любимым делом— я отыскивал для нашей команды хорошую, проходимую дорогу и выдерживал нужное направление. Работа у меня очень творческая и чрезвычайно ответственная, поскольку цена ошибки может быть очень высока, особенно при выборе дороги через опасные участки тонкого льда, крутых спусков и подъемов. Да и петлять особенно было нельзя, чтобы не увеличивать и без того не короткую дистанцию до конечной цели нашего путешествия. Преодолев несколько холмов, мы вышли в тундру, где на холмах и буграх снега было совсем мало, а в низинах – достаточно.

В условиях сегодняшней серой погоды при движении по снегу мешало полное отсутствие контрастов – белая мгла. Не обошлось в этой ситуации и без нескольких замысловатых, почти балетных па, которые я периодически совершал, пытаясь сохранить равновесие, к великой радости идущих за мной собак, по-видимому, расценивающих это как специально устраиваемый мной для них спектакль. Несмотря на все эти трудности, примерно к обеду я нормально вывел народ на озеро, где мы и перекусили.

Все самое интересное началось после обеда, когда достаточно неожиданно для себя самого я оказался на краю крутого обрыва, точнее, очень крутого склона. Вариантов спуска было два: один крутой, но прямой, а другой более пологий, но между деревьями. Подошедший Уилл решил испытать спуск более пологий. Я скатился туда и оказался по колено в снегу, да какое там по колено – гораздо выше, даже неприлично сказать, потому что, естественно, в самой низине, там, где деревья, снег был совсем рыхлый. Тем не менее был выбран именно этот путь. Мы все спустились успешно, но это испытание было только началом…

Взобравшись на очередной холм, усеянный большими и малыми валунами, я увидел, что впереди, как раз в направлении нашего движения, рельеф очень пересеченный и над ним доминирует крутая гряда, поросшая лесом. Я принял решение обходить ее слева, к северу, и пошел в этом направлении. Спустившись немного, я нашел вполне проходимый путь между высокими соснами. Затем по довольно крутому спуску я скатился на реку, лед на которой имел уже несколько «подмоченную» репутацию. Однако мне удалось найти место, где мы смогли нормально переправиться. На другом берегу я попал в зону очень рыхлого снега – буквально по пояс, где я проваливался даже на лыжах, совершенно беспомощно барахтаясь в снежной массе. В конце концов мне удалось выбраться на достаточно ровное плато, откуда были хорошо видны все упряжки, идущие по моим следам. В сыром воздухе разносились крики каюров, понукавших своих собак.

На очередном спуске, когда я, разогнавшись, почувствовал себя настоящим горнолыжником, внезапно застопорилась одна лыжа. Так случается на прогалине мокрого снега, где лыжи схватываются просто намертво. Итак, одна лыжа остановилась, а я продолжил естественное, согласно закону Ньютона, движение вперед, распластавшись по склону. Лыжа быстро выскочила из крепления, благо сапог был достаточно свободным. Однако самое обидное заключалось в том, что я разбил и буквально размазал по своей груди компас. Световой день в это время уже достаточно длинный, и если светит солнце, то компас мне, собственно, не нужен. Тем не менее он может понадобиться, если будет, например, белая мгла, и надо было попробовать его как-то восстановить.

Приключение это оказалось не последним. Уже под конец дня, взойдя на очередной хребет, я увидел, что долина, которая живописно расстилалась вокруг нас со всех сторон – и на севере, и на юге – насколько хватало глаз, ощетинилась высокими елями. Однако идти на север все-таки было предпочтительнее, потому что в соответствии с картой да и с общегеографическими понятиями лес в этом направлении должен был кончиться раньше.

Мы покатились вдоль склона, не теряя высоты и надежды, но довольно быстро поняли, что дальше катиться бессмысленно. Сверху я разглядел участок, где лес был пореже, и сказал ребятам, что, несмотря на рыхлый снег, попытаюсь найти здесь проход между деревьями. Ну и рванул вниз. Ребята в это время стояли рядом со мной, и собаки Джона понесли – никакие крики на них не действовали.

Все это было бы не так страшно, если бы я до конца понимал, как спускаться дальше. Первый порог был ясен, а дальше все было непонятно, и поэтому нужно было любым способом остановить собак. Я застопорил лыжи и попытался палкой урезонить бегунов, но они подкосили меня, и я полетел с ними. В конце концов мы остановились на краешке террасы, пересекавшей склон. К счастью, ничего особенно опасного по линии прерванного спуска не просматривалось, но решение остановить собак было, безусловно, правильным, так как спускаться с упряжками среди деревьев, не разведав пути, было, конечно, совершенно неразумно.

Оправившись после подлого удара, нанесенного собаками, и убедившись, что все каюры, наконец, контролируют ситуацию, я скатился вниз и нашел спуск, довольно крутой, но прямой и, конечно, изобилующий чрезвычайно рыхлым снегом, который пришлось утрамбовывать снегоходами. Пока Томас утрамбовывал дорогу, я проложил лыжню на озеро, где мы и раскинули наш ночной лагерь.

Сегодня мы с Ульриком записали ответы на вопросы интересующихся школьников, которые, в частности, спрашивали, какое впечатление производит на нас тундра. Я написал, что тундра гораздо лучше, чем лес, потому что по ней можно ездить и влево, и вправо – куда захочешь, в отличие от леса, где можно ехать только между стволов.

К вечеру распогодилось. Мы поставили лагерь у берега озера. Вездесущий Уилл, который всегда старается поставить палатку как можно дальше от остальных, потому что его беспокоят любые шорохи, не говоря уж о лае собак, обнаружил бьющий неизвестно откуда источник. Мы, естественно, наполнили свои чайники, сэкономив при этом большое количество времени и горючего.

На этом изобиловавший приключениями день подошел к концу. Завтра продолжим маршрут, и завтра я опять буду впереди. У Ульрика порвались сапоги, но он сказал, что и Бог с ними – будет носить маклаки, даже несмотря на то что сыро. Действительно, ноги все равно промокают – и так, и так.

1 апреля

Подъемы – лишь полдела,

Без них и нет дороги.

Вот спуски, когда тело

Опережает ноги

И мчится в неизвестность,

По-моему, опасней,

Но… Тундра стоит мессы.

В ее холодной власти

Мы полностью отныне,

Хоть и стремимся страстно

Отспорить половину…

Сегодня день для меня во многом памятный, и он, конечно, был тоже насыщен интересными событиями. Сегодня отцу бы исполнилось всего 69 лет, а его уже более 17 лет нет в живых… Не всегда смерть делает правильный выбор.

С утра был туман, и не просто туман, а какой-то туманище. Когда в половине седьмого я вышел из палатки, туман был такой, что я едва смог разглядеть Мартина, который вылез по естественной надобности из соседней палатки, стоящей на расстоянии двадцати метров от нашей. Туман был настолько густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Полная тишина, спокойствие, температура минус семь градусов и, естественно, 100-процентная влажность.

К восьми утра туман рассеялся, и мы, собрав наспех наш нехитрый скарб и свернув лагерь, двинулись в путь. Однако прежде я с ножовкой поехал к тому единственному дереву, которое одиноко стояло на найденном мною вчера вечером подъеме на гору. Спилив не без труда это дерево и освободив ребятам дорогу, я рванул вперед.

Подъем был очень хороший, но затем, буквально через час после начала пути, нам пришлось решать очередную головоломную задачу – совсем как в известной песне Александра Галича: «…а потом начинаешь спускаться, каждый шаг потихонечку взвесив…». Как известно, в реальной жизни подъемы всегда чередуются со спусками, иначе все мы, и прежде всего идущие, давно были бы или на небесах обетованных, или в мрачной преисподней – как кому повезет. Вот и наш замечательный подъем закончился на вершине холма высотой метров семьдесят – восемьдесят, огромной подковой огибающего озеро, на которое нам и предстояло спуститься, чтобы продолжать движение в выбранном направлении.

Я стоял на вершине и тщетно пытался определить, куда двигаться дальше, так как, помимо крутизны, просматривалась еще одна проблема: внутренние склоны холма были утыканы отнюдь не низкорослыми елями, так что даже если предположить, что мы смогли бы как-то сползти по такому склону, то избежать неминуемых столкновений с их могучими стволами не представлялось возможным – по крайней мере, так это выглядело отсюда, сверху.

Я все-таки решил попытать счастья отыскать какое-то подобие безопасного спуска и, оставив ребят на вершине, осторожно скользнул вниз, не забыв при этом упрятать болтающийся на груди компас поглубже, чтобы в очередной раз не размазать его по склону, что неминуемо привело бы меня к необходимости решать грядущие навигационные задачи интуитивным методом.

Мой стремительный поначалу спуск, к счастью, завершился довольно скоро – я попал в зону глубокого рыхлого снега. С этого места мне удалось разглядеть небольшую седловину, откуда, как мне показалось, можно было попытаться подойти к озеру. Я показал ребятам направление, и спуск начался. Томас на снегоступах впереди утаптывал снег, за ним осторожно, на тормозах, шла упряжка Джона, за ней – остальные. Вскоре первая упряжка благополучно достигла седловины, где и остановилась на относительно ровной площадке. Оставшиеся упряжки затормозили повыше, наблюдая за развитием событий. Несмотря на то что отсюда, с седловины, дальнейший спуск к озеру почти полностью просматривался и расстояние между деревьями превышало в основном ширину наших нарт, крутизна этого участка была заметно больше, и этот спуск еще предстояло преодолеть.

Вздохнув поглубже и еще раз проверив, надежно ли упрятан компас, я оттолкнулся палками и помчался вниз. Скорость спуска нарастала, и я явно шел на лучший результат сезона на этой трассе. Наверное, я бы его показал, если бы сумел вовремя изменить угол атаки моих стремительно несущихся лыж и не зарылся их носками на полном ходу в мягчайшую пудру глубокого сугроба, который, естественно, образовался у подножия холма. Результат, как нетрудно догадаться, был самым что ни на есть тривиальным: положение моего тела моментально трансформировалось из изящного горнолыжного полуприседа в вытянувшееся по ходу полета положение прыгуна с трамплина с последующим переходом в положение прыгуна в воду. Я полностью, с головой, скрылся в сугробе.

Надо сказать, что тормозной путь мой был, несмотря на высокую скорость, не особенно длинным, и в этом не последнюю роль сыграл мой выдающийся нос, послуживший в снегу своеобразным дополнительным тормозом. Поскольку при падении пришлось пробить тонкую корочку наста, на носу появились ссадины, однако моментальная анестезия свежим холодным снегом сделала свое дело, и боли я почти не почувствовал. Что касалось оставленных далеко позади ног, то, к счастью, обошлось без переломов, так как я очень удачно выскочил из оставленных в креплениях резиновых сапог.

Я лежал в снегу, соображая, каким образом действовать дальше. Встать сразу я не мог – руки не находили опоры, проваливаясь в рыхлый снег. Интересно, что наблюдавшие сверху за моими эволюциями Томас и Джон почему-то решили, что разведка окончена и можно спускаться, что они и проделали, кстати, более успешно, чем я – во всяком случае их носы сохранили прежние форму и состояние. Я тем временем выбрался из сугроба и, проваливаясь даже на лыжах глубоко в снег, продолжил поиски дороги.

Упряжкам потребовалось гораздо больше времени, чем мне, чтобы окончательно разобраться с зоной рыхлого снега и почувствовать наконец некое подобие опоры под всеми лапами. Пока они выбирались, мне удалось довольно далеко от них оторваться, что было здорово, так как давало больше времени на разведку и поиск оптимальной с точки зрения проходимости дороги. Этот, без сомнения, творческий процесс продолжался с небольшими перерывами до полудня. Местность оставалась сильно пересеченной, и бесконечные подъемы и спуски сильно утомили не только собак, но и каюров, которым приходилось постоянно быть начеку, чтобы успевать вовремя сманеврировать нартами, объезжая торчащие из-под снега черные валуны обширных моренных гряд.

Перед самым перерывом на обед мы вновь оказались на вершине холма, гораздо более высокого, чем утренний. Противоположный по ходу нашего движения склон его обрывался к подножию несколькими крутыми террасами. Для того чтобы спуститься, нам потребовалось не менее часа. Мы двигались с максимальной осторожностью, потому что трасса спуска проходила в непосредственной близости от высокого обрыва, к которому постоянно влекло жаждущих приключений собак упряжки Джона, и тому стоило немалых усилий уберечь их, а заодно и себя самого от неминуемой гибели.

Пока мы таким вот образом, поднимаясь с трудом и спускаясь с риском, двигались, погода нас не слишком интересовала – всем без исключения приходилось жарко. И только тогда, когда, уже ближе к концу дня, мы выбрались на открытую всем ветрам и плоскую, как тарелка, равнину канадской тундры, мы вдруг заметили, что с северо-востока задувает довольно неприятный ветер, который, таким образом, направлен практически прямо нам в лица и в морды нашим собакам, и, кроме того, стало ясно, что ветер этот очень холодный и пронизывающий.

Я все это очень скоро почувствовал, так как был одет более чем легко, и моим единственным спасением был высокий темп движения, благо условия это позволяли. Собаки тоже значительно увеличили темп движения, очевидно, как и я, считая это неплохим способом разогреться. Впрочем, скорее всего, им просто нравилось преследовать меня, явно пытавшегося от них убежать. Стать в этой гонке победителем мне было не суждено – я периодически чувствовал утыкающиеся мне в ноги собачьи носы и слышал гортанные крики каюров «В-о-о-о-у, в-о-о-о-у!», призывавшие собак остановиться. Пользуясь такой действенной поддержкой каюров, я вновь уходил в отрыв, и вновь собаки настигали меня.

Оглядываясь периодически назад, я видел, как мои товарищи один за другим облачались в более теплые одежды, доставая их из лежащих на нартах сумок. Я такой возможности не имел и потому продолжал уповать на саморазогрев за счет движения.

Во время очередной вынужденной остановки, когда собаки вновь достали меня, Уилл даже решился облачиться в свой пуховый комбинезон, рассчитанный, похоже, на работу в открытом космосе. Он уже практически успел это сделать, когда собаки, решив, что дали мне достаточную фору, внезапно сорвались с места, и предводитель с полными ужасающих угроз в адрес ослушников криками, прыгая на одной ноге – другую он успел вставить в штанину комбинезона, понесся за убегавшей от него упряжкой. К счастью, идущий впереди Джон перехватил собак Уилла и дал тому возможность воссоединиться со своими собаками, на мохнатые головы которых мометально обрушилась карающая длань предводителя.

Похоже, что не всем в этот день в тундре было так же неуютно и холодно, как нам. Мы видели множество следов карибу и не только следов, но и их самих. Сначала вдалеке пробежали олениха с олененком, затем совсем близко наш след пересекло стадо, голов шесть – восемь. Джон картинно выхватил ружье, но не успел сделать ни одного выстрела – стадо стремительно удалилось. На наше счастье, собаки за ними не последовали. Заметили мы также четкий отпечаток лап рыси и множество снежных куропаток. Осознание того, что мы не одни в этой тундре, немного согревало.

Для лагеря было выбрано место на небольшом озере, лед которого, потрескивая, таял в нашем чайнике, превращаясь во вкусную холодную чистейшую воду. Уилл, заглянувший в нашу палатку, похвалил меня за хорошую работу по поиску выхода из поросшего лесом холмистого лабиринта, и это было приятно. Он был обычно не особо горазд на похвалы, и надо было сделать нечто выдающееся, чтобы услышать от него подобные слова. Судя по всему, мы подходили к северной границе распространения лесов и теперь могли рассчитывать на то, что предстоящие условия движения будут не столь сложными.

1 апреля

Понятия о холоде

У тундры смещены.

Здесь больше чести смолоду

Надо беречь штаны.

Не греет солнца низкого

Расплавленный янтарь,

И ветерок неистовый

Вдохнул в апрель январь.

Полчаса назад я выяснил, что японская паста – макароны с соба – требует гораздо больше воды, чем мы можем обеспечить при наших скудных запасах энергии. Воды, конечно, здесь хватает, а вот с энергией дело обстоит хуже. Приходиться проявлять осмотрительность. В результате вареное мясо было совсем неплохим, зато макароны, которые я сегодня сварил, напоминали нечто среднее между обойным клеем и замазкой. Тем не менее делать нечего – мы это съели.

Температура сейчас примерно градусов пятнадцать. Ветерок упруго задувает с северо-востока, принося такую, мягко говоря, «живую» погоду, которая отражается на наших лицах. Сегодня ночью температура была минус 27 градусов, и спать было достаточно прохладно, потому что я никак не могу сориентироваться, каким образом следует лежать в моем спальном мешке – то ли вдоль, то ли поперек.

Мешок мой изготовлен в Японии. Он настолько громоздок – и широк, и длинен, что в него, пожалуй, влезут три японца. Он явно предназначен для того, чтобы помещать в него другой, более легкий мешок, который тоже лежит у нас на санях, – мы бережем его для более теплой погоды. Однако когда ты размещаешься в этом японском мешке без внутреннего мешка, то перестаешь понимать, где вход, а где выход. Отовсюду поддувает и задувает, капюшон не закрыть. Короче говоря, не сравнить его с моим любимым «Эверестом».

Проснувшись часа в четыре, я так и проворочался до утра в мучительных попытках найти хоть какую-нибудь позу, в которой можно было бы согреться. Опять снились мне какие-то странные сны. В прошлую ночь мне снилось, что я переводчик на встрече Ельцина и Клинтона, теперь – какие-то занудные беседы с Собчаком. Что-то потянуло меня наверх, в администрацию. Интересно, к чему бы это.

Короче говоря, я решил встать, не дожидаясь звонка будильника, потому что бороться с этим пронизывающим холодом уже надоело. Я вылез из мешка до половины, и попытался распалить печурку. К чему бы я ни прикасался, все было обжигающе ледяным. Мы опять ощутили на себе холодное дыхание Арктики, несмотря на то что уже наступил апрель. Наши радужные надежды на потепление не оправдались – тундра есть тундра. Оставалось радоваться тому, что, по крайней мере, нет ветра.

Отодвинув Ульрика, который совершенно безмятежно спал почти что на конфорке, я запалил печку и вышел на улицу осмотреться. Ярко-малиновое солнце наполовину вылезло из-за горизонта. Мороз 27 градусов, тихо, спокойно, собаки спят, покрытые инеем. В общем, все вокруг предвещало неплохой день, и его начало оправдало все ожидания.

После плотного завтрака мы быстренько собрали палатку. На этот раз все были экипированы по-настоящему: мы надели маклаки и всю имевшуюся в нашем распоряжении одежду. Я для себя решил, что лучше раздеваться по ходу, если станет жарко, чем пытаться согреться за счет движения, – вчерашний опыт показал, что последнее не совсем эффективно, особенно когда это движение чередуется с продолжительными паузами.

Определив позицию, мы выяснили, что если идти на восток, то озеро White Fish, что в переводе означает озеро Белой Рыбы, довольно близко – всего в часе ходьбы. По этому озеру нам нужно было немного, километров двадцать, пройти на юг до места, где находился наш запасной склад с продовольствием. Я занял свое привычное место впереди и пошел по бесконечным сопкам, поднимаясь и спускаясь, лавируя между камнями.

Неслабый морозец, усугубляемый поднявшимся ветерком, ощутимо пощипывал наши лица. Однако к такой погоде я был готов: на мне были надеты плотные брюки, а на руках – рукавицы, неудобные и громоздкие, опять-таки японского производства, которые, конечно, ни в какое в сравнение не идут с теми, что были на нас в Антарктике. Руки в эти рукавицы влезают с трудом, а потом их так же сложно снять, и при этом они совершенно не греют.

Я все шел и шел на восток, а никакого озера не было и в помине, но поскольку на озере нам все равно надо было сворачивать на юг, я по ходу движения немного забирал к югу. Однажды мне даже показалось, что мы, наконец, вышли на нужное нам озеро, и я повернул было на юг, но быстро опомнился, потому что уж очень это озеро было маленьким – судя по карте, оно должно было быть существенно больше. Надо отдать должное предводителю, казалось, дремавшему на облучке своих нарт, – при этом моем маневре он немедленно подскочил ко мне и сказал, что поворачивать еще рано. Мне, конечно, пришлось с ним согласиться.

Мы продолжили путь в прежнем направлении, регулярно распугивая карибу. Оленей было очень много, и собаки, почуяв их следы, моментально меняли неспешную иноходь на стремительный аллюр, превращая стоявших на облучках каюров в некие заиндевевшие статуи.

Передвигаясь таким образом в надежде выйти, наконец, на озеро, я неожиданно выскочил на какой-то гребень, усеянный валунами разных размеров. Проход через них был совершенно неочевиден, и поначалу мне показалось, что мы, что называется, «приехали» и неминуемо придется разворачивать нарты. Однако каким-то чудом мне удалось найти узенькую заснеженную тропку, по которой я вывел всех в долину. Мы скатились на небольшое озерцо, но затем вновь пошли бесконечные подъемы и спуски, пока с одной из горушек я не заметил вдалеке что-то похожее на озеро. Справа от озера отходила губа, и я решил, что ехать на собаках по этому заливу будет гораздо приятнее, чем карабкаться по сопкам. Сделав длинный вираж, с тем чтобы выйти к этой губе, я довольно быстро спустился, а минут через десять меня догнала и уверенно обошла упряжка Джона.

Избранную мною тактику движения поддержали все, и мы продолжили движение по заливу. Я подъехал к Уиллу, и мы пошли с ним рядышком. Джон шел впереди, довольно уверенно обойдя нас метров примерно на двести. Несмотря на то что мы бежали весьма резво, нам не удавалось догнать Джона до самого ланча.

Залив, по которому мы шли, все никак не заканчивался, в стороны от него уходили какие-то ответвления, а мы все пытались свернуть на юг, сомневаясь в правильности выбранного пути. Пришлось даже еще раз определить наше местоположение.

Мы подошли к сопке, которая, как нам хотелось надеяться, была последней преградой на нашем пути к озеру, и здесь, наконец, остановились на долгожданный ланч. У подножия сопки нам удалось найти место, где мы смогли спрятаться от ветра и спокойно перекусить. Ульрик, воспользовавшись паузой, облачился в дополнительные штаны, поскольку его продуло основательно.

Джон, неожиданно возглавивший нашу колонну, убедил нас, что мы идем правильно, и после ланча мы продолжили путь, уже гораздо более уверенно и резво следуя за Джоном, однако не переставая удивляться, почему же до сих пор нет этого озера, которое на карте выглядело таким большим. Неужели я так существенно сместился к югу? Вскоре выяснилось, что это действительно так. Нам удалось найти речку, поднявшись по которой, можно было выйти к нашему складу с продовольствием. Река петляла, и там, где на карте были показаны пороги, действительно зияли огромные проплешины чистой воды. Пришлось притормозить собак и обойти их аккуратненько, потому что купаться, да еще при таком ветерке, никому не хотелось. В конце концов мы подошли к чрезвычайно живописным, но весьма крутым склонам холмов, обозначенных на карте как отроги гор. Именно эти холмы и отделяли нас теперь от цели.

На южных склонах гор снег уже сошел, и преодолеть их на собачьих упряжках было довольно проблематично. Конечно, можно было бы обойти холмы с севера, но мы решили брать их в лоб. Я опять пошел впереди, занимаясь поисками дороги. Собакам удавалось подниматься даже в таких местах, где мне это казалось невозможным. Короче говоря, это препятствие мы преодолели, а на одной из последних полянок я даже был вознагражден несколькими замороженными ягодами клюквы.

Успешный спуск увенчал наш переход, и, подгоняемые ветром, мы, наконец, добрались до стоянки, где должны были пополнить запасы продовольствия и корма для собак. Перед нашим взором предстали три деревянных дома – один из бревен, другие из досок, напоминавшие, скорее, времянки. На дверях висели замки, окна были заколочены, а вокруг дома лежали доски с гвоздями наверх – весьма действенная защита против медведей. Эта унылая картина моментально развеяла все наши надежды переночевать в более цивильных, чем обеспечивали наши палатки, условиях.

Мы разыскали большой тюк с нашим продовольствием и кормом для собак, который был доставлен сюда вчера компанией «Air Tindy», и разбили привычный палаточный лагерь. Распределив запасы, мы наконец были готовы расслабиться, но тут в палатку ввалился Томас с жалобами на какие-то совершенно невыносимые боли в пояснице. Ульрик со свойственной ему обстоятельностью начал готовиться к процедуре изгнания духов из измученного организма Томаса, а тот, наблюдая за его приготовлениями, сидел на корточках в углу палатки и посматривал на меня из-под косынки своими загадочными глазами.

Процедура оказалась весьма интересной. Для начала Ульрик смазал Томаса какими-то снадобьями. На вопросы обеспокоенного Томаса о том, что же такое с ним делают, я ответил: «Сейчас мы тебя польем чилийским соусом и съедим, поскольку ты не охотишься на карибу, как обещал, и потому у нас нет свежего мяса». Намазав Томаса, Ульрик стал мощными движениями нажимать на его больную спину, растирая нанесенное снадобье, причем делал он это с видимыми удовольствием и азартом. Томас буквально вдавился в спальный мешок – его практически не было видно, и только иногда сквозь шум работающего примуса были слышны его сдавленные стоны. Наконец Ульрику удалось отыскать точку на спине бедолаги, которую он так долго искал. Томас вскрикнул и затих. Я понял, что процесс изгнания духов близок к завершению.

2 апреля

Туч на небе нет в помине,

Да и неба как бы нет.

По покрытой мглой равнине

Мы бредем. И вьется след

По пригоркам и ложбинкам,

По петляющей реке.

Мы кружимся, как чаинки,

В этом белом молоке.

Сегодня воскресенье, и мы уже две недели в пути. Вечер. Луна висит в светло-фиолетовом небе. Тихо, умиротворяюще гудит в палатке примус. И на душе так хорошо и спокойно, тем более что завтрашний день объявлен официальным выходным. Такое впечатление, что как будто и не было сегодня самой дрянной погоды за все время нашего путешествия.

Всю ночь шел дождь, временами переходящий в снег. Разобраться с нашей долей провианта, который нам подкинула авиация, мы с Ульриком решили утром – уж очень нам не хотелось заниматься этим делом с вечера. Естественно, с утра все было покрыто снегом, и мы получили еще одно подтверждение неписанного правила Арктики, которое гласит: «Никогда не откладывай на завтра то, что можешь и должен сделать сегодня!». Однако это было не самое страшное.

Пока мы собирали лагерь, ветер усилился и видимость существенно ухудшилась. Выпавший снег был очень рыхлым, а нарты, на которые мы погрузили весь запас провианта, естественно, стали значительно тяжелее. И тут группа полярных исследователей задумалась, кого бы им поставить во главе перехода, чтобы собакам было легче идти. Не дожидаясь ответа на этот непростой вопрос, который и так был очевиден, я взял лыжи и пошел вперед, определив направление и посматривая время от времени на компас, который болтался у меня на груди. Пока ориентиры просматривались, можно было держать направление без особого труда, хотя по такой погоде скорость нашего перемещения была невысока.

Несмотря на то что температура была всего минус 10 градусов, создавалось впечатление достаточно противной погоды, что, в общем-то, полностью соответствовало действительности. Шел снег, ветер задувал спереди и слева, и перемещались мы достаточно медленно. Собаки вопреки ожиданиям тянули хорошо, преодолевая снежные сугробы достаточно уверенно, хотя и не слишком быстро.

Я уже примерно часа полтора шел по тому узкому фьорду, где располагался наш вчерашний лагерь, когда передо мной наконец открылся простор безбрежной молочной белизны – мы вышли на озеро Линкс. Какие-либо ориентиры в поле зрения отсутствовали, как впрочем и само поле зрения, – whiteout, белая мгла, полное отсутствие контрастов. Идем, ноги подворачиваются, однако спина, слава Богу, пока действует нормально.

Всю дорогу я периодически буквально чувствовал под коленями горячие носы собак упряжки Джона. Ребятам уже, конечно, надоело тащиться еле-еле, они стали замерзать, поэтому, когда мы вырулили на более или менее открытое пространство, я предложил Джону все-таки на время пустить собак вперед. При такой широте стратегического оперативного простора можно позволить собакам мотаться влево и вправо. Сам же я откатился назад, к Уиллу. Незадолго перед этим я разделся, потому что идти стало жарковато. Однако до обеда оставалось уже недолго, так что я решил не одеваться.

Несмотря на то что нарты контролировали мы теперь вдвоем с Уиллом, те благополучно перевернулись на очередном заструге. Подоспевший Мартин помог нам поставить нарты в нормальное положение. Ульрик со своими собаками замыкал процессию. С этим обстоятельством, прежде всего, и было связано все то, что случилось дальше.

Мы повернули к небольшому мыску, и я, оглянувшись назад и не увидев Ульрика, предложил Уиллу остановиться и подождать, но Уилл решил проехать еще немножко. Время шло, а ситуация оставалась прежней – Ульрика было не видно. Тем временем Томас, Джон и Мартин планомерно наматывали дистанцию и не думали оборачиваться, что не делало им чести, особенно в таких погодных условиях. Памятуя о нашем с Уиллом недавнем опыте, я подумал, что, скорее всего, у Ульрика перевернулись нарты, а поскольку он шел один, то и помочь ему было некому. К этому моменту мы уже опережали его метров на четыреста. Я взял палки и покатил назад.

Подъехал я к Ульрику в то время, когда тот, уже успев разгрузить нарты и поставить их в нормальное положение, начал их загружать. Он рассказал мне, что, когда он перевернулся, до Мартина и Томаса было метров сорок. Он кричал, однако ветер относил звуки его голоса в сторону, и никто его не услышал. Он даже выстрелил три раза из ружья, однако результат был прежним. Тогда, уже не надеясь на то, что кто-нибудь ему в скором времени поможет, Ульрих решил разгружать нарты. Короче говоря, мне оставалось только помочь ему загрузить вещи обратно на нарты. Вся процедура возвращения нарт в прежнее положение заняла, наверное, минут двадцать пять. Остальные исследователи в это время ждали нас вдалеке. В общем, когда мы подъехали, было решено, что Ульрик теперь пойдет третьим, а сзади всегда будут идти два человека. Если что-нибудь случится, то два человека еще смогут поднять тяжелые нарты, а один – нет.

Для ланча нам удалось найти очень удачное место под укрытием довольно большого скалистого островка, где царило относительное затишье. Пока мы обедали, видимость опять сильно ухудшилась, и мы снова с головой окунулись в плотный белый туман. Мы шли от берега к берегу, отталкиваясь от них наподобие бильярдного шара. Упряжка Джона опять лидировала. Так продолжалось, наверное, до половины четвертого.

Собаки Джона, по-видимому, утомившись лидировать, особенно в условиях плохой видимости, стали все чаще останавливаться. Вообще, скорость движения упряжки во многом зависит от мотивации собак. К примеру, если кто-то идет впереди, то они бегут намного веселее, рассматривая ситуацию как некую игру в «догонялки». То же и в случае, если они идут по следу, причем неважно, чей это след, хотя, конечно, лучше, чтобы он был олений или, на худой конец, след предыдущей упряжки. Если же впереди ни зги и ни следа, то мотивация для движения вперед заметно ослабевает и собаки замедляют ход. Так и случилось сейчас. Пришлось мне вновь выйти вперед и возглавить гонку.

Несмотря на то что мы неоднократно определяли наше положение по карте и по GPS, было похоже, что мы все-таки пошли в не совсем правильном направлении. Мои очки замерзли снаружи – редкий случай. Видно в очках было очень плохо, и пришлось их снять, хотя при такой белизне ориентироваться с незащищенными глазами достаточно сложно. Ориентиры просматривались слабо, и их было очень мало – такие черненькие островки, поэтому я шел по компасу. Через два часа мы, наконец, добрались до противоположного берега, как нам хотелось надеяться, озера Линкс. Мы выбрались на берег и, что называется, упали лагерем.

Когда мы начали ставить лагерь, стало проглядывать солнце, а потом и совсем разъяснилось. Солнце осветило окружавший нас пейзаж, мы увидели наконец берега озера, и оставалось лишь сожалеть о том, что солнце не сделало этого ранее, когда мы шли практически наугад, видя только концы наших лыж.

За ужином мы с Ульриком с сожалением вынуждены были констатировать, что запас нашего мяса тает гораздо быстрее, чем наш аппетит, поэтому было решено завтра пойти немножко поохотиться – посмотрим, может быть, удастся подстрелить куропаток. Будем надеяться, что погода назавтра не испортится. Кроме того, необходимо оглядеться и определить, где мы находимся, чтобы потом выбрать верное направление и правильную стратегию, а не карабкаться в горы.

Температура сегодня была минус 5—10 градусов, а сейчас, возможно, даже и ниже. Ветерок задувал, и скорость его в порывах, я думаю, достигала 12–15 метров в секунду – не сильно, но противно.

3 апреля

Расслабились на сутки —

Заслуженный привал:

Побаловать желудки

И тех, кто подустал.

И непогода тоже

(Никто не ожидал)

Взяла отгул – похоже,

Не портит наш привал.

А мы, собравшись кругом,

Традициям верны:

Воздали по заслугам

Тому, чему должны…

Ведь он на то и есть Привал,

Чтоб кто-то что-то наливал…

Сегодня день отдыха, но в отличие от подавляющего большинства подобных дней в прошлых экспедициях погода сегодня намного лучше, чем вчера, когда мы были на маршруте и шли невзирая на постоянно валящий снег, туман, ветер и белую мглу. В Антарктиде день отдыха, которым по нашему внутреннему распорядку должен быть теоретически каждый десятый день пути, как правило, случался неожиданно – тогда, когда идти было просто невозможно из-за сильного ветра и дрянной видимости. Поскольку в Антарктике было крайне сложно угадать, какая погода будет назавтра, то и решение о том, будем мы двигаться или нет, принималось уже утром, когда мы, находясь в полной боевой готовности к выходу, ожидали в палатках какого-нибудь проблеска в снежной круговерти, с тем чтобы решиться, принимать нам очередной вызов ее величества антарктической погоды или нет. По этой причине самая приятная часть любого выходного дня – его прелюдия, или, иными словами, возможность безмятежно продрыхнуть утром, игнорируя потаенный стон ненавистного будильника, – полностью пропадала, и такой выходной день, как и все остальное, навязанное сверху неподвластными тебе силами, лишался свойственного ему очарования.

Ночью было холодно, и часа в четыре утра я почувствовал, как холод буквально ползет по мне, пробираясь внутрь мешка. Прячась от него, я вынужден был забраться с головой в самую его середину, благо размер мешка запросто позволял мне сделать это. Вода в чайнике, стоявшем на плите, полностью замерзла, и, я думаю, мороз ночью был порядка 25–27 градусов.

Начал я новый день с обычной процедуры снежного душа, который отлично меня освежил. Погода с утра была великолепной – морозец градусов двадцать, легкий ветерок, по-прежнему северовосточный, видимость прекрасная, свежий снежок на солнце искрится! И все спят, кроме нас.

Потом в палатке мы соорудили прекрасный завтрак, такой, какой и полагается в день отдыха. Так, между делом, я даже прочел четыре газеты. Плавно и непринужденно подошло время обеда. Ульрик, перебирая свои вещи, неожиданно обнаружил бутылку прекрасного напитка, которому моментально с учетом его датского происхождения был присвоен лечебный статус капель датского короля! Ульрик признался, что припас этот напиток ко дню рождения, который он обычно отмечал 18 мая. Мы тут же прикинули, что 18 мая будем в Черчилле, а там никаких затруднений с приобретением спиртных напитков наверняка не возникнет. Поэтому, дабы не искушать судьбу и не утомлять собак лишним грузом, мы решили эту бутылку прикончить немедленно. Начали мы вдвоем, потом Ульрик пригласил Уилла и Томаса, а вскоре подтянулись и остальные – Джон и Мартин.

Так мы и сидели вшестером, потягивая противный на вкус, как все имеющие лечебный статус капли, но по сути своей очень бодрящий напиток. Мы даже в конце концов разобрали надпись на этикетке этого, так кстати подвернувшегося эликсира. Надпись гласила буквально следующее: полезен утром, после охоты, после рыбалки и в любое время, когда вам захочется выпить. Могу подтвердить, что все это полностью соответствовало истине. Основной темой для беседы было наше прибытие в Арвиат, которое, по нашему общему мнению, должно было состояться приблизительно 25–27 апреля, если, конечно, повезет. Во всяком случае, пока мы шли по графику.

Как и случается всегда под влиянием чарующе расслабляющих и вполне лечебных капель, разговор наш постепенно переключился на обсуждение вечных тем, каковыми в условиях экспедиций являются темы провианта и горючего. И если с провиантом все было более или менее понятно, то с горючим дело обстояло несколько сложнее. Выяснилось, что его у нас не настолько много, чтобы нам можно было не беспокоиться на этот счет. Скорее, наоборот, необходимо всячески его экономить.

Мне показалось, по меньшей мере, странным такое планирование нашего снабжения на маршруте. Ведь мы только накануне получили очередную порцию снабжения, и, казалось, ничего нет проще, чем добавить в его состав лишних 10–20 литров бензина. Как ни странно, но с топливом это происходило практически всегда. Очевидно, это какое-то специальное испытание. Лично я считал, что горючее никогда не бывает лишним, ему всегда найдется достойное его октановому числу применение. К счастью, солнце сегодня целый день блуждало по палатке и настолько хорошо нас обогревало, что мы практически не нуждались ни в каком топливе. Воспользоваться примусом мне пришлось только вечером, когда я решил на ужин сварить спагетти.

После завтрака мы с Ульриком занялись пристрелкой ружья, приклад которого при очередном перевороте наших саней немного отошел от ствола. Ревизия запасов продовольствия показала, что мясо у нас кончается и нужно идти на охоту. Понятно, что все мы единогласно и не сговариваясь считали, что охота – прерогатива Томаса, единственного из нас, кому эта охота была официально разрешена. Однако Томас явно уклонялся от предназначенной ему в этой экспедиции роли и, более того, никак не реагировал на обращенные к нему с надеждой наши взоры, а лишь как-то загадочно ухмылялся, сидя в углу палатки в обнимку со своим видавшим виды ружьем. Скорее всего, он так до конца и не понимал, зачем его пригласили в эту экспедицию. Оставалось только сожалеть, что он не был знаком с замечательной песней Высоцкого «Смотрины», где главный герой, сидя в обнимку со своей старенькой гармошкой, совершенно четко понимает, что его «и пригласили за нее».

До того как мы попадем в Арвиат, у нас будет еще один день отдыха, который намечен на 16 апреля. В Арвиате мы сменим собак на каноэ и продолжим маршрут. Собаки наши пока ничего не подозревали и безмятежно отдыхали, уютно расположившись на снегу. Правда, на любое наше появление снаружи они реагировали громким лаем, справедливо требуя добавки после трудного дня.

Уже перед сном Джон вызвал нас всех из палаток, потому что совсем близко от лагеря, на расстоянии примерно 200–250 метров, бродили волки, штук восемь. При солнце их можно было хорошо разглядеть, и все вышли на них посмотреть. Природа подобралась к нам совсем близко!

4 апреля

Вот день очередной и никакой.

Лед под ногами, в бороде и в мыслях,

А время безнадежно так зависло,

Что проще на него махнуть рукой.

Подобравшиеся вчера совсем близко к нам волки побродили немного вокруг лагеря и ушли, а мы завалились спать. Я уснул очень рано, но ночью проснулся – меня мучила жажда, что было естественным следствием вчерашнего празднования дня рождения. На мое счастье, вода в чайнике еще не замерзла. Чайник стоял носиком ко мне, и мне удалось дотянуться до него, не вылезая из спального мешка. И хотя жажду я полностью утолил, но спать уже не хотелось – так я и проворочался до утра.

В прошлую ночь я немножко подмерз: холод ледяным ручейком всю ночь струился прямо в мой мешок. Сегодня я надел на голову шапку, которую связала мне моя жена Наташа, и, хоть это и может показаться удивительным, все прекрасно устроилось – мне не было холодно! Видимо, не зря считается, что более 50 % общего теплообмена нашего (да и вашего, уважаемый читатель) тела происходит через голову, и одним из самых распространенных напутствий в нашей северной стране всем, покидающим теплые дома, стало: «Надень шапку, замерзнешь!». Я в экспедициях как-то ухитрялся обходиться без головных уборов, уповая на свои длинные волосы, и это работало, по крайней мере, до температур порядка минус 20 градусов. И вот сейчас впервые в своей практике я решил надеть шапку на ночь. Следующей ночью опять буду спать в шапке. Пусть это противоречит моим правилам, но тут уж не до правил – холод берет за горло цепкими руками, тем более что и топлива у нас, как оказалось, мало.

Наш предусмотрительный Уилл еще со времени путешествия по Антарктике известен тем, что никак не может рассчитать, сколько топлива нужно брать. В этот раз он заказал только сорок литров. Этого количества, если и хватит, то в обрез. Поэтому топливо должно расходоваться в режиме строгой экономии и желательно в основном для приготовления пищи. Так что полежать на спальных мешках после трудного перехода и плотного ужина при работающем примусе сейчас становилось для нас непозволительной роскошью, но при известной сноровке при приготовлении ужина можно было сэкономить до получаса времени и позволить себе расслабиться. Сегодня я приготовил плов очень быстро и животворный кудесник «Coleman» тихонько журчит в углу палатки, наполняя ее теплом, а нас блаженством.

День сегодня был достаточно трудный: опять с утра мороз 25 градусов и северо-восточный ветер, который, естественно, все время дует нам прямо в лицо. Борода и усы совершенно обледенели.

Возглавляли группу мы по очереди: сначала я шел впереди, потом Джон, а потом собаки лидировали. Однако такое лидерство работало до ближайшей встречи с карибу, которых здесь великое множество. Собаки моментально превращались из ездовых в охотничьих и становились неуправляемыми, забывая о своем главном предназначении и обо всех нас с нашими нартами и планами: главное, догнать этих нахальных оленей, плевать, что Арвиат совершенно в другой стороне, плевать, что оттуда, куда они стремятся, возможно, нет возврата – все подчинено только их охотничьему азарту, и удержать их очень трудно. Приходилось все время быть начеку и выкатываться вперед, орать и останавливать их, чтобы сдержать их охотничий пыл при появлении карибу.

Снег здесь в основном на надувах рыхлый, местами более плотный. Все время небольшой подъем. Миновали несколько озер, идем параллельно гряде, поросшей редким ельником. Рельеф в целом достаточно сглаженный и кажется тоскливым, особенно во второй половине дня. Пейзаж здесь, как в Антарктике, – не на чем остановить глаз, поэтому время тянулось чрезвычайно медленно, и я уже в который раз смотрел на часы – порой даже казалось, что они и вовсе остановились. Дотянули до места стоянки, что называется, на чистом энтузиазме…

К вечеру небо заволокло облаками. Ветер продолжал неистовствовать, но нам это было не страшно – мы находились вне его досягаемости под укрытием стен нашей палатки. Сколько сегодня прошли, не знаю, во всяком случае, держал я примерно на восток – юго-восток. Именно в этом направлении нам надо идти. По словам Уилла, в этих местах еще не ступали ни лапа собаки, ни нога человека. Я смею предположить, особенно после сегодняшнего дня, что этого не произошло до сих пор не только потому, что здесь чрезвычайно тяжело, но и потому, что просто никому сюда не надо.

Сегодня 6 апреля, а это означает, что прошел ровно месяц с тех пор, как я простился с моими близкими и родными в Ленинграде. И осталось уже не так много – всего-то два месяца.

5 апреля

Немудрено, конечно,

Что нам нехорошо, —

Все время ветер встречный,

Куда бы я ни шел.

Он тормозил упруго

И наши лица сек,

И превращал в кольчуги

Подушки наших щек.

Все тот же северо-восточный ветер всю ночь колошматил по палатке, но спать было приятно и тепло, так что вылезать из мешков совершенно не хотелось, особенно под такие недвусмысленные подвывания ветра. Однако вылезти пришлось.

По остаточному инею на потолке я понял, что сегодня не так холодно, как было вчера, но ветер, тем не менее, не утих. Я выглянул из палатки – вокруг белая мгла. Вышел подышать, обтереться. Погода не сулила нам ничего приятного: мороз 20 градусов, все тот же встречный ветер, метет немножко.

Поскольку вчера мы хорошо организовали наш ужин, то готовить мне сегодня не пришлось. Мы быстренько справились со всеми делами и, оказавшись первыми на улице, стали разбирать все сани. Когда мы полностью собрались, палатка Уилла еще стояла, но я решил выйти пораньше, чтобы дать фору собакам. В результате вышел гораздо раньше, чем обычно. Солнышко еще кое-как проглядывало, и я, сориентировавшись по нему, пошел довольно уверенно. Часа через полтора меня настигли собаки, и уже дальше мы продолжили наше движение, как обычно, в рваном темпе.

Видимость постепенно ухудшалась, солнце вскоре совсем исчезло, и наступила белая мгла – пропали контрасты и ощущение реальности окружающего нас безликого белого пространства. Многочисленные заструги выламывали ноги. Ветер усилился, и это особенно чувствовалось на открытых участках. На одном из таких плато мне здорово надуло левую щеку, которая, казалось, даже затвердела, так что начало дня не сулило нам ничего хорошего.

В первой половине дня нам повстречались карибу. Они стояли группой – штук семь – прямо у нас на пути и жевали травку. Подпустили нас совсем близко – метров на сто. Собаки разразились громким лаем. Джон бросился за ружьем, но карибу, весело подпрыгнув, подрыгивая ногами, как они это умеют, умчались быстро и легко. Потом до ланча все шло более или менее спокойно, но совершенно безрадостно, потому что идти приходилось практически без ориентиров посреди покрытого льдом пространства без конца и края. Единственным, что вносило некоторое разнообразие в окружающий пейзаж, были черные камни, в одиночку или россыпями попадавшиеся на пути. Это на некоторое время отрывало меня от дум о вечном (типа: «Когда же это все кончится!?») и заставляло думать о более земном и насущном – поиске подходящей дороги. О том чтобы пустить вперед собак, при такой видимости не могло идти и речи, потому я и лидировал весь сегодняшний смутный день.

Так мы и шли – молча и понуро. На каком-то озерце остановились, определили координаты. В общем-то, все неплохо совпадало с тем направлением движения, которое я выбрал, с учетом склонения по картам, датированным 1990 годом, то есть достаточно свежим. На ланч мы с Ульриком расположились отдельно за вторыми нартами, потому что ветер дул пронзительный и за первыми нартами мест свободных не оказалось.

Ульрик прибыл последним, поскольку собаки его сегодня тянули плохо. Подъехав ко мне, он сообщил, что отморозил на озере щеку, но сразу не заметил. Действительно, его щека под очками немного почернела. Казалось бы, погодная ситуация достаточно безобидная, но встречный ветер делает свое дело, особенно, если скорость передвижения небольшая. Я-то шел на лыжах налегке, и у меня практически никаких проблем не возникло за исключением небольшой мозоли на правой пятке, которая образовалась, потому что шов на маклаке был заделан неаккуратно. Пришлось этот шов обрезать ножом, и я думаю, что завтра все будет в порядке.

Во время обеда Уилл подошел ко мне и говорит: «Витториус, ты очень далеко сегодня оторвался, и я начал волноваться. Что если бы ты пропал? Если ты хочешь пропасть – пропадай, но для нашего проекта это будет чрезвычайно плохо». Я ему ответил, что все время контролирую след за собой и думаю, что всегда смогу вернуться. Однако он напомнил мне, что может опуститься пурга. В результате я с ним согласился – буду осмотрительней.

После обеда стало еще тоскливее, потому что погода не улучшилась, а усталость сильно возросла. Несколько раз пришлось довольно жестко приложиться мягким местом об снег, потому что заструги совершенно непредсказуемо выламывали лыжи и падений было не избежать.

Время на сей раз шло не так медленно, и примерно минут за пятнадцать до окончания нашего сегодняшнего перехода я обнаружил перед собой гористую страну со здоровенными булыганами. Место для лагеря там выбрать было бы достаточно трудно, поэтому я решил остановиться минут за пять до официального времени окончания маршрута на небольшом озерце, где всех и притормозил.

Все, как обычно, тут же разбежались. Уилл ушел с Томасом подальше, в сторонку, чтобы никто ему не мешал, а мы с Ульриком поставили нашу палатку прямо там, где я остановил упряжки. После сытного, липкого спагетти с сыром, мисо-супом и кусками мяса мы, совершенно удовлетворенные этим этапом жизни, приступили к реализации проекта Уилла «Экономия горючего». Как это делается, вы уже знаете, – надо спрятаться в теплый мешок и предаться прекрасным воспоминаниям о самых теплых в жизни временах.

6 апреля

Магическая Семь,

Зловещие Шестерки,

Как далеко вам всем

До кругленькой Восьмерки.

Уже в который раз

Она нас выручает:

И солнцу скажет: «Фас!»,

И ветер укрощает!

Восьмое число, как правило, – удачный день для экспедиции, потому что именно восьмого бывает самая что ни на есть лучшая погода. Хотите верьте, хотите нет, но по статистике, основанной на моих собственных наблюдениях во многих экспедициях, даты, оканчивающиеся на цифру восемь, всегда отличаются хорошей погодой, во всяком случае, погода обычно лучше, чем была накануне. Вот и сейчас так случилось.

Всю ночь в стенки нашей палатки колотился ветер, и что-то трепыхалось непосредственно у самого моего уха. Однако к утру ветер как-то внезапно обессилел, стих, окончательно потеряв надежду до нас добраться. Он стал таким вкрадчивым, как бы выжидая и размышляя, что ему лучше сделать с нами, когда мы начнем сегодняшний день.

Я вылез из палатки примерно в 6 часов, когда солнце еще только начинало выкатывать свою малиновую щеку из-за горизонта. Небо было ясным, температура минус 24 градуса. Такое прекрасное утро сулило нам хороший солнечный день, который в результате и состоялся.

Для начала мы определили наше положение, и позиция оказалась очень неплохой: 62°18′ с. ш., 104°48′ з. д. Отсюда наш путь лежал прямо на восток – к системе озер, по которым мы могли бы продолжить свое путешествие. Самое большое из них – озеро Сид. Это озеро имеет овальную форму, и размер его в поперечнике достигает 15–20 километров. Мы надеялись добраться до него сегодня к вечеру, и, забегая вперед, скажу, что нам это удалось.

День сегодня складывался по-разному, достаточно неоднозначно. Вчера вечером мы разбили лагерь, когда на нашем пути встали завалы из камней самых разных размеров. Сегодня с утра мне стоило достаточно большого труда вывести отсюда нашу команду, найдя между камнями хотя бы узенькие тропинки, покрытые снегом, чтобы провести наши упряжки. Шли мы по этим крутым склонам, усеянным камнями, примерно часа два. Наконец я вышел на открытое место и здесь решил дать собакам Джона немного поработать, потому что перед нами лежало бескрайнее покрытое снегом пространство – полный простор и свобода действий для собак.

Солнце светило, и направление на восток было совершенно ясным. Дальше мы пошли уже вместе с Джоном. Я разделся практически до исподнего, и постепенно стали раздеваться все остальные. Меня просто поражает, какое количество одежды на них может быть надето – до семи-восьми слоев. Одни штаны, другие штаны, третьи штаны – все и не сосчитаешь!

С Джоном мы опять беседовали о самых разных вещах. Он, в частности, рассказывал о своем приятеле Дэйве, который защитил диссертацию по лесному хозяйству и собирается практиковаться в России, где, как он слышал, много лесов, а специалистов не хватает. Я припомнил Дэйва, с которым встретился на ранчо Уилла в Миннесоте в 1988 году перед гренландской экспедицией, – симпатичный, открытый парень. Сейчас, слушая Джона, я думал о том, что российским лесам могло бы быть полезным участие в их судьбе такого человека, как Дэйв, и потому пообещал помочь, если потребуется, с консультациями по «русскому вопросу».

Собаки тянули сегодня по-разному, с большей или меньшей отдачей. Иногда они чуяли карибу, которых мы видели сегодня немало, и тогда мчались изо всех сил. При этом преимущество гужевого транспорта перед лыжным становилось совершенно очевидным. Однако через некоторое время, когда запаса сил (а бежать им приходилось с полной выкладкой, имея за хвостами и плечами тяжело груженные нарты с оседлавшими их незадачливыми погонщиками) становилось недостаточно для поддержания охотничьего пыла на прежнем уровне, темп замедлялся и собаки переходили на обычную умеренную рысцу.

Сегодня у нас отставал Ульрик. Как потом выяснилось, у него опять перевернулись нарты. Томас и Мартин, как обычно, ехали, не оборачиваясь, поэтому никто ему не помог, и поднимал он их, естественно, один. В результате Ульрик опоздал на ланч минут на пять – семь.

Ланч прошел восхитительно. Не ощущалось ни дуновения ветерка, и все мы совершенно расслабились на солнышке. Томас продемонстрировал свои конкистадорские способности, выхватив из рук оторопевшего Ульрика целую горсть сушеных яблок. Он, вообще, парень чрезвычайно непосредственный и определенно настойчивый: если увидит то, что ему нравится, так сразу хватает без предупреждения, причем помногу, так что с ним нужно быть начеку. Я выбрал позицию прямо за ним, и, поскольку он не видел того, что я ем, мне удалось сохранить свой рацион до следующего ланча.

Прежде чем продолжить маршрут после перерыва, мы посмотрели на карту и убедились в том, что если продолжим движение прямо на восток, то будем совершенно правы. И я рванул на восток, причем рванул в прямом смысле – по озеру, почему бы не рвануть?

Часа за два я прошел километров двенадцать – пятнадцать, иногда развивая достаточно большую скорость. Собаки меня догнали только через два часа, и дальше мы уже пошли вместе, потому что торопиться больше не хотелось. Подул ветерок, и стало прохладнее, даже руки немного подмерзали, но интенсивная работа лыжами отлично согревала.

Пролив между озером Сид и следующим озером действительно оказался на том месте, на котором он обозначен на карте. Всегда приятно обнаруживать сходство окружающей нас действительности с картой! К этому проливу мы и подошли к вечеру. Остановились на отдых мы в прекрасном месте – на берегу, поросшем невысокими молодыми елочками.

Сейчас уже девять часов, и я веду репортаж из спального мешка. Температура минус 20 градусов. Тишина. Собаки спят. И все вокруг способствует тому, чтобы мы могли спокойно отдохнуть.

7 апреля

Холодным, но не ветреным

Сегодня выпал день.

Собак мохнатым веером

На снег ложится тень.

Утром, стоило мне выглянуть из палатки, как сразу стало ясно, что сегодня весьма и весьма прохладно – я это определил по бахроме инея. К счастью, хотя бы не было ветра. Собрав последние силы, я запустил печурку и выполз на улицу, где все было окутано туманом. Температура минус 25 градусов, все поверхности покрыты инеем. Тишина, спокойствие, едва ощутимый ветерок – в общем, очень неплохое начало дня, тем более что местный туман опять-таки предвещал хорошую погоду.

Дальше все у нас разворачивалось по обычному плану. Правда, сегодня мы не утруждали себя приготовлением завтрака, а поели овсяных хлопьев, усиленных орешками, залив эту сладкую смесь теплым молоком, а я съел еще кусок сыру, который ухитрился сэкономить вчера.

Ульрик сегодня задумал сделать веерную упряжку, рассчитывая на то, что и сегодня рельеф будет похожим на вчерашний – озера и плоские перешейки между ними. При таком рельефе веерная упряжка может работать эффективнее, чем цуговая, и Ульрик, привыкший к гренландским просторам, решил попробовать и попросил меня ему помочь. Он заранее заготовил поводки для собак, и моя задача заключалась в том, чтобы привести всех собак по порядку и прикрепить каждую на свое место, не допустив свалки, потому что в случае веерной упряжки при малейших проблемах свалка неминуема. Я привел всех собак по очереди, и нам удавалось держать их под контролем. Они сначала совершено ошалели, потому что не понимали, что же такое происходит, почему их так смешно запрягли.

Далее события развивались без меня, потому как я ушел вперед по озеру Гровер-Хилл. Шел я в тумане очень удачно, на солнце, потому что нужно было держать направление 120–130 градусов. Вообще говоря, ориентироваться по солнцу, особенно в условиях облачности, тумана и мглы, легче, когда солнце находится по курсу. Бывает достаточно хотя бы на мгновение зафиксировать его положение на небосводе и можно подправить курс. Если идешь в южном направлении и используешь местное время, это получается автоматически. В своих походах на Северный полюс я иногда сознательно менял график движения, смещая его на ночные (по местному времени) часы, с тем чтобы иметь солнце перед собой.

Так продолжалось примерно часа полтора. Сегодня идти было тяжеловато – я довольно сильно зарывался в рыхлый снег. Да и мозоль на левой пятке беспокоила все сильнее. Раньше я обрабатывал все эти злополучные швы в маклаках, а тут не стал – и вот результат! Так что мое сегодняшнее передвижение можно было назвать хождением по мукам. Шел я достаточно медленно, и Джон меня несколько раз настигал. На этот раз я взял фотоаппарат, и мне удалось сделать несколько неплохих снимков.

В конце концов мы пересекли озеро, и я по карте попытался найти речушку, чтобы выйти дальше с наименьшими потерями, но не нашел. Так и брел до самого обеда в перелесках, среди чахлой растительности и бесчисленных валунов. Приходилось тщательно выбирать дорогу, что, в общем-то, намного интересней, чем просто идти по озеру в выбранном направлении, поскольку это требует от тебя постоянного внимания и активных действий и заставляет быстро принимать решения в соответствии с обстановкой.

На ланч мы остановились в прекрасном месте, на солнце, при полном безветрии. Я ликвидировал в своих маклаках нарост на шве, и, хотя мозоль по-прежнему давала о себе знать, стало полегче. Сегодня мы с Ульриком в обед испытали наш новый способ приготовления какао. Налили кипятку, взболтали и выпили с удовольствием. Томас поводил своим хищным носом, но не смог уследить за нашими быстрыми действиями, потому что мы спрятались от него за нарты, с тем чтобы не дать ему ни малейшего шанса получить от нас какой-либо провиант.

После обеда, как мы и предполагали, идти стало труднее: сложный рельеф, множество камней. Мы с Ульриком решили, что нужно упряжку опять переделать на цуговую, потому что пробираться между деревьями веером неохота. Собаки, хотя и были возбуждены, но в веерной упряжке подрались всего один раз. Тянули они неплохо и периодически настигали упряжку Томаса и Мартина. Однако те почему-то не хотели пропускать Ульрика вперед. Они, вообще, идут какие-то мрачные, понурые и никогда не оборачиваются, поэтому, если у Ульрика переворачиваются нарты, он вынужден справляться с этим сам.

Сегодня мы пересекли очень много следов – заячьих, лисьих. Мне даже удалось обнаружить белых куропаток. Штук пять я спугнул, а одна осталась сидеть. Я подошел к ней на расстояние не больше трех метров, а она так и сидит, ничего не понимает, только головой крутит – глупая, как курица. Зато мне удалось сделать отличные снимки.

В конце дня мы наконец с грехом пополам вышли из этого бурелома. Перспективы у нас были достаточно ясные, и позиция неплохая. Несмотря на то что двигались мы сегодня довольно медленно, нам удалось пройти порядка сорока километров, однако, прежде всего, за счет того что шли мы не восемь часов, а больше. Хотя я, конечно, подустал, но лагерь разбивали достаточно весело, тем более что погода хорошая – опять безветрие.

Пришлось повозиться с антенной: никак было не укрепить растяжки на голом льду. Джон как наш главный радиооператор помог мне, и вот теперь она стоит, являя собой просто чудо равновесия. Если Джон не будет особенно надрывать голос во время сеанса радиосвязи, то, возможно, она и устоит.

Вчера получил известие из дома. Отчасти понял, отчасти нет. В основном надежда на Арвиат – в смысле связи с Большой землей и домом.

Сегодня мы заправили свои горелки и примусы на следующие шесть дней. Идем мы в целом нормально, так что, надеюсь, топлива нам хватит. Теперь на прицеле карибу. Сегодня за обедом состоялась дискуссия между двумя охотниками – Уиллом и Джоном. Уилл утверждал, что при наличии оптического прицела он легко бы снял оленя вон на том холме, на что Джон ответил, что запросто бы сделал это и без оптического прицела. Начался спор, кто бы кого снял, но карибу с тех пор не появлялись. В результате выяснить, кто из охотников был прав, нам так и не удалось, и мы сидим голодные!

К вечеру похолодало. Самое время забираться в спальный мешок. Завтра пятый день путешествия после перерыва. Значит, потом еще пять дней, и будет у нас следующий день отдыха.

8 апреля

Сегодня все пошло не так —

Закон нарушен жесткий:

«Если ты сам себе не враг,

Сначала накорми собак,

Все остальное – после!»

Что происходит с весной? Когда же она, наконец, придет? Сегодня с утра мороз 29 градусов. Опять покой, тишина, туман расстилается. Все вокруг заиндевело, и мы в частности тоже. Ульрик выполз из своего мешка минут на сорок позже. Я по-прежнему бодрюсь: запустил печку и вылез принимать свой традиционный снежный душ. Выходя на маршрут, я сегодня оделся полегче – надел только одну красную штормовку. Рукавицы взял большие.

Вышли мы с утра без всяких осложнений. Тот маршрут, что вчера мы выработали с Ульриком, всем пришелся по душе, потому что позволял избежать нежелательных встреч с камнями. Пусть по озерам путешествовать и скучновато, но куда более практично. Несмотря на то что нам нужно идти на юг, пришлось сделать небольшой крюк и уйти немного на север.

С утра я обнаружил, что мозоль, которую я натер маклаками, прогрессирует, и теперь у меня на левой пятке достаточно большое водянистое образование. К сожалению, все это обнаружилось перед самым выходом. Пришлось опять запустить печь, прокалить иглу, проткнуть мозоль и оставить в ней нитку как дренаж для отвода мозольных рек – этот способ оперативной борьбы с мозолями достаточно эффективно работает в походных условиях. Кое-как удалось надеть носки. Вышел, но левая нога все время давала о себе знать, а потом к ней подключилась еще и правая. Вообще, мозоли здесь могут стать достаточно серьезной проблемой. На будущее надо учесть, что если маклаки надевать при длительной ходьбе на лыжах, то нужно их слегка обрабатывать. Предупредить проблемы с мозолями можно и способом, который использует мой друг полярный путешественник Борге Оусланд, просто обматывая весь пяточный сустав пластырем.

Сегодня я взял другую лыжную палку – с наконечником. Однако не прошел я и двадцати метров, как наконечник этот сломался о камни, и я опять остался без него. Иду с одним наконечником, другой палкой просто опираюсь, а она проскальзывает на льду и проваливается в снег. Тем не менее пошел я весьма бодро и направление выбрал правильное. По большей части мы сегодня шли по озерам. Джон меня периодически догонял, остальные же двигались практически без остановок, поскольку наш караван растянулся на большое расстояние.

Ветерок опять задувал северо-восточный, однако ощущался сильнее, поскольку мы подвернули к северу. Температура изменилась незначительно – днем она повысилась до минус 17 градусов, однако при таком ветре это повышение было практически незаметным. Тем не менее идти было приятно. Правда, долго не могли согреться оба больших пальца на руках, которые, после того как я их отморозил в Антарктике, стали более чувствительны к холоду.

Дальнейший маршрут протекал без каких-либо осложнений, и к вечеру, подойдя к небольшой лагуне на берегу озера Биг Роки Лэйк, мы встали там лагерем. Здесь по сценарию Уилла Ульрик должен был снимать фрагмент фильма о том, как он, предводитель, правильно распаковывает нарты и распрягает собак.

Все это надо было сделать фактически до того, как Ульрик обиходит свою собственную упряжку. В результате, пока Ульрик доставал камеру, его упряжка уехала. Я это совершенно неожиданно обнаружил и моментально выскочил на перехват беглецов. Овладев постромками передней пары, я провел всю упряжку большим кругом и подошел к месту стоянки, где царил хаос.

Дело в том, что между погонщиками было заключено соглашение о том, чтобы стараться кормить собак разных упряжек одновременно, дабы избежать голодных и страшных собачьих бунтов. Однако Джон, который распряг своих собак первым и не желал ждать остальных на холоде, начал собак кормить. Собаки упряжки Мартина в едином порыве негодования выдрали снежный якорь и окружили бедолагу Мартина плотным мохнато-клыкастым кольцом, справедливо требуя выдать им их паек. Мои собаки тоже стали проявлять нервозность, и мне стоило немалых усилий их сдерживать. В результате пришлось Ульрику отложить камеру и помочь мне с собаками.

В палатку я заполз только в половине восьмого – там было холодно и неуютно. Пришлось в срочном порядке вдыхать в нее жизнь, и к приходу окончательно заиндевевшего кинооператора у нас было уже достаточно тепло.

Ульрик мерзнет довольно сильно, потому что потеет – и руки мерзнут, и ноги, да и лицо у него обморожено. Вернулся после съемок, а у него опять одна щека белая. Поэтому мы решили, что нам требуется небольшой разогрев. Вопреки всем требованиям введенного у нас режима экономии топлива мы запустили примус, и он минут двадцать нас погрел. Правда, согреться нам толком так и не удалось.

На ужин я сегодня варил суп – он очень быстро готовится. Однако, поскольку мы были, как обычно, голодные как звери, я варил суп с нарушением инструкций, и он превратился по сути в болтушку. Тем не менее есть можно, и мы практически все съели.

Сейчас, уже собираясь залезать в мешки, блаженствуем, потому что примус работает – мы приняли такое решение по случаю воскресенья. А, черт, сегодня суббота! Ну, неважно, значит, завтра воскресенье. И свечка у нас по этому поводу горит, и мы здесь в относительном уюте, а за стенкой палатки так же холодно, как и прежде.

Оттаяв, Ульрик рассказал мне о съемках, где Уилл устрашающим голосом давал наставления всем последующим поколениям погонщиков относительно постромков: их необходимо снимать с собак, которые эти постромки могут зажевать ночью, и оставлять на ночь на тех, кто пока не оценил вкусовых качеств материала постромков по достоинству.

На завтра по плану намечена съемка показательного сворачивания лагеря. Все бы это было нормально, если бы не отнимало столько времени и не нарушало наш привычный режим. Сегодня прошли около сорока километров, и это совсем неплохо.

9 апреля

Наивные мы люди:

Давно пора понять,

Что здесь весны не будет.

Откуда ее взять?

Казалось бы, вторая декада апреля должна повернуть на тепло, а она повернула на холод. Сегодня с утра температура минус 28 градусов, да еще и ветер задувает. Не сказал бы, что ветер сильный, но нелицеприятный – наверное, 5–8 метров в секунду. Пришлось мне даже надеть парку с капюшоном. Меховой капюшон, если он правильно сделан, работает блестяще, особенно в ветреную погоду, создавая своеобразный микроклимат около лица и не давая тому замерзнуть.

Сегодня сменил палки. Пришлось взять складные, метр пятьдесят, которые шатаются, как ревматоидные, в суставах. С моей точки зрения они уступают традиционным в надежности. Никогда не знаешь, в какой момент они сложатся и лишат тебя столь необходимой точки опоры. Тем не менее выбирать не приходится, потому что, когда идешь по озеру, нужно же чем-то отталкиваться.

Вот и сегодня я оттолкнулся и пошел навстречу новому дню. Ветер, подхватив мой порыв, тоже все время дул навстречу. Было достаточно прохладно, но на ходу я, конечно, разогрелся. Я сегодня надел другие маклаки, которые больше на размер и поэтому слегка хлюпают. Однако в результате мозоль беспокоила меня меньше, хотя и давала о себе знать, но не отрывала меня от размышлений о дне минувшем и дне грядущем.

Я шел уверенно все в том же направлении и, определив перед обедом координаты, остался вполне удовлетворен: 62°15′ с. ш., 102°5′ з. д. Все складывалось хорошо, но под конец нашего перехода я совершил ошибку. Как потом выяснилось, ближе к вечеру надо было сильнее забирать к северу, чтобы выйти точно к тому озеру, которое мы наметили. Я же немного отклонился к югу, и мы оказались на широте 62°14′.

В целом день сегодня был удачный: мы прошагали сорок километров. Однако под конец возникла дилемма: то ли, сделав крюк, обогнуть полуостров и идти по озеру, то ли срезать углы – благо, судя по карте, рельеф не очень сложный. Решение мы отложили на завтра, потому что погода может внести свои коррективы. Сейчас поглядываем на запад, где сгущаются облака, и пытаемся определить, какая погода нас ожидает. Пока, к счастью, ветер более или менее стих.

На ужин я сварил рису, причем наконец-то добился, чтобы он у нас расширялся: когда даешь ему много воды, он ее впитывает и разбухает на глазах. В результате получилось у нас, как в известной сказке: рис грозил заполнить всю палатку, и пришлось кастрюлю с огня снять. Потом мы добавили туда еще немного рыбы, которая, правда, в таком диком количестве риса просто бесследно растворилась. Однако запах ее остался, и это тоже было приятно!

Сегодня нам Мартин неожиданно подарил бутыль с бензином, чем нас приятно поразил. Зато неприятно поразило нас неадекватное поведение Томаса. Сегодня Ульрик рассказал о случае, который не вписывается ни в какие рамки. Во время одного из перерывов, когда они остановились и ждали, пока я уйду вперед на приличное расстояние, Томас неожиданно подошел к собакам Ульрика и начал на них мочиться, приговаривая: «Смотри-ка, даже не двигаются». Ульрик от негодования сначала даже потерял дар речи, а потом заорал на него: «Что ты делаешь, негодяй?! Вали отсюда!». Короче говоря, теперь стало ясно, что с Томасом однозначно надо разбираться.

Что касается остальных участников команды, то в их отношении все было более или менее ясно. Были, конечно, и моменты недопонимания, связанные в основном с языковым барьером. Так, например, в один из съемочных дней, когда мы пришли к месту стоянки, Ульрик взял камеру и пошел на съемки, бросив мне через плечо что-то вроде: «Надо бы распаковать нарты».

Это я знал и без него. Удивило другое – ровно за минуту до этого Ульрик перевернул наши нарты и положил их набок. Ну и что мне оставалось делать? Не ждать же его, пока он закончит съемки. Я перевернул нарты в нормальное положение и продолжил ставить палатку. Подошел Ульрик и говорит: «Я хотел посмотреть, как там полоз. Полоз раскрошился». Я удивился: «Елки-палки, что ж ты мне не сказал?» Он говорит: «Я сказал».

Утром я немного отыгрался, позволив себе сделать Ульрику как молодому полярнику замечание, когда увидел, что палаточный тент не очищен от льда. На что последовало: «У меня немного времени, а много дел поутру». Неплохой ответ по сути, если не считать, что дел этих утром ли, вечером ли у каждого из нас достаточно. С тентом этим мы разобрались просто. Я сказал: «Ну, раз много дел поутру, оставляй так, я доделаю, ничего страшного». Обычная походная жизнь: кто-то успевает сделать больше, кто-то меньше, и важно правильно и в соответствии с этим распределять обязанности. Томас в эту простую схему, кажется, никак не вписывался.

Завтра предстоит решить, каким путем идти – покороче и понеопределеннее или подлиннее и гарантированнее! Обсудим это с утра, если погода не внесет свои коррективы. Пока, вроде, на сегодня все, прошли очередные сорок километров. Вышли на другую карту, на которой уже виден конечный пункт нашего маршрута – Арвиат.

10 апреля

А ветер щеки надувал,

Своим могуществом гордился,

Из рук палатку вырывал

И незлобиво матерился…

Над ним кружился снежный нимб,

Но все же мы его надули,

Закрыв палатку перед ним —

Пусть отдыхает в вестибюле.

Бывает такое благодушное настроение, когда забываешь даже о том, что пришло время рассказать о событиях прошедшего дня. Именно это со мной сегодня и произошло. Я уже было залез в мешок, но вовремя спохватился, тем более что сегодня мне, как обычно, было, о чем рассказать.

Сгущавшаяся вчера вечером на западе облачность, к сожалению, дошла до нас и принесла с собой ветер с востока – юго-востока, чрезвычайно для нас неприятный. Проснувшись часа в четыре, я услышал, как ветер вовсю треплет стены палатки. Мне пришло в голову, что в случае плохой видимости придется, конечно, постоять на месте по той простой причине, что команда не обучена и собаки могут потерять след. В такой ситуации мне не хотелось опять идти впереди, в отрыве. Я уже и так лидировал то ли четвертый, то ли пятый день подряд, но здесь обойтись без этого было достаточно проблематично.

До шести часов я кое-как долежал в мешке. Ветер то усиливался, то ослабевал. Под самое утро стало ясно, что сегодня теплее, чем было вчера, причем значительно теплее – меньше инея в палатке, да и, вообще, более приятные ощущения при соприкосновении с окружающим воздухом. Я выполз из палатки и приступил к утренним процедурам по привычной схеме. Ветер свистел – наверное, метров пятнадцать в секунду, температура минус 18 градусов, но я добежал голышом до саней и, как обычно, обтерся снежком.

Видимость оказалась совсем неплохой. Полосы облачности теперь сосредоточились на востоке, а здесь светило солнце и мел сильный поземок. Конечно, надо было выходить, и мы начали собираться.

Сборы происходили достаточно интересно, потому что требовалась определенная сноровка для того, чтобы собрать лагерь при таком свежем ветре В процессе борьбы с палаткой мы с Ульриком нашли хороший способ, благодаря которому смогли не только сложить ее, но и сохранить, не позволив ей унестись вдаль по воле ветра. Ульрик заполз внутрь и, сидя там, обеспечивал сохранность внутренней конструкции, я же тем временем снимал наружный тент, не выпуская его ни на минуту из рук. Когда с наружным тентом было покончено и он упокоился на нартах в мешке, я просто завалил внутренний каркас на Ульрика, и он выполз уже из сломанной палатки. А наши соседи, Уилл и Томас, по словам Ульрика, чуть было не упустили чехол от своей палатки – он улетел, но зацепился, к счастью, за сани.

После сборов я пошел, что называется, по холодку, все время оглядываясь, потому что не хотел оторваться от масс, а такое было вполне возможно. Вчера после обсуждения и обдумывания маршрута я все-таки решил пройти часть пути по озеру, поэтому изменил курс и пошел на север. К счастью, ветер при этом дул в правую щеку, а не в лицо и не очень мешал идти, поэтому мы довольно успешно продвигались вперед.

К обеду мы вышли в намеченную точку, к перевалу, несмотря на то что ветер то задувал сильнее, то вообще прекращался, но так и не стих окончательно. Ланч немного напоминал антарктический, со снегом вперемешку, хотя температура была всего минус 12 градусов – пустяки по антарктическим понятиям. Тем не менее я начал подмерзать, особенно руки, и поэтому с нетерпением вскочил на лыжи. Однако мой энтузиазм быстро иссяк, потому что после ланча я решил повернуть на восток, и тут, особенно когда начался подъем на перевал, ситуация осложнилась: ветер встречный, не пускает меня, вот и все. Ползешь в гору по льду почти что на карачках, злой как собака, чертыхаешься. Палки эти короткие не работают. Короче говоря, кое-как заполз, однако вскоре выяснилось, что я все-таки вышел километра на полтора южнее той точки, на которую рассчитывал. Менять маршрут по ходу, конечно, нежелательно, да и поменял я его неудачно: пришлось пересечь несколько полуостровов, усеянных валунами разных размеров, и все против ветра. Там уже было не до выбора дороги – лишь бы выбраться оттуда как-то. Потом я все-таки свернул и пошел на север, на озеро.

Меняя таким образом направление, мы в результате совсем немного не дошли до запланированного места. Последний участок пути был наиболее благополучным, потому что ветер практически стих и лишь иногда задувал порывами. Выйдя на небольшой залив, я решил поставить лагерь на десять минут раньше назначенного времени, потому что выходить на озеро при таком ветре не хотелось.

Встав лагерем, мы на этот раз достаточно быстро справились со своими делами – все-таки дефицит топлива здорово дисциплинирует. Я начал даже было подумывать, не было ли это частью какого-то тайного воспитательного плана предводителя – создать искусственный дефицит топлива и заставить участников экспедиции по-настоящему ценить отпущенное для готовки и теплого отдыха время.

Огромный жбан лапши достойно скрасил наши сегодняшние страдания на маршруте. Ульрик, не справившись с добавкой, со стоном выскочил в ночь, чтобы отдать несъеденную лапшу вечно голодному Саусу. На закуску мы ели холодный рис, оставшийся с утра, замороженный, вместе с зеленой суши-нори, очень вкусной японской водорослью.

Ветер по-прежнему свистит, но небо прояснилось. За сегодняшний день мы прошли 37 километров и теперь, уставшие, с большим удовольствием отправляемся спать.

11 апреля

У нас потери – это тяжко,

На сердце хмаръ и маета.

Не ведая о том, упряжки

Бегут проворней, чем всегда…

Вчера вечером, когда мы уже залезли в мешки, послышались шаги – к нашей палатке подошел Уилл и по обыкновению спросил, где у нас вход, хотя и сам это прекрасно знает. Я удивился – с чего бы это его принесло, ведь он обычно ложится спать раньше нас. Уилл заполз в палатку и сказал, что решил принести сыр, который нам задолжал. Однако, естественно, дело было не в этом. Оказывается, нам только что передали очень плохую весть: у Томаса вчера умерла мать, и теперь Уилл сомневался, когда лучше Томасу об этом сообщить. В результате решил, что сделает это утром.

Утро настало, Уилл передал печальное известие, и, конечно, Томас ходит как в воду опущенный, говорит, что, хотя мать и болела все время, никто не ожидал, что так случится. Конечно, он захотел туда полететь, и хотя вчера и Уилл, и Джон в этом сомневались, я был уверен, что он улетит. Так и получилось. По радиосвязи на завтра вызвали самолет. Так что теперь останемся мы впятером.

Эту ночь я провел очень плохо, потому что в голову лезли мысли об этом печальном известии, а кроме того, усилился ветер, и палатку трясло так, что спать в ней было невозможно, тем более что она вообще оказалась очень шумной.

С утра сегодня тоже ветрено, метет поземок. Мороз 12 градусов, ветер южный примерно 15–18 метров в секунду. В шесть часов еще сияло солнце, но к восьми небо затянуло облаками, и ветер продолжал неистовствовать. Мы с Ульриком, уже опытные парни, сумели достаточно быстро усмирить нашу палатку. Он опять бился внутри, как лев, а я действовал снаружи аккуратно и внимательно, как снежный барс.

Собравшись, мы вышли. Ветер тут же заметал мои следы, и, когда я скрылся за поворотом, собаки меня потеряли. Я их ждал-ждал, но в конце концов они вышли совершенно в другом месте, и мы продолжили движение параллельными курсами. Это и послужило причиной того, что потом, когда я примерно через час вышел на озеро, Джон догнал меня и обошел. И поехал дальше, так сказать, без руля и ветрил, не объяснив мне, в чем дело. Как выяснилось впоследствии, поджидая меня в очередной раз, они решили, что можно собак пустить вперед. Как и следовало ожидать, при такой видимости и полном отсутствии ориентиров это спонтанное лидерство длилось недолго, и вскоре я догнал Джона, остановившего упряжку среди «ничего», как у Высоцкого.

Я спросил его, какой смысл было ему с его замечательной упряжкой вырываться вперед, не имея при себе ни компаса, ни солнца, ни на худой конец даже карты, то есть ровным счетом ничего из того, что помогает определять направление движения. Джон пробурчал в ответ что-то вроде: «Пока ты там впереди маялся с поиском направления, мы устали ждать и подмерзли, потому и решили попробовать ускорить движение». Ну, что же, попробовали, и всем, даже Джону, а особенно его собакам, этого показалось достаточно, поэтому мы продолжили движение в обычном порядке.

Так и шли мы ни шатко ни валко вплоть до самого обеда, когда выяснилось, что в результате наших навигационных изысканий мы оказались южнее того курса, который я прокладывал накануне. Это и не удивительно, поскольку лидирующая двойка упряжки Джона – рыжий Седар и серый, волчьей масти, Рэй – даже вдвоем, и тем более вдвоем, никак не могли сравниться в умении выдерживать заданное направление в самых тяжелых условиях с нашей замечательной антарктической героиней Тьюли. Рэй постоянно оборачивался назад, как бы вопрошая, правильно ли он идет, а Седар эти его повороты никак не компенсировал и покорно поворачивал в ту же сторону. В результате мы и отклонились от курса.

Незадолго до обеда мы наткнулись на след снегохода, который прошел примерно в нашем направлении. Увлекшись, мы неслись по этому следу, пока Уилл нас не остановил, потому что след мог завести нас неизвестно куда. На самом деле, мы и сами уже решили с ним проститься. Место, по которому мы шли, было на удивление ровным и выглядело даже лучше, чем можно было предположить, судя по карте.

Обед прошел уныло, в полном молчании. Томас сидел пригорюнившись, и настроение у нас было хуже некуда. После перерыва дорога пошла вверх, и мы стали забираться все выше и выше в горы. Я решил опять встать впереди, но неудачно выбрал маршрут и вышел на крутой покрытый льдом склон, покрытый булыганами, снег с которого сдуло ветром. Пришлось мне быстро вернуться, чтобы остановить собак и съехать с другого края. Тем не менее нарты Мартина успели перевернуться, но все обошлось. Потом мы опять блуждали по горам, по холмам, преодолели несколько крутых подъемов и спусков.

В конце концов я вывел всех к озеру – тому самому, к которому мы шли. На льду этого озера мы должны были расположиться лагерем, чтобы завтра принять самолет. Выйдя на озеро, мы с Джоном опять пошли впереди с собаками, что позволило нам передвигаться гораздо быстрее. К шести часам мы практически дошли до нужного нам места. Если собаки идут по гладкой поверхности и имеют простор для маневра, то передвигаются они, естественно, очень быстро, и если бы я в этот раз шел впереди, то до места мы сегодня, конечно, не дошли бы.

Скорее всего, самолет будет завтра. Возможно, если самолет прилетит поздно, у нас будет день отдыха. Посмотрим. Что будет дальше, пока не понятно. Если Томас улетит раньше и не пойдет с нами до Арвиата, то нам придется как-то перестраиваться для маршрута с каноэ, поскольку там обязательно четное число участников, по двое на каное. Может быть, в этом случае Мартин поедет с собаками, а мы вчетвером останемся на каноэ. Посмотрим, как будут развиваться события.

Джон пришел к нам в палатку после сеанса радиосвязи. Молча попили чаю, а потом он говорит: «У меня отец умер в прошлом году, так я на похороны не поехал. У нас, в Штатах, когда дети взрослеют, они как-то резко отрываются от родителей – ограничиваются несколькими звонками в год и только. Не приехать на похороны не считается чем-то исключительным».

Для меня это прозвучало просто дико. Я вспомнил 1976 год, когда во время моей зимовки в Антарктиде у меня умер отец. Умер скоропостижно и совершенно неожиданно в возрасте всего 52 лет. Узнал я об этом только через восемь месяцев. Мать посчитала неправильным мне сообщать, зная, что у меня все равно не будет возможности приехать. И для меня отец жил на целых восемь месяцев больше, чем для всех остальных. Однако я не мог приехать физически, а здесь, когда такая возможность есть, конечно же, надо было ее использовать и отправить Томаса домой.

Сегодня я отремонтировал сломавшийся от нещадной сгибо-разгибочной экзекуции на морозе антенный кабель, после чего связь возобновилась с новой, невиданной доселе силой. С сознанием выполненного долга мы с Ульриком съели очередную порцию японской вермишели. Я приготовил это блюдо в несколько ином стиле, добавив больше воды, и назвал его Осака-стиль. Ульрику мое новое блюдо не понравилось, потому что он любит, когда много макарон и мало воды. Тем не менее мы все съели.

Температура сейчас минус 7 градусов, ветер так и не стих – задувает порывами. Посмотрим, что будет завтра.

Уже расположившись в своем мешке, Ульрик рассказал, что в Дании у него есть маленькая компания. Они обучают всех желающих, включая детей, залезать на деревья, используя различные приспособления. Оказывается, многие готовы платить за это деньги, так что это доходный бизнес, который может обеспечивать существование Ульрика.

12 апреля

Нас осталось пятеро —

Поредела рать,

Но зато с зайчатиной.

Кто, скажите, Мартина

Научил стрелять?

Сегодня у нас образовался выходной день, потому что мы принимали самолет, на котором улетел бедняга Томас. Однако, поскольку не было известно, когда прилетит самолет, мы начали день, как обычный рабочий, то есть с подъема в 6 часов утра, что, несомненно, немножко смазало впечатления выходного дня.

Первое, чему я обрадовался больше всего, когда вылез с утра из палатки, – полный штиль, наверное, впервые за последнее время. Такая тишина бывает только в Арктике. Погода великолепная: мороз 15 градусов, солнце встает на совершенно сияющем небосклоне. В общем, здорово!

Я прибежал в чем мать родила в палатку Джона узнать, как обстоят наши дела. Он сказал мне, что пытался связаться с Черчиллом через Йеллоунайф, вызвать самолет. Связь, однако, была очень плохой, так что относительно времени его прилета пока ничего известно не было. Вернувшись в палатку, где посапывал Ульрик, я сварил кашу и предложил прежде всего позавтракать.

Во время моего утреннего обхода палаток Уилл на мое приветствие по своему обыкновению провещал из спального мешка, что мы сегодня продолжим маршрут. Однако когда он увидел, какая погода, и узнал, что самолет, если и прилетит, то не ранее чем через четыре часа, то склонился к тому, к чему мы все уже были внутренне готовы, – к объявлению этого дня официальным выходным. Решение это было совершено правильным.

Погода стояла потрясающая! Ни дуновения ветерка! Мы вытащили из палаток на воздух все спальные мешки. В половине первого наконец прилетел самолет. Это был маленький одномоторный самолетик, и пилот, молодой белокурый парнишка, тут же по прилету лихо заправил его из канистры, в общем-то, как самую обычную машину. Привез он нам вместо бензина, что мы заказывали для печек, керосин, и это, конечно, было очень кстати.

Уилл теперь остался один в своей палатке. Сегодня он провел два часа у нас, беседуя о загадочной женской экспедиции, которую мы должны якобы организовать с тем, чтобы привлечь внимание прессы. Однако мне что-то не очень понятна вся эта затея. Да, Бог с ним, потом разберемся.

После того как мы проводили Томаса и вывесили все, что могли, на улицу, на солнышко, стали думать, чем же нам теперь заняться. Я даже помыл голову с помощью Ульрика, который лил на меня воду из чайника. Эта крайне приятная процедура стала возможной только сейчас, когда нам подвезли топливо. Потом Мартин поупражнялся в стрельбе из ружья в непосредственной близости от наших собак, отчего последние вскочили и вместе с опустошенными нартами отбежали метров на двадцать пять, рискуя помять все наши лыжно-палочные конструкции, сооруженные для просушки спальных мешков. Пришлось вернуть их назад, высказав Мартину на трех языках наше несогласие с его поведением.

Надо сказать, что Мартина это совершенно не смутило, однако спорить он не стал и, взяв ружье, удалился. Через некоторое время послышались три глухих выстрела. На это Уилл, сидевший в нашей палатке и читавший книгу про альпинистов, которую дал мне почитать Ульрик, не отрываясь от текста, как в театре, воскликнул: «Он же расстреляет все наши патроны!». Минут через двадцать Мартин притащил белоснежного зайца, которого продырявил из ружья. Заяц был такой симпатичный – мне лично было его очень жаль, и я подумал, что напрасно внес весьма весомый вклад на нашем родном звучном языке в давешнюю обструкцию Мартина, заставив того удалиться. Возможно, мог бы спасти жизнь зайчишке. А теперь тот лежит на снегу, белый с черными глазами, уши развесил. Демонстрируя лучшие качества солдатской выучки, Ульрик препарировал зайца, пока тот был еще теплый.

Потом мы провели еще одну операцию, достаточно занятную, – выстригали у собак между пальцами шерсть, которая, по мнению Ульрика, приводит к образованию ссадин на лапах, задерживая снег. Собаки по-разному относились к этой процедуре. Мы с Ульриком разделили наши функции: я уговаривал собаку, почесывая живот и обнимая за голову, говорил хорошие слова и поддерживал лапы, а Ульрик стриг.

Для большинства собак эта процедура была, скорее, приятной, если судить по их благодушной реакции. Только Чикаго нас напугал, когда, набрав в ноздри изрядное количество шерсти, чихнул так, что мы с Ульриком даже подпрыгнули, решив, что он собирается нас сожрать. Джон наблюдал за нашими действиями с плохо скрываемым скепсисом. Уж он-то, признанный погонщик, никогда не обращал внимания на такие «пустяки», как шерсть на лапах, и явно считал действия Ульрика недостойными истинного профессионала.

На самом деле, особенно, когда собаки бегут по мягкому снегу, эта процедура, равно как и стрижка когтей, более чем оправдана. Собаки не имеют возможности стачивать когти естественным образом, отчего те отрастают и могут сломаться сами, причем у основания, а это может привести к серьезным проблемам.

Вечером, перед сном, мы с Ульриком сидели в палатке и рассказывали друг другу разные страшные истории из моей антарктической и его гренландской эпопеи. День прошел хорошо, и так же хорошо он завершается. Я думаю, он запомнится нам тем, что стал действительно одним из самых приятных дней нашей экспедиции.

До Арвиата, по нашим расчетам, осталось идти восемь-девять дней.

13 апреля

Наконец-то пришла весна,

Как-то резко пришла, не плавно.

Утомляла нас белизна,

А сейчас утомляют камни.

И приходится нам крутить,

Чтобы снега чуть-чуть найти бы,

Но сбивают собак с пути

Снежно-плюшевые карибу.

Судя по всему, наконец пришла весна. Казалось бы, после вчерашнего дня отдыха сегодняшний рабочий день должен показаться куда более унылым, но нет – погода нас балует. С самого утра сияет солнце, температура минус 12 градусов, безветрие. Однако эту прекрасную картину несколько подпортило отсутствие снега, потому что в предшествующие дни, когда неистовствовал ветер, весь снег выдуло, вымело и вылизало.

Ночь прошла ужасно, потому что собаки, уставшие отдыхать, брехали так, что вызвали гнев и недовольство, очевидно, всех, кроме меня. Все наши опытные погонщики собак орали из палаток дурными голосами, призывая собак к порядку, а иногда выходили и давали им тумака, отчего шум, естественно, только усиливался. Уилл, который не может спать, даже когда рядом гудит хотя бы один комар, пришел, вообще, в полное неистовство.

С утра в лагере царило некоторое напряжение, поскольку никто, кроме меня, не выспался. В результате я раньше всех вскочил на лыжи и, чтобы размяться, пошел потихоньку в нашем направлении, заодно и разведать дорогу.

Обычно в первые полчаса темп движения упряжек невелик – собаки по очереди проводят утренние протокольные мероприятия. При этом все за исключением лидирующих собак делают это на ходу. В результате движение упряжки становится дерганым и зигзагообразным. Участник протокольного мероприятия, увлекаемый ходом за шейный поводок, по понятным причинам может использовать только переднюю пару лап – задние лапы подняты и прижаты к туловищу, отчего создается впечатление, что задняя половина туловища просто невесомо висит в воздухе без всякой опоры. Все без исключения идущие следом собаки проявляют полное единодушие в нежелании знакомиться с протокольными материалами и стараются держаться от них подальше, насколько позволяет свобода поводков, отчего весь стройный мохнатый строй поминутно ломается. В это время мне, как правило, удается, не вступая в противоречие с общим темпом движения, поискать наиболее приемлемую для движения дорогу.

Мне удалось найти хорошую дорожку, которая вела в нужном направлении, на юго-запад. Вскоре ко мне присоединился Джон, и мы поехали вместе. Собаки его хорошо отдохнули и бежали очень быстро. Погода нам благоприятствовала: мы ехали без шапок, практически раздетые. В основном старались держаться озера Ангикуни. Процессия наша растянулась на значительное расстояние.

Уилл со своей упряжкой долгое время преследовал нас по пятам, и его собаки, послушные голосу Джона – как-никак, а именно он, Джон, и был их основным тренером в Хоумстэде, – все время пытались нас обогнать. Все это очень мешало нам управлять своей упряжкой. Потом на одном из ровных участков нам все же удалось уйти в отрыв, и все упряжки остались далеко позади. Пытаясь сократить маршрут, мы полезли в гору и напоролись на камни, а потом нашли не лучший спуск – крутой и довольно скользкий. К счастью, нам все же удалось скатиться по нему без потерь, и все остальные последовали нашему примеру, потому что идти по следам было гораздо легче.

Однако самое интересное началось ближе к полудню. Мы впервые за неделю увидели карибу. Собаки пришли в полное неистовство и понеслись так, что только успевай лыжи держать. Мы летели с огромной скоростью, и очень большого труда стоило отвернуть собак от этой четверки оленей, которые пересекли наш курс.

Увы, едва мы отдышались, как увидели, что потеряли карту, которая была прикреплена резиновым шнуром поверх притороченного к стойкам нарт мешка, в котором мы хранили и везли с собой предметы первой необходимости для работы с упряжкой – доглайны, якоря, запасные постромки, карабины, поводки и множество всяких необходимых мелочей. В тот момент, когда обнаружилась пропажа, мы уже втянулись в неширокую протоку, по обеим берегам которой просматривалось большое количество карибу. Поскольку движение по протоке не требовало от Джона ровным счетом никаких усилий по определению направления, я счел возможным оставить его и откатился назад в надежде отыскать злополучную карту. К счастью, Уилл, ехавший за нами на расстоянии примерно одного километра, успел ее подобрать.

Я присоединился к Уиллу. Джон уехал далеко вперед, и мы увидели, как он, остановив своих собак, прицелился в карибу. Выстрела слышно не было, поэтому действие разворачивалось перед нашими глазами, будто в немом кино. На карибу выстрел Джона не произвел должного впечатления, зато собаки внезапно сорвались с места, а за ними, путаясь в подтяжках и проклиная все на свете, помчался Джон. Догнав их с большим трудом, он вскочил в нарты и остановил упряжку.

Следующее действие комедии с участием карибу началось, когда их бросились преследовать собаки Уилла. Они свернули с дороги и понеслись в тундру, не обращая ни малейшего внимания на наши с Уиллом истошные вопли. Нам пришлось в буквальном смысле распластаться по снегу, с тем чтобы, затормозив нашими благородными телами, воспрепятствовать неистовому порыву собак и не только остановить упряжку, но и повернуть обратно.

В конце концов мы присоединились к Джону и, отдышавшись, пересчитали патроны. Двух патронов не хватало, а все карибу были по-прежнему целы, то есть первый раунд охоты остался за карибу.

Вскоре к нам подъехал Мартин, и по выражению его лица можно было догадаться о его оценке нашей охоты – как-никак на его, Мартина, личном счету был один убитый заяц, который, несомненно, перевешивал двух неубитых карибу Джона. Мы решили остановиться на ланч. Ульрик в это время в очередной раз по дороге перестраивал упряжку из веерной в цуговую, поэтому присоединился к нам только примерно через полчаса, а поскольку мой ланч находился на его нартах, то и я, и он успели лишь наскоро перекусить. После обеда темп движения несколько упал, но мы и не торопили собак, поскольку в результате «карибских» забегов смогли пройти до обеда около 30 километров, а это очень много.

Дальше все шло по обычному сценарию. Дабы скоротать время, мы беседовали на разные темы с Джонатаном, благо равнинная местность к этому располагала. Вокруг было множество следов карибу, и нам даже довелось увидеть полярную лису, такую белоснежную красотку, которая перешла нам дорогу примерно метрах в двухстах от нас. В целом день был очень удачным – мы прошли больше 55 километров! В таком хорошем темпе мы достаточно уверенно продвигаемся к Арвиату.

Днем температура повысилась до плюс пяти градусов, и наши запасы мяса и печенки, конечно, оттаяли. Вечером в палатке пришлось все это сварить, с тем чтобы все эти припасы не утратить, и приготовить на полученном бульоне рис. В иное время насыщенный ароматными мясными запахами воздух, несомненно, вдохновил бы нас на продолжение кулинарных изысков, но не сегодня. Мы здорово устали и поэтому, наспех поужинав, завалились спать.

14 апреля

Так битъ иль все-таки не бить? —

Вопрос к погонщику упряжки.

Как их, мохнатых, научить,

Но не наказывать так тяжко?

Во благо это иль во вред? —

Поставим мы вопрос иначе.

Навряд ли ты найдешь ответ,

И точно не в глазах собачьих…

Сегодняшний день отмечен разными событиями, и не все они были приятными. Началось с того, что я проспал – очнулся в половине седьмого, и хотя до этого несколько раз просыпался, но потом опять проваливался в сон, и мне снились какие-то сказочные кошмары. Ощущения, возникающие при таком пробуждении, наверное, знакомы каждому – первая мысль о том, какое счастье, что это был только сон. Опять снилась какая-то чушь про высшую администрацию, и я присутствовал в этом сне почему-то в каком-то совершенно непотребном виде.

Утро встретило нас тишиной. Ветер, который и ночью не был сильным, практически стих. Ослепительно сияло солнце, температура минус 12 градусов.

Утренняя идиллия была нарушена самым необычным образом. В непосредственной близости от лагеря пронеслись на полном скаку три карибу и скрылись вдали. Спустя несколько минут следом за ними уверенной трусцой пробежал волк с красивым пушистым хвостом. Он бежал мимо нашего лагеря, низко опустив голову, принюхиваясь к следу, и поначалу даже не обратил на нас внимания. Потом вдруг остановился, посмотрел на нас и, наверное, убедившись в том, что все мы, только что восставшие ото сна, со всеми нашими привязанными собаками никак не сможем помешать его утренней охоте, продолжил преследование, правда, несколько замедлив темп бега, как бы давая нам возможность лишний раз убедиться в том, о чем мы и так догадывались: жизнь в канадской Арктике продолжается своим чередом вне всякой зависимости от нашего присутствия.

Однако так неплохо начавшееся утро получило достаточно печальное продолжение. Одна из наших собак – молодой и энергичный Дилан, крупный красивый пес светло-бежевого окраса с выразительными черными глазами – совершила преступление, перекусив только что надетые на нее постромки. Это выяснилось, когда я повел собаку в упряжку, которую по обыкновению утром составлял Ульрик. Я подвел виновника к Ульрику и пошел было за остальными собаками, но не дошел. Меня остановил истошный собачий вопль и крики Ульрика. То, что я увидел, обернувшись, напоминало дурной сон: Ульрик вне себя молотил Дилана кулаками. Бедный пес визжал и всячески изворачивался, но вырваться не мог. Все бросили свои дела и пытались криками остановить Ульрика, но он никого не слышал. Продолжалась эта экзекуция минуты три-четыре с перерывами.

Ситуация накалилась – назревала крупная ссора. Я видел, что Джон, сжав кулаки, с недвусмысленным видом надвигается на Ульрика, который, казалось, не видел никого и ничего вокруг себя, кроме несчастного распластанного на снегу пса. И только когда я оттащил Ульрика от собаки, он прекратил избиение. Это событие произвело на всех нас очень тяжелое впечатление. Никогда прежде во всех наших экспедициях ничего подобного не случалось. Бывало, мы наказывали собак за дело, но это наказание носило, скорее, чисто психологический характер, и никогда мы не переступали ту черту, которая отделяет наказание от жестоких побоев. То, что Ульрик на это способен, было для нас неприятным открытием.

Свое отношение к таким методам воспитания я уже высказывал Ульрику как-то раз, когда он наказывал Сауса. Сейчас, как бы мне ни было тяжело на это смотреть, я старался не вмешиваться до самой последней минуты, потому что Ульрик тогда мне объяснил, что он именно так понимает воспитание собак. На мой взгляд, его тяжелый армейский стиль воспитания для таких немного избалованных всеобщей любовью собак, как наши, не особенно подходил. Тем не менее Ульрику с ними работать, и он таким образом пытался полностью подчинить их себе.

Инцидент вызвал задержку с выходом, и я опять, используя эту временную фору, вышел вперед, давая возможность собакам окончательно проснуться и прийти в себя.

Однако, поскольку снега в тундре практически не осталось, лыжного следа было не видно. Собаки, не увидев перед собой достойного их внимания ориентира, рванули сами по себе. Через час я увидел, что они идут в стороне, метрах, наверное, в трехстах. Я остановился на освещенном солнцем холме, где был хорошо виден, упряжка Джона меня нагнала, и дальше мы пошли вместе.

Джон все ворчал по поводу того, что Ульрик бил собаку так долго, сказал, что Дилан – еще совсем молодой пес, который рос в семье, с детьми, и такие жестокие побои собаки могут в дальнейшем привести к проблемам с ее психикой. Однако, как я заметил, все погонщики, в общем-то, не без греха. Собак они часто бьют не в воспитательных целях, а для того чтобы излить собственное негодование. Зачастую собаки и не понимают, за что же собственно им досталось на этот раз. Понятно, что подобные наказания не имеют особого воспитательного значения, и провинившийся пес никак не увязывает свой проступок с последовавшей не вовремя и не к месту карой, оставаясь при своем понимании действительности, что не предохраняет его от повторения подобных проступков впредь. Наказание Ульрика при всей своей жестокости могло означать гораздо больше для формирования у собаки необходимого понимания того, что ей позволено, а что делать категорически нельзя. Об этом мы с Джоном и беседовали, а вокруг нас расстилалась тундра – плоская, белая, унылая и безмолвная.

Следов карибу сегодня было не очень много. Собаки шли быстро, и наше преимущество перед остальными упряжками неуклонно возрастало. До обеда мы все время были в отрыве, и Уилл нас так и не настиг. Мы прошли уже достаточно приличное расстояние, поэтому я решил подыскать место для остановки и нашел его на небольшом озерце.

К обеду все собрались вместе. За обедом Уилл ни с того, ни с сего затеял нененужный с моей точки зрения, особенно с учетом нервозной обстановки после событий сегодняшнего утра, занудный разговор с Джоном относительно того, как тот небрежно относится к экспедиционному имуществу – все у него теряется и ломается. Уилл даже вспомнил о том, что привезли мы четыре пары лыж, а сейчас не осталось ни одной. Джон избрал довольно распространенный метод защиты типа «сам дурак» и в ответ заявил, что это Уилл сломал все четыре пары лыж. Короче говоря, возникла словесная перепалка. В результате, когда мы после обеда вышли на маршрут, Джон, обиженный, первые сорок минут ехал молча. Потом Уилл, чувствуя, наверное, свою вину, догнал нас и, попросив меня управлять его упряжкой, отправился выяснять отношения с Джоном, дабы как-то сгладить ситуацию. Так они вперед и пошли. Я же всю вторую половину дня выступал в роли погонщика упряжки во главе с Пэндой – моим любимцем еще по Трансантарктической экспедиции.

Из всех собак упряжки Уилла я хорошо знал только Пэнду и Рекса. Как правило, идут они очень ходко, пока видят впереди и близко другую упряжку. Если же им не удается ее догнать, они буквально на глазах скисают, и темп движения резко замедляется. Я мог срывать глотку в призывах хоть как-то ускорить их размеренный шаг – ничего не действовало. К счастью, резвая упряжка Джона после обеда шла медленнее, поэтому мы очень часто настигали их и останавливались. Однако и остановить собак в момент, когда они упирались своими носами в задник нарт Джона, было так же невозможно, как и заставить их двигаться быстрее. Я падал и тормозил своим собственным телом, потому что никаких слов собаки слушать не хотели, а воздействовать на них как-то по-другому я не мог – это же была не моя упряжка, и потому мой голос ничего для них не значил. Так вот, перебежками, мы и продвигались.

Сегодня в течение дня ветер постепенно усиливался, и было, в общем-то, прохладней, чем вчера. Об этом можно было судить хотя бы по тому, как лед намерзал у меня на усах. Мы по-прежнему идем по всхолмленной, пересеченной местности с озерцами в полном соответствии с картой в направлении озера Норд-Хениг.

Подведя итоги сегодняшнего дня, мы выяснили, что за плечами у нас осталось 48 километров. Лагерь мы поставили очень удачно – на живописной речушке, местами покрытой чистым льдом, а местами заснеженной. Для палатки и собак мы выбрали место помягче, на снегу, а участки льда, свободные от снега, превратились в карьер для добычи самой вкусной и чистой в мире замороженной воды для приготовления пищи.

Уилл, как обычно, поставил свою палатку подальше от всех, чтобы ему никто не мешал. Перед сном я зашел его навестить, и он сразу вывалил на меня кучу вопросов: «Что такое было с Ульриком с утра? Почему он был такой злой? Почему так бил собаку? Так нельзя!». Я почувствовал, что Уилл, опасаясь, по-видимому, возможной резкой реакции Ульрика, побаивается адресовать эти вопросы непосредственно Ульрику и поэтому избрал меня в качестве некого передаточного, буферного звена. Я помог ему и спросил: «Может мне с ним поговорить?». Уилл, как будто только и ждавший от меня этого предложения, немедленно согласился.

Я вернулся в палатку. Ульрик сегодня был «outside» man, то есть обеспечивал жизнедеятельность нашего мини-лагеря снаружи – кормил собак, заправлял бутыли с бензином, заготавливал лед для воды. Когда он наконец заполз в палатку, я угостил его нашей традиционной закуской – рисом с сушеными овощами – и, подождав, пока он справится с первой порцией, передал ему вопрос Уилла.

Как и следовало ожидать, Ульрик отреагировал довольно энергично и вновь весьма эмоционально изложил свою теорию, в соответствии с которой его действия преследуют единственную цель – воспитание собак. И он отдает им должное, ласкает их, содержит их лапы в порядке (он, в частности, припомнил тот случай со стрижкой шерсти на подушечках собачьих лап, чего другие погонщики никогда не делают). Я ответил, что с моей точки зрения главное – избегать сведения каких-то личных счетов и вымещения на собаках под видом их воспитания каких-то своих обид.

Сегодня утром мне показалось, что столь жестокое избиение собаки связано с тем, что Ульрик, как и подавляющее большинство молодых людей, утром обычно пребывает в не слишком хорошем расположении духа, прежде всего, по причине недосыпа, и потому лучше в это время под руку ему не попадаться. В подтверждение этой мысли могу добавить, что у нас в палатке атмосфера по утрам несколько натянутая, если я ее, конечно, не разбавлю. Ульрик нарочито долго и молча вытягивается из мешка и все делает очень медленно, что иногда вызывает у меня некоторое раздражение.

На мои слова о сведении личных счетов Ульрик нисколько, по крайней мере внешне, не обидевшись, заявил, что никаких своих обид и плохого настроения он в наказание Дилана не вкладывал. Просто он считает, что такое воспитание навсегда отбивает охоту у провинившейся собаки к рецидиву: «Если собака провинилась, она должна быть наказана». Нечто созвучное знаменитой фразе: «Вор должен сидеть в тюрьме!». Поспорить с этим трудно, но методы наказания могут быть разными. Дабы смягчить ситуацию, я немедленно накормил «воспитателя» вермишелью соба в варианте «Хиросима», то есть без воды.

Ульрик же, поев и набравшись сил, верный своей занудной скандинавской привычке, проявлявшейся, в частности, в стремлении расставить все точки над «и», пошел выяснять отношения с Уиллом непосредственно.

15 апреля

Скорей ремесло, не искусство —

По снежной равнине бежать

Собакам. И менее грузно.

Но запахов нет здесь, и грустно,

И не над чем ногу задрать…

Сегодня мы, наконец, достигли озера Норд-Хениг, к которому так стремились и на котором теперь расположились лагерем. На великолепном голубом льду озера стоит наша палатка, и мы блаженствуем в этой палатке после длинного дня.

Утро сегодня было прекрасное: тишина, прозрачный морозный воздух – температура минус 20 градусов. Речушка, на льду которой мы вчера поставили наш лагерь, и склоны ложбины выглядели в лучах утреннего солнца весьма живописно, и поэтому настроение было приподнятое. Лагерь мы свернули очень быстро, и я пошел по холодку в направлении, одному мне известном, давая собакам время размяться.

Однако, как только я покинул нашу ложбину, прелести умиротворяющего пейзажа закончились, потому что расстилавшаяся передо мной поверхность бугрилась горами разной высоты и крутизны, усеянными, естественно, валунами и поросшими мелким ельником.

Открывшаяся мне картина в один миг разрушила мои надежды на то, что пойдем мы, как и вчера, по плоскогорью. Маршрут пришлось выбирать практически наугад. Так, лавируя между деревьями и валунами, я все больше отклонялся к югу. Собаки догнали меня на озерце, которое, судя по карте, должно было плавно перейти в озеро Нояк-Лэйк. Так это и произошло. Когда Джон меня настиг, я предложил ему идти вместе. Собаки на этот раз пошли не спеша, поэтому передвигались мы довольно медленно, успешно преодолев несколько достаточно серьезных подъемов. Ветер дул, естественно, нам навстречу – с юга и юго-востока, и, в общем-то, было не жарко, хотя ярко светило солнце, и если повернуться к нему спиной, то можно было даже ощутить его тепло.

До самого обеда мы шли без приключений. Процессия наша сильно растянулась. Уилл нас периодически настигал, но остальные ребята едва виднелись далеко позади. Благополучно миновав несколько перевалов, мы выкатились на озеро. К счастью, оно и по карте, и по нашим ощущениям простиралось примерно в нужном нам направлении. Тем не менее мне все время хотелось повернуть больше к востоку, так как мы слишком отклонились к югу, двигаясь по пересеченной местности и выбирая дорогу сегодня в первой половине дня. Однако преимущества движения по льду озера были очевидны, поэтому мы решили идти по нему и дальше, тем более, что нам нужно было держаться направления на юго-восток.

Собакам нашим движение по плоской, лишенной всяких собачьих соблазнов – кустиков, деревьев или звериных следов – местности, несмотря на его простоту периодически надоедало, и они стремились внести разнообразие в этот занудный процесс. Выражалось это в том, что Седар внезапно менял курс и пытался увлечь всю упряжку к новой, полной разнообразия жизни. Джону приходилось его поругивать и призывать к порядку.

Съезжая на озеро, при попытке развернуть нарты, чтобы объехать россыпь камней, я упал. Отпустив веревки, я попытался встать, но лыжи все время путались, цепляясь за заструги снега. Джон, видя тщетность моих усилий, поддавал жару собакам, чтобы мне было легче встать на ноги. В моей ситуации это, увы, не помогло, и я примерно метров пятнадцать скребся разными частями моего изношенного тела об лед, однако в конце концов все же сумел встать на ноги. Помимо меня, это событие было радостно воспринято как собаками, потому что им стало существенно легче тащить нарты, так и Джоном, потому что ему не хотелось останавливаться.

Пройдя озеро, мы перевалили через небольшой поросший карликовыми деревьями перешеек и оказались на очередном озере, где и решили остановиться на ланч. Нас догнали упряжки Уилла и Мартина, и все собаки, собравшись вместе, перемешались в одну веселую мохнатую кучу. Создавалось впечатление, что распутать их не удастся никогда. К счастью, распутывать их было не обязательно – мы вполне могли отложить эту приятную процедуру на послеобеденное время.

После ланча Джон, которому надоели рыскания Седара, решил его перезапрячь. Пока он этим занимался, Седар, почуяв свободу, сбежал и умчался вперед. Остальные собаки помчались за ним. Увидев это безобразие, Джон – надо отдать должное его реакции – успел-таки вскочить в нарты, а мне и не надо было особенно успевать, поскольку я был к ним привязан. Мы понеслись с такой скоростью, что преследующие нас товарищи очень быстро практически исчезли из виду, превратившись в маленькие черные точки у горизонта. Седар бежал уверенно и к тому же в направлении, которое в целом нас устраивало. Все было бы даже очень здорово, если бы не видневшиеся впереди заросли, где он мог легко затеряться, взяв какой-либо из, несомненно, имевшихся там следов. Если бы он увидел карибу, мы бы его, конечно, потеряли, поэтому пришлось остановиться, поймать беглеца и водворить его на место.

Вперед пошел один Рэй, который после обеда находился в состоянии меланхолии и воспринимал команды довольно задумчиво, с большим запозданием. Так, например, после команды «Джи!» (вправо), он некоторое время шел, мечтательно глядя, вперед, а потом, посматривая на нас и явно делая нам одолжение, уходил вправо по довольно пологой дуге, выходя на требуемый курс как раз тогда, когда этот курс надо было менять. То же самое происходило и при подаче команды «Чо!» (влево). Короче говоря, мы начали рыскать, и я решил пойти вперед, чтобы прекратить это бесцельное блуждание.

Стоило мне выйти на лыжах, как сразу начался подъем и, естественно, тут же стих ветер. Стало жарко. Пришлось снять штормовку и оставить ее, повесив на ель, чтобы Джон мог ее по дороге захватить. Дальше мы двигались точно так же, как и в первой половине дня, – преодолевали горы, перелески, а озера Норд-Хениг, на которое, судя по карте, мы уже должны были выйти, все не было. Так мы брели достаточно долго, пока я не увидел впереди вершины высоких гор, которые могли бы послужить отличной привязкой к местности и позволили бы определиться по карте. Действительно, на карте я легко их нашел – они простирались как раз между северным и южным озерами Хениг. В этом направлении нам и нужно было идти. Я повернул градусов на десять к востоку и, преодолев несколько гребней, увидел перед собой прекрасное озеро Норд-Хениг, на которое, издав победный клич, я и скатился.

Уже ближе к шести, преследуемый собаками, я закончил переход. Судя по карте, дальнейший путь к Арвиату был открыт, и если погода нас не подведет, то мы можем рассчитывать дойти до Арвиата к сроку, тем более что по сведениям, которые мы получили вчера, группа поддержки с каноэ прибывает в Арвиат 26 апреля, то есть запас времени у нас имеется. Уилл сегодня подтвердил, что если мы так же хорошо пойдем и дальше, то перед самым Арвиатом сможем сделать перерыв и отдохнуть.

В лагере сегодня тихо и спокойно, собаки молчат. Мы с Ульриком, вполне удовлетворенные порцией спагетти «паоло веронезе» и всем сегодняшним переходом, заваливаемся спать.

16 апреля

Поднявшийся северный ветер

Пытаясь нас взять на испуг,

Не справился с этим, поверьте,

Поскольку мы едем на юг.

Ночь прошла великолепно. Ветер совсем стих, и температура к утру понизилась до минус 20 градусов. Тишина, снег искрится, и солнце отражается в бутылочном стекле озера. Однако это прекрасное утро для меня было несколько омрачено срывом обычного утреннего протокольного мероприятия. Тем не менее я забрался в палатку и начал готовить завтрак для вылезающего из объятий спального мешка Ульрика, у которого этот процесс занял, наверное, около получаса.

При установке палатки накануне вечером, несмотря на безветрие, мы сориентировали ее в направлении преимущественных ветров – с юго-востока на северо-запад (на случай если погода вздумает испортиться ночью), поэтому Ульрик, лежавший в палатке слева, утром оказался на солнечной стороне и задыхался от жары, а с моей стороны была тень, и мне было очень комфортно.

Позавтракав, мы принялись сворачивать лагерь, и вот тут совершенно некстати я вынужден был прерваться на протокольное мероприятие, что заметно нарушило ритм сборов, и в результате мы отстали от остальных ребят. Джонатан с Мартином уже собрались, а Уилл со свойственной ему сноровкой, вообще, собрался быстрее всех, хотя ему и приходится управляться с собаками и палаткой в одиночку.

Наконец все было собрано, и я опять пошел на лыжах вперед. Видимость сегодня была прекрасной. Метров через пятьсот я пересек обширный ледолом, образовавшийся на месте вскрытия льда. Солнце в чаше озера припекало настолько сильно, что, несмотря на отрицательную температуру, все равно было жарко. Я скинул с себя одежду, оставшись в одних брюках. Ветер приятно холодил нагретую солнцем спину, и я шел в таком виде минут сорок, поскольку с утра можно было не опасаться солнечных ожогов. Потом меня настигли собаки Джона, и мы пошли, неторопливо кувыркаясь по застругам, которых на озере было превеликое множество. Остальные упряжки отстали от нас достаточно сильно.

Высокая гора, по которой мы определили местоположение пролива, все не приближалась – до нее еще было 15 километров. Шли мы до этой горы почти три часа. Собаки тянули довольно вяло, что и определило нашу невысокую скорость. Уже поблизости от горы мы обнаружили достаточно хороший след и дальше пошли по нему. Собаки сначала обрадовались и оживились, но потом снова скисли. Поднялся северный, на этот раз попутный, в спину, ветер. Я вспомнил, что ровно год назад, именно 18 апреля, при движении от Арвиата ветер тоже был северным с той лишь существенной разницей, что тогда для нас он был встречным и очень холодным. Именно в тот день у нас состоялась судьбоносная для всего нашего маршрута встреча с эскимосами, которые и произнесли совершенно замечательную, особенно из их уст, фразу: «It is cold out there!», после чего мы сочли себя вправе изменить курс и повернуть на юг!

К обеду мы вышли к местечку Саус-Хениг. На карте оно обозначено якорем, что означает наличие порта, и самолетиком, что означает наличие взлетно-посадочной полосы, которую мы там действительно обнаружили. Картина перед нами предстала унылая: заброшенные дома, забитые снегом, недействующая мачта для антенны, разбросанные бочки. Вокруг полно следов от буранов, а Ульрик даже увидел освежеванного волка. Здесь находят пристанище охотники на волков и рыбаки.

Миновав это весьма неприглядного вида место, мы скатились вниз, к озеру. Попутно пришлось, что называется, покувыркаться на открытых каменистых участках, где уже сошел снег. Необходимо было соблюдать осмотрительность, чтобы не ободрать окончательно полозья. Укрывшись от разгулявшегося ветра на озере, мы перекусили. Развернув нарты лицом к солнцу, мы могли спокойно позавтракать, потому что ветер при этом дул нам в спину – стандартная ситуация при северном ветре.

Дальше мы пошли в полном соответствии с картой. Через некоторое время мы обнаружили след от вездехода, по которому и шли достаточно длительное время. Периодически мы его теряли, но тогда мы шли дальше в соответствии с картой. Потом след этот, естественно, пропал, и мы увлеклись другим следом. В конце концов, совершенно запутавшись в этих следах, мы решили идти по собственному усмотрению и в результате пришли совершенно не туда, куда стремились, значительно отклонившись от намеченного курса. И куда, как вы думаете, мы отклонились? Разумеется, к югу! Это было просто очередным подтверждением правоты классика Владимира Высоцкого, спевшего в своей замечательной песне про Арктику: «Все года, все века и эпохи подряд все стремится к теплу от морозов и вьюг…». Естественно, при северном ветре мы отклонились на юг. Завтра придется выбираться, и, конечно, мы выберемся без особого труда – я уже по карте сориентировался. Прошли мы сегодня 45 километров.

Окружающая местность нас, увы, не радовала: рыхлый снег, ельник, булыганы и даже целые гряды камней. Полянку, на которой расположился наш лагерь, пересекал отчетливый след лап могучего волка. На этот след мы и поставили нашу палатку.

Опять не обошлось без инцидентов. Я не перестаю удивляться тому, как можно так часто наступать на одни и те же грабли! Не знаю, может быть, это оттого, что у них, в частности у Мартина на его родине, в Англии, этих граблей достаточно, и каждый, наступая на свои собственные, не считает, что он кому-то мешает. Сколько раз мы уговаривались о том, чтобы при постановке лагеря начинать кормить собак одновременно! Даже, если кто-то вырвется вперед и установит мировой рекорд скорости разворачивания своего лагеря, все равно необходимо выждать, пока все собаки будут расставлены по местам и погонщики приготовятся к кормлению. В этом и только в этом случае можно избежать ситуации, когда еще не кормленные и даже не расставленные вдоль доглайнов собаки становятся отнюдь не безмолвными свидетелями кормления своих ближайших соседей. Собачье сердце не в силах выдержать такого, и происходят страшные голодные бунты.

Так и случилось сегодня. Когда все собрались вместе, между собаками, естественно, произошла небольшая потасовка. Пока мы привязывали наших собак, Мартин, который, насколько я успел отметить, имел весьма неуравновешенный характер и был способен совершать порой непредсказуемые поступки, отличился и на этот раз. Пока мы с Ульриком разводили и привязывали своих собак, он начал кормить свою упряжку. Наши тут же, понятное дело, взбунтовались и все как одна рванулись к месту кормежки. Я из последних сил старался их удержать, пока Ульрик, чертыхаясь и торопясь, забивал якорь для цепи.

Совершенно для себя неожиданно я получил подмогу… в лице, точнее морде, Чикаго! Наш самый матерый пес, славившийся своим сварливым и драчливым характером, неожиданно встал на мою сторону и, используя свои клыки, сдерживал голодные порывы своей упряжки, хотя сам облизывался от голода. Разумеется, когда бунт был усмирен и все участники получили заслуженную порцию, Чикаго получил полторы!

Сегодня мне удалось убедить Джона выделить нам кусок мяса из имевшихся у них запасов – огромной ноги карибу. Как им удалось ее сохранить – одному Богу известно. Разрубив мясо на твердом снегу, я взял себе кусочек, и мы с Ульриком направились к себе в палатку. Наперерез мне вышел предводитель с коробкой конфет и поинтересовался, откуда это мясо. Я, естественно, объяснил. Уилсон развернулся на 180 градусов, подошел к мясу и, не спросив Джона, отрубил себе кусок. Завтра, я думаю, мне придется иметь с Джоном длительную беседу. Однако в результате на сегодняшний вечер все имеют мясо. К сожалению, приготовление мяса занимает достаточно много времени, поэтому отужинали мы только в половине десятого, уже без особого аппетита – очень хотелось спать. Тем не менее полная кастрюля внушает оптимизм в отношении завтрашнего ужина.

17 апреля

На карту нечего пенять.

Она бесстрастна – не обманет,

А чтобы долго не плутать,

Часы должны переставлять

По своему меридиану…

Сегодняшний день начался с пасмурной погоды и с осознания того, что мы пришли неизвестно куда. Вчера вечером я поставил палатку на отчетливый волчий след, но счастья это нам не принесло. Практически сплошная облачность закрыла весь небосвод и лишила меня надежд на успешное ориентирование по солнцу. С утра поднялся небольшой северо-западный ветерок, который постепенно усиливался, и, несмотря на то что температура повысилась до минус 14 градусов, было довольно холодно. Поэтому мы, долго не размышляя, собрали лагерь и вышли.

Я пошел впереди, решив наверстать то, что было упущено вчера. Сначала мне удалось удачно выбраться из лесозащитной полосы, в которую мы уткнулись вечером, и дальше я пошел между камнями – очень знакомый по прошлой экспедиции пейзаж. Потом мы пересекли еще несколько озер. Сквозь облака периодически проглядывал белесый глаз солнца, и я вносил поправку в направление, в котором мы шли и которое, как впоследствии оказалось, было неверным.

Меня смущало то, что слева по курсу располагалась довольно высокая гора, которая обязательно должна была быть указана на карте, однако на карте ее не было. Джон предположил, что этой горе соответствуют указанные на карте примерно в этом месте незначительные возвышения, но я был с ним не согласен. В результате мы шли, держа главным образом направление на восток и ориентируясь по выглядывавшему изредка солнцу.

Настроение собак сегодня полностью соответствовало пасмурной погоде – они были вялые и нерешительные. Седар все время пытался уйти влево. Рэй слушал наши команды удивленно, не понимая, почему же упряжка не поворачивает – да потому что Седар опять ее влево тащит! Сначала упряжку сносило влево, потом направление подправлялось командой «вправо» и так далее, и так далее. Вот такими зигзагами и шла наша упряжка. Движение наше происходило в весьма медленном темпе, да и направление все время менялось. Часам к одиннадцати нам все это окончательно надоело, поэтому я встал на лыжи и пошел вперед. В результате у собак энтузиазма немного прибавилось, да и я взбодрился, потому что от монотонности нашего хода уже начал засыпать, хотя холодный ветерок в спину заснуть бы мне все равно не позволил.

Поверхность тем временем стала какой-то странной, кочковатой, весьма напоминавшей замерзшее болото. Некоторые кочки уже освободились от снега, и их неопрятная соломенная шевелюра придавала пейзажу совсем не арктический вид. Да и снег порыжел, стал рыхлым и мягким. Во всех отношениях поверхность была не из лучших. Я вспомнил, что на карте был район, обозначенный характерной для болотистой местности штриховкой. Я еще подумал, что было бы здорово этот район обойти, и, вот, наши утренние зигзаги с собаками привели нас прямехонько к «цели». Пришлось сосредоточить все внимание на выборе безопасной дороги. Вдобавок ко всему лыжи постоянно тормозились, попадая на травянистые участки и участки рыжего снега, про которые отдельный разговор: мне все казалось, что их пересекать небезопасно – можно провалиться. Очень хотелось поскорее отсюда выбраться, однако для этого нужно было определить, где мы находимся.

Ближе к обеду стали попадаться более или менее обширные куски снежной поверхности. Для остановки я нашел удачное место в пойме небольшой заснеженной речушки. Наш всевидящий прибор «Магеллан» после некоторого раздумья показал нам наши координаты. Увы, мы вновь оказались намного южнее, чем предполагалось.

Еще перед обедом Джон между прочим заметил, что Йеллоунайф перешел на летнее время и сейчас там время такое же, как и у нас. И тут мне пришла в голову мысль, что проблемы с определением нашего положения связаны, прежде всего, с неправильным определением времени. Я вспомнил, что, выйдя из Йеллоунайфа, мы переставили время на час вперед и немного ушли от местного. Определяясь по солнцу, я все время вносил поправку и продолжал ее вносить, когда мы пересекли меридиан 105° з. д., а ведь теперь мы были уже в другом часовом поясе. Эти злосчастные 15-градусные поправки приводили к тому, что начиная с 17 апреля мы все время отклонялись к югу. Теперь стало понятно, почему мы все время выходили южнее, чем предполагали. Хорошо, конечно, что я это осознал, но только жаль, что так поздно. В последний час перед ланчем я шел, уже совершенно правильно ориентируясь по солнцу, поскольку понимал, что в полдень по моим часам оно будет точно на юге.

Сверив свое положение с картой, я убедился в том, что продолжать движение к югу будет неверно. Даже на карте в этом направлении была отмечена какая-то растительность. Опять же в полном соответствии со словами песни Высоцкого: «Там лес растет, но нам туда не надо!» – я решил пойти на восток. Пройдя в этом направлении совсем немного, в пойме реки я обнаружил достаточно отчетливый след, оставленный тягачом. Он шел на юго-восток, то есть в направлении Арвиата. Посовещавшись, мы решили свернуть на этот след. Однако по нему я прошел еще меньше, не более двухсот метров, и попал в какую-то дикую мешанину из камней, кочек, буераков и прочих препятствий, а от следа, по которому мы сюда пришли, не осталось и следа. Создавалось впечатление, что таинственный аппарат оставивший этот след, мог летать…

Чертыхнувшись достаточно громко для того, чтобы быть отчетливо услышанным своими товарищами, я твердо решил не реагировать более ни на какие следы и повернул на восток. Кое-как, с трудом, мне удалось вывести команду из этого хаоса. Несколько раз мы пересекли речку. Выбравшись на очередное озерцо, я наконец с уверенностью смог определить свое положение по карте, потому что там было несколько приметных точек, за которые можно было зацепиться.

Перейдя озеро, я вышел, можно сказать, на дорогу – такого обилия относительно свежих следов снегоходов нам не попадалось с самого Йеллоунайфа. Причем все эти следы вели примерно в нужном нам направлении. Я тут же изменил данному себе слову и взял этот след уверенно, как борзая, предполагая, что куда-нибудь он нас приведет, например в Арвиат. Команда пошла за мной. Я попытался сразу же переложить ответственность за движение в правильном направлении на Седара и Рэя, ткнув их носами в колею и предоставив полную свободу действий. Однако избаловавшиеся Рэй с Седаром непонимающе вращали хвостами и смотрели на меня, казалось, вопрошая всем своим видом: «Куда же идти?». В результате я опять пошел впереди, хотя след был совершенно очевидным.

Минут через сорок я все-таки остановился и предложил поставить на след собак, что на этот раз нам, хоть и не без труда, но удалось. Собаки взяли след, и мы поехали дальше, однако, когда достигли реки, след затерялся. К счастью, река шла в нужном нам направлении, и мы по ней покатились. Обнаруженный нами на реке медвежий след вдохновил собак гораздо больше, чем след снегохода, и они понеслись по льду практически бесснежной реки. После очередного поворота, когда я уже решил, что мы потеряли след снегохода навсегда, он обнаружился опять. Встав на него, мы уже до конца дня практически его не теряли, хотя местами он пропадал.

Сейчас мы стоим лагерем на озере, пройдя сегодня примерно 45 километров. Принято решение послезавтра устроить день отдыха, благо время нам это позволяет. Температура сейчас около минус 10 градусов, легкий ветерок. А на ужин у нас сегодня были спагетти «мафиозо сицилиано».

18 апреля

К холоду привыкнуть невозможно —

Этот тезис далеко не нов.

Угадать порою очень сложно,

Сколько надо пар надеть штанов.

Только вам над поиском решенья

Не придется долго ворожить.

Вас от холода спасет движенье,

Ведь движенье означает жизнь!

Пишу 21 апреля, в день отдыха, так как вчера ничего не писал, и начну я с событий вчерашнего дня, которые еще раз напомнили о том, что в Арктике расслабляться нельзя никогда, даже совсем чуть-чуть.

С утра мороз был примерно градусов двадцать. Порывы холодного северо-восточного ветра порой просто обжигали, хотя поначалу показалось, что ветер попутный и помехой нам не станет. Я оделся очень легко. Слава Богу, что я надел ветрозащитные брюки от «North Face» – это немножко мне помогло впоследствии. Поверх флисовой рубахи я надел только одну красную курточку-ветровку – так и пошел.

Сначала по следу идти было одно удовольствие. Минут сорок, наверное, я шел один, а потом Джон меня догнал, и мы продолжили вместе. И вот тут ветерок совсем разгулялся. Стало очень холодно. Особенно сильно мерзли руки – я все время размахивал ими, напоминая, наверное, ветряную мельницу. Тем не менее холод проникал повсюду.

Собаки были в отличной форме. Несмотря на сильный ветер, они резво неслись по следу, не теряя его. Хотя след шел замысловатым зигзагом, но вел он нас на юго-восток, что, в общем-то, нам и требовалось. Солнце светило, но не грело. Шли мы в основном молча, потому что голова была занята, прежде всего, мыслями о том, как согреть руки. Джон надел штанов, я думаю, пар шестнадцать и чувствовал себя лучше, чем я. След периодически шел через бесснежные каменные возвышенности. Нам приходилось карабкаться через них и, подпрыгивая, семенить лыжами, чтобы поспевать за упряжкой. При обходе препятствий темп движения замедлялся, и упряжки сближались. Потом мы с Джоном уходили вперед, и все скрывались от нас в снежных вихрях, поднятых ветром.

Собаки наши бежали очень быстро, и мы считали, что всех сильно опередили. По этой причине перед самым обедом, дабы не растерять остатки запасенного моим телом тепла, я решил немного, минут сорок, пробежаться на лыжах вперед по курсу нашего движения. Джон должен был остановиться и подождать минут десять, пока подтянутся остальные упряжки, а потом догнать меня. Через некоторое время я обернулся и увидел, как из снежной мглы вынырнул Уилл, и они вместе с Джоном меня преследуют. Я ускорился, но они все равно меня догнали. Через некоторое время я предложил остановиться на ланч и подождать всех остальных. Однако все было не так-то просто, поскольку мой ланч ехал на последних санях вместе с Ульриком. Уилл широким жестом предложил мне воспользоваться его провиантом. Съев пару шоколадок, я уселся, нахохлившись, стараясь укрыться от проникающего сквозь любые преграды ветра.

Однако отставших членов нашей команды все не было и не было. Прошло минут двадцать, а может быть, и сорок, и мы уже совершенно окоченели, когда они наконец появились из тумана. Ульрик шел впереди на лыжах, следом за ним шла упряжка Мартина без погонщика, а сзади Мартин восседал на упряжке Ульрика. Все это выглядело довольно смешно и странно. Подъехав, Ульрик с гордостью продемонстрировал свои трофеи – он добыл четырех куропаток. Оказывается, Мартин сильно отстал, и, ожидая его, Ульрик даже успел поохотиться.

Когда они воссоединились, выяснилось, что ни собаки Мартина, ни собаки Ульрика, привыкшие к движению в аръегарде за другими упряжками, не смогли взять след и растерялись. Поэтому пришлось Ульрику на лыжах возглавить гонку. Его упряжка за ним не пошла, и в результате они нашли такой вариант движения. Довольно медленно, но верно пришли в конце концов. Ну, и тут, конечно, было уже не до этого завтрака несчастного, тем более, что я забыл приготовить порошок какао и в результате пил просто горячую воду, закусывая ее шоколадом. Джон без конца ворчал, что мы сильно задержались из-за того, что Ульрик охотился, хотя в действительности это, конечно, было не совсем так. Однако Джон – известный ворчун.

Уилл совсем замерз и, оставив мне свою упряжку, понесся без лыж вперед по дороге, чтобы согреться. Быстренько все доев, мы рванули за ним вдогонку: я на упряжке Уилла, Джон за мной, пытаясь меня обогнать. И тут соревнования начались такие, что я с трудом удержался на лыжах. Вскоре далеко впереди замаячила фигура Уилла, который бежал по дороге, отчаянно размахивая руками. Когда мы его настигли, я передал ему упряжку и понесся на лыжах вперед, оставив их с Джоном дожидаться остальных. До конца дня мне пришлось бороться с холодом. Я проклинал себя за то, что не оделся потеплее, потому что рассчитывал все время идти на лыжах.

За день мы пересекли несколько озер. На озерах след был не очень отчетливым, и, перейдя озеро, мы его, как правило, теряли. Приходилось кружить, в результате чего иногда мы оказывались лицом к ветру, который задувал без устали. Однако в целом ветер был попутный, чему мы были несказанно рады. В прошлом году именно в этом месте мы повернули, и ветер, тоже северо-восточный, дул нам в правую щеку. Теперь же он дул слева в затылок, что неизмеримо менее чувствительно.

Ближе к вечеру мы выкатились на очередное озеро. Нам нужно было определиться с местом для лагеря, где мы собирались провести день отдыха. След мы к этому времени потеряли, но чувствовали, что он где-то здесь, рядом, и поэтому решили остановиться. Всем не терпелось поскорее натянуть палатку и закончить этот ветреный день. Конечно, чрезвычайно приятно было располагаться на отдых, зная, что завтра никуда идти не надо.

Прошли мы вчера достаточно много, и теперь до Арвиата оставалось 70 километров, а это означало, что послезавтра днем мы туда придем.

Сегодня же мы могли поблаженствовать в мешках. Ветер задувал по-прежнему, но до нас он добраться уже не мог. В половине десятого я все-таки вылез из палатки. Мороз был 20 градусов, но ветер стал заметно слабее. Чистый прозрачный воздух обеспечивал прекрасную видимость. В лагере царили тишина и спокойствие. Я нашел себе хорошего снежку и обтерся. День протекал неторопливо: я читал книгу о трагедии на К-2, когда погибло сразу более десяти альпинистов.

Ближе к полудню я решил пойти поискать след, и на этот раз достаточно основательно оделся. Не успев пройти и 150 метров, я этот след обнаружил, так что большая прогулка не состоялась. Потом я заглянул в палатку к Джону и Мартину. Они сидели и готовили какой-то провиант, оживленно комментируя заданные по радио вопросы детей, которые, в частности, спрашивали, в каких цветах мы можем описать тундру. На этот вопрос я ответил следующее: «Красный цвет отражает цвет носа полярников, лиловый – цвет щек тех же полярников, а белый – цвет самой тундры». Возле палатки я увидел след, оставленный накануне одним из наших путешественников, и добавил: «Присутствует в тундре еще и желтый цвет…».

По пути к себе заглянул к блаженствующему в одиночестве Уиллу. Тот признался, что проспал на одном боку 14 часов, хорошо отдохнул и страшно доволен сегодняшним днем отдыха. Пригласил меня забраться в палатку и предложил чаю. Я отведал чая из знаменитой литровой кружки Уилла, напоминавшей небольшую кастрюльку. Кружка эта была подарена предводителю мною и представляла собой яркий образец советского монументализма, наглядно демонстрирующего всем сомневающимся, что запасы жести, эмали и питьевой воды у нас в стране поистине безграничны. Уилл очень любил эту кружку и с гордостью демонстрировал ее по случаю и без такового.

Когда я, опившись чаю, вполз в нашу палатку, Ульрика там не было. Он последовал моему примеру и пошел в гости. Через некоторое время притащился Уилл, которому надоело, по-видимому, лежать на одном боку да еще в одиночестве. На ужин у нас сегодня по случаю выходного было жаркое из куропатки, подстреленной накануне Ульриком. Он мастерски препарировал птицу и пустил в ход только грудки – получилось очень вкусно.

22 апреля

Казалось далеко по карте,

Но вот что значит верный след:

И к вечеру мы в Арвиате,

И лучше для нас места нет.

После холодной белой тундры

Тепло знакомых, незнакомых лиц,

Горячий душ и кофе утром,

Не надевая рукавиц.

И северным гостеприимством

Сегодня вдохновленный гимн

Звучал, торжественен и истов,

Нашей спасительнице Линн.

Утро дня рождении вождя мирового пролетариата было отмечено сатанинским холодом – минус 27 градусов со свежим ветром от северо-запада. Движение и только движение, а не теплые штаны по-настоящему согревают истинного полярного путешественника. Собрав волю в кулак, мы вышли навстречу морозной неизвестности. План, однако, был вполне реальным – пройти сегодня миль двадцать пять и оставить миль десять – двенадцать на завтра, на неспешный финишный рывок в Арвиат.

Однако события развивались не совсем по плану. Для начала дорогу нам пересекло стадо мигрирующих карибу – их было бесчисленное множество. Собаки совершенно осатанели. Мы с Джоном, конечно, решили не упускать случая и поохотиться – показать, на что мы способны. Положив ружье на сани, мы погнали. Собаки неслись так, что я с трудом держался на лыжах, потому что поверхность была неровной, встречались высокие заструги. Карибу, правда, тоже не зевали, поэтому, когда мы подъехали на расстояние выстрела, они, к большому моему удовольствию, уже стояли в отдалении на холме, ожидая, что же будет дальше. А дальше, собственно, ничего и не было.

Мы помчались, с трудом удерживая собак на нужном следе и не позволяя им сворачивать в сторону, на что был очень горазд Седар. Мартину, однако, сдержать собак не удалось, и те свернули за четырьмя молодыми карибу, которые пересекли след. Мы с интересом наблюдали, как резво он удаляется в совершенно противоположную сторону, выкрикивая свое знаменитое, но, увы, в этот раз совершенно бесполезное «Воу!». В конце концов ему удалось остановить собак, и он присоединился к нам. Картина, которая после ланча открылась нам вдалеке, напоминала ту, что мы видели год назад, когда приближались к Арвиату.

В конце концов мы вышли на накатанный след, а скорее, даже дорогу, которая шла немного под углом к нашему курсу и, без сомнения, вела в Арвиат. Мы свернули и помчались по ней в сторону невидимого пока Арвиата.

По дороге нас обогнали низкие эскимосские сани, запряженные восьмеркой довольно худосочных, но резвых собак. В санях сидел закутанный в парку старенький дедок с обветренным, как полагается, лицом. Он обошел нас достаточно легко, приведя наших собак в полное неистовство, хотя им, конечно, не привыкать. Потом один за другим нас обошли еще три таких ездока.

На этот раз у нас вперед вышел Уилл, и нам с Джоном приходилось его все время догонять, а Ульрик и Мартин сильно от нас отстали. По нашим прикидкам получалось, что до шести часов мы вполне можем попасть в Арвиат. Хотя это и оказалось для нас совершенно неожиданно, мы, естественно, не возражали, потому что Арвиат – это теплая постель, душ и так далее, и тому подобное.

И, действительно, в шесть часов мы въехали в Арвиат, встреченные, как всегда, командой местных ребятишек на снегоходах и, вообще, всех тех, кому было интересно посмотреть на таких больших собак, которые гораздо больше, чем местные. Мне показалось, что по сравнению с предыдущим годом собак стало заметно больше, что отрадно. Вокруг всего поселка достаточно много собачьих будок, на цепях сидят собаки, а рядом валяются обглоданные кости карибу – знакомая картина.

Мы уже знали, куда нам следует идти, и, обогнув поселок, разместили наших собак на морском льду, на том же месте, где и в прошлом году. Визитеров и желающих помочь по-прежнему было много, даже пожарники в своих праздничных нарядах подкатили. Что они там тушат, не знаю, но восемь человек подъехали и предложили нам свои услуги. К нашим собакам они относятся с опаской, но с большим интересом.

Мы с Уиллом пошли в здание, где рассчитывали застать Линн, однако вместо нее встретили Барбару. Эта эскимосская девушка, страдавшая незначительным психическим расстройством, сбежала от родителей, и Линн взяла над ней опекунство. Барбара сообщила нам, что Линн здесь нет, и будет она через неделю. Это известие нас совершенно огорошило. Мы даже слегка растерялись, поскольку были уверены в том, что нас здесь встретят. Однако тут на довольно лихом с виду «форде» к нам подъехал наш знакомый незнакомец Тимоти в рваных джинсах, в которых, по его рассказам, он пересек все полюса. Он коротко сообщил нам, что Линн действительно отсутствует и нам надо обратиться к ее подруге Анджелине, которой Линн оставила ключи от дома. От Анджелины мы узнали, что Линн просила ее нас встретить и что сама она возвращается завтра.

Картина сразу изменилась. Обрадованные, мы пошли по известному нам адресу, но там нас вновь ожидало некоторое разочарование: оказалось, что там проживает большая и, по-видимому, очень дружная эскимосская семья. Однако тут же выяснилось, что Линн переехала в другие, несравненно более благоустроенные, апартаменты с двумя спальнями, гостиной, большой кухней, двумя туалетами и так далее. Все в коврах, везде зелень в горшках, цветы распускаются – и вот сюда, в этот райский уголок, мы и попали сразу после тундры!

Разместились по комнатам: в одной я, Джон и Мартин, а в другой Уилл с Ульриком – уже сколотили компанию. Ну, и, конечно, как всегда, неизгладимое впечатление произвел душ. Красота! После душа был ужин, и вот мы уже расположились в креслах – к цивилизации привыкаешь очень быстро, как будто и не отвыкал!

В таком блаженном состоянии мы пребывали достаточно долго – до 26 апреля, когда прилетели ребята, которые должны были вести собак дальше, в Черчилл. Мы же по плану собирались продолжить наше путешествие на каноэ, но каноэ нам, как это водится, все еще не доставили. Загадочный человек из «Эйр Манитоба» пообещал, что, скорее всего, мы их получим во вторник, а на среду был назначен наш выход. Оставалось надеяться на лучшее.

Вторник был у нас отмечен печальным событием. Пока мы увлеченно играли в теннис с местными ребятами, которые нас достаточно легко разделали, между собаками произошла потасовка. Веревка, которой они были привязаны три дня, ослабла. В эти дни к собакам специально никто не подходил – только кормили, особо не обращая на них внимания. В результате Бинг, сын Баффи, очень симпатичный, здоровый и красивый пес, запутался ногой в проводе и был изрядно потрепан отвязавшимся Тотемом. В это страшное утро выяснилось, что его лапа совершенно одеревенела – произошло сильное, очень глубокое обморожение. К сожалению, подобный опыт мы уже имели в Антарктиде. В тепле лапа, естественно, раздулась, и гангрена была неминуема. Поскольку здесь, в Арвиате, есть возможности для операции, сначала предполагали, отняв лапу, вылечить пса, чтобы он мог впоследствии давать потомство. Однако выяснилось, что он стерилизован, поэтому было принято решение его пристрелить, чтобы он не мучился. Вот, к чему приводит отсутствие должного внимания к собакам. Это, событие, конечно, омрачило все наше пребывание в Арвиате.

Линн приехала на следующий день после нашего прибытия и была, конечно, несколько ошарашена, потому что ждала нас в начале мая. Тем не менее виду не подала, потому что человек она очень хороший. Мы ее пригласили на ужин с ее же салатом, который усилили имевшимся у нас в изобилии диким рисом. Этот замечательный продукт, произрастающий на полях Миннесоты, обладал совершенно чудовищным коэффициентом расширения. Может быть, этим и объясняется его отнюдь не кулинарное название. Одной ложкой можно накормить, я думаю, семнадцать тысяч человек. Он разбухает без остановки, поэтому блюдо это очень выгодное.

Потом к нам пришел Питер, глава местных охотников, – немногословный эскимос лет шестидесяти с обветренным лицом. Немногословность его, судя по всему, объяснялась не слишком хорошим знанием английского языка. Питер пригласил нас к себе в гости, сказав, что хочет взять у вас интервью для местного канала Си Би Эс, познакомить со своей семьей и так далее. Мы, конечно, согласились.

Вечером Питер заехал за нами, погрузил нас в некий деревянный короб, прицепленный к снегоходу, и пять путешественников, влекомые мощной машиной, поехали на край поселка, к его дому. В доме было полно народу: женщины крутятся, малыши бегают голышом, один спит на диване. Мне детей даже не удалось сосчитать – наверное, человек семь-восемь. Все вокруг в живописном беспорядке. На стенах висят фотографии – Питер позирует около убитого моржа и тому подобное. На полу лежит большая нога карибу, только что подстреленного Питером.

Ужин оказался на удивление европейским: вареная картошка, кукуруза и жареный кусочками карибу – никакой экзотики, все строго. Пили молоко. В общем, сидели чинно. Женщина, говорившая по-английски, – она работает в школе и кем приходится хозяину, непонятно – переводила. Пока Питер поочередно у всех нас брал интервью, я вволю фотографировал.

28 апреля

Перед тем, как пойти по этапу,

Представляя, какой это мрак,

Мы вцепились с каноэ за нарты,

Уповая на наших собак.

Вчера утром погода стояла прекрасная: яркое солнце, совершенно ясное небо и мороз 18–20 градусов. Сегодня утром нам выходить, и, естественно, температура минус 8 градусов, ветер встречный, а кроме того, снег пошел, и видимость сильно ухудшилась.

Перед выходом к нам присоединился Томас, вернувшийся из дома после похорон.

Стартовали мы около полудня. Собаки были страшно возбуждены. Мы составили три упряжки по 11 собак. Снегоход показывал нам короткую дорогу на выход из поселка, пока еще покрытую снегом. Поначалу идея заключалась в том, чтобы ребята отвезли нас с нашими каноэ на собаках миль за десять, а потом оставили. Однако нам всем очень понравилось ехать по тундре, сидя в каноэ, – совершенно непривычные ощущения. Такой вид передвижения можно было назвать mansitting — человек сидящий – по аналогии с известным manhauling — человек тянущий. Передвигаться так очень здорово и, главное, не утомительно совершенно: немножко пробежишь, потом сядешь в каноэ и прокатишься, а потом опять пробежишь и так далее.

В целом все шло нормально. Правда, на очередном ухабе у одного из каноэ обломался нос, но мы быстро его починили – все было не так серьезно. Потом еще порвалась веревка у наших нарт, и собаки совершено свободно побежали вперед. Слава Богу, никого впереди не было, и Джон их остановил, а то бы они от нас удрали. Все эти приключения показывали, что отдых у нас несколько затянулся.

Вот так славно мы ехали часов до шести. Сейчас собачки наши находятся метрах в четырехстах позади нас. Все эти 400 метров мы доблестно протащили каноэ на своих лямках и встали лагерем в соответствии с указаниями по защите от медведей – в одну линию, чтобы медведь, если и забредет в лагерь, быстро бы из него вышел, а не плутал среди наших палаток (во всяком случае мы на это надеялись).

Расстановка палаток, когда путешествуешь без собак, иная: палатки стоят очень близко одна от другой, и поэтому в отсутствие ветра можно легко поддерживать диалог между палатками, не вылезая из спального мешка и практически не повышая голоса. Я разместился в палатке с Джоном. Уилл взял в напарники Ульрика как самого здорового из нас – так предводитель, знавший, что предстоит тяжелый труд по волочению каноэ по заснеженным берегам Гудзонова залива, обеспечивал себе спокойную старость после окончания полярной карьеры. Мартину остался Томас.

Мы с Джоном поужинали печенью с пастой и забрались в мешки. Да, кстати, Питер, получивший титул The Great, преподнес нам в дар карибу великолепного.

Ульрик из соседней палатки пробубнил нечто вроде того, что пора продолжать переговоры о наших перспективах, да и о жизни вообще, как мы любили делать, когда были с ним в одной палатке. Однако на этот его призыв никто не откликнулся. У нас с Джоном случилась вялая дискуссия о месте печки в палатке. Сошлись на том, что поближе к изголовью – наверное, самая правильная ее позиция – так и места свободного побольше остается в середине палатки, и управляться с печкой удобнее.

Сеанс связи у нас не состоялся. Координаты на сегодня: 60°52′ с. ш., 94°19′ з. д., то есть проскочили на халяву миль, наверное, пятнадцать. Завтра, я думаю, еще немножко с собаками пройдем, а потом уже двинемся сами, потому что надо когда-то и нам начинать лямку тянуть. Нечего прятаться за родными собачьими спинами!

Итак, начинается новый этап нашего путешествия.

29 апреля

В конце концов за все надо платить,

И даже за хорошие идеи.

Собак пришлось сегодня отпустить.

Мы долго вслед смотрели, сожалея

О том, что далеко так от воды —

Ее не будет, видимо, до лета.

Ну а пока из снежной борозды

Торчат носы каноэ странно и нелепо.

Сегодня знаменательный день, потому что сегодня мы впервые ощутили на себе и прочувствовали сполна, какую титаническую работу изо дня в день проделывали наши замечательные собаки. Однако все по порядку.

Ночью поднялся сильный ветер, но спать мне теперь гораздо спокойнее, потому что сплю я в моей любимой антарктической палатке. Она не дрожит вся и не трепещет всю ночь, как та палатка, в которой я находился до этого и которая предназначена, на мой взгляд, для защиты от москитов в период летнего отдыха. Спать стало теплее, и я даже обошелся без шапки. Спал я совершено спокойно, но в четыре часа проснулся и потом уже спал урывками. Мне снились какие-то смешные сны с участием медведей, полицейских и что-то еще в этом роде.

Наши палатки были поставлены совсем близко одна от другой, и это было очень непривычно. Вечером мы слышали все переговоры, которые вели наши соседи – Уилл с Ульриком и Мартин с Томасом. Каждое их движение сопровождалось нашими комментариями, и, в свою очередь, мы слышали все их комментарии по поводу нас. В результате с утра я сначала услышал, как без десяти минут шесть прозвенел будильник Мартина, а потом, как Уилл загрохотал кастрюлями. В 6 часов я тоже решил подниматься. Джон, как он сам честно признался, прятался в мешке до четверти седьмого. Однако мне это было на руку, потому что я мог здесь распоряжаться.

Я вылез из мешка и, запустив печурку, занялся выполнением своих традиционных процедур. Эта палатка более просторная, так что в ней гораздо удобнее одеваться, а в данном случае раздеваться. Температура за стенами палатки составляла минус 16 градусов, дул северо-восточный ветер, примерно 7–8 метров в секунду, мел поземок. В целом погоду можно было назвать довольно жесткой, зато снежок был очень мягкий. Наши каноэ, которые мы накануне поставили на бок, были занесены снегом, и снежный шлейф от них простирался вплоть до самой нашей палатки. Свежий мягкий снег из этого шлейфа отлично подходил для обтирания.

Поодаль, метрах в трехстах от нас, вместе с собаками стояли лагерем сопровождавшие нас ребята. Мы с ними расположились на расстоянии друг от друга, чтобы они не отвлекали нас и чтобы мы не мешали им. Нам нужно было готовиться к предстоящему этапу экспедиции. Сборы теперь в корне отличаются от того, что мы делали до сих пор, потому что нужно каждую вещь упаковывать в водонепроницаемый мешок. Мы должны привыкнуть к этому еще до того, как начнем путешествовать по воде.

В конце концов мы благополучно упаковали наши вещи, хотя за это время все успели серьезно подмерзнуть. После некоторых дебатов мы нашли место для всех наших бесчисленных саквояжей и тронулись в путь, нерешительно оглядываясь на собак в ожидании того, что они нас догонят и помогут. Собаки действительно нас не подвели и догнали достаточно быстро. За это время мы протащились с лямками всего метров пятьдесят. Ветер, на наше счастье, был попутный, однако с собаками стало гораздо веселее. Дальше мы поехали в том же режиме, что и вчера.

Все складывалось достаточно удачно, и единственная проблема заключалась в том, что каноэ, влекомое дружной собачьей упряжкой, прыгало по застругам с собачьей скоростью, то есть довольно быстро, и при этом было неуправляемо. В результате подломился носовой узел, но мне удалось его починить.

Иногда я шел, а иногда бежал рядом с каноэ, потому что сидеть в нем было слишком холодно. Погода стояла ясная, и ветер стал немного слабее – примерно шесть, а порывами, может быть, восемь метров в секунду.

Шли мы без приключений, если не считать того, что у нас порвалась веревка, которую я вчера починил, и мы быстренько зачинили ее опять. Еще одна остановка была вызвана тем, что на лапе у Балсера обнаружился большой порез, который было решено зашить. Накладывать швы взялся Ульрик. Однако потом, когда мы водрузили огромного пса на сани и окружили его кинокамерами, выяснилось, что ссадине этой уже как минимум дня два, и поэтому зашивать ее никакого смысла нет. Балсер был отпущен на волю, чем остался весьма доволен. Вообще, вид у него потрепанный, особенно с левой стороны: ухо покусано, лапа порезана. Продолжительный отдых собакам, как и нам, явно на пользу не пошел.

Так, без особых приключений, ехали мы до самого обеда, когда настал «час икс». Нам предстояло расставание: собаки пойдут в Черчилл уже и увы без нас. Мы остаемся с каноэ, которые в отсутствие воды выглядели на снегу несколько искусственно.

Мы определили нашу позицию, чтобы знать, сколько мы прошли. Наши координаты составили 60°42′ с. ш., 94°30′ з. д.

Перед прощанием Уилл решил провести фото- и киносессию. Уилл с Ульриком ушли вперед, попросив всех нас проследовать мимо них на расстоянии одного метра со стороны солнца. Ульрик снимал видеокамерой, а Уилл вооружился фотоаппаратом. Поскольку это происходило сразу после ланча, собаки успели отдохнуть. Увидев впереди себя метрах в ста пятидесяти две фигурки на безжизненном белом пространстве, они, конечно, воодушевились, и подгонять их не было никакой необходимости – они взяли с места в карьер.

Поскольку я держал собак, то решил пробежаться, тем более что и сниматься нужно было, естественно, не сидя в каноэ. Бежал я так быстро, как Бен Джонсон. Не знаю, если бы я в резиновых сапогах показал бы тот же результат, ничего удивительного не было бы. По застругам я несся как сумасшедший, отчасти потому что был привязан к каноэ, а отчасти просто потому что решил держать марку – ведь на меня были нацелены два объектива. Джон тоже сначала бежал, но потом плюнул и проехал в каноэ мимо оторопевших фоторепортеров, на что Уилл заметил: «Джон, ты выглядишь, как турист. Немедленно вылезай и беги рядом!». Хотя бежать 200 метров по застругам за собаками – занятие, в общем-то, не самое простое, пришлось повторить. Однако собаки бежали уже без особого энтузиазма, и мы прошли это расстояние легкой трусцой.

Как мы ни оттягивали момент расставания, все-таки пришло время прощаться. Выстроившись в линию, упряжки одна за другой стали стремительно удаляться, и мы остались одни с нашими тяжелыми и с виду неуклюжими, как все водоплавающее на суше, каноэ.

Нам удалось обнаружить достаточно хороший след, и мы решили пока пойти по нему, чтобы не затруднять себя еще и поиском направления, все силы отдавая тяге. Вооружившись лыжными палками, Уилл с Ульриком ушли вперед. То ли у них сани немного легче, то ли они просто сильнее тянут – трудно сказать. Мы с Джоном занимаем вторую позицию, а за нами идут Томас с Мартином.

Показательно, что на наш вопрос о том, в каком режиме мы пойдем, Уилл ответил, что первый перерыв, на 10 минут, мы сделаем в половине одиннадцатого, а следующий – в половине четвертого. В небольших остановках через каждый час он необходимости не видел. Однако уже через десять минут, как это часто бывает с Уиллом, все встало на свои места, и было решено каждый час останавливаться на пять минут. Поначалу мы делали остановки достаточно часто, но уже начиная с трех часов вошли в режим: час идем – пять минут отдыхаем. Конечно, на отдельных участках, где рыхлый снег и подъем, тащить тяжело, но время идет достаточно быстро.

Через несколько часов такого хода вновь определили координаты: 60°36′ с. ш., 94°33′ з. д., из чего следовало, что за четыре часа мы прошли примерно 11,5—12 километров, а это совсем неплохая скорость. Если мы сможем поддерживать такой темп, то пойдем по графику.

В шесть часов мы остановились и разбили лагерь. На этот раз не было необходимости ставить палатки рядом, потому что мы находились достаточно далеко от океана и белые медведи нам не угрожали. Тем не менее палатки были поставлены довольно близко – на расстоянии 8—10 метров.

Температура сегодня минус 15–20 градусов, и по-прежнему задувает ветер, поэтому стоит начать возиться с веревками, как тут же немеют пальцы. Тем не менее кое-как я все починил, хотя в другую погоду можно было бы сделать и лучше.

Радиосвязь сегодня опять неудачная, потому что не удается нормально зарядить батареи от мотора. Завтра надо будет посмотреть кабель. Мы сегодня слышали Черчилль, а Черчилль нас – нет, равно как и вчера. Вчера хоть с Бейкер-Лейк удалось поговорить, а сегодня нас не слышал никто. Однако сегодня мы были такие уставшие и голодные, что, не слишком расстроившись, выключили все и прикончили вчерашнюю печенку и сегодняшнюю собу и теперь в состоянии полного блаженства залезаем в мешки.

Завтра нам предстоит полный день бурлачества. Сегодня состоялась интересная дискуссия на эту тему. Уилл заметил, что, по его сведениям, люди, которые занимаются такого рода спортом, то есть таскают всякие непотребные и неподъемные тяжести, имеют достаточно ярко выраженную конфигурацию зада. Джон, которому всегда есть что сказать, усилил это заявление Уилла, добавив, что у его товарища, который занимается подъемом тяжестей, на ягодицы можно поставить банку пива, настолько они мощно выпирают назад. Однако я думаю, что даже если через две недели наши ягодицы и вырастут столь же сильно, мы все равно найдем банке пива более достойное применение, не допуская никакого простоя и отстоя пены.

А воз, точнее наш обоз, и ныне там – мы стоим на том самом месте, где обосновались вчера вечером. А все почему? Все потому, что ноша оказалась не по плечу великому Мономаху.

Ветер неистовствовал всю ночь. В общем, не весна, а черт знает что. Утром, когда я проснулся, мне так хотелось сказать: «А утром посмотри в окно – под голубыми небесами…». На самом деле все оказалось совсем не так. Снег валил со страшной силой, ветер нес его с севера – северо-востока, полная белая мгла, ни одного горизонта не видно – все заволокло, и уже насыпало достаточно много свежего снега. Температура минус 12 градусов.

Перспектива идти по свежему снегу, таща за собой 250-килограммовые сани, нас, конечно, не слишком вдохновляла. Тем не менее началось все, как обычно, хотя утро было неофициальное (это я потом объясню, почему неофициальное).

Проследовав к термометру мимо палатки Уилсона, я поприветствовал его: «Как погода?». Последовал обычный ответ: «Погода дрянь». Ограничившись этим разговором, я принял душ и залез в свою палатку. Я уже успел печь запустить и чайник поставить, как вдруг из палатки Уилла раздалось: «Эй, Виктор!». Я высунул голову. На вопрос предводителя о том, что я думаю относительно сегодняшнего путешествия, я ответил, что, по моему мнению, путешествие возможно, но, очевидно, не столь веселое, как вчера. Дело в том, что вчера Уилл много раз повторял: «Это весело, не так ли?». Его игривый тон никак не соответствовал тоскливому, особенно в конце дня, выражению его лица, потому никто из нас его игры не поддержал, и вопрос Уилла всякий раз повисал в воздухе.

Итак, fun turned out to be not fun! Я почувствовал в голосе предводителя надежду на мой быстрый и правильный ответ. Я сразу сориентировался и сказал, что, возможно, лучше сегодня никуда не идти. Предложение было принято безоговорочно, и мы тут установили голосовой контакт. Я крикнул: «Мартин, ты слышал?». Мартин, опережая мой вопрос, заорал: «Да, я слышал!» – и немедленно залез в спальный мешок. Его примеру тут же последовал и я. Джон, который из спального мешка так и не вылезал, оказался в самом лучшем положении – он продолжил сладко спать.

Поскольку я только что принял снежный душ, заснуть мне удалось не сразу – наверное, через полчаса. Тем не менее было очень приятно слушать, как снег барабанит по крыше, а нам все равно, как поется в песне про зайцев. Проснулся я не солоно хлебавши аж в 12 часов. Ну, так, дремал, в общем-то, приятно.

За стенами палатки по-прежнему все окутывала серая, безрадостная мгла. Снег валил – уже образовались большие сугробы. В общем, выбираться будет непросто… Это все перед первым мая, между прочим. Конечно, день отдыха сам по себе очень хорош, только время идет очень быстро.

Проснулись окончательно мы только к обеду, и вполне естественно, что день наш с него и начался. То, что осталось со вчерашнего ужина, пустили в ход и продолжили свое бдение. Опять возник вопрос о батареях и об их зарядке. После вчерашней и позавчерашней радиосвязи, которая была весьма неуверенной, потому что батареи сели, их никто особо не заряжал, поэтому сегодня я занялся батареями и подзарядил их от солдат-мотора. Я имел все шансы на то, чтобы гарантировать более или менее приличную связь. Связь действительно состоялась, но батареи все-таки требуют более существенной подзарядки, поэтому она состоялась так сказать процентов на пятьдесят. Новостей у нас никаких нет, и мы передали свои координаты.

Пришел Ульрик и сообщил, что Уилл вчера переел какого-то жира, и у него болит живот. В общем, мается он, все время повторяет: «О, ребята, никогда не подозревал, что так трудно тащить сани». Конечно, если сравнить нашу экспедицию, когда мы шли с собаками, с экспедициями, которые использовали такой способ передвижения, например с экспедициями Шпаро, Чукова, Файнесса, Месснера и Фукса, то это, конечно, день и ночь. Такие экспедиции требуют гораздо больших физических усилий. Идти вот так, таща за собой сани да еще и рюкзак на плечах – это, конечно, совершенно другое. По этой причине вчерашний оптимизм предводителя был, естественно, совершенно необоснован, и его распоряжение относительно того, чтобы идти до половины одиннадцатого, а потом устроить перерыв на 10 минут, конечно же, было сразу нарушено, причем самим же Уиллом.

Потребовался всего один день в новом для нас режиме движения, и распорядок его стал меняться самым разительным образом. Сначала была предложена следующая схема: час хода – пять минут перерыв (забегая вперед, скажу, что и она оказалась негодной). Сейчас через Ульрика предводитель предложил сместить время выхода на маршрут на час позже и дал понять, что, возможно, последует и предложение о сокращении ходового времени. Было у Уилла и предложение относительно маршрута – спускаться вдоль берега до параллели 60°, а затем попытаться отклониться на море, с тем чтобы все-таки использовать каноэ по назначению хотя бы на некоторых отрезках пути – в море явно было больше шансов встретить открытую воду. Выслушав со вниманием эти предложения, мы все пришли к выводу о том, что, несмотря на скорбящий живот, предводитель сохранял поразительную ясность мысли.

Сейчас по прямой до Черчилла остается порядка 210–220 километров. Если идти нормально, по 20 километров в день, то, я думаю, с учетом всяких возможных задержек удастся дойти недели за две. Так мы сегодня и передали в Черчилл, что примерно числа пятнадцатого прибудем.

Есть одно хорошее изречение Марка Твена насчет погоды, которое Джон даже написал на стенке палатки: «Все жалуются на погоду, но никто ничего не делает для того, чтобы ее исправить». Так оно и у нас получается. Мы тоже жалуемся. Однако сегодня еще интересно то, что Мартин и Томас везут на своих санях топливо для всех. Сегодня ближе к полудню Томас просунул свою плутоватую физиономию в нашу палатку и сказал: «У вас есть пустые бутылки из-под топлива?». Мы с Джоном сначала настороженно переглянулись – подумали, что, может быть, они их потеряли. Однако Томас неожиданно продолжил: «Я хочу наполнить их». Конечно, я смекнул моментально, что, переливая часть горючего в наши бутылки, он переваливает часть груза. Но это вполне нормально.

Вдохновленный простой, как правда, но действенной затеей Томаса, я решил развить его идею о всеобщем равенстве всех участников экспедиции перед законом всемирного тяготения. Когда Ульрик заполз в нашу палатку, я сказал ему: «Ульрик, поскольку у Томаса и Мартина, помимо топлива, в каноэ находится весь наш крепеж, то они уже приступили к распределению всех болтов и шурупов на три равные части и пошли ввинчивать принадлежащие тебе шурупы в полозья твоего каноэ, чтобы мы все везли одинаковый груз». Ульрик перепугался и, выскочив из палатки, побежал проверять это. Пришлось его возвращать.

Сегодня работали в солнцезащитной маске, поскольку идем на юг и солнце немилосердно поджигает лица, и особенно выдающиеся носы. Я изготовил хорошее защитное средство из кусочка нашего полотенца, прикрыв свой нос, который не в силах закрыть даже самый выдающийся козырек бейсбольной кепки. Необходимо немножко длиннее делать козырьки или короче носы, что, возможно, проще.

Сегодня разделал мясо полузамороженное. Конечно, поддавалось оно с трудом. Тем не менее мне удалось большим ножом разделать его целиком. Я разрезал мясо на куски, заготовив провиант для наших будущих пиров. Пока обстругивал кость, получил прекрасную строганину. Мясо хорошее, нежное, заморожено в меру – как раз то, что мне нравится. Остатки поджарили с плавленым сыром, причем белый сыр растаял нормально, а из желтого какая-то пластикообразная масса образовалась с характерным запахом. Однако делать нечего, пришлось его съесть.

К вечеру немножко разъяснилось – я даже видел кусок малинового солнца на западе. Небо освободилось от серой плотной пелены облаков, и горизонт теперь виден. В общем, завтра, наверное, побредем.

2 мая

Ждать боле стало невозможно,

Ведь в Черчилле уже весна.

В снегу тянуть каноэ сложно —

Мы раскалились докрасна.

Снег прожигают капли пота,

И ноют плечи и спина.

Пуще неволи ли охота,

Когда так выглядит она?

Почему я первого мая не говорил? Потому что мы, несмотря на наши все приготовления к празднику, так и остались сидеть в наших палатках – пурга продолжалась.

С утра было интересно. Та же, что и накануне, схема развития событий. Я вышел, огляделся – горизонт есть, а остального ничего нет. Дует, метет, сугробы высокие вокруг палаток. Температура была минус 10 градусов. В общем-то, можно было идти, но как-то было, что называется, не с ноги.

Я заглянул в палатку Уилла для политических консультаций. Выслушав мой репортаж о погоде, Уилл сказал, что до 11 часов подождем, а потом посмотрим, что будет. Этот его тезис мне был очень хорошо знаком еще по Антарктической экспедиции. «Подождем до 11 часов» на языке предводителя практически означало, что мы завязываем с движением на сегодня. Тем не менее период с семи до одиннадцати – это четыре часа, которые я приятно провел в своем спальном мешке.

На 11 часов мы назначили встречу на улице, чтобы принять коллективное решение – идти или не идти. Решение было достаточно глупым, потому что к этому времени стало мести еще сильнее. Народ вышел из палаток, не зная, что делать. Последним, естественно, вышел Уилл, который был инициатором затеи. Постояв снаружи и убедившись воочию и вокожию, что здесь ловить нечего, все почему-то направились в нашу палатку. Не знаю, почему. Совещание наше напоминало мне что-то вроде поминок – никто ничего не говорил. Посидели, посидели, чай готовить было неохота, потому что воды не было. И потом потихоньку, по одному, разошлись к большому облегчению для нас с Джоном.

Уилл остался сидеть. Я читал очень интересную книгу Тима Северина на английском про вояж святого Брендана на кожаном корабле по пути древних ирландцев, которые, оказывается, открыли Америку за тысячу лет до Колумба. Правда, сейчас Джон эту книгу у меня забрал и дал взамен книгу про эскимосов, которую читать, в общем-то, пока некогда.

День вчера прошел так себе, очень слабо. Ну, как слабо? Мы, в общем-то, приготовили. Увы, здесь мой голос, я думаю, все равно заглушат звуки льющейся воды – это Джон, не дотерпевший до конца репортажа, начал писать в свою пластиковую банку. Я вспомнил, как в Антарктике Уилл – большой любитель записи не только своей речи, но и всех живых звуков в палатке – любил записывать все звуки. Он даже подносил, по-моему, рекордер к тому месту, откуда все мужчины писают, и звучание у каждого представителя своей великой державы, естественно, различалось, к великой радости Уилла, собравшего к концу экспедиции на пленке целую коллекцию подобных звуков. Насколько мне известно, он позже пытался продать эти записи городскому правительству Брюсселя для озвучивания знаменитого «писающего мальчика», но предложение его было отвергнуто, скорее всего, из-за несоответствия мощности звука реальному напору струи.

На ужин я приготовил достаточно загадочное блюдо под названием «паста на бобах». Похоже, надо было бы его назвать «бобы на бобах», так как пасты у нас было предостаточно, а вот бобов немного к вящему расстройству Джона, большого их любителя. В общем, поели вчера кое-как. Наелись так, как будто перед этим шли весь день, и отпали в небытие.

Небытие продолжалось достаточно долго, до 9 часов. К утру погода изменилась, как будто уговаривая нас все-таки тронуться с места. Начнем с того, что стих ветер. Температура была минус 4 градуса, так что нам было не отвертеться. Однако снегу свежего намело очень много, то есть хуже условия для перемещения тяжеленных каноэ себе трудно представить. Однако нам пришлось идти. Собрали лагерь достаточно быстро. Раскопки веслами и одной на всех лопатой продолжались недолго. Упаковались и двинулись. Ульрик с Уиллом опять достаточно быстро оторвались от нас всех и шли впереди. Иногда сквозь облака просвечивало солнце, и было очень тепло. Пришлось мне раздеться до исподнего, и вскоре все последовали моему примеру. Каждый час мы делали остановку на пять минут. Я при первой же остановке предложил изменить вариант движения и устраивать длительный, полтора – два часа, перерыв после ланча, примерно между часом и тремя, когда условия наихудшие – и солнце высоко, и снег мягкий, и мы сытые. В это время можно было бы отсидеться в палатке, а потом продолжить. Сначала мое предложение было встречено холодно, но сегодня во время ланча Уилл развил эту идею как свою.

Шли мы достаточно медленно и очень трудно. Каноэ глубоко зарывается в снег, тормозит, и приходится с большим усилием вырывать его оттуда. Работа, конечно, адская, ноги устают. На каждой остановке я скидывал одежду, потный – капало буквально с каждой волосины, хотя обычно я потею очень мало. Я обтирался снегом и впервые сегодня прикончил термос целиком, хотя раньше использовал не больше половины. Ланч на этот раз был достаточно короткий. Однако раз уж Уилл предложил идею об увеличении перерыва после ланча как свою, то завтра нам от нее не отвертеться. Будем испытывать такой вариант: стартовать, как обычно, в половине девятого, идти до часу, а в час ставить палатки без внутренней их части. Народ принимает ланч и отдыхает до трех, а дальше продолжает до шести.

Сегодня мы остановились в пять. Слава Богу, потому что после ланча мы повернули в океан, где случайно напали на след какого-то забубенного эскимоса, петлявшего, как заяц, преследуемый волками. Я все время свистел нашим впереди идущим «орлам» – я имею в виду Уилла и Ульрика, которые увлекались следованием по следу и отклонялись от пути. Тем не менее, несмотря на все отклонения, мы шли сегодня по карте практически строго на юг и прошли 15 километров, а это по таким тяжелым условиям очень неплохо.

После ланча мы вышли на морской лед. Потом выяснилось, что мы обходили дельту большой реки Тхелайз, которая в прошлом году нам преподнесла приятный сюрприз в виде совершенно открытого пространства чистого льда. Он был сейчас нам экстренно необходим, но из-за этого дурацкого двухдневного шторма все вокруг было покрыто слоем свежего, рыхлого, мокрого снега толщиной от 10 до 40 сантиметров. Можете себе представить, каково тащить нарты с учетом того, что морской лед в этой части залива значительно всторошен, а под снегом таятся такие коварные обломки льда и трещины, что ноги иногда проваливаются и падаешь практически во весь рост, проклиная все на свете и ругая всех и себя, в первую очередь.

Видели следы песца и леммингов, других следов пока нет.

Подойдя к большой гряде торосов, мы решили разбить там лагерь. Антенну, правда, пришлось долго мастерить, пока, наконец, не поставил ее на весла. Теперь она стоит и даже выдерживает напор двухваттного передатчика. Сейчас поговорили с Бейкер-Лейк, потому что Черчилл нас не слышит, и Бейкер-Лейк транслировал нашу передачу в Черчилл. В Черчилле плюс 16 градусов. Так и хочется спеть из Окуджавы: «Когда воротимся мы в Черчилл, мы будем кротки, как овечки».

Завтра утром пойдем по новому расписанию. А сейчас я поджарил мясца, и мы наелись будь здоров! Особого аппетита, правда, не было, но съели все. Очень хотелось пить, и я выпил четыре большие кружки чая грамм по триста пятьдесят, но жажда осталась.

Потом к нам пришел Ульрик, и мы, как повелось с этого выходного дня, начали играть в тупую игру под названием «спички» – надо угадать, сколько спичек. В прошлый раз я проиграл пиво «Аллан»: Джону безалкогольное, а Ульрику алкогольное. Сейчас мы играли на то, кто будет заряжать батарею от радиостанции. Несмотря на то что я не очень везучий в этой игре, я сегодня выиграл, так что батарею пришлось заряжать Ульрику.

Координаты наши на сегодня 60°28′ с. ш., 94°34′ з. д., и, как я уже говорил, прошли мы около 15 километров.

Совсем забыл рассказать про наш эксперимент века. Джон все время удивлялся, почему эти орлы – Уилл и Ульрик – от нас отрываются, хотя мы оба в хорошей форме, – что-то здесь не так, и все повторял, что надо бы попробовать хотя бы на часок поменяться каноэ и посмотреть, что из этого получится. Такой невнятный бубнеж продолжался довольно долго и, по-видимому, достал Уилла. Поэтому Уилл в последний час предложил поменяться каноэ. Оказалось, что их каноэ действительно намного легче. Несмотря на то что они вышли с нашим каноэ раньше, мы их догнали минут через пятнадцать и, пожалев их, предложили поменяться, сказав, что выяснили все, что хотели. Первое каноэ и должно быть полегче. Главное, что теперь мы сами понимаем, почему мы отстаем хронически, а они нас хронически опережают. Наше каноэ и каноэ Мартина с Томасом идут примерно в одинаковом темпе, а ребята уходят на 10 минут вперед. Сейчас все нашло логическое объяснение, и мы довольны, особенно Джон, потому что как молодой и ретивый он, конечно, нашим отставанием был уязвлен.

Сегодня я очки практически не надевал, потому что они запотевают и ничего не видно. Однако козырек белый работает прекрасно. Лицо у меня, конечно, красное, как кирпич, – загорел за счет отраженного света, но, к счастью, не очень дерет, в общем, терпимо. И даже мой выдающийся нос не сильно обгорел.

3 мая

Нет, не везение – мучение сплошное!

В предчувствии весны грядущей снег

Все продолжает приставать к каноэ,

Темно в глазах, и поясница ноет…

Ох, лучше б он их начисто отверг!

Сегодня двигались по такому же мокрому, рыхлому снегу, как и вчера, все так же затрачивая на это немалые усилия. С утра температура была минус 4 градуса, все вокруг окутывал туман, видимость была довольно плохая и солнце даже не проглядывало. Ветерок с северо-востока, как обычно. Все в инее.

Спать было очень тепло, поэтому я даже вылез из мешка. Спали беспокойно и Джон, и я, потому что много трудились вчера. Тем не менее на свежем воздухе, естественно, выспались.

С утра было принято решение все-таки найти тот след, который мы вчера оставили, потому что он очень блуждал. Как я и предполагал вчера вечером, Уилл после моих замечаний относительно маршрута, которым он идет, предложил нам возглавить гонку, что выглядело достаточно неловко, потому что мы со своей скоростью никак не могли бы достойно удерживать первенство и задавать темп.

Вчерашний эксперимент все расставил по своим местам, и предложение Уилла нам прокладывать лыжню не вызвало заметного энтузиазма у нас с Джоном, потому как нетрудно было предположить, чем это все закончится. Тем не менее мы вышли вперед.

Некоторое время нам удавалось удерживать передовую позицию главным образом потому, что Уиллу с Ульриком было все никак не тронуться с места – их нарты примерзли основательно. Однако потом они все же нас догнали и опять ушли вперед. Вскоре им удалось найти дорогу – уже наполовину занесенный петляющий след, оставленный снегоходом, по которому мы и пошли.

Через некоторое время след достаточно существенно отклонился к западу, огибая дельту реки Тхелайз. Намерение неизвестного ездока покинуть просторы океана и выйти на береговую кромку было нам понятно. Океан, особенно после такого снегопада, – место для путешествия достаточно неудобное, потому что под рыхлым снегом, гладким на вид, скрываются такие ледоломы и трещины, что, немного просчитавшись, можно запросто поплатиться ногами.

Я немного видоизменил конструкцию обвязки – сместил центр тяги повыше, к плечевому поясу. Прежний вариант относил всю тяжесть нашей громоздкой ноши куда-то в район талии. Очевидно, именно такое расположение постромков и могло привести к ускоренному росту и чрезвычайному укреплению ягодиц в соответствии с теорией Джона, но мне, а точнее моей не привыкшей к подобной экзекуции талии, было достаточно некомфортно. В измененном варианте постромки не стискивали мощным обручем мой изнеженный пояс, а, наоборот, поддергивали, как подтяжки. В общем-то, получилось не совсем удачно, хотя и получше, чем накануне.

Идея о том, чтобы провести днем два часа в палатке, пришлась вчера по вкусу всем, а главное Уиллу, и он с самого утра мечтал об этом блаженном времени. Проклиная снегопад, мы пропутешествовали четыре с половиной часа, нещадно потея, несмотря на отсутствие солнца и легкий ветерок, попивая воду и закусывая ее снегом. Наконец, подошло время ланча.

Раскинув палатки и расположившись на ланч, мы с Джоном решили снять с нашего каноэ передний лыжонок. Хотелось, конечно, снять задний, но он не снимался, поэтому пришлось снять передний и тащить каноэ за корму. Никаких особых преимуществ нам это не дало. Более того, разогретый корпус каноэ, несбалансированный и лишенный четвертой точки опоры, неизменно заваливался в снег и моментально облипал им, после чего стронуть каноэ с места было практически невозможно. Сегодня в этом убедились и Уилл, и мы с Джоном. Несмотря на все наши мощные усилия – рывки и разбеги, каноэ стояли как вкопанные. Приходилось поднимать корпус и чистить его и полозья от налипшего снега.

Мы раскинули все три палатки и даже запустили печку и разогрели воды. Поспать мы смогли совсем немного – минут двадцать пять, потому что пришлось долго возиться с полозом, пока мы, наконец, смогли его снять. Тем не менее удалось не только поспать, но даже просушить носки и вкладыши в сапоги. В результате все согласились с тем, что идея останавливаться днем, раскидывая палатки, пока мы идем в таких тяжелых условиях, весьма удачная.

Три часа после перерыва прошли достаточно быстро, хотя погода нас не баловала – ветерок усилился, сгустилась мгла. Так и шли мы: слева торосы, а справа бесконечная плоская равнина с редкими черными родинками камней. Ульрик с Уиллом опять ушли вперед, оторвавшись от нас минут на восемь – десять, и мы вчетвером на наших двух санях следовали за ними с переменным успехом.

В шесть часов встали молодецким лагерем. Определение координат разрешило наш спор относительно того, на какую позицию мы выйдем. Я говорил, что продвинемся на девять минут, а Джон – что на десять. На самом деле оказалось семь. Координаты наши на сегодня: 62°21′ с. ш., 94°38′ з. д. Практическим путем определили, что движение вдоль береговой кромки предпочтительнее – меньше снега и поверхность ровнее, чем на морском льду. Наверное, так будет лучше, во всяком случае пока снег такой вязкий.

Завтра продолжим наше движение в том же режиме: в восемь часов выходим, идем четыре с половиной часа, потом двухчасовой перерыв и еще три часа идем. Сегодня, несмотря на то что мы шли на час больше, прошли немного меньше, чем вчера, скорее всего, потому что петляли. Кроме того, за время нашей двухчасовой стоянки, когда мы разбили лагерь на морском льду, нас дрейфом отнесло немного на север – еще один аргумент в пользу путешествия по берегу.

Состоялся сеанс радиосвязи. В Черчилле, благословенном Черчилле, все прекрасно. Джон попросил Колина связаться с пилотами, чтобы те подсказали положение кромки припая на участке между Арвиатом и Черчиллом. Это могло помочь нам выбрать оптимальный вариант движения.

У меня уже давно созрела идея проводить сеансы радиосвязи не каждый день, а раз в два дня. Мы с Джоном были в этом непосредственно заинтересованы: я – потому что за антенну отвечаю, а Джон – как собственно радиооператор Идея моя всем понравилась, и даже Уилл ее одобрил. Действительно, при наших скромных темпах движения получалось, что мы выходили на связь примерно через каждые 15 километров. Зачем, спрашивается, нам так часто нужна радиосвязь, тем более что с той стороны никакой информации не поступает. Даже вопросов от школьников больше нет – забыли про нас школьники. Но мы-то продолжаем идти, потому что нам больше ничего не остается.

При нашем темпе до Черчилла примерно 12 дней ходу, если обстановка не улучшится. Остается надеяться, что или станет очень жарко и все растает, или подморозит и мы пойдем по льду. Однако если все останется по-прежнему, то путешествовать в качестве бурлаков нам придется еще достаточно долго – дня три-четыре. Может быть, выйдем из зоны этих снежных заносов. Посмотрим.

Сегодня вечером температура плюс 2 градуса. Народ вокруг, отужинав, ликует, и мы с Джоном готовимся отойти ко сну. Это блаженное время – с шести часов до девяти – пролетает чрезвычайно быстро по сравнению с теми тремя часами, когда мы уныло влачимся бороздой.

От принятого накануне вечером после тяжелого изматывающего перехода опрометчивого решения выкинуть часть продовольствия мы сегодня, поразмыслив, отказались. Вспомнив Эзопа и его корзину с хлебом, мы решили терпеть, уповая на то, что отменный аппетит сделает свое дело, и убыль продовольствия, а вместе с ним и лишнего веса должна происходить и наверняка произойдет вполне естественным образом. Однако до принятия такого мудрого во всех смыслах решения мы успели отдать часть своих запасов, главным образом сладких гранул, Ульрику. Тот с урчанием утащил большую банку этой питательной смеси в палатку и выглядел весь день абсолютно счастливым. А нам с Джоном все равно, потому что, кроме риса и мяса, мы ничего не едим.

Я уже было закончил свой рассказ о сегодняшнем дне, но Джон напомнил мне об интересном событии, которое сегодня развернулось в нашей палатке с утра, когда я бодро манипулировал кипящим чайником. Джон еще только выполз из спального мешка и примостился в ожидании чая. В это время я, перемещая чайник по плите, поставил его на грань равновесия – только чудом он мог остаться на месте. Однако чуда не случилось, и переполненный 90-градусным кипятком чайник, подчиняясь закону всемирного тяготения, плавно спланировал на спальный мешок и матрас Джона. Джон отпрыгнул, но спасти спальный мешок не удалось. Реакция Джона была достойной мужчины: «Я вообще-то предпочитаю чай в кружке», – произнес он.

Мы вытерли то, что смогли, остальное вылили на пол. Конечно, счастье, что Джон уже успел вылезти из мешка. Сегодня вечером он мне частично и по-своему весьма гуманно «отплатил». Наполняя все тот же чайник свежим снегом, он периодически сбрасывал полные горсти мне на ноги. Так что теперь мы с ним отчасти квиты, хотя утром ситуация была, конечно, достаточно напряженной, потому что неприятно выливать на человека кипяток.

Джон предложил отметить наше происшествие в качестве события во время сеанса радиосвязи, но потом мы решили, что это все же частная жизнь. В качестве события мы отметили наш переход на новый режим передвижения – с промежуточной остановкой на обед и двухчасовой отдых.

Никаких проявлений дикой жизни, кроме следов двух песцов, мы не заметили. Тешим себя надеждой на то, что завтра условия изменятся, но, скорее всего, напрасно.

4 мая

«Они, наверное, сильнее.

Смотри – пошли в обгон!»

«У нас каноэ тяжелее», —

Ответил мрачно Джон.

Не с видом немощного старца,

А с песнею в груди

Наш предводитель – рад стараться —

Шагает впереди!

День сегодня был тяжелый, но интересный, потому что с утра впервые за последние четыре дня показалось солнце. Небо было совершенно ясным, температура минус 8 градусов, однако этого было недостаточно, чтобы подсушить снег и придать насту прочность. Поэтому, хотя условия и изменились немного, нашу упорную борьбу с глубоким снегом пришлось продолжить.

Солнце припекало в полную силу, и идти было трудно. Мы решили, что Уилл и Ульрик будут идти впереди до 12 часов, потом мы с Джоном их сменим и будем лидировать до ланча и так далее. Наше отставание на этот раз составило минут шесть – восемь. Зато мы как последняя упряжка все время попадали в кадр то кинокамеры, то видеокамеры, что делало нас одними из главных героев всего путешествия, хотя мы шли медленнее всех. Как мы ни старались, что-то у нас не получалось, хотя, впрочем, как и у Мартина с Томасом. Они тоже отставали, правда, у Томаса была уважительная причина не стремиться занять лидирующую позицию: он повредил колено и заметно прихрамывал. Я отнес ему эластичный бинт, чтобы он перемотал ногу.

В 12 часов мы вышли на какой-то след, который вел в нужном нам направлении вдоль береговой кромки, и пошли по нему. Он был отчетливо виден, потому что снег осел, и уплотненный снег под следом проявлялся четче.

Полуденный марш, перед самым ланчем, был наиболее трудным, потому что солнце палило немилосердно. Все было раскалено. Джон даже скинул брюки и шел в одних трусах, хотя не знаю, стоило ли это делать при таком солнце. Тем не менее мы выполнили свою задачу и в час, едва переводя дыхание, остановились. Пульс 125, остальное все в норме. В это время поднялся ветер с северо-востока, достаточно суровый, несмотря на палящее солнце.

Мы поставили палатку. Солнце пригревало сквозь ее тонкие стенки так, что и никакой печки не надо, поэтому, несмотря на то что снаружи завывал холодный ветер, у нас было тепло, тихо и хорошо. Одним словом, мы в полной мере ощутили, как хорошо отдохнуть днем в палатке.

Развесив свою амуницию по разным местам, чтобы все на солнце просохло, я принял снежный душ, а потом мы приступили к ланчу, состоящему из супа, чая и какой-то еще требухи. Перекусив, мы залегли на своем матрасике где-то часа на полтора, а если точнее, то на один час и десять минут. Чехол палатки, оставленный на просушку, полоскался на ветру с таким шумом, что не давал нам никаких шансов уснуть, поэтому особо поблаженствовать нам не удалось – так, отдых в полудреме.

Когда мы вылезли из палатки, выяснилось, что за прошедшие час и десять минут картина разительно изменилась. Облака заволокли все небо, солнце скрылось, и жары как не бывало. Все это позволило нам стартовать достаточно резво, хотя после такого отдыха начало всегда вялое. След в отсутствие солнца был виден плохо, поэтому, чтобы его не потерять, приходилось все время неотрывно за ним наблюдать.

Джон укоротил свою веревку и шел позади меня метрах в трех. Так мы и вели всю процессию. Уилл и Ульрик пару раз все-таки останавливались: у них шаг быстрее и они отдыхали немного больше. Мы шли хорошо, без остановок. След петлял. Уже появились большие участки открытой земли, и приходилось их обходить, потому что снегоход, который мы преследовали, просто-напросто перескакивал на ходу через них, а нам на наших полозьях было их не преодолеть. И камней полно, как всегда. Море совсем рядышком, слева от нас, и потому с курса не сбиться, несмотря на неуверенное в своей решимости занять подобающее место на небосклоне солнце. След тоже достаточно ясно просматривался. Словом, если бы не каноэ, все было бы просто отменно.

Видели довольно много гусей. Восемь гусей пролетело над нами на север. Шестеро из них потом вернулись обратно, а двое где-то отстали – совсем как в песенке про несчастных негритят, не умеющих плавать… Потом заметили несколько гусей, которые сидели прямо на снегу, наверное, метрах в ста перед нами. Увидев нас, они тяжело, но уверенно взлетели. Еще прилетала к нам синичка – вестник весны, и снег был просто исчерчен многочисленными песцовыми следами.

После обеда идти стало легче, несмотря на то что снег был влажным. Наверное, мы вышли из зоны этого снежного шторма или снег здесь просто осел, но обширных пространств глубокого, по колено, снега больше не попадалось. В результате появилась надежда, что мы сегодня пройдем больше, чем вчера.

Благодаря тому что мы отказались от ежедневных сеансов радиосвязи, сегодня у нас радиоконтакта нет к всеобщему, и в первую очередь моему, удовольствию. Теперь не надо каждый день ставить антенну, и свободного времени стало больше. Мы решили организовать тотализатор: кто угадает нашу позицию по широте в конце дня на сегодня. Я предположил, что мы выйдем на 12 минут севернее параллели 60° и на 40 минут восточнее меридиана 94°, Джон – соответственно на 11 минут и 39 минут и Ульрик – на 11 минут и 40 минут. Оказалось, что искомые значения составили 11° ш. и 42° д. Никто не угадал. Однако мы решили продолжить наше состязание по принципу суммирования очков с главным призом победителю в Черчилле.

Итоги дневного тотализатора подводили у нас в палатке за чаем.

На церемонию определения победителя пришел Ульрик со своей кружкой и своим чаем. Бесстрастный «Магеллан» показал, чего мы стоим как предсказатели. Ульрик взялся показать нам, как надо готовить мясо, и пожарил его. Отведав его, мы выяснили, что хорошо прожаренное мясо ничуть не хуже, чем сырое, которое раньше у нас превалировало. В результате мы все сошлись на том, что будем жарить мясо до конца. Сегодня у нас на ужин было еще и лобио. Я бросил в кастрюлю с кипящей водой последние бобы и добавил немного вермишели. Получилось месиво, которое очень нравится Джону. Мне тоже понравилось, а с соусом было просто прекрасно.

Хороший ужин располагал к откровенной беседе, и опять всплыл злополучный вопрос о том, чьи каноэ тяжелее. Пребывавший в самом благоприятном расположении духа Ульрик великодушно предложил взять у нас мешок с инструментом и весь запас крепежа и незаметно для Уилла перебросить в свое каноэ. Незаметно, потому что Уилл необычайно ревностно относился ко всему тому, что могло, по его мнению, нарушить привычный ход вещей, и был против всякого не в его пользу перераспределения нашей поклажи.

Понятно, что мы с Джоном никогда бы на это не пошли, зная, что основной тягловой силой в лидирующей двойке является Ульрик, тем не менее я посоветовал Ульрику предложить Уиллу поменять наш мешок с инструментами на полкило сухого молока, дефицит которого мы с Джоном уже начинали испытывать. Поскольку подобное предложение наверняка окончательно подорвало бы у предводителя веру в людей, мы решили сделать это перед выходным днем, чтобы смягчить удар. Кроме того, условия во второй половине дня заметно улучшились, и мы были уверены в том, что наше отставание, несмотря на более тяжелое каноэ, сократится.

Вообще, мой опыт работы в составе международных экспедиций в Гренландии, Антарктике и уже здесь, в Канаде, давно убедил меня в том, что все эти разговоры о справедливом распределении нагрузки очень хороши и звучат очень логично во время вот таких умиротворяющих бесед после плотного ужина в палатке под усыпляющее гудение примуса. На лыжне же каждый, что называется, выбирается сам. Я не припомню случая, чтобы во время трансантарктического перехода, длившегося около семи месяцев, кто-то из моих коллег хотя бы раз предложил заменить меня на позиции впередиидущего, а иногда мне бы этого хотелось. Никто не желал добровольно взять на себя больше ответственности или груза, чем ему выпало по первоначальному распределению. Помню, как мой злосчастный озонометр весом всего 12 кг был исключен из списков полезной поклажи и оставлен в базовом лагере – никто не хотел делать свои сани тяжелее. В этих экспедициях, если одна упряжка встает или идет медленнее, никто сам, добровольно, услуги по оказанию помощи обычно не предлагает. Идущий впереди и имеющий, таким образом, преимущество никогда не предложит помочь и взять часть груза, а сам я, например, никогда не попрошу, да и Джон тоже.

В отсутствие предводителя – он мирно спал в своей палатке – самое время было посудачить о нем. Ульрик, который в отличие от меня провел с Уиллом считанные дни, и тот сумел отметить удивительную способность предводителя заполнять собой и своими вещами максимум возможных площадей в палатке, рассчитанной на двоих. При этом зачастую, когда outside man заползал в палатку с чувством исполненного долга в расчете на обретение заслуженного и долгожданного уюта, он не сразу находил себе место, потому как все жизненное пространство уже было занято предводителем.

Делал он это по причине какой-то веселой и совершенно незлобливой забывчивости, и стоило только напомнить ему, что он в этой палатке не один, как он с живостью и с извинениями, звучавшими совершенно искренне, ретировался на отведенное ему место.

Я вспомнил случай, когда на старте Трансантарктической экспедиции нам пришлось ночевать с ним в одной комнате на китайской полярной станции. Ночью случился холод, и Уилл, просто протянув руку и, кажется, даже с закрытыми глазами перетянул на себя мое одеяло, на славу сработанное искусными китайскими мастерами, оставив меня один на один с холодом и грустными мыслями о перспективах предстоящего соседства с ним в палатке в течение долгих месяцев. На самом деле действительность оказалась не такой уж страшной, и мы вполне миролюбиво соседствовали с предводителем в одной палатке.

Я припомнил, что сегодня, когда мы устанавливали лагерь, Уилл подошел ко мне и сказал: «Эй, Виктор, сколько раз мы с тобой уже раскладывали эту злосчастную палатку?». Действительно, если посчитать, сколько раз мы раскладывали палатку, сколько раз потребляли ланч в самых непотребных условиях, то можно было бы легко сделать вывод, что в этих условиях прошла значительная часть нашей жизни.

Сегодня прошли около 20 километров, что, в общем-то, хорошо и внушает нам определенные надежды. Если опять не случится снегопад, то мы пойдем, может быть, не слишком быстро, но уверенно, так что заканчиваем мы сегодняшний день, с оптимизмом глядя в будущее.

Лицо у меня после солнечного дня по цвету напоминает помидор, но болезненных ощущений от ожога нет, по-видимому, потому что я регулярно промываю лицо чаем, используя пакетики. Такой способ мытья лица я изобрел в Антарктиде и считаю, что, помимо приятности самой процедуры протирания лица теплым чайным пакетиком, она еще и немного дубит кожу танином, содержащимся в чае, и делает ее более стойкой как к солнечным лучам, так и к холоду.

Сегодня с утра я поменял у Мартина свои очки – взял другие, «никои», форма которых мне больше подходит, поскольку они не так плотно прилегают к лицу, лучше продуваются и не запотевают так сильно, как предыдущие.

6 мая, утро

Тянуть я мог бы постараться

Усердней, чем ишак,

Но в скорости, увы, сравняться

Мешал короткий шаг!

Сегодня уже ровно два месяца, как я уехал из родного дома. Сейчас половина седьмого утра, а вчера вечером я упустил приятную возможность поговорить о том, какие события произошли в нашей жизни 5 мая.

Наш лагерь стоит на льду Гудзонова залива рядышком с торосами. Лед украшен красивыми, имеющими характерную форму лепестков розы, кристаллами соли. Температура нулевая, пасмурно, ветер с юга.

Вчера день был, конечно, легче намного, чем три предыдущих дня, потому что с того момента, как мы стартовали, мы шли по самой кромке залива. Температура утром была минус 4 градуса, однако ночью прошел дождь, и снег достаточно удачно схватился корочкой, поэтому идти стало неизмеримо легче.

Первым препятствием, которое встало на нашем пути, был разлив, затянутый корочкой льда, за которым шли сначала открытая вода, а потом опять лед. Мы сразу решили штурмовать ее в лоб и, конечно, провалились, хотя в резиновых сапогах это было не так страшно. Ребята поумнее и попрактичнее, а именно Томас и Мартин, пошли в обход и нашли дорогу получше, по которой можно было идти, не проваливаясь, и не приходилось тащить каноэ изо всех сил. Хотя каноэ и идет по такому льду очень легко, но проблемы возникают из-за того, что ты сам все время проваливаешься, скользишь и падаешь. Таким образом, пока мы штурмовали разводье, Томас и Мартин нас обошли и пошли впереди по следу, а мы – за ними. Неожиданно они резко, на 90 градусов, повернули в сторону океана – туда вел след. Потом, когда этот след завел нас в зону огромных хаотически громоздящихся торосов, мы, к счастью, встретили другой след, который шел перпендикулярно первому, и свернули на него.

Все эти блуждания завели нас в конце концов в довольно глухие, покрытые влажным рыхлым снегом торосы, где тащить каноэ стало уже не так легко, как вначале. Поэтому мы приняли решение пойти в генеральном направлении на юг. Мы с Джоном пошли впереди, выбирая дорогу, и скоро опять вышли на след, который вел примерно в нужном нам направлении, хотя тоже сильно петлял и периодически взбирался на достаточно высокие торосы.

Через некоторое время след вывел нас на недавно замерзшее разводье. Разводье это было вытянуто в меридиональном направлении, с севера на юг, и мы пошли по нему достаточно быстро и хорошо. След вел нас по таким разводьям почти до самого обеда, и казалось, что им не будет конца, чему мы очень радовались. Однако солнца видно не было, а к показаниям магнитного компаса здесь следует относиться с осторожностью. Тем не менее шли мы примерно в юго-восточном направлении.

Перед самым обедом след неожиданно уткнулся в гряду торосов и развернулся, поэтому нам пришлось оставить его и штурмовать торосы. На обед мы устроились в живописном месте, окруженном голубыми торосами и совершенно бесснежном. После обеда мы пересекли несколько трещин шириной примерно до полуметра. Многочисленные тюлени, которые попадались нам по дороге, при нашем приближении в эти трещины ныряли. Судя по тому, что мы разглядели в трещинах, толщина льда на этих разводьях составляла примерно сантиметров тридцать.

После обеда Уиллу неожиданно пришло в голову провести очередной эксперимент. Он решил проверить, почему мы с Джоном идем медленнее и они с Ульриком вынуждены из-за этого все время останавливаться. Мы с Ульриком вышли вперед, таща наше каноэ, а Джон с Уиллом пошли сзади. Конечно, это было своего рода соревнование, и мы шли быстро. Однако я за Ульриком не поспевал, потому что у него очень широкий шаг, и Джон с Уиллом нас легко догоняли. Короче говоря, разница в весе каноэ, конечно, есть, но она не очень существенна при такой поверхности. В то же время шаг определяет достаточно много, и это было убедительно доказано.

Только мы отошли от лагеря, как увидели следы белого медведя. Он прошел недавно в нашем направлении и, судя по всему, ничего за собой не тащил, поэтому передвигался довольно быстро. Мы с нашими темпами, скорее всего, догнать его не могли, и это нас как-то успокаивало.

Порядок нашего следования опять изменился, потому что у Томаса до сих пор проблемы с коленом, и они с Мартином отстают примерно так же, как отставали мы. В результате мы пошли в прежнем порядке, и только в последний час Уилл с Ульриком опять вышли вперед.

Нам всем без исключения казалось, что мы прошли сегодня достаточно много, и потому прогнозы пройденного расстояния для вечернего тотализатора были самыми оптимистичными. Увы, никто не угадал – мы сместились к югу только на 11 минут. Остановились мы на морском льду, и позиция наша примерно 60° с. ш., 94°42′ з. д.

Ветер сменился на южный, и, может быть, нас уже снесло назад, пока мы здесь стоим. Завтра мы продолжим наш маршрут, а послезавтра день отдыха.

Вечером в нашу палатку на радиосвязь пришли Томас и Ульрик. Мы узнали последние новости: упряжки позавчера пришли в Черчилл и ребята в тот же день уехали поездом в Виннипег вместе с собаками. Они удачно прошли маршрут – всего за шесть дней, чего я, в общем-то, примерно и ожидал. 30 апреля и 1 мая, когда мы стояли, они двигались, за что и были соответственно вознаграждены. Мы планируем быть в Черчилле 14 мая, то есть через восемь дней с учетом дня отдыха, если все пойдет нормально. Из Черчилла мы тоже проследуем в Виннипег.

Ульрик переживал из-за эксперимента «самый быстрый ходок», поскольку полагал, что я, возможно, обижен. Мне пришлось его успокоить, сказав, что быстрее, чем мы идем, мы идти не сможем, потому что у каждого свой шаг. Кроме того, все равно нужно идти всем вместе, и если одна упряжка будет идти быстрее, то потом она вынуждена будет стоять и ждать, пока подойдут остальные. Вот, пожалуй и все события, случившиеся в нашей экспедиции 5 мая.

6 мая, вечер

Что дождь – хорошая погода,

Для нас так это факт.

Сидим в палатках, ждем чего-то —

Хоть снега, хоть собак.

А впрочем, по большому счету,

Мы ждем все одного —

Когда воротимся мы в Черчилл

И боле НИ-ЧЕ-ГО!

Как известно, солнце садится на западе, и сейчас оно светит через полураскрытую дверь нашей палатки. Сегодня у нас получился выходной день – на два дня раньше, чем мы планировали. С утра была такая же дрянная погода, как и несколькими днями ранее. Ветер изменился на южный, температура нулевая. Туман, за которым полностью скрылся горизонт, создавал ощущение неопределенности, но ничего не предвещало изменений в нашем расписании – мы готовились выйти из лагеря, как обычно. Однако в начале восьмого, уже перед самым нашим выходом, неожиданно пошел дождь. Незамедлительно из палатки Уилла последовала просьба не сворачивать лагерь, пока не прояснится обстановка – насколько этот дождь серьезен. Собрались у нас в палатке, и Уилл, вздохнув, сказал, что, наверное, надо бы сегодня сделать выходной день, в частности, потому – тут он сделал паузу и обвел взглядом наши сосредоточенные лица, причем, когда дошел до Томаса, лицо его как-то просветлело – да потому что у Томаса болит колено. Однако, возможно, это был лишь удачный предлог, поскольку ему, как, впрочем, и всем нам, просто не хотелось двигаться в такой дождь.

Дождь действительно пошел, но потом вдруг прекратился. Все сидели и прислушивались: идет дождь или не идет, и что же делать дальше? Дело в том, что выходной, который, не запланирован, получается выходным лишь наполовину, хотя бы из-за того, что ты просыпаешься, как обычно, и делаешь поначалу все, как обычно, а потом остаешься сидеть на месте.

Поскольку ветер изменился, я предложил Джону определить, не снесло ли нас от нашей цели, от Черчилла. Мы померили, и оказалось, что никуда нас не снесло, и мы стоим все на том же месте.

Пока мы занимались измерениями, дождь, как бы видя нашу нерешительность, пришел нам на помощь и заметно усилился, поэтому мы со спокойной душой приняли решение остаться на месте. Как оказалось, решение мы приняли правильное, потому что вскоре дождь полил по-настоящему, по-весеннему.

Все разбрелись по палаткам, и я уже было приготовился читать книгу, как вдруг мне пришла в голову мысль, что неплохо бы перевернуть каноэ, поскольку под таким дождем все может здорово промокнуть. Я вылез из палатки, свернул антенну, перевернул каноэ и сложил все надлежащим образом. Вслед за мной Ульрик проделал все то же самое со своим каноэ. Когда мы наконец забрались в палатки, дождь полил уже в полную силу, и тут из своей палатки вылез Мартин и тоже произвел соответствующие действия, после чего в лагере установилась тишина. Я некоторое время почитал, но потом перестал бороться с подступавшей дремотой и по примеру Джона заснул. Проспали мы примерно часа два, а когда проснулись, дождь уже прекратился. Ближе к обеду вышло солнце, и все вокруг заиграло новыми красками: лед стал голубым, горизонт – ясным, а перспективы – радужными.

Отдохнув, мы решили, что пойдем далее до самого Черчилла без выходных, потому что планировали не позже 13–15 мая сесть на поезд. Трудно, конечно, быть в чем-то уверенным в наших непредсказуемых условиях, но нам казалось, что после дождя, съевшего остатки снега, скольжение будет хорошим, а значит, можно как-то планировать свое время. Кроме того, весна здесь уже не за горами, температура сейчас плюс пять градусов.

Сегодня по случаю выходного дня мы сделали последнюю ревизию продуктов и приготовили попкорн – любимое блюдо американцев.

Поскольку возможность появления медведя была не исключена, по предложению Уилла мы положили кость карибу метрах в двадцати пяти от лагеря. Идея заключалась в том, что медведь начнет играть с костью, а мы его услышим. Однако кость осталась лежать нетронутой. Она привлекла внимание чаек, которые с криками кружились вокруг лагеря, и воронов, но, к счастью, больше ею никто не заинтересовался.

Вечером все выползли из палаток фотографировать, потому что был очень хороший свет. Все с удовольствием фотографировали друг друга в разных позах на фоне айсбергов, так что день сегодня прошел на славу. Теперь мы готовы идти дальше.

Сегодня я почти весь день провел за чтением одной очень интересной книги об эскимосах. В этой книге я, в частности, вычитал замечательную фразу: «People travel according to women’s wishes, not their command!» что я перевел как «Ищите Женщину!». Даже у эскимосов, у которых женщины не имеют права голоса, вся жизнь протекает в соответствии с желаниями женщин, хотя со стороны это выглядит как проявление мужской воли. Точно так же, как и в нашей жизни, практически все подчиняется их скрытым желаниям. Если охотники решили куда-то поехать, то это, скорее всего, с ведома жены и по ее велению, хотя и не высказанному в явной форме. Эту замечательную фразу мы записали в назидание на стенке палатки. Уилл предложил усилить настенную роспись другой известной фразой, принадлежащей знаменитому датчанину, полярному исследователю Кнуту Рассмусену, прожившему большую часть своей жизни в Гренландии с эскимосами: «Give me the winter! Give me the dogs and you can have а rest!» (Дайте мне зиму, собак, все остальное можете оставить себе!). Нам это иногда подходит, а иногда хочется еще чего-нибудь другого, кроме зимы и собак.

Сегодня проверил показания компаса: пока они здесь более или менее соответствуют действительности. По просьбе Уилла я примерил новые ботинки с шипами, которые мне на четыре размера велики. Попробую завтра в них ходить. Надеюсь, обойдется без мозолей.

7 мая

Хоть дождь, хоть солнце – все вода!

И ветер крутит носом.

Мы шли, гадая по следам,

И забрели в торосы.

Когда не обойти торос,

Мы лезем прямо в гору.

Каноэ я тяну за нос,

А Джон толкает в корму.

Сегодня мы совершили рекордный бросок на 28 километров и теперь встали лагерем, обдуваемые свежим ветерком с востока и юго-востока. После дня, проведенного вчера в палатках, сегодня с утра мы были настроены, если и не по-боевому, то достаточно энергично.

Утром, когда я вылез из палатки, было еще совсем рано, и мне удалось застать кусочек солнца, который уже доедали тучи. Я сразу почувствовал, что стало очень тепло. Термометр показал плюс 8 градусов, но мне никто не поверил, да я и сам себе поверил с трудом. Однако поскольку я гулял достаточно долго, то успел это тепло прочувствовать. Правда, в соответствии с результатами последующих измерений, через час, температура оказалась плюс 3 градуса. Я думаю, последние показания были вернее, а термометр, возможно, с утра освещался солнцем. Потом начал чуть-чуть накрапывать дождик, но, к счастью, не разошелся.

Ветер завернул с северо-запада, с привычной для нас стороны – со стороны Keewatin, провинции Северо-Западных территорий (в переводе с эскимосского «Обитель злого Северного духа»). И, действительно, северо-западные ветры, наиболее холодные из всех, приносят ледяное дыхание Арктики. И, вот, эта злополучная Обитель никак не желала нас отпускать, несмотря на то что мы пересекли 60-ю параллель, ее географическую границу.

Чувствовалось, что нашему народу поднадоело сидеть в палатках. Все рвутся в бой и собираться начали намного ранее обычного. В четверть восьмого уже все вылезли из палаток и стали собирать лагерь.

Мы с Джоном тоже собрались очень быстро. На этот раз все пришлось упаковать в водонепроницаемые мешки и привязать, поскольку нельзя было предугадать, что ждет нас впереди, – возможно, переправы через полыньи. Для такого путешествия надо было хорошо подготовиться.

Сегодня я надел ботинки «Timberland» «сорок десятого» размера с угрожающе торчащими шипами, в которых моя нога плавает совершенно свободно – как каноэ в открытом океане. Однако я не стал надевать ни носки «Gore-Tex», ни неопреновые, как того требовали обстоятельства, потому что я не чувствовал себя в них комфортно. Надел только шерстяной носок и положил стельку потолще, в результате чего ногам моим в новых ботинках стало гораздо удобнее.

Шипы, предназначенные для более надежного сцепления ноги идущего с коварным льдом, могли в то же время при невнимательном к ним отношении нанести непоправимый урон всем тем вещам, на которые по неосторожности наступала нога все того же идущего. Прежде всего, это относилось к полу палатки. Надо было все время следить за тем, чтобы, не дай Бог, не зайти в этих ботинках в палатку. Сегодня Джон с утра, как только открыл глаза, заявил мне, что эти ботинки, вообще, нужно держать подальше от палатки. На это я ответил, что за ними, наверное, просто надо следить, и тогда они ничего не продырявят. Однако, как говорится, раз в сто лет стреляет даже ружье, висящее на стене. И мои ботинки, лежащие в стороне, возможно, действительно, все равно каким-то образом могут продырявить палатку. Единственная причина держать их внутри палатки состояла в том, чтобы можно было надеть их более или менее сухими, но с этой целью их можно было держать и в каноэ. На том мы и порешили.

После вчерашнего дождичка и теплыни скольжение с утра было прекрасным. Мы шли по открытым участкам, Ульрик с Уиллом впереди. Однако эта лафа продолжалась недолго. Мы обошли стороной несколько открытых водоемов глубиной примерно до метра, сквозь воду которых просвечивал бирюзового оттенка лед с трещинами. Вода была настолько красивой, что хотелось искупаться. Лед, по которому мы шли, выглядел совсем тоненьким, но мы, слава Богу, ни разу не провалились.

После примерно часового блуждания мы вышли в некий тупичок, заваленный со всех сторон совершено неимоверных размеров льдинами – нигде не было видно ни просвета. Ульрик забрался на вершину завала, осмотрелся и заявил, что нам придется пробиваться к берегу, чтобы идти вдоль него по кратчайшему пути. Возможно, там завалы будут поменьше. И мы пошли пробиваться.

Началось наше шествие, а точнее, карабкание по льдам, подобно тому как это происходило в прошлом году в Черчилле. При этом Уилл занял свою позицию сзади, потому что каноэ, которое мы с неимоверным трудом заталкивали на вершину очередного тороса, естественно, стремилось скатиться назад и вниз, и надо было быть все время начеку, чтобы его сдерживать и в случае чего ловко от него уклониться. Попадание под груженое каноэ по своим возможным последствиям сравнимо, я думаю, с попаданием под небольших размеров каток. Здесь уже, как повезет – удастся ли при этом сохранить в неприкосновенности всякие заветные места твоего тела, неизвестно.

Каждая двойка выбирала свой вариант расстановки тянущих и толкающих каноэ, как, собственно, и маршрут преодоления ледовых завалов. К счастью, рубить ничего не пришлось, потому что удавалось находить в этом ледовом хаосе объездные пути. Таким образом мы передвигались, я думаю, примерно минут сорок – сорок пять. В результате нам действительно удалось выйти на прибрежную полынью, покрытую молодым льдом и идущую в нашем направлении. Идти сразу стало веселее, шаг наш стал шире, и мы понеслись, подгоняемые ветром.

Прошли давно покинутый поселок Нуналу и, определив по карте свое местоположение, смогли получить примерное представление о нашей скорости – семь с половиной километров за два с половиной часа. Такая достаточно высокая скорость давала основание для оптимизма.

Эту скорость нам удалось сохранять вплоть до самого ланча. В последний час, естественно, мы с Джоном возглавили гонку. Я со своим коротким шагом не мог поддерживать высокий темп. Однако, когда сани практически сами по себе катятся по льду, не нужно, чтобы тянули двое, и моя главная задача была – не отстать от каноэ, мощно увлекаемого в неизвестность поймавшим кураж Джоном. Потом мы поменялись местами: Джон взял длинную веревку, а я – покороче. При этом мы поддерживали достаточно хороший темп, что отмечали даже наши самые выдающиеся скороходы Ульрик и Уилл. Мартин с Томасом иногда отставали, но при таких условиях догоняли нас достаточно быстро, так что задержек не было.

К обеду ветер сменился на восточный – юго-восточный и усилился. В результате наш полуденный отдых обернулся не блаженным сном, а, скорее, борьбой с проникающим в палатку холодом. Печку мы не поставили и просто полежали на спальниках, укрывшись. Желтый цвет стен палатки создавал полное ощущение солнечной погоды, хотя на самом деле было пасмурно, смутно и ветрено.

За время отдыха ситуация со скольжением снова изменилась, причем не в лучшую сторону. Теперь мы шли по рыхлому, мокрому снегу, и, хотя поверхность была гладкой, идти опять стало достаточно тяжело.

Сегодня мы видели много разных следов. В частности, мы вышли на следы наших ребят – на снегу были отчетливо видны отпечатки собачьих лап. Иногда мы даже шли по этим следам, особенно при переходе через лабиринты снега и льда, разделяющие отдельные ледовые поля. Несколько раз мы пересекали медвежьи следы, довольно старые.

Потеряв след, мы с Джоном опять зашли в тупик. Гряда торосов высотой, наверное, метров восемь – десять выглядела неприступной, и поэтому мы подошли к ней поближе. Метрах в десяти от нее мы остановились, и я взобрался на торосы, чтобы оценить обстановку.

Забраться-то я забрался, но не увидел ничего хорошего, потому что прямо у нас по курсу была каменная коса, далеко выдававшаяся в море. При этом, как обычно, в зоне контакта дрейфующего льда с береговым препятствием торосы были особенно высокими и хаотичными. Нам предстояло как-то пройти этот участок и желательно с минимальными потерями времени, снаряжения и личного состава. Я наметил подходящий маршрут, и мы все же выбрались из тупика, кряхтя и отдуваясь.

В конце концов мы вышли на разводье и нашли след, по которому шли прежде. Теперь мы решили держаться этого следа, несмотря на то что он прошел прямо по песчаной косе. Собравшись с силами, мы все-таки протащили наши нарты по водорослям и песку и вышли опять на более или менее гладкую поверхность, где сейчас и стоим лагерем.

Когда мы ставили палатку, ветер разгулялся. Пришлось одному удерживать палатку, в то время как другой укрывал ее вырывающимся чехлом. Наконец мы со всеми проблемами справились, и в шесть часов, как и полагается, встали лагерем. Перед тем как залезть в палатку, я пошел поставить антенну. Ко мне подошел Ульрик и сообщил, что я сегодня с самого утра сделал его несчастным.

А с утра у нас возникла следующая ситуация. Я никак не мог найти два кола от палатки и спросил Ульрика, не взял ли он их, чтобы соорудить защиту против медведей. Вопрос этот у меня возник, потому что Уиллу не хватало кольев, и он попросил у нас несколько штук. Ульрик ответил мне, что ему и своих кольев хватает. Вскоре я нашел свои колья под чехлом палатки и немедленно сообщил об этом Ульрику. Тем не менее Ульрик, по его словам, весь день об этом думал и, решив, что я ему не поверил, счел нужным уже в который раз в этой экспедиции расставить точки над «и», заявив: «Я, когда говорю, то говорю все время правду». Пришлось извиниться – вот какой он чувствительный паренек.

На традиционной вечерней церемонии под названием «определение координат» сегодня присутствовал еще и Томас. Координаты никто не отгадал, но зато все были приятно поражены: вместо 48 минут широты, как мы предполагали, наш «Магеллан» высветил 45 минут. Таким образом, мы сместились на 15 минут, т. е. прошли 28 километров. Это очень большой рывок. Если мы так пойдем, то до Черчилла нам отсюда идти дней пять.

Мои шипованные модерновые ботинки не выдержали длительного контакта с мокрым снегом и промокли окончательно. Пришлось во время перерыва надеть неопреновые носки поверх мокрых шерстяных. Однако одно обстоятельство примиряло меня с моей обновкой – не натер мозолей. Тем не менее для себя решил назавтра надеть проверенные резиновые сапоги, которые, хоть и не выглядели столь эффектно на ноге, зато надежно защищали, по крайней мере, от внешней влаги.

Радиосвязь сегодня была отвратительная, потому что прохождение радиоволн плохое. Была какая-то информация для меня, но расслышать ничего не удалось. Пришлось перенести сеанс радиосвязи на завтра.

К нам опять зашел Томас. Паренек он, конечно, занятный. Приходит, садится и молча поедает запасы провианта, которые у нас с Джоном разложены. Выглядит все это достаточно забавно. Завтра опять ожидаем нашествие Томасогуннов – придется, по-видимому, прятать еду заблаговременно. Сегодня, правда, часть провианта удалось отстоять, так что ужин, несмотря на нашествие Томаса, состоялся.

8 мая

Весна наверстывать спешит

Свой старт неторопливый

И снега явный дефицит

В Гудзоновом заливе.

Не справиться пока со льдом,

И тщетны все попытки

И с ветром встречным.

Дело в том —

Его всегда в избытке.

День был трудным сегодня. Ветер, усилившийся накануне, свирепствовал всю ночь, сотрясая стены нашей палатки. Иногда принимался барабанить дождь. В спальнике же было особенно уютно, и перспективы неизбежного исхода из этого уюта утром казались далекими и нестрашными.

Утро не принесло изменений в лучшую сторону. Хорошо, хоть наше положение не изменилось – я определил это по береговым ориентирам. Ветер был восточным и прижимным – при таком ветре нам нечего было опасаться, что нас во время сна унесет в залив. Облачность, хоть и затягивала все небо, была высокой, и видимость оказалась вполне удовлетворительной. Однако погода была какой-то безрадостной и серой, как гусь. Температура при этом понизилась до минус 1 градуса, и стало промозгло, отчего я решил добавить один слой одежды поверх исподнего, в котором щеголял последние дни.

Сборы в такую погоду были неторопливыми – никому не хотелось раньше времени покидать уют палаток. Мы с Джоном возились дольше всех. Каноэ укладывали уже впопыхах, и оно поэтому получилось громоздким, что создавало дополнительную парусность и тормозило наше движение при таком сильном ветре, буквально сдувавшем наше каноэ в сторону берега. В результате получалось, что мы брели сами по себе, а каноэ шло параллельным курсом и поближе к берегу. Через некоторое время я вновь надел свои огромные ботинки с шипами, чтобы улучшить сцепление со льдом и противостоять стремлению каноэ к самостоятельности. Джон тоже перебирал свое снаряжение, адаптируя его к суровым условиям сегодняшнего перехода. Сначала он сменил свои обычные очки на огромные горнолыжные, затем бесконечно варьировал комбинации курток и брюк.

Останавливались в течение первого часа достаточно часто, а потом все опять пришло в норму. И мы пошли, упираясь грудью во встречный ветер и проклиная его. Он еще больше завернул к югу и стал для нас практически встречным, особенно когда приходилось поворачивать. Мы держались отчетливо видного собачьего следа. Сегодня, к счастью, нам не попадались такие завалы разрушенного льда, как вчера, когда мы прыгали по торосам. Однако теперь проблема состояла в том, что скольжение было просто отвратительным, а ветер встречным. Ноги сильно уставали, особенно когда приходилось преодолевать заносы свежего и не очень свежего, но мокрого снега, ложась грудью на постромки.

Первый час мы с Джоном шли впереди, а потом нас догнали и сменили на лидирующей позиции наши прославленные скороходы Ульрик с Уиллом. Джон, определившийся наконец с подходящим комплектом одежды, хорохорился поначалу и предлагал прибавить ходу, чтобы выйти в лидеры. Но я его инициативу не поддержал, и он успокоился. В конце концов выяснилось, что наш с ним темп сегодня был наиболее подходящим. У Томаса по-прежнему болело колено, и он не смог бы поддерживать более высокий темп, так что в начале второго часа мы сменили нашу утреннюю резвую иноходь, не свойственную умеющим экономить свои силы настоящим полярникам, на умеренный, но уверенный ход грудью вперед навстречу ветру.

Берег проплывал справа от нас, открывая новые перспективы. Миновав гряды торосов, мы вышли на радующее глаз свеженькое серое разводье, прокрытое относительно ровным льдом со снежными полосами. Пару раз нам сегодня попались медвежьи следы, и один раз встретились два тюленя. Один из них лежал на льду, а второй выглядывал из лунки. Они любовались друг другом и так заигрались, что не заметили, как мы подошли. Мы были уже совсем близко, метрах в ста пятидесяти, когда они, спохватившись, очень быстро нырнули в разводье. Обычно тюлени чувствуют нас издалека, метров за четыреста, и сразу уходят под лед.

Как всегда, очень кстати наступило время нашего обеденного перерыва. Система, которую я предложил, работает безотказно. Сегодня мы втащили в палатку печку, потому что ветер продолжал свирепствовать, а с печкой было совершенно другое дело. Разомлев в тепле, мы с Джоном даже минут сорок поспали. Потом согрели супца и пообедали, так что отдохнули на славу, хотя и были очень уставшие, особенно болели и гудели ноги.

После обеда Уилл и Ульрик сменили большие ботинки на легкие сапоги, в связи с чем эти ботинки были великодушно предложены Джону. Однако Джон от них отказался, потому что предпочитал идти в сапогах.

По дороге нам периодически попадались удивительно красивые озерца океанской воды, отливавшие бирюзой. Мы мечтали, чтобы такое озерцо оказалось рядом с лагерем, однако лагерем мы встали на безводном ровном месте. Лопатой удалось наскрести немного снега, но ни о каком снежном душе и речи быть не могло. Это был практически не снег, а кристаллизованный фирн, и ни малейшего желания им обтираться не возникало, потому что он царапает кожу и никакого удовольствия не доставляет. Сегодня с утра мне не удалось принять снежный душ по той же причине. Снег становится дефицитом – это еще одно подтверждение наступавшей быстрыми темпами весны.

Ветер периодически стихает, сейчас его скорость составляет 5–6 метров в секунду. Облачность поднимается, и хочется надеяться, что завтра погода будет хорошая. Если солнце пригревает, то и скольжение лучше.

Сегодня мы делали ставки в нашем тотализаторе опять в присутствии Томаса, однако снова наше местоположение из нас четверых не угадал никто, хотя Ульрик был ближе всех. Просто никто из нас не мог представить, что мы сегодня сможем пройти такое расстояние, хотя и шли по сравнению со вчерашним днем медленнее. Тем не менее прошли мы сегодня 30 километров. Это очень неплохой результат, особенно с учетом встречного ветра. На настоящий момент наши координаты 59°29′ с. ш., 94°42′ з. д. Идем мы в целом очень прямо, и при таком темпе можем добраться до Черчилла уже через три дня, то есть 12 мая.

Ближе к вечеру я целый час размышлял, как бы нам избежать традиционного вечернего безмолвного присутствия Томаса в нашей палатке. Пришлось так прямо и сказать: «Ребята, процедура закончилась. Все чаю попили, а теперь отдыхайте в своей палатке и нам дайте отдохнуть». Ульрику это, конечно, можно было не говорить, а Томасу сказать было необходимо. Уходя, Томас порадовал нас, сообщив, что вернется позже на сеанс радиосвязи.

Сеанс радиосвязи состоялся, как и было запланировано, в 9 часов. Мы целый час принимали информацию, потом передавали. В результате наши садящиеся батареи совсем разрядились, и их пришлось перезаряжать, поэтому до конца мы так и не договорили. Завтра продолжим.

Сегодня на ужин я поджарил мясо – очень удачно, не пережарил, и оно нам с Джоном пришлось весьма по вкусу. К мясу я наварил, что называется, полную бадью риса, и мы с удовольствием отужинали. А сейчас лагерь уже безмолвствует, все готовятся к завтрашнему броску, и мы тоже будем к нему готовиться. Завтра День Победы. Надеюсь, здесь этот день будет таким же солнечным и приятным, каким он обычно бывает дома.

9 мая

Любить грозу в начале мая

Уверен – может только тот,

Кто до ее начала знает,

Что крыша точно не течет,

Кто знает, что удары молний

Не поразят его в ночи,

Тот будет жить, судьбой довольный,

Ина ночь Тютчева учить.

Сегодня была гроза: гремел гром, сверкали молнии – своеобразный салют в честь праздника. Всю предыдущую ночь лил дождь – налил полканоэ. С утра я успел умыться дождевой водой, и это было очень приятно. Однако погода нас не радовала. Ночью дождь иногда моросил, а иногда и просто колотил по крыше вместе с ветром. К утру ветер ослаб, но дождь не прекратился. Мы сначала посомневались, выходить или нет, но потом решили выйти. И, как только мы это решили, дождь совсем прекратился. Конечно, все вокруг текло, было сыро и противно, но слой воды на льду делал скольжение каноэ достаточно приятным.

Итак, мы вышли. Нам действительно повезло: за весь день не выпало ни капли дождя, даже иногда проглядывало солнышко. После обеда сгустился туман. Однако поначалу мы шли довольно легко, до тех пор пока не приблизились к мысу Пойнт-Хобарт (Point Hobart), где лед был достаточно всторошен. Мы оставили собачий след и пошли сами по себе. Тут мы, конечно, слегка просчитались, потому что в и без того рыхлом снегу было полно снежниц, достаточно глубоких – иногда по колено. Я шел сегодня в других ботинках, непромокаемых, в которых ноги должны оставаться сухими, однако ботинки, естественно, сразу промокли. Упираться сегодня пришлось достаточно серьезно, особенно при движении по рыхлому снегу. Я даже сломал наконечник палки.

После того как мы перевалили мыс Пойнт-Хобарт, ситуация лучше не стала и даже усложнилась: вокруг теснились нагромождения всхолмленных, вздыбленных, разрезанных трещинами старых льдин. Тем не менее дорогу найти было можно. По льду мы еще кое-как передвигались, но идти по снегу было совершенно невозможно. Проваливаешься по колено, а оттолкнуться не можешь – просто не от чего! Как прав был Архимед, воскликнув в сердцах: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!». Одним словом, тяжело было идти. До обеда мы этого до конца не прочувствовали, зато сразу после обеда получили все сполна. Хорошо еще, что нам перед этим удалось отдохнуть.

Мы пошли сначала довольно резво, а потом замедлили ход, потому что попали в очередную зону ледовых завалов. Однако метаться в поисках исхода не стали, потому что стояли на свежем следе, оставленном нартами индейца Джорджа, профессиональному чутью которого у нас не было оснований не доверять. Мы с Джоном лидировали и приняли решение продолжать движение по этому следу в расчете на то, что он куда-нибудь в конце концов нас выведет, потому что по такому хаосу ни один приличный путешественник не путешествует. Так и получилось.

Через полчаса мы вышли на открытое пространство сглаженного льда, толстого, переметенного снежными полосами, но не всторошенного, и пошли по лужам, причем достаточно быстро. Это вселяло определенные надежды на то, что нам сегодня удастся пройти приличное расстояние.

Мы лидировали по очереди. Последний час нашу гонку возглавили Уилл с Ульриком, пока мы не дошли до места, где поставили лагерь. Наиболее удачливым в состязянии по определению нашего местоположения опять оказался Ульрик. Наши координаты на сегодня 59°15′ с. ш., 94°43′з. д.

Мы уже были в лагере, когда неожиданно вновь разразилась гроза. Она пришла к нам со стороны Черчилла. Дождь полил как из ведра, но, на наше счастье, мы имели возможность от него укрыться. Уиллу пришла в голову весьма плодотворная идея о том, как использовать этот внезапно пролившийся на нас дождь. Он выскочил из палатки нагишом и рухнул навзничь в небольшую – глубиной в пару сантиметров – лужу, моментально образовавшуюся на льду рядом с его палаткой. Он так заразительно фыркал, обливая себя водой, черпая ее пригоршнями из той же самой лужи, что мы все последовали его примеру. Этот импровизированный душ нас здорово освежил.

В связи с полыхавшей молнией у моих товарищей по команде возникла небольшая паника – решали, как поступить правильнее с антенной, чтобы избежать поражения атмосферным электричеством, имевшимся судя по всему в большом избытке в этих местах.

Я предложил просто выкинуть разъем от антенного кабеля на улицу. Джону этого показалось мало. Заявив, что он – специалист по молниям (ну, кто бы в этом сомневался!) и знает, насколько молнии опасны, Джон не поленился выскочить на улицу и завалить антенну. Потом примчался в одних трусах и в сапогах на босу ногу Ульрик, посланный, по-видимому, предводителем, со своими предложениями о том, что нам надо сделать с антенной. Он просунул голову в палатку и заявил: «Виктор, давай свернем антенну». Я ответил: «Ульрикаша, благодаря стараниям Джона она уже лежит на льду и не представляет никакой опасности. Более опасно сейчас находиться в палатке и тем более стоять, потому что в этом случае именно тот, кто стоит, а в настоящий момент это ты, и есть высочайшая точка в этой палатке». Ульрик ретировался, как мне показалось, обидевшись на это мое замечание. Зная его чувствительный характер, я счел необходимым немного спустя, когда раскаты грома заглохли, пойти в палатку к Ульрику и извиниться за мой, возможно, показавшийся ему резким ответ, попытавшись в пределах моего английского пояснить механизм работы молнии.

Сегодня мы прошли 26 километров. Надеемся завтра пройти примерно столько же и выйти на границу 59-го градуса. Сеанс радиосвязи нам пришлось прервать по причине сильных помех.

С утра я пытался поздравить всех с праздником, но энтузиазма по этому поводу почти никто не выказал. Уилл отреагировал нормально, а Джон сказал, что об этом празднике в США мало кто помнит, и его почти никто не празднует. Здесь, конечно, праздновать можно только за чашкой чая, но это неважно. Главное, хранить память о таких событиях.

С утра сегодня была нулевая температура, сейчас плюс пять градусов и, как я уже говорил, проливной дождь. Возможно, к завтрашнему дню фронт над нами пройдет, и погода изменится. Уилл в этом сомневается и считает, что завтра, скорее всего, будет туман. Однако хочется надеяться на лучшее.

10 мая

Каноэ в собственной стихии,

Чего нельзя сказать про нас.

И ветви ливня налитые

Нас хлещут в профиль и анфас.

Взбесился ветер, и палатка,

Его не в силах превозмочь,

Тряслась от страха в лихорадке,

Смотря в Вальпургиеву ночь.

Сегодняшний день запомнился тем, что мы получили еще одно весьма убедительное подтверждение правила: «не говори гоп, пока не перепрыгнешь».

Утро сегодня было совершенно чудесное, но ночь была типа Вальпургиевой. После памятной борьбы, теоретической и практической, с молниями наконец легли спать.

После того как я залез в мешок, дождь еще некоторое время барабанил по крыше палатки, а потом внезапно прекратился. Я подумал, что неплохо бы перевернуть каноэ вверх дном, потому что после грозы вполне возможно похолодание, и, если в каноэ будет много воды, могут возникнуть проблемы. Я выполз из спального мешка, выскочил босиком и перевернул каноэ. Был полный штиль, тишина – ни ветра, ни дождя. Я забрался в мешок, чтобы досмотреть свои любимые сны. Однако в три часа небеса как будто прорвало, и снова три часа подряд, с трех до шести, по стенам палатки молотил буквально тропический ливень. Что за напасть! Откуда столько воды в такое время?

В 6 часов утра, буквально за 15 минут до подъема, дождь прекратился. Я открыл дверь, и моим глазам предстала совершенно удивительная после сегодняшней ночи картина: в палатку струился чистый яркий свет, горизонт на западе был окрашен в голубовато-розовые тона, задувал легкий западный ветерок. В общем, было светло и тихо.

Воды заметно прибавилось. В луже, в которой мы вчера плескались, теперь вполне можно было совершать более серьезные омовения более сокровенных мест, что я и сделал с утречка. Наконец-то засияло солнце, и ветер почти совсем стих. Облака, которые обильно поливали нас дождем, уходили достаточно быстро за горизонт в восточном направлении. Настроение было прекрасное. Я подумал, что неплохо бы сейчас пройтись босиком по лужам.

Ульрик заметил, что под каноэ прыгает синичка – хорошая примета. Мы собрали свою совершенно мокрую палатку, уложили все вещи и пошли. Каноэ скользили по лужам действительно хорошо. Глубина отдельных луж доходила до 10–15 сантиметров. На западе в это время появилась грязноватого вида плотная облачность – висела там небольшим куском. Уилл считал, что эта облачность уйдет, но, к сожалению, оказался неправ: она не ушла, а пришла. Буквально через час небо затянули облака, а через два часа внезапно задул сильный ветер с юго-запада, сменившийся затем на западный. Ветер был настолько силен, что гнал рябь по лужам, которые становились все глубже и глубже по мере нашего продвижения вперед.

Во время одного из перерывов, около одиннадцати часов, Уилл предложил мне тащить сани в паре с ним, потому что как раз перед этим мы с Джоном достаточно сильно от них отстали, минуты на четыре. Уилл в очередной раз решил проверить, какие потенциальные возможности таятся в перемещении тягловых единиц. Однако, как ни странно, с Уиллом мне оказалось идти полегче. Он тянул достаточно уверено, и мне было легко держать широкий шаг. В результате мы, хотя и не без труда, сохраняли хорошую дистанцию между Ульриком с Джоном и нами.

Ветер тем временем усиливался, и скорость его уже достигала 12–15 метров в секунду. Грязно-серые тучи, надвигавшиеся на нас с запада, наконец нас настигли, и полил дождь. Идешь по колено в воде, да еще и сверху поливает – масса удовольствий. Однако куртки с «Gore-Tex» пока сдерживали напор водяных струй и не промокали. На чудом сохранившихся под дождем пятнах снега каноэ тормозили, а поскольку ты сам находился в это время, как правило, на покрытом водой льду, то приходилось серьезно упираться, чтобы стронуть их с места. Вот так мы и шли, поливаемые дождем сверху и обливаемые водой снизу. Чтобы как-то прервать эту явно затянувшуюся водную процедуру, мы решили сделать перерыв на ланч пораньше, часов в двенадцать. Однако это было не так-то просто сделать. Проблема состояла в том, чтобы найти место для палатки, потому что вокруг нас было очень много участков, покрытых мокрым снегом, и мало островков льда, пригодного для того, чтобы поставить палатку.

Буквально перед самым обедом неудачный маневр ведущей двойки привел к тому, что мы попали в достаточно большое разводье, глубиной гораздо выше, чем по колено. Однако я, к счастью, успел вытащить брючины из сапог и опустить их поверх последних. Это меня спасло. Вопреки моим ожиданиям воды налилось в сапоги достаточно мало, потому что она сквозь эти плотные штаны не проникала, так что я достаточно легко отделался. Джону пришла в голову идея после обеда опробовать наши гидрокостюмы.

Нам все-таки удалось найти более или менее сухой островок чистого льда, где мы и поставили палатки. Ветер при этом был уже такой сильный, что нам понадобилась вся наша сноровка, чтобы палатки не улетели. Мы поставили палатки по всем правилам, закрепив на оттяжки и привязав к каноэ, и были счастливы забраться внутрь с печкой, потому что промокли рукавицы, да и все остальное тоже промокло, и мы стали подмерзать, несмотря на то что температура была около нуля. Солнце не показывалось, а с запада на нас продолжали накатывать свинцово-черные тучи.

Мы с Джоном залезли в палатку и, перед тем как лечь, достали свои замечательные гидрокостюмы, окрашенные в желто-голубые цвета национального флага Украины. Я подумал, что хорошо бы для полного комплекта дополнить их столь же непромокаемой фуражкой с гербом города Киева.

Отдых, конечно, прошел совершенно незаметно. Дождь шел практически все время – не сильно, но уверенно. Поскольку процесс надевания гидрокостюма требует достаточно много времени, пришлось встать пораньше. В результате мы с Джоном выползли на улицу в костюмах, сияющие, как два новеньких доллара. Конечно, при надевании костюма опять возникли проблемы с очень узким резиновым воротом, который мне в прошлом году, подрезав, удалось немного расширить. Однако либо шея моя возросла в объеме, либо резина сжалась – кадык перемещался с трудом. Впрочем, несмотря на это, чувствовал я себя в костюме неплохо, особенно при таком ветре.

Лагерь мы сложили, когда ветер уже стал понемногу стихать, но никакой активности в палатке Уилла в это время не отмечалось. Мартин был уже снаружи. Потом, часа в три, Уилл вылез из палатки и, извинившись, что заспался, сказал: «Ребята, я сейчас, быстренько». Ну, мы подождали его под дождем. Когда в 3 часа 25 минут мы наконец тронулись, Уилл заявил, что мы пойдем сегодня примерно до половины седьмого. Что-то у него не ладилось в первой половине дня с его постромками – он придумал новую систему, и теперь, похоже, все наладилось.

После отдыха мы пошли уже совсем в другом направлении, прямо на восток. Приходилось искать относительно сглаженный лед со снежницами, потому что поля торосов преодолевать по рыхлому снегу достаточно трудно – проваливаешься очень глубоко, хотя теперь в наших костюмах это одно удовольствие. Просто идешь напролом, и пусть глубина тебе хоть по пояс, хоть по горло, все равно будешь идти сухим. Если бы еще и носки были сухие, то было бы совсем здорово.

Гидрокостюмы мы надели очень вовремя, потому что снежницы стали попадаться глубокие – некоторые размером 25–30 метров в поперечнике и примерно полметра глубиной, такие, что каноэ по ним плывет свободно. Пересекли одну трещину, настолько большую, что пришлось переправляться через нее с помощью каноэ. В основном мы шли так: находим кусочек гладкого льда и проходим его. Потом кто-нибудь из нас – я или Ульрик – карабкается на торос и смотрит, куда идти дальше. Идя такими зигзагами, мы отклонились достаточно сильно к востоку, что, в общем-то, было не страшно, потому что Черчилл находился от нас на юго-востоке.

Ветер, начавший было стихать, задул опять уверенно и сильно. Поскольку мы шли к юго-востоку, а ветер был западный, то дул он практически нам в спину, однако когда мы поворачивали к югу, то он задувал в правую щеку так сильно, что приходилось наклоняться и упираться палками, чтобы не свалиться. Каноэ, повинуясь ветру, шло боком, как собака. Брызги летят, мокрый снег. В общем, день был с приключениями.

Однако самое интересное ожидало нас, когда мы стали ставить лагерь, потому что и без того сильный ветер стал еще сильнее и достиг скорости настоящего шторма. Мы нашли хорошее местечко для всех трех палаток и поставили их так, что каноэ у нас работало как якорь. События, случившиеся затем ночью, показали, что ставку на полупустое и потому легкое каноэ в качестве якоря делать было нельзя.

С огромным трудом нам с Джоном удалось поставить нашу палатку. Тонкие трубки ее каркаса, выдержавшие не один антарктический шторм, вогнулись с наветренной стороны внутрь палатки так сильно, что мы с Джоном опасались, как бы их не сломало. Приходилось, лежа на спине внутри палатки, упираться в наветренную ее стенку обеими ногами и противостоять таким образом разгулявшейся стихии. При очередном сильном порыве ветра наше каноэ поехало в сторону палатки, оттяжки, закрепленные на нем, ослабли, и ситуация стала критической. Пришлось мне выскакивать и переустанавливать оттяжки, чтобы как-то закрепить палатку.

Я думаю, что скорость ветра в порывах достигала 25–28 метров в секунду, хотя спидометр и показывал 18–20 метров. Поскольку нас окружал лед, то метели не было, а мокрый снег летел струями параллельно земле. Пришлось закрепить каноэ специальным дополнительным якорем и обсыпать снегом. Палатка Мартина стояла на голом льду, поэтому Ульрик с Джоном носили ему снег мешками, чтобы он присыпал им палатку сверху по краям.

В конце концов все в лагере успокоились, и мы смогли приступить к церемонии по отгадыванию сегодняшней нашей позиции. Томас пришел к нам первым, когда мы с Джоном еще не успели завернуть свои вещи. Пришлось попросить его немножко подождать в своей палатке. Он ушел. Потом заявился Ульрик. В это время уже закипал чайник, воду в который набрать оказалось достаточно просто – буквально из соседней лужи. В этот раз Томас угадал широту, а Ульрик – долготу. Координаты наши на сегодня следующие: 59°01′с. ш., 94°37′з. д.

По прямой до Черчилла остается еще 35 километров, а значит, завтра дойти туда мы вряд ли успеем, но подойдем достаточно близко. Если все пойдет нормально, то послезавтра в первой половине дня мы должны быть в Черчилле. Пойдем напрямик, на юго-восток, будем искать дорогу, как мы это делали сегодня, потому что идти вдоль берега совершено немыслимо – это просто потеря времени. Надеюсь, что завтра погода улучшится и ветер ослабнет, но пока он не дает нам покоя.

На ужин я сегодня приготовил суп. Мясо жарить не стал, потому что уже поздно. Отдыхать сегодня, по-видимому, придется, упираясь ногами в потолок, чтобы не улететь. Когда я заполз в палатку, ее наветренная стенка практически лежала на полу. Оказалось, что не хватает одной веревки. Пришлось срочно эту веревку наращивать и опять привязывать к каноэ.

В общем, ветер нам сегодня работы добавил. Такого ветра не случалось за все время нашего перехода, и случился он в один из последних дней экспедиции. Так что надо держать ухо востро до самого конца. Все это еще раз подтверждает мысль о том, что в Арктике расслабляться нельзя никогда. И мы стараемся не расслабляться.

11 мая

Почуяв вкус воды, каноэ

Как будто крылья обрело

И улетело в ночь, с собою

Зачем-то прихватив весло.

Но, улетая, превратило

В руины «мама, не горюй»

Всегда надежный дом Уилла —

Мол, предводитель, не балуй.

И относись впредь с уваженьем —

Ведь по-другому здесь нельзя —

К Природы крайним проявленьям,

Будь то хоть ветер, хоть гроза!

Стоило мне только вчера сказать, что мы все хорошо закрепили, и залезть в спальный мешок, как минут через десять с левой стороны раздался заглушаемый завываниями ветра вопль. Джон высунул голову из палатки и, обернувшись ко мне, прокричал: «Something happened with Martin’s tent – we have to go out to help them!».

Впотьмах я натянул штормовку, засунул ноги в сапоги, надел длинные рукавицы, которые были у меня, слава Богу, в спальном мешке, и выбрался наружу.

То, что я увидел, превзошло все мои ожидания. Каноэ, за которое была привязана палатка Уилла и Ульрика, под напором ветра, согнув крюк, перелетело через палатку и снесло ее крышу. Вид у палатки был весьма жалкий: полощущийся на ветру чехол, смятые колья, сломанные прутья. В палатке кто-то жалобно стонал – в очертаниях сонной фигуры угадывался Уилл. Ульрик, уже в штормовом костюме, возился рядом, пытаясь отвязать веревки.

Задача, которую нужно было решить в первую очередь, заключалась в том, чтобы освободить рвущийся наружу чехол, который, естественно, запутался во всех веревках и мог утащить палатку прочь. Поэтому для начала я отвязал чехол и спрятал его. После этого оставалось только освободиться от каноэ, которое вело себя почти, как кит-убийца. Уилл в палатке подавал слабые признаки жизни. Пока Ульрик отвязывал каноэ, я держал палатку с наветренной стороны, пытаясь придать ей какую-то форму, чтобы в ней можно было хоть как-то существовать.

В это время подошли Мартин с Джоном. Вокруг палатки в страшном беспорядке валялось все, что было уложено в каноэ, и я сказал им, чтобы они собрали весь мусор в окрестностях и сложили в каноэ, которое мы уже привязали рядышком. Решили, что Ульрик пойдет в палатку Томаса и Мартина, которая еще чудом держалась, а Уилл – в нашу. За это время Джон, который оставался в нашей палатке, следя за тем, чтобы ее не унесло, уже приготовил для Уилла место в серединке – как раз там, где печка.

Мы с Ульриком еще некоторое время провели на улице, пытаясь как можно лучше укрепить наше каноэ с помощью двух крюков, которыми раньше крепилась палатка Уилла и Ульрика. Часть крепежных крючьев оставалась во льду, но погнулась – так силен был ветер (или так плохи были крючья, что, собственно, уже не имело значения). Все сложили в каноэ, и Ульрик ушел к себе, а я наконец забрался в нашу палатку, где уже устраивался Уилл. У Уилла, слава Богу, был фонарик, и мы могли как-то ориентироваться в этом месиве из спальных мешков, мешков с персональными вещами и так далее. Все это тряслось под напором ветра и разъезжалось в разные стороны. В конце концов мы со всем этим справились и залезли в спальные мешки. На этот раз я уже ничего не снимал, а сапоги поставил в изголовье. Как оказалось, не напрасно!

Не прошло и десяти минут, как до нас донесся звук очередного удара. Каноэ Мартина и Томаса, сделав сказочный пируэт в воздухе, полетело в сторону Черчилла. Слава Богу, порвались веревки, которые связывали его с палаткой, и палатка осталась стоять на месте. На этот раз мы выскочили уже гораздо быстрее. Было совсем темно, но я разглядел, что, хотя палатка порвана и вход ее завален, она пока стоит, держится, а рядом валяются погнутые колья, представлявшие собой металлические прутья диаметром 10 мм! Колья согнулись у самого основания, потому что были забиты не полностью. Возможно, в этом и заключалась ошибка. Я выровнял колья топором, благо лед твердый, и за оттяжки оттянул палатку. Каноэ решили не преследовать, потому что далеко оно убежать явно не могло. Да и как его преследовать в такой темноте!

Джон подобрал вещи, которые валялись рядом. Здесь же лежала канистра с топливом. Потом мы привалили наветренную сторону палатки мешком и проверили все колья. Еще раз проверили наши колья и засыпали их снегом с талой водой. Температура опустилась ниже нуля, и мы надеялись, что таким образом сможем их хорошо «зацементировать». Я еще раз проверил все оттяжки и только после этого залез в палатку. Ребята в палатке Мартина и Томаса пребывали, конечно, в не слишком комфортных условиях, потому что чехол был порван и ветер прямо и непосредственно давил на внутреннюю оболочку. Наверное, в палатке было не очень уютно, но им придется как-то провести эту ночь втроем, прижимаясь друг к другу, как, впрочем, и нам.

После всех этих событий я заснул как убитый и проснулся, как обычно, около шести часов. Ветер ослабевать явно не собирался. Было ясно, что трогаться с места нам нельзя. У нас осталось, можно сказать, полторы палатки, и рисковать, снимая лагерь, конечно, не имело никакого смысла. Часов в семь к нам зашел Ульрик, достаточно веселый, потому что солнце скрашивает обстановку, какой бы она ни была. Мело уже не так сильно, и видимость стала неплохой, хотя ветер задувал по-прежнему.

Мы решили подождать до 11 часов – посмотреть, как будет складываться обстановка. Однако до 11 часов я в палатке не досидел, потому что мы с Джоном одновременно проснулись за естественной надобностью. Слава Богу, наша система с пластиковыми банками работает великолепно. Кстати сказать, первым, что взял с собой Уилл, когда возился в палатке, собирая вещи, была эта самая банка, потому что это одна из самых необходимых в нашем обиходе вещей.

Часов в десять я решил пойти посмотреть, что там делается снаружи, потому что лежать уже больше не мог. Я полностью экипировался, взяв еще и горнолыжные очки, поскольку собирался притащить назад каноэ. Надел постромки, взял лыжные палки. Перед уходом решил проверить наше каноэ – с ним было все в порядке.

Я вышел из лагеря в ту сторону, где виднелось каноэ. Видимость, как я уже говорил, была неплохая. Все разводья, которые еще вчера были наполнены бурлящей водой, естественно, покрылись льдом. Лед был непрочным, и я периодически проваливался, но не обращал на это внимания – гидрокостюм работал безупречно. Каноэ находилось метрах в ста от лагеря. Путь, по которому я шел к каноэ, был буквально усыпан вещами, некогда составлявшими снаряжение Томаса и Мартина. Здесь были и весла, и лыжные палки, и походные сумки, и присыпанная свежим снегом и вмерзшая в него одежда прославленных путешественников.

Таким или примерно таким мне представлялось то место, где гондола дирижабля «Италия» экспедиции Нобиле ударилась о лед при катастрофе. Идя вперед, я попутно примечал, что и где валяется. Каноэ перевернулось и лежало вверх днищем. В носовой части, там, где крепятся полозья, я заметил небольшие поломки, на корпусе появились незначительные царапины – вот, в общем-то, и все неприятности. Я перевернул каноэ – оно оказалось пустым, поэтому я достаточно легко его поволок в сторону нашего лагеря, подбирая то, что лежало у нас на пути. Главное было не поворачивать его боком к ветру.

Я притащил каноэ в лагерь, укрепил его с помощью оставшихся крючьев и пошел собирать остальные вещи. Куртка Мартина вмерзла в лед, и для того чтобы ее оттуда извлечь, лед пришлось раскалывать. Я нашел мешки, головную повязку и много разных других вещей, притащил все в лагерь и сложил. Ульрик, высунувшись из своей палатки, некоторое время наблюдал за моими действиями. Закончив все, я забрался в нашу палатку, где Джон и Уилл уже приготовили чай. Вскоре к нам присоединился Ульрик, органично вписавшись в наш слаженный ансамбль «Чай вдвоем».

Опять пошел снег, и ветер, похоже, не собирался стихать. Сегодня мы, естественно, сидим в лагере, потому что куда уж тут трогаться! Может быть, чуть позже попытаемся починить палатку, которая, вроде бы, поддается починке. Однако для этого ее придется затащить в нашу палатку.

Весь день 11 мая прошел в ожидании улучшения погоды и зализывании многочисленных ран, полученных прошедшей ночью. Проверив координаты, мы убедились в том, что нас никуда не отнесло, хотя при таком ветре могло бы и поднести поближе к Черчиллу. Вчера ночью в юго-восточной части горизонта мы отчетливо видели характерное для освещенного города зарево.

12 мая

Итоги бедствия несладки.

Могло быть хуже, видит Бог!

В активе – полторы палатки

И шесть пар уцелевших ног.

Добавить к тому, что было сказано вчера, практически нечего за исключением того, что ветер, вроде, начал стихать, и скорость его сейчас в среднем, наверное, метров пять в секунду, в порывах метров семь-восемь в секунду. Температура минус полградуса, но пошел мокрый снег, и стало холодно, сыро и противно. Видимость неплохая, но поскольку все залеплено мокрым снегом, то скольжение практически отсутствует. Тем не менее мы полны решимости завтра достигнуть Черчилла.

Сегодня у нас был непростой день: четыре человека все время крутились в палатке, забитой всякими вещами и спальными мешками. Теперь приходится разбираться, где чьи вещи и носки, где право, где лево. Уилл и Джон со стабильной периодичностью, делавшей честь работе их мочевых пузырей, наполняли свои pee bottle и опорожняли их через открытую дверь палатки, потому что выходить из палатки им было неохота.

Поставив вариться рис – огромное количество, на всю семью, я выполз установить антенну. Ее удалось поставить так, что она смотрит под углом, наверное, градусов тридцать к направлению на Черчилл, но по-другому все равно не получается, потому что снега нигде нет, а на льду ее укреплять нечем.

Палатка Томаса и Мартина практически наполовину сократилась в объеме, потому что снег с наветренной стороны придавил ее окончательно. Я заправил две бутыли керосином и заглянул к ребятам, чтобы узнать, не нужно ли им чего-нибудь. Они едва умещались вдвоем в своем полуразрушенном жилище, но держались молодцом, а после того как я принес им лапши с сыром и заправил бутыль керосином, их настроение и вовсе заметно улучшилось. Мы в нашей палатке приготовили интернациональный обед. Вареный рис ели с японскими специями, потом любимую лапшу Уилла с бобами. Не знаю, что из этого всего получится.

Теперь мы сидим в ожидании сеанса радиосвязи, чтобы сообщить приятные известия и узнать, что нового есть для нас. Строить предположения о том, что будет завтра, уже никто не пытается. Хороший урок мы получили за последние два дня, 10 и 11 мая, загадывать мы за эти дни отвыкли. Ребята, будьте бдительны! Завтра мы постараемся быть бдительными и аккуратно повлечем свои сани. Конечно, как только Черчилл появится в поле зрения, а его зарево, как я уже говорил, мы вчера видели, сил прибавится. И мы постараемся идти до победного конца. Но загадывать пока не будем – будущее покажет.

13 мая

Последний день был не из легких:

Шли по воде, по льду, гребли.

И вот торжественной походкой

Мы в Черчилл вечером вошли.

Конец пути. Немного грустно,

Но найден повод не грустить.

Есть у меня такое чувство,

Что впереди грозит искусом

Начало нового пути…

Мы в Черчилле – расположились со всеми удобствами в гостеприимной квартире Бонни.

Вспомнил сегодня утром веселую песенку моего друга Бориса Аминова – уж очень она подходила под ситуацию:

Вот зима закончилась, Кончились страдания, Волны нам отпенились, тучи отцвели. Надоевшей Арктике скажем: «До свидания!», Самолетной точечкой скроемся вдали.

Все правильно за исключением самолетной точечки – мы собирались покинуть Черчилл на поезде.

Вчерашний день был, конечно, совершенно исключительным. Утром ветер стих, но день был серым, шел небольшой снежок, однако все это были мелочи по сравнению с тем, что мы пережили за последние два дня, поэтому мы стали готовиться к выходу. В наших стесненных условиях это было непросто, уже начиная с момента приготовления завтрака. Неизменный в своих кулинарных пристрастиях Уилл принялся за свою утреннюю овсяную кашу. Я же предпочел разогреть остатки вчерашнего риса. Несмотря на то что выпало достаточно много мокрого снега, завалившего все вокруг и наполнившего с горкой наши многострадальные летучие каноэ, сборы были недолгими – всем не терпелось попасть сегодня в Черчилл.

Если не считать разрушенных палаток, наиболее чувствительной потерей была утрата одного спасательного жилета. Мы даже поначалу решили пойти в ту сторону, куда улетело каноэ, в надежде отыскать этот жилет, но вовремя одумались. Путь в этом направлении выглядел очень непростым из-за торосов, поэтому мы пошли прямо в направлении Черчилла. Здесь тоже было непросто: рыхлый снег прикрывал скрытые рытвины и незамерзшие лужи, поэтому идти приходилось в снежно-водяной каше, хотя и здесь нас опять, в который раз за последние дни, выручили гидрокостюмы.

Вскоре, однако, мы вышли на более ровную открытую поверхность – это было устье реки Сил. Нашим глазам открылась впечатляющая картина. Потоки воды темно-коричневого цвета устремлялись в сторону океана, льдины самых разных форм и размеров кружились в замысловатом вальсе, сталкиваясь и наползая друг на друга. Это был самый настоящий паводок, только вода шла поверх льда. Очевидно, бушевавший недавно шторм разломал лед выше по течению, воды реки вырвались на поверхность и теперь неслись неудержимо, образуя пенящиеся водовороты и увлекая льдины в океан, где льда и без того было предостаточно. Остановить этот поток было, естественно, не в наших силах, и мы смело, один за другим, ступили в реку.

Местами уровень воды доходил до самой груди, и воздух в гидрокостюмах выжимался наверх, наполняя рукава и плечи, так что мы походили на могучих сказочных богатырей, выходящих самостоятельно, без Черномора, из водной пучины. Естественно, что каноэ, попав наконец в привычные условия после долгих мытарств в чуждой для них снежно-ледовой стихии, тут же стали невесомыми и ручными. Томас даже рискнул забраться в каноэ, предоставив Мартину почетную обязанность тащить его за собой. Мартин же не особо и возражал. Дело в том, что идти в совершенно герметичных гидрокостюмах посуху при полном безветрии и солнце очень жарко. Если же уровень воды выше пояса, то воздух внутри костюма охлаждается и наступает ощущение почти что комфорта.

Несколько раз нам попадались сквозные промоины, куда вода устремлялась со страшной скоростью, образуя большие воронки. Понятно, что эти места мы старались обойти подальше. Часа через два такого хода мы вышли сухими из воды и попали на относительно ровный лед, движение по которому было несложным. Местами на его ровной поверхности попадались неглубокие присыпанные снегом лужи, но это не замедляло нашей резвой иноходи, тем более что вскоре я увидел высокое характерное здание элеватора. Казалось, что расстояние между нами и Черчиллом стремительно сокращается, и это знакомое многим путешественникам ощущение близости заветной цели вызывало цепную реакцию самых разнообразных чувств, придавая нам всем энергии и мобилизуя все наши резервные силы. Нам с Джоном удавалось сохранять лидерство, и даже у меня откуда-то появился шаг немыслимой до этого ширины – ботинки вгрызались в лед всеми своими шипами, придавая моим движениям силу, уверенность и определенную грацию (так мне, во всяком случае, казалось).

Вскоре и без того ровный лед стал еще ровнее. Мы вышли на огромный по своей протяженности участок сглаженного дождями припайного льда и припустили, что называется, в галоп. Во время короткого перерыва Ульрик сообщил, что скорость наша временами достигала 9 километров в час!

Однако непреложный закон жизни гласит: «Все хорошее кончается достаточно быстро», и вскоре мы увидели прямо по курсу нагромождение торосов. Перед предстоящим штурмом решили устроить привал. Томас и Мартин свою палатку не ставили и ограничились отдыхом на каноэ. Этим обстоятельством немедленно воспользовался практичный предводитель, получивший после вчерашней ночной катастрофы вполне официальный статус бездомного. Он быстренько, пока Томас и Мартин не передумали, поставил их палатку и забрался в нее. Мы с Джоном расположились в своей. Излишне говорить, что во время перерыва поднялся ветерок и пошел снег. Тем не менее мы славно отдохнули два часа.

Линия торосов, к которой мы подошли, оказалась пограничной между нашим полем припая и огромным пространством чистой воды, простиравшимся в нашем направлении насколько хватало глаз. Только в бинокль можно было различить на противоположной стороне этого гигантского разводья нечто похожее на ледовую кромку. Припай это или дрейфующий лед – определить с такого расстояния было невозможно. Похоже, что сегодня наши многострадальные каноэ, волочившиеся за нами по дикому бездорожью, жесткие записки которого отчетливо читались на их малиновых боках, решили отыграться за все и устроили нам свой каноэнический день!

После короткого обсуждения мы приняли решение о переправе через полынью. Уилл решил не рисковать и направил свое каноэ не напрямик по курсу на Черчилл, а вдоль кромки припая. (Сейчас, по прошествии многих лет, я отчетливо понимаю, как прав он был тогда, принимая такое решение, обрекающее нас на многочасовую греблю по обходному маршруту. Ведь случись внезапный (как здесь уже неоднократно происходило) западный ветер, и мы вместе с нашими каноэ были бы неминуемо отнесены в открытый залив, а там, кто знает, чем бы все это для нас закончилось.) Мы послушно гребли вслед за Уиллом, но, увы, совершенно не в сторону Черчилла, манившего нас маяком башни элеватора. Так продолжалось более часа, и конца и края этому было не видно.

Несмотря на интенсивную работу веслами, мы стали подмерзать. Возможно, это обстоятельство вкупе с неутолимым желанием поскорее добраться до Черчилла и послужили причиной того, что мы с Джоном решили изменить курс и пойти напрямик к видневшейся на горизонте спасительной белой кромке. Уилл, заметив наш маневр и следуя замечательному принципу мудрого предводителя: «Не можешь управлять процессом в правильном с твоей точки зрения направлении, возглавь неправильное!», тоже повернул свое каноэ. И началась гонка на выживание. Мы спешили, как могли, чтобы не стать случайно заложниками изменившейся погоды. К счастью, нам это удалось.

Стуча зубами и костями от холода, мы выбрались на кромку льда, оказавшемуся, к нашей радости, припаем такого же качества, как и тот, по которому мы шли до этого разводья. Какими легкими нам показались наши каноэ! Мы продолжили бег и через полчаса уже согрелись.

Дальнейший путь до Черчилла прошел без приключений, если не считать того, что при пересечении приливной трещины на льду реки Черчилл, когда до берега оставалось несколько сотен метров, я провалился в воду! Казалось бы, никаких страшных для меня последствий это событие повлечь было не должно, тем более что весь сегодняшний день для нас проходил под знаком воды. Так то оно так, если бы не одно маленькое обстоятельство. Дело в том, что наши замечательные гидрокостюмы, как я уже упоминал, имеют две совершенно герметичные молнии. Одна, длинная, которая собственно и закрывает официальный и единственный вход в гидрокостюм, проходит по спине на уровне плечевого пояса. Другая молния, поменьше, расположена в районе причинного места и исполняет роль, аналогичную той, которую после изобретения молнии исполняют миллионы и миллионы ее сестер на брюках мужской половины населения, а именно обеспечивает кратчайший путь для излияния чувств, периодически переполняющих эту самую половину. Я же после очередного планового излияния чувств просто-напросто забыл ее закрыть.

Все бы, наверное, обошлось, так как мы шли все время по льду, но я совершил, увы, еще одну непростительную ошибку. Когда мы зашли в устье реки Черчилл, покрытой на удивление ровным льдом, единственным препятствием на нашем пути оказалась неширокая, до полуметра, приливная трещина. Я, уже будучи всеми мыслями на берегу, видневшемуся в непосредственной близости прямо по курсу, совершенно забыл, что у меня на хвосте тяжелое каноэ (мысль о том, что у меня может быть расстегнута молния, естественно, даже не пришла мне в голову), и, оттолкнувшись, прыгнул через трещину. Может быть, посмотрев со стороны на этот прыжок (особенно, если бы он закончился для меня более печально), можно было бы озаглавить описание концовки нашего сегодняшнего дня «Виктор. Или прерванный полет». Однако все было куда прозаичнее. Остановленный в самой высокой точке траектории полета натянувшимися, как струна, постромками каноэ, я с близким к нулю аэродинамическим качеством спланировал прямо в середину трещины и, о, ужас, немедленно вспомнил о незастегнутой молнии на брюках.

Холодные весенние воды реки Черчилл не замедлили проверить мой прославленный гидрокостюм на герметичность изнутри. Надо сказать, что это испытание он с честью выдержал. Когда я был извлечен из воды подоспевшими товарищами, обе штанины небесно-голубого цвета напоминали по форме две средних размеров заводские трубы. Пришлось мне опять же не без помощи товарищей исполнить на льду стойку на руках, с тем чтобы воды реки Черчилл вернулись в обозначенное им суровой канадской природой русло.

Оставалась не выясненной до конца правильная тактика поведения по отношению к молнии. Закрытая молния может при определенных обстоятельствах стать причиной наводнения изнутри, открытая при других обстоятельствах – причиной наводнения снаружи.

(На этом мои записи по экспедиции 1993 года обрываются.)

1994 год

Путешествие третье: Йеллоунайф – Коппермайн – Тактояктак

Играть возможно без ферзя,

Но партии исход неясен,

А в экспедиции, друзья,

Без предводителя нельзя,

А с предводителем… опасно!?

Маршрут сначала омрачен

Конфликтом вечным поколений,

И предводитель обречен

Менять наследственный почет

На трудовое уваженье.

Заключительный этап нашей подготовки к предстоящей в 1995 году Трансарктической экспедиции начался для меня ранним утром 12 апреля в канадской Арктике в поселке Коппермайн на самом берегу Ледовитого океана, куда я прилетел несколько ранее, чем планировал, по настоятельной просьбе Уилла. По тону его телеграммы я понял, что в команде возникли некоторые проблемы, и он, Уилл, срочно нуждается в поддержке.

Маршрут третьего этапа был проложен таким образом, чтобы значительная часть его проходила по морским льдам Северного Ледовитого океана. Выбор начальной и конечной точек маршрута не в последнюю очередь определялся из соображений минимизации расходов, и потому мы вновь определили в качестве стартовой точки уже хорошо нам знакомый Йеллоунайф, куда авиакомпания «First Air» доставляла нас и наших собак.

Кратчайший путь из Йеллоунайфа до океанского побережья лежал по зимнику на север, к поселку Коппермайн, в названии которого лаконично и просто отражалась и история его создания, и, возможно, его последующая судьба. В дальнейшем мы предполагали следовать вдоль побережья моря Бофорта до устья великой Маккензи к поселку с музыкальным и очень ритмичным эскимосским названием Тактояктак. Конечно же, в сознании практически любого русского ритмичность этого названия может быть легко ассоциирована с не вполне литературным выражением крайнего неудовольствия кем-то или чем-то: «Так твою… растак!». Однако, для того чтобы иметь право или еще лучше основания для подобных ассоциаций, мне надо было, по крайней мере, туда еще и добраться, что я, собственно, и собирался сделать вместе с моими товарищами по команде, прилетев ранним морозным утром в Коппермайн.

В небольшом аэропорту меня встречал только Ульрик. Он выглядел озабоченным, и было видно, что ему не терпится поделиться со мной последними событиями. Дело в том, что состав нашей команды по сравнению с прошлым годом изменился, причем радикально: двое участников сменили пол! Вместо мужественного, всегда готового к совершению подвигов Джона Стетсона в команду вошла Джулия Хэнсон, уроженка штата Миннесота (опять Миннесота!). Как сообщил мне Ульрик, Джулии лет сорок, она весьма спортивная и вполне достойно проявила себя на первом участке маршрута – от Йеллоунайфа до Коппермайна. По словам Ульрика, это проявилось, прежде всего, в создании и поддержании командного духа, открытости характера и оптимизме. Сообщение о спортивности Джулии не вызвало у меня особого удивления. Рассказывая нам в прошлом году о возможном включении в команду двух представительниц очень прекрасного пола, Уилл называл спортивность в качестве основного критерия отбора кандидатов в нашу команду. В то же время отмеченные обычно очень строгим и сдержанным в оценках Ульриком черты характера Джулии не могли не радовать.

Вместо загадочного и порой непредсказуемого Томаса в команду вошла представительница Японии Такако Такано, журналистка по профессии, имеющая опыт международных экспедиций – она входила в состав женской интернациональной лыжной команды «Метелица», основной костяк которой составляли хорошо мне известные российские лыжницы во главе с Валей Кузнецовой. О Такако Ульрик высказывался не столь подробно, как о Джулии, но и особых нареканий в отношении Такако у него, похоже, не было.

Получив всю эту информацию, я подумал, что мои предположения о том, что причиной, побудившей Уилла столь срочно вызвать меня на маршрут, скорее всего, были не включенные в команду женщины, а нечто другое. Я оказался прав. Основной проблемой на первом участке маршрута, по словам Ульрика, был… сам предводитель. Из всего того, что Ульрик сбивчиво и горячо рассказывал мне по дороге из аэропорта, я смог составить свое представление о том, что же у них, собственно, стряслось.

Налицо был типичный конфликт поколений. Представьте себе команду, состоящую из шести человек: двух молодых парней возраста около тридцати, двух женщин примерно того же возраста и одной женщины еще моложе (на пути из Йеллоунайфа шестым участником вместо меня была молоденькая японская студентка, взятая Уиллом на простой в техническом отношении начальный участок маршрута по настоятельной просьбе спонсоров). Шестым же участником всей этой спортивно-молодежной команды был убеленный сединами и овеянный немеркнущей славой первопроходца пятидесятилетний Уилл!

В определенных условиях и с другими подходами к понятию «Роль личности в формировании энергичного спортивного коллектива» подобная структура могла бы стать вполне работоспособной, но только не в случае с Уиллом. Я знал его более семи лет, пройдя с ним не одну тысячу километров по снежному бездорожью, и поначалу я тоже, как, наверное, и все участники нашей молодой команды сегодня, не переставал удивляться представлениям Уилла о роли руководителя экспедиции. Он никогда ни во что не вмешивался, предпочитал позицию в арьегарде, не брал инициативу на себя и не проявлял ни особенной заботы, ни предусмотрительности в своих отношениях с командой. В конце концов я к этому привык и, вообще, почитал за благо отсутствие жалоб, претензий и ценных указаний с его стороны, хотя иногда он мог, что называется, взбрыкнуть и посамодурствовать, что свойственно настоящему предводителю.

Как я и предполагал, команда, и особенно новички, ожидали руководящих указаний и поистине отеческой заботы со стороны такого опытного путешественника, каковым, без сомнений, в их глазах являлся Уилл. Однако, увы, они очень скоро поняли, что Уилл живет какой-то своей, ему одному ведомой и интересной жизнью, понуро и иногда с закрытыми глазами скользит на лыжах, держась одной рукой за стойку нарт, не замечая или делая вид, что не замечает, ничего вокруг. Понятно, что в этой ситуации Ульрик взял чисто внешне бразды правления на себя. Все бы, наверное, так и шло, и в конце концов все бы привыкли к такому стилю руководства со стороны Уилла, если бы не одно событие, повергшее молодежь в шок и заставившее их чуть ли ни объявить вотум недоверия Уиллу как предводителю.

Случилось это на маршруте в один из очень ненастных дней, когда упряжки двигались одна за одной по накатанному зимнику. Видимость была исключительно плохой, однако не настолько, чтобы не различать идущего с тобою рядом по другую сторону нарт товарища по команде.

Уилл шел последним в паре с молодой японской студенткой. Во время технической остановки он внезапно обнаружил, что остался один. Собаки, нарты, снежные вихри вокруг – все было по-прежнему, только вот, казалось, еще мгновением ранее идущая с ним рядом студентка бесследно исчезла. Пришлось всем возвращаться и организовывать поиски потерявшейся. Разумеется, она была найдена – девушка стояла на следе. Рассказ ее привел всех ребят в состояние, близкое к оцепенению. Оказалось, что она, зацепившись за что-то лыжей, потеряла равновесие и упала. Уилл, находившийся на расстоянии метра от нее, был настолько погружен в себя, что не заметил этого и не остановил собак. Такое поведение предводителя никак не укладывалось в сознании участников команды, и весь оставшийся до Коппермайна путь они не разговаривали с Уиллом. Понятно, что он чувствовал себя крайне некомфортно в таких условиях и срочно запросил меня о помощи. Таким образом, первое, что мне предстояло сделать, – попытаться восстановить отношения в команде и вернуть предводителю утерянный им в условиях непогоды статус.

В Коппермайне экспедиция остановилась в доме, любезно предоставленном нам представителем местной эскимосской общины. Условия были походными: мы спали на наших матрасиках на полу в спальных мешках, но все остальное было настоящим – и душ, и туалет, и кухня.

Уилл страшно обрадовался моему приезду и изложил мне свою версию произошедшего, вопреки обыкновению жалуясь на молодежь, на ее излишнюю амбициозность и неуважение к старшим (то есть к нему). С моим приездом он почувствовал себя увереннее и незамедлительно перешел в атаку, предложив на общем собрании команды, состоявшемся в конце дня, подписать кабальные контракты. Содержимое этих бумаг до боли напомнило мне контракты самого начала нашей активной путешественнической деятельности, согласно которым, каждый из нас в экспедиции обязуется работать совершенно бесплатно и без всяких требований. Одновременно накладывались достаточно жесткие ограничения. В частности, член команды не имеет права давать интервью, делать публикации, издавать книги и т. д. без согласования с некоей свежеиспеченной компанией с совершенно неизбитым названием типа «Expeditions Unlimited Incorporated», бессменным президентом которой, естественно, являлся сам Уилл.

Для меня эта тема была в некотором смысле весьма щекотливой. На протяжении всех наших последних экспедиций я пытался добиться от предводителя и его спонсоров заключения настоящего контракта, в котором была бы предусмотрена оплата совершенно недетского труда, и в частности моего. Надо сказать, что я совершенно не преуспел на этом поприще. Я ничего не смог поделать с бьющей куда-то ниже пояса аргументацией предводителя – мол, у самих нет денег, потерпи, все образуется в большой и главной экспедиции. И я терпел и надеялся. Однако тут вот опять предлагают подписать совершенно неправильную с моей точки зрения бумагу. Мне представлялось, что этот шаг Уилл предпринял именно в связи с тем, что ситуация вышла из-под его контроля, и он надеялся таким образом несколько обуздать амбиции Ульрика и показать, кто здесь на самом деле главный!

Я не преминул обратить внимание Уилла на два момента: во-первых, середина маршрута – не самое правильное время для обсуждения каких бы то ни было контрактов, и, во-вторых, содержание контракта никак не соответствует моему представлению о справедливости.

На это естественно последовало объяснение, что у них, то есть у этой самой могущественной компании «Expeditions Unlimited» экспедиции как таковые безграничны, а бюджет обречен и ограничен. Другими словами, как всегда, нет денег. Поскольку речь могла идти, если и не о чисто символических суммах, то, по крайней мере, о небольших и вполне обоснованных, и это было более чем понятно предводителю, при желании всегда можно было выкроить в бюджете экспедиции такие средства для не очень обеспеченных материально ее участников.

Я, собираясь сюда ехать и предчувствуя, что в команде возникнет достаточно трудная психологическая ситуация, послал факс в офис Уилла, в котором написал, что согласен участвовать в этой тренировочной экспедиции только в том случае, если буду получать за это деньги.

В итоге после длительных и утомительных для меня переговоров впервые за все время наших совместных экспедиций, видя мой вполне серьезный настрой довести начатое давно дело до логического и желаемого мной завершения, Уилл в конце концов согласился выделить мне по завершении экспедиции денежную компенсацию, которая соответствует тому, на что я рассчитывал, с учетом некоторого сокращения продолжительности нашей экспедиции.

Коппермайн напомнил мне Арвиат. Те же уютные домики, рассчитанные на проживание одной семьи, небольшая церквушка, клуб по интересам, куда по вечерам собираются местные жители послушать музыку и обсудить свежие и не очень новости. Даже по числу жителей эти поселки похожи – около тысячи двухсот человек в Коппермайне и около тысячи человек в Арвиате.

Здесь, так же как в Арвиате, много детей, и это приятно видеть. Эскимосские дети – это еще те дети: для них совершенно обычно в тридцатиградусный мороз разъезжать без шапок на снегоходах. Как и все их сверстники на материке, они выбегают, пользуясь любой свободной минутой, из школы, чтобы поиграть в снежки. При этом становятся только румянее и не теряют кожи, как это происходит с некоторыми их белыми собратьями, считающими себя настоящими первооткрывателями Севера.

Вчера к нам пришел такой почтенный эскимосский дед – на вид довольно обветшалый, но держится бодряком, да и лет ему оказалось немного, всего шестьдесят пять. Он пригласил нашу команду на вечер – не поверите – танцев в местном клубе. Нам как раз только танцев и не хватало, особенно после тяжелых и изнурительных дебатов о лидерстве и контрактах, но мы пошли, гадая о том, что дедок подразумевал под танцами. Однако оказалось, что это и есть самые настоящие танцы, причем всех нас без исключения приятно удивило то, что это были вполне современные ритмы (не заунывная мелодия из одной ноты, что часто ассоциируется с понятием «эскимосская музыка»), а также присутствие местной молодежи в танцевальном круге вместе с совершенно почтенными бабульками возраста эскимосской старости – пятидесяти – шестидесяти лет.

Надо отдать дедам должное – тон задавали они: тот, что нас пригласил, и другой, ему под стать. Мы тоже встали в круг, пытаясь не отставать от темпа и по возможности повторять довольно замысловатые движения. Танец был очень динамичным, и мы, конечно, в своей экспедиционной одежде взмокли, как в парилке. Однако честь экспедиции мы не посрамили и сплясали до конца.

Уилл с нами не пошел, поскольку вынашивал планы раннего пробуждения. Мы наметили выйти в 10 часов, и он предполагал встать в 5 часов, потому как считал, что быстрее мы не соберемся. 12-часовая разница с московским временем, к которой я пока не адаптировался, привела к тому, что я легко вставал даже раньше пяти часов, когда все еще спали, а спать мне хотелось днем, когда у нас дома ночь.

Вчера мы успели съездить к собакам. Они выглядят отдохнувшими, полными сил. Кормежка сопровождалась привычными нам явлениями, такими как обрыв веревки и нападение всей стаи на запас продовольствия, но нам удалось купировать этот процесс. Вместе с Ульриком мы подтянули собак и накормили их не без помощи дубинки и пряника, роль которого в данном случае играла наша обычная Endurance Science Diet — научно обоснованная диета.

Ульрик продемонстрировал мне новые нарты, которые они сделали вместе с Майклом – плотником, работавшим на ранчо Уилла в Хоумстэде. Нарты получились исключительно хорошие, очень добротные, поскольку при их изготовлении объединились гренландский опыт Ульрика и мастерство Майкла. Посмотрим, как они будут работать на морском льду. Они прошли уже достаточно большое расстояние – около тысячи километров от Йеллоунайфа, и, хотя упряжки вместе с нартами двигались по зимнику с относительно ровной поверхностью, результаты испытаний можно считать достаточно хорошими.

Палатки тоже остались те же самые (с небольшими изменениями), что и в прошлом году. Палатки же, которые были сконструированы специально по заказу, по словам Ульрика, не подошли. Не знаю, то ли неправильно ставятся условия, то ли не контролируется процесс изготовления. Короче говоря, мы продолжаем использовать наши антарктические палатки, лучше которых я пока еще не встречал.

Ульрик заменил порванный во время памятного майского шторма тент и отреставрировал внутреннюю часть палатки. Все смотрелось хорошо. Изменения коснулись и внутреннего убранства палаток. В частности, вместо картонных ящиков из-под собачьего корма, использовавшихся нами в качестве столов, были изготовлены многофункциональные фанерные ящики, служащие в качестве столов и кухонных комодов одновременно. Одним словом, сейчас все, что касалось лагерного снаряжения, выглядело более организованно – чувствовалось, что над этим вопросом профессионально и целенаправленно работали.

Вчера же мы с Ульриком пересортировали наше продовольствие, разделили его на части и взяли то, что считали необходимым. Остальное в количестве, достаточном для 25 дней пути, оставили здесь – все это со следующей оказией нам должны были подбросить на маршрут.

После завершения всех подготовительных операций мы обсудили с Уиллом планы предстоящей большой экспедиции. Относительно точки финиша наши мнения разошлись. Если для точки старта выбор у нас был небольшой – или традиционно мыс Арктический архипелага Северная Земля, или остров Грэм Белл архипелага Земля Франца-Иосифа, то точек финиша вдоль северного побережья Канады было бесчисленное множество – от базы Алерт на северо-западе Гренландии до мыса Барроу на Аляске. На сегодня наши предпочтения изменились: вместо прежней точки финиша – устья реки Маккензи – мы выбрали северную часть острова Принц Патрик. К основным недостатком выбора в качестве точки финиша устья Маккензи, помимо значительного увеличения дистанции, относился и тот факт, что на пути к устью Маккензи в начале лета мы могли встретить большие пространства открытой воды.

Помимо явного прогресса в подготовке экспедиционного снаряжения по сравнению с прошлым годом, я не без удовольствия отметил еще одно приятное изменение в стационарной фазе нашей походной жизни. Связано оно было, как нетрудно догадаться, с появлением в команде женщин. И если оценить все плюсы и минусы их появления на маршруте я пока не мог, хотя, если судить по первым впечатлениям Ульрика, плюсов было больше, то здесь, в Коппермайне, преобладание плюсов было налицо. Прежнее скромное (в основном из-за нашей лени) меню завтраков и, особенно, ужинов стало значительно разнообразней и, я не побоюсь этого слова, вкуснее.

Вчера после танцев силами команды был дан ужин в честь моего прибытия. Традиционное блюдо – рагу из мяса молодого карибу с моими любимыми макаронами – было усилено бутылкой водки «Абсолют», бутылкой джина «Бифитер» и упаковкой японской рисовой водки сакэ. Самое удивительное, что все это было выпито, причем женщины, и в особенности Такако, выпивали на равных с нами, что убедительно подтверждало их желание и готовность стать полноправными членами нашей команды.

Меня поразила непринужденность и, я бы даже сказал, легкость, с которой женщины расправлялись с такими серьезными противниками, как водка и джин. Явно чувствовалась «русская школа», полный курс которой Такако могла пройти только во время экспедиций с нашей «Метелицей» – на сакэ подобного уровня достичь было немыслимо. Единственным, о чем мне пришлось пожалеть потом, было то, что пришлось для поддержания высокого темпа соревнований нарушить старое правило о недопустимости понижения крепости напитков в процессе. Это нарушение, как и можно было ожидать, вызвало легкую головную боль и полное отсутствие аппетита утром.

Состав стартовых двоек был определен таким образом: я буду в палатке с Ульриком, Такако – с Джулией, Уилл – с Мартином. Определенные сомнения вызывало решение проблемы совместимости единовременного исполнения протокольных мероприятий по утрам в нашем смешанном коллективе. Опытный Уилл успокоил: «Нет проблем, просто все стараются немного подальше отойти для совершения этих дел и усиленно делать вид, что не замечают друг друга!». Посмотрим, удастся ли мне не заметить всего этого безобразия и буду ли я сам незамеченным?

Но это, наверное, не так, в общем-то, и важно.

13 апреля

Как будто не прошло и года

С момента наших прошлых встреч.

Мороз и ветер! Что погода,

Когда палатка есть и печь,

Когда опять простор бескрайний,

В котором нету ни следа,

И мысли лыжи обгоняют,

Стремящиеся в никуда.

И опять мы с Ульриком сидим в палатке после целого дня на лыжах. Как будто и не прошло года с прошлой экспедиции. Прошли, между прочим, сорок два километра – не так-то плохо для начала! Стартовали при большом стечении народа и обстоятельств.

В эту, последнюю ночь перед стартом мне не спалось. В конце концов, устав бороться с бессонницей, примерно в половине пятого я встал и поставил греться чайник. Потихоньку подошли остальные, и мы плавно, не торопясь, начали собираться. Пришел не участвовавший во вчерашних соревнованиях в «Абсолютной» весовой категории продрогший и заиндевевший Уилл. Он провел ночь с собаками наедине, а поскольку будить теперь было уже некого, Уилл лишился возможности с самого утра продемонстрировать нам свою предводительскую мощь и командный голос, а потому изменил направление удара и на правах крестного отца и возвращенного в лоно воспитателя молодежи приготовил всем овсяную кашу. С добавлением сухофруктов она кое-как прошла.

Примерно в половине восьмого мы с Ульриком несколько раз съездили на снегоходе к стоянке собак, отвозя постепенно все снаряжение, причем сани загружали доверху, а я сидел поверх всего, изо всех сил стараясь не выпасть на повороте, когда мы неслись вниз по заснеженной улице (вспомнил замечательную чеховскую фразу: «На обратном пути из церкви отец выпал из саней – так стремителен был бег коня…»). Мне удалось удержаться, хотя самочувствие мое после вчерашнего было, наверное, под стать самочувствию чеховского отца, да и бег снегохода Ульрика был не в пример конскому резвей.

Мороз и свежий ветер окончательно привели меня в чувство и восстановили утерянное было в связи с потреблением сакэ походное настроение.

Ветер в это раннее утро был достаточно свежим и все время исхитрялся дуть в лицо. Мороз был под 30 градусов, и неудивительно, что довольно прохладно было ездить верхом на санях. Однако в конце концов мы все свезли. Вскоре подошли остальные участники и разобрали все снаряжение по своим саням и палаткам.

Наш отъезд был, несомненно, событием в этом еще не совсем очнувшемся после долгой холодной зимы небольшом поселке. Первыми, как им и положено по статусу, к нам стали стекаться местные ребятишки. Им даже не пришлось удирать с уроков – от занятий их освободили. Пришло несколько классов с учительницами, и все с интересом наблюдали за тем, как мы собираемся.

Особенно всем нравились наши собаки. А когда Саус, известный своими дурными повадками задираться по поводу и без такового, набросился на своего товарища по команде – тут вообще восторгу не было предела. Собак мы разняли с трудом.

Примерно в половине десятого мы наконец тронулись. (Предводитель оказался достаточно реалистичным в своих оценках времени, необходимого нам на сборы.) Ветер, к счастью, оказался практически попутным, хотя в наших путешествиях это случается очень редко. Он задувал с востока – северо-востока, то есть почти нам в спину, если идти соответственно на запад – северо-запад, куда мы и должны были двигаться. Если же приходилось немножко маневрировать, поворачивая к северу, то ветер чувствительно обжигал правую щеку.

Собаки после хорошего отдыха тянули нарты исправно и с энтузиазмом. Мы шли впереди с Ульриком сначала по следу снегохода, оставленному кем-то из местных охотников, а затем, когда он свернул, по целине.

Постепенно наша процессия растянулась. Такако и Мартин шли вторыми, а замыкали Уилл с Джулией, отставая все сильнее и сильнее. Приходилось нам останавливаться и их поджидать.

Несмотря на то что, по словам местных охотников, местность, где мы сейчас находились изобиловала всякого рода дичью, никакой живности, если не считать нас, вокруг не было. Нас окружала заснеженная тундра – зима была в полном разгаре. Торчавшие из-под снега скальные выступы угольно-черного цвета придавали этому лунному пейзажу какую-то мрачную торжественность. Некоторые из скал вздымались на высоту до 100 метров.

Мы старались держаться западного направления. Однако рельеф оказался сильно пересеченным, и нам периодически приходилось преодолевать затяжные подъемы, которые непросто давались нашим собакам из-за перегруженных, как это обычно бывает в начале маршрута, нарт. По этой причине мы решили изменить маршрут и направились к реке с пиратским названием Ричардсон-Ривер, чтобы продолжить движение по ее льду. Подобный маневр много раз оправдывался в наших предыдущих путешествиях по канадской тундре.

В результате к половине шестого мы вышли на небольшое озерцо и разбили лагерь. Дальше идти не хотелось, потому что мы не знали точно, где находимся, да и подустали – день был очень длинным.

Опыт предыдущих экспедиций давал о себе знать – лагерь был установлен в рекордно короткие сроки.

Помимо Джулии и Такако, у нас в команде появились еще два новичка – Газ и Дизель – молодые щенки, шести месяцев от роду, которые никак не могли угомониться. Несмотря на холодный, пронизывающий ветер, их щенячий восторг и неуемная энергия били через край и казались неиссякаемыми. В то время как их более опытные и искушенные полярной жизнью старшие товарищи, поев, свернулись клубками и отошли ко сну, эти два молодца все играли и носились колбасой, таская друг друга за хвосты.

Уже в половине седьмого мы с Ульриком, уютно расположившись поверх спальных мешков, занялись любимым делом – обсуждением меню сегодняшнего ужина. Выбирать пока еще было из чего: шоколад, спагетти, бисквиты, бекон, сыры. В конце концов остановились на скромной итальянской трапезе – спагетти с сыром «пармезан».

Я против обыкновения был не очень голоден сегодня, потому как во время движения не тормозил, а регулярно «сникерснил», что и подорвало мой неуемный, по словам современников, аппетит.

Ноги все-таки немного побаливали – год перерыва давал о себе знать. Сегодня пришлось некоторое время идти впереди упряжек, прокладывая лыжню и поднимаясь в гору. К тому же лыжные палки оказались коротки для меня, и вся нагрузка как раз и пришлась на ноги.

Женщины наши пока держатся молодцом. Такако, даже упав во время спуска, не упустила веревки из рук – так на животе стоически и проползла по снегу, пока упряжка не остановилась.

Во время перерыва на ланч собрались все вместе, спрятавшись от ветра за нашими санями. Потом, как водится: мальчики налево, девочки направо, и это оказалось очень просто, так что даже не надо было далеко уходить. Пока прогноз предводителя в этом отношении вполне оправдывался. Однако посмотрим, как это будет проходить, когда наступит время более серьезных мероприятий.

Засыпали под свист ветра.

14 апреля

Река петлистые узоры

Меж скал рисует. Мы – по ним.

И вновь чикагские разборки

Пока оставлены без порки.

Что будет дальше – поглядим.

Без стонов, слез и женских ахов,

Без просьб подставить им плечо,

Которых ждали мы со страхом,

Шагают Джулия с Такако,

Не уступая нам ни в чем.

Вечер, 10 часов. Печурка работает изо всех сил.

Погода сегодня просто великолепная: с утра мороз 20 градусов, полный штиль, сейчас температура понизилась до минус 25 градусов, и снова безветрие, хотя в середине дня небольшой ветерок поднимался.

Двигались по реке, поэтому прошли примерно 37 километров. По пути к реке миновали несколько живописных распадков, окруженных неприступными скалами. Нам с Ульриком потребовалось некоторое время, чтобы найти приемлемый спуск. Хотя наш, южный берег выглядел более пологим, он был усыпан камнями разных форм и размеров – от больших до очень больших, так что пришлось лавировать и направлять нарты, чтобы с этими камнями не столкнуться.

Русло оказалось чрезвычайно извилистым: узкая лента покрытой толстым заснеженным льдом реки затейливо извивалась между скальными утесами. Часть поверхности льда была чистой от снега, и нарты набирали на этих участках угрожающе большую скорость. Там же, где лед был покрыт снегом, русло практически не угадывалось, и было непросто вписаться в его очередной поворот. Сбивали с толку и покрывавшие лед многочисленные камни. Окружавшие реку скалы порой подступали совсем близко, и мы двигались в узком каньоне, радуясь, что приняли верное решение идти по реке, так как представить себе движение по таким скалам было невозможно.

Сегодня мы лидировали – наша с Ульриком упряжка шла впереди всю первую половину дня. После того как мы вышли на реку, подул встречный «нелицеприятный» ветерок, самым чувствительным образом обжигавший физиономию. Так он и обжигал наши лица вплоть до самого перерыва, усилившись, как это водится, как раз ко времени нашего ланча. Однако на этот раз он усилился не из обычной своей зловредности, а по причинам чисто объективным. В том месте реки, где мы решили остановиться на ланч, возвышавшиеся вдоль берегов скалы подходили чуть ли не вплотную друг к другу, образуя своеобразную аэродинамическую трубу, куда с вожделением и устремился ветер. Освещенные солнцем вершины скал отливали золотом, и этот золотисто-желтый цвет плавно переходил в густо коричневый на уровне наших глаз.

Несмотря на свежий ветер, заставивший нас наскоро управиться с нашим нехитрым меню, мы успели полюбоваться этой замечательной игрой цвета и не жалели, что выбрали для остановки именно это место. Вообще тот пейзаж, который окружал нас с первых дней путешествия, разительно отличался от белой двумерной картины канадской тундры в двух предыдущих походах, причем в лучшую, по крайней мере пока, сторону.

Очевидно столь же вдохновляюще эти чудесные картины канадской природы действовали на наших собак, вызывая у них не только небывалый прилив энергии и энтузиазма, что не могло нас не радовать, но и неожиданные всплески агрессии в совершенно неожиданных ситуациях. Особенно отличался Чикаго. Как мы успели заметить, характер у этого могучего пса и так был не из легких, а тут еще эти скалы. Он буквально не давал проходу своему собрату по упряжке добродушному Айдару, сыну нашего прославившегося в Антарктике Сэма. Команды Ульрика «О' кей!», то есть «Вперед!», Чикаго, по-видимому, понимал в смысле «Вперед, в атаку!» и незамедлительно кидался на беднягу Айдара. Начиналась бурная потасовка. Конечно же, вся упряжка немедленно тормозила, и каждая из собак, естественно, становилась на сторону одного из грызущих друг друга соперников. Никакие крики и другие печально знаменитые воспитательные методы Ульрика не помогали – Чикаго был неудержим.

Мы были вынуждены изменить обычный порядок старта. Теперь мы прежде всего призывали к порядку Чикаго, давая ему понять, что за ним смотрят, и любое отклонение его поведения от положенного не останется безнаказанным. Только после этого мы стартовали.

Интересно, что профессиональный долг, воспитанный у нашего представителя всесильной чикагской мафии в ходе многочисленных экспедиций, все-таки преобладал над желанием Чикаго укрепить свой и без того высокий авторитет распространенными в его среде методами. Как только упряжка трогалась, Чикаго из драчуна и забияки превращался в одного из самых трудолюбивых и добросовестных псов.

Наша пока еще неискушенная и не искусанная молодежь – Газ и Дизель – продолжала свои игры после отбоя, несмотря на то что им пришлось тащить сегодня нарты весь день наравне со взрослыми. Такое неразумное поведение вызывало справедливое возмущение их матери Колы, которая, будучи привязанной, при всем желании не могла образумить сорванцов и только облаивала их, нехотя и устало поднимая свою остроухую голову, когда они, заигравшись проносились особенно близко к ней. Все остальные псы, которые весь день сегодня шли по тяжелому, рыхлому снегу, сильно устали и спали, уютно свернувшись клубочками, благо что безветренная и относительно теплая (минус 25 градусов) погода позволяла им в известной мере расслабиться, ведь могло быть гораздо хуже, например минус тридцать с ветром!

Состоялся сеанс радиосвязи, причем все прошло довольно удачно. Ульрик поговорил со своей женой, которая находилась в Йеллоунайфе и принимала информацию от нас для передачи в прессу.

Сегодня на ужин я приготовил мясо, сдобрив его таким количеством специй, что хватило бы, наверное, на двойную порцию. С мясом-то у меня получилось нормально, а вот с японской лапшой соба я перемудрил и опять, как в некоторые «черные» для кулинарии дни в предыдущих экспедициях, получил из вполне съедобного продукта нечто наподобие клея. Придется, пользуясь случаем, попросить Такако, чтобы она показала рецепт приготовления этого загадочного японского макаронного блюда.

Среди ночи я внезапно проснулся от мысли, что оставленный на нашем импровизированном столе будильник не сработает, как ему положено, утром, потому что батарейки его наверняка замерзнут при таком морозе. В темноте я надел на руку часы, и сон тут же как будто той же рукой и сняло. Узнать, сколько времени, мне не удалось – в палатке было совершенно темно. Ну, думаю, пока полежу – кромешная темнота как-то успокаивала.

За стеной палатки послышались шаги, и я подумал, что это, наверное, Мартин пошел на утренние протокольные мероприятия – обычно он с британской пунктуальностью приступал к ним ровно в 6 часов. Я тоже встал и запустил примус, чтобы посмотреть, сколько времени. Стрелки часов согревшегося на моей руке и потому благосклонно настроенного будильника показали только двадцать минут шестого. Однако примус уже гудел, потихоньку наполняя палатку волшебным теплом.

Я выбрался наружу: пасмурно, тишина, только снежок тихонько шуршит, невесомо касаясь натянутой ткани палатки. Было очень холодно, и я забрался в палатку с надеждой немного погреться – увы, примус погас. Решив разобраться с примусом с утра, я без особого удовольствия забрался в остывший мешок. Только я успел устроиться поудобнее и покомпактнее, чтобы согреться, как сработал коварный будильник. Похоже, ничто его не берет – ни холод, ни тряска в нартах, ни падения, ни удары. Мне подумалось, что секрет его железного здоровья и выносливости заключается в той постоянной подпитке положительными эмоциями, которые, несомненно, переполняют его всякий раз, когда он наблюдает за рождающейся в неравной борьбе со сном жизнью нового разбуженного им дня.

Причина утренней забастовки примуса была тривиальной – кончилось топливо. Обычно я стараюсь дозаправлять его вечером, перед отходом ко сну, чтобы не заниматься этой в высшей степени отрезвляющей процедурой утром в остывшей до космического холода палатке. Вчера мне показалось, что топлива в нем еще достаточно, но, к сожалению, я ошибся.

Заправленный примус заработал очень энергично (было похоже, что ему и самому захотелось погреться). На этот раз жесткого режима экономии топлива, с какой-то фатальной неизбежностью проводимого предводителем в предыдущих экспедициях, у нас не было, а все потому, что расчетами необходимого нам его количества занимался Ульрик, который сам был не прочь лишний раз погреться (да и кто, собственно, был бы прочь?!), и потому примус работал изо всех своих сил и конфорок. Теперь мы могли греться и заодно сушить все, что подмокло, – в общем, можно было наслаждаться жизнью, насколько это позволительно в наших условиях.

Весь сегодняшний день предводитель с Джулией тащились в аръегарде. После обеда вместо нас вперед вышла упряжка Мартина, и Такако, шедшая с ним в паре, лидировала на лыжах примерно два с половиной часа. Надо сказать, что шла она достаточно уверенно, энергично работая несколько короткими для нее, на мой взгляд, лыжными палками. Только один раз она сбилась с пути: потеряв русло реки, она свернула и двинулась в гору. Мы вовремя вмешались, и процесс продолжился в правильном направлении.

Чем больше я наблюдал за работой Такако и Джулии в экспедиции, тем меньше у меня оставалось сомнений в том, что они не станут для на обузой, постоянно взывая к помощи представителей традиционно считающегося сильным пола. Они ничуть не медленнее нас и совершенно самостоятельно справлялись с установкой и съемом лагеря, поддерживали темп движения, не жаловались на холод, да и по вечерам, после изнурительного перехода чувствовали себя несколько бодрее все тех же представителей. Во всяком случае, об этом свидетельствовал смех, часто доносившийся по вечерам из их палатки. Однако сегодня самое сильное впечатление произвела на меня их работа по фото- и видеосъемкам. В то время как все наши устремления (мои уж точно!) после установки палаток были направлены на скорейшее завершение всех наружных работ и вкушение плотного ужина под защитой тепла спасительного примуса, Джулия и Такако – одна с камерой, другая с фотоаппаратом, работая практически без рукавиц, занимались съемками, совершенно не считаясь ни с ветром, ни с холодом. Я бы так, наверное, не смог!

Теперь мне и впрямь стало казаться, что команда наша, несмотря на столь разномастный состав, может состояться. Дело оставалось за небольшим – настроить всех на командную волну и вернуть к сложившимся реалиям далеко ушедшего в себя предводителя. Себя я считал уже вполне настроившимся!

Вновь, как и вчера, остановились на льду реки, выбрав участок покрытый толстым слоем снега, чтобы и собакам, и нам было потеплее спать.

15 апреля

Все обжигает, как огнем

Холодным и каленым.

Бог с ним совсем, с календарем.

Не сделать, если не соврешь,

Фортуну благосклонной.

Минус 32 градуса! Между тем по календарю уже середина весны, но, похоже, помимо Юлианского и Григорианского календарей, еще существует и некий Канадский, причем если за четыре с небольшим века расхождение по времени между Юлианским и Григорианским календарями не набрало и двух недель, то Канадский, на мой взгляд, отставал от них обоих, по меньшей мере, на месяц!

Что делать, никто не знает, а даже если бы и знал, что толку от этого! Ведь единственным и радикальным спасением от холода было смещение маршрута экспедиции к югу градусов на тридцать широты! Там вроде бы и каноэ наши получше и поуместнее смотрелись. Однако каждому свое, ведь мы сознательно отнесли себя к той части человечества, которой, по мнению Рассмусена, необходимы для счастья только две вещи – собаки и снег! Исходя из этого мы должны были пребывать в полном счастье: и снега, и собак было вполне достаточно для всех нас. Эх, если бы не этот холод!

Под утро, но еще до пронзительного зова будильника, я почувствовал, что в мой спальник стал нерегулируемо поступать свежий арктический воздух. Голове стало холодно, и сна как не бывало. Я высунул голову из мешка и увидел, что молния входной двери немного расстегнута, и эта ничтожная, но все-таки разница между температурой снаружи и у нас в палатке на глазах становилась еще ничтожнее. Выражаясь почти забытым мною математическим языком – эта разница асимптотически стремилась к нулю! Хорошо еще, что не было ветра, поскольку в противном случае у нас стало бы гораздо холоднее, чем снаружи!

Даже бензин не спешил испаряться, и мне стоило трудов, постоянно обжигаясь об остывший металл, запустить примус. Следующей, еще менее приятной, процедурой был снежный душ. На этот раз я решил усилить свой незамысловатый гардероб и добавил к часам – единственному находившемуся на мне во время снежного душа предмету гардероба – еще и носки Gore-Tex. Ноги замерзали в первую очередь, и их надо было поберечь. После душа в палатке я почувствовал себя, как в раю, и с удовольствием приступил к приготовлению завтрака.

Ульрикан проспал аж до 7 часов и, когда, миновав ледниковый период, выбрался из мешка, то попал практически в субтропики да еще и с питанием. Я предложил ему в сердцах пережаренные тосты с оттаявшим вареньем. Пока мы собирались, солнце поднялось повыше, а вслед за ним повысилась и температура, так что на маршрут мы вышли в условиях, которые местная пресса окрестила «относительно теплая погода». Это означало, что ветра нет и мороз всего 25 градусов. Мы с Ульриком стартовали первыми и потому возглавили процессию.

Мы шли все по той же петляющей и периодически пропадающей под снегом реке и примерно через час остановились на распутье. Было несколько вариантов продолжения маршрута, и гениальный Ульрик во избежание возможной критики со стороны предводителя, сохраняя на лице серьезную мину озабоченности за судьбу экспедиции, предложил возглавить гонку самому предводителю. Момент был угадан очень точно, и, естественно, предводитель не смог, да попросту и не имел права отказаться от столь заманчивого предложения. В конце концов предводитель он или послеводитель? Я легко мог догадаться, о чем думал Ульрик, когда мы, уступив дорогу упряжке Уилла, смотрели, как его фигура удаляется в неизведанное. «Посмотрим, какой ты Стигер», – почти что с верещагинскими интонациями отчетливо читалось в его глазах.

В непривычной для себя роли предводитель продержался около двух часов, и потом все-таки пропустил нас вперед. Мы продолжали идти вдоль русла реки. В тех местах, где скалистые берега сближались, обжигающее дыхание ветерка чувствовалось сильнее, и к концу дня я почувствовал, что кожа на лице моем горит. Крохотное зеркальце компаса «Сильва» показало несомненное сходство моей физиономии с физиономией синьора Помидора, во всяком случае по цвету, потому что до упитанности последней я явно не дотягивал – здесь у меня еще имелись неисчерпаемые резервы, хотя я понимал, что реализовать их при нашем спартанском меню не удастся.

До обеда шли без особых приключений. Видели два следа гризли на реке – старые, частично занесенные снегом. Они сначала шли рядом, потом разошлись. Собаки никак не прореагировали на эти следы, скорее всего, потому что при такой низкой температуре запахов уже не осталось.

После обеда я вышел вперед. Было видно, что река делает огромную петлю, и я попытался срезать угол. Пришлось поблуждать, выбирая удобное место для спуска, но в конце концов спуск был найден, и мы смогли вернуться в лоно спасительной реки, которая в этом месте разлилась широко.

Лагерь опять устроили в живописном месте на фоне освещенных солнцем коричневых скал. У одной из собак Мартина обнаружилась серьезная проблема с лапой, прокушенной три дня назад во время всеобщей потасовки, учиненной Саусом, вторым после Чикаго задирой в нашем собачьем сообществе. Скорее всего, в рану на лапе бедняги Брайсона – так звали пострадавшего – была занесена какая-то инфекция, и лапу раздуло так, что он не мог на нее ступать. Мартин пытался везти собаку на нартах, но Брайсон чувствовал себя неудобно, лежа на неровной поверхности нарт, и спрыгивал с них при любой возможности, хотя бежать сам не мог. Кое-как добрались до лагеря.

Завтра Мартин попробует как-нибудь привязать Брайсона на санях. Надо дать ему немножко отдохнуть, чтобы лапа зажила. Мы попытались его покормить, но он от еды отворачивался и не стал есть даже размягченный горячей водой корм.

Мартин зашел к нам в палатку и сообщил, что дал Брайсону ту диетическую смесь для молодых атлетов, которую в достаточном количестве набрал с собой Ульрик, дабы разнообразить и усилить наше меню. Однако даже Брайсон, которого с большим, чем нас, основанием можно было отнести к молодым атлетам, по словам Мартина, съел эту смесь с отвращением. Надеемся, что, может быть, все обойдется.

Сегодня, солнцем палимые и ветром обжигаемые, мы прошагали 33 километра. Завтра пройдем еще немного по реке, а затем, судя по карте, нам станет с ней не по дороге – придется поблуждать по окрестностям в поисках хорошего пути – ровной поверхности.

Начинаю постепенно обретать форму. Мышцы в конце дня уже так не болят, как в начале пути. Сегодня шел на лыжах пару часов и, несмотря на довольно трудную поверхность – рыхлый снег и короткие палки, не очень устал.

Пока шел на лыжах, вдруг вспомнились наши Гренландская и Антарктическая экспедиции, наша команда, и отчего-то такая тоска меня взяла – ведь это время уже не вернется и команды такой уже никогда не будет. Мой положительный настрой относительно участия в предстоящей Большой экспедиции этих двух замечательных женщин куда-то улетучился. Более того, мне стало казаться, что будет непоправимой ошибкой пускаться в такой сложный поход с такой командой. Все-таки нам предстояло провести не месяц, а целых четыре на дрейфующих льдах!

Я поделился своими мрачными мыслями с предводителем. Однако тот нисколько не удивился и пробурчал в ответ, что, конечно, команда, состоящая из мужиков примерно одного возраста, была бы намного лучше, но вопрос в том, где их взять и подготовить за оставшееся небольшое время. Потом он добавил, что надо будет еще раз подумать, а пока не стоит расстраиваться раньше времени. Надо приложить все силы, чтобы продолжить эту экспедицию и довести ее до победного конца! Это был ответ, достойный предводителя!

Я согласился с Уиллом и решил пока не осложнять себе жизнь такими размышлениям. Действительно, надо добраться до конца и посмотреть, что будет.

Под стать сегодняшнему настроению и температура понизилась к вечеру до минус 34 градусов. Такако пришла на радиосвязь и принесла с собой термометр с леденящими душу показаниями. Она-то еще не знала о моих непростых отношениях с этими важнейшими метеоприборами и потому доверчиво предложила его мне со словами: «Виктор, тебе он нужнее – ты утром выходишь принимать снежный душ, и тебе надо, наверное, знать, какова его температура!». Ну что же, посмотрим, сколько он у меня продержится – ведь, как известно, термометр губят не перепады температуры, а перепады высоты, причем неожиданные. Постараюсь отнестись к этому подарку повнимательнее.

17 апреля, утро

Только лютою зимою,

Но отнюдь не летом,

Своенравною шкалою

Могут поравняться двое —

Цельсий с Фаренгейтом.

Замерзая, прошептала

Напоследок ртуть:

«Наконец они совпали!».

И тогда мы все узнали,

Что такое Жуть!

Вчера не делал записей, поскольку не хватило времени, однако события вчерашнего дня заслуживают внимания по многим причинам.

Проснувшись вчера, я понял, что, скорее всего, Такако догадывалась о том, что за погода ожидала нас следующим утром и потому, чтобы не испугаться самой, подарила термометр мне. Однако и без термометра было ясно, что сегодня не просто холодно, а очень холодно. Об этом весьма красноречиво свидетельствовал ряд косвенных признаков, таких как полное нежелание бензина в чашечке горелки примуса воспламеняться, мгновенное прилипание всего металлического к пальцам.

Действительность, данная нам в ощущениях, стала еще страшнее, когда местное метеобюро обнародовало последние данные измерения температуры: минус 39 градусов! Для 16 апреля это более чем прохладно. Однако, как и вчера, не было ветра, и поэтому холоду можно было как-то противостоять, точнее «противоидти», что мы и делали весь день.

Скольжение было плохое из-за сильного мороза. Собаки тащили, старались, бедняжки, изо всех сил, окутанные морозным паром. Чтобы их вдохновить, а самому согреться, я пошел впереди. Затем меня сменил с теми же целями предводитель, продержавшийся меньше моего – у него замерзли очки. И он поставил впереди Джулию.

Брайсону сегодня получше, во всяком случае он в состоянии, несмотря на сильную хромоту, бежать за упряжкой. Вчера он опять отказался от подогретой и размягченной еды, тем не менее бежит и совсем не тормозит нас, благо что сегодня из-за холода и темп не очень высок.

Мы подошли к очередной излучине и решили сократить маршрут, показав Джулии, куда надо целиться. Пришлось, тем не менее, подниматься в гору. Поднявшись повыше, мы смогли наметить более легкий путь и попытались опять перенацелить нашу впередиидущую Джулию. Уилл, начавший с некоторых пор достаточно ревностно относиться к своей прерогативе принимать решения и, в особенности, отменять ранее принятые, подкатил к нам и, выслушав то, что мы пытались втолковать Джулии, осведомился: «O' key, guys, if you know better where we have to go may be it would be easier if you will lead?».

Мы согласились, не придав этому случаю большого значения. Впереди пошел Ульрик. Покрутившись немного и обойдя несколько скал, мы через небольшой распадок съехали в очередную долину, откуда открывалась достаточно сомнительная перспектива дальнейшего нашего блуждания по холмам и отрогам.

Я как крупнейший в команде специалист по выбору дороги в условиях сомнительных перспектив сменил Ульрика и встал впереди. Идти по рыхлому снегу было достаточно трудно, особенно собакам. Однако на «раз, два, взяли» мы совместными усилиями подъем одолели.

На плато, куда мы забрались, нас ждала неожиданная и приятная встреча – мы увидели двух мирно пасущихся овцебыков. До них было метров триста, но они сориентировались в обстановке быстрее нас и с удивительной для их внушительных размеров легкостью умчались довольно резвым галопом, взметая облака снежной пыли.

Ланч мы решили устроить прямо здесь же, на вершине горы, в окружении красивых заснеженных скал и при полном безветрии, что само по себе было очень приятно.

Отсюда, с высоты, перспективы нашего движения представлялись намного яснее: бескрайняя белая слегка всхолмленная равнина с достаточно большим числом ориентиров, передвижение по которой не должно было составить особого труда – так нам, во всяком случае, казалось, когда мы смотрели на все это сверху вниз.

Выдвинули в лидеры Такако. Она восприняла это ответственное назначение со свойственной ей обстоятельностью: долго возилась с креплениями, подбирала палки. Все это вызвало некоторое замешательство в наших рядах, и Уилл не преминул заметить Ульрику, что необходимо заблаговременно извещать того, кому предстоит лидировать, дабы избежать ненужных потерь времени.

Нам показалось, что реплика была не к месту и не по адресу, но мы ее проглотили. В конце концов тронулись, причем мы шли на последнем, не привычном для нас месте.

Такако неодолимо и по понятным причинам тянуло к югу, потому кто-то из нас должен был время от времени отрываться от уютной стойки нарт, догонять беглянку и подправлять ее курс. Так мы и шли.

Тем временем натянуло облака. Мы продолжали двигаться уже четвертый день, держа в поле зрения нашу петляющую реку. Сейчас она была слева внизу, а мы, преодолевая спуски и подъемы, шли по ее крутому правому берегу. Шли практически без приключений, пока не вышли к обрыву, на краю которого Такако в нерешительности остановилась – спуск показался ей очень крутым. Снег, каким-то чудом державшийся на этом крутом склоне, был глубоким и рыхлым, что давало нам шансы на безопасный спуск.

Для спуска потребовалось небольшое перестроение. Мы с Ульриком выдвинулись вперед и начали форсировать склон, двигаясь привычным противолодочным зигзагом. Не обошлось без неожиданностей. Мы потеряли тормоз, и если бы не рыхлый снег, то описание этого дня, а может быть, и всего нашего путешествия завершилось бы на этой странице. Слава Богу, обошлось!

Упряжка Мартина пошла на спуске своим путем, а именно преследуя отвязавшегося некстати Брайсона. К счастью, она спустилась благополучно, и все три упряжки без потерь собрались у подножия обрыва на обширной каменистой осыпи, только местами переметенной снегом. Преодолев ее, мы опять вышли на относительно ровное плато и продолжили наш путь.

Скорее всего, день так бы и закончился на этой спокойной ноте, если бы мы не вышли в район, где, судя по многочисленным следам и разрытым участкам, располагалось одно из пастбищ овцебыков. Самих овцебыков видно не было, и у нас затеплилась надежда пройти это место, не пробуждая в наших собаках спящего в них вполуха охотничьего азарта. По этой причине Мартин, оставив свою упряжку Такако, вышел вперед. Сделал он это, как оказалось, напрасно!

Собаки, почувствовав в отсутствие карающей руки Мартина свободу, немедленно взяли след и, резко свернув влево, понеслись выяснять отношения с овцебыками, пасшимися, по-видимому, совсем неподалеку. Повиснув на стойках нарт, Такако безуспешно пыталась сдержать их охотничий пыл, но ее сил и веса было явно недостаточно для этого. Упряжка быстро удалялась.

Мартин попытался догнать упряжку на лыжах – куда там! Увидев, что дело принимает серьезный оборот, мы с Ульриком направили нашу упряжку вслед за беглецами. Вскоре мы настигли Мартина, изображавшего бег на лыжах по рыхлому снегу. Сразу стало понятно, что с таким темпом он своих собак не догонит, и я уступил ему место на облучке наших нарт, а сам скатился на лыжню.

Вскоре метрах в четырехстах впереди мы увидели небольшое, голов шесть, стадо овцебыков, пасущихся в небольшом распадке. Упряжка Мартина с повисшей на стойках нарт Такако была уже рядом с ними. Эти, казалось, явившиеся из далекого прошлого косматые чудища вели себя совершенно спокойно, из чего можно было заключить, что в их планы совсем не входило сбивать нас с выбранного маршрута. Более того, они были неприятно удивлены такому бесцеремонному и нахальному поведению наших собак, прервавших их трапезу. Наше появление было для них настолько неожиданным, что овцебыки некоторое время, по-видимому, протирали глаза, дабы убедиться, что и мчащиеся упряжки, и кричащие что-то люди – явь, а не мираж. Только тогда, когда собаки приблизились настолько, что сомнений в их реальности даже у самых скептически настроенных быков не осталось, все стадо подхватилось и в едином порыве унеслось вниз по склону с такими легкостью и скоростью, что некоторым лыжникам стало даже завидно.

Наших собак, которые уже, похоже, считали, что «добыча» поймана, такое поведение овцебыков раззадорило еще больше, и они припустили вслед за ними с удвоенной скоростью. Нам было видно издалека, что Такако все еще пытается как-то остановить поймавших кураж собак, но сделать ничего не может. И преследуемые, и преследователи скрылись из глаз…

Овцебыки оказались быстрее, да и собаки Мартина подвыдохлись – как-никак им приходилось тащить по глубокому снегу тяжелые нарты и вцепившуюся в стойки железной хваткой Такако. Примерно в полукилометре от того места, где мы встретили овцебыков, упряжке Ульрика удалось настигнуть упряжку Мартина, и последний, перескочив на свои нарты, заставил собак под угрозой неминуемой кары остановиться. Такако едва переводила дух, вся ее одежда была забита снегом. Мартину с Ульриком стоило определенных усилий разжать ее руки, намертво вцепившиеся в стойки нарт. В этой непростой ситуации Такако проявила себя отменно. Кто знает, отпусти она нарты, как скоро нам удалось бы догнать собак и удалось ли бы вообще.

Кстати, Брайсон, всегда ухитрявшийся отвязываться в самый неподходящий момент, отвязался и теперь, но в отличие от всех предыдущих случаев на этот раз эта его вредная привычка помогла догнать упряжку. Без Брайсона упряжка была значительно слабее, и собаки выдохлись скорее, чем можно было бы предположить. Отвязался Брайсон, потому что устал и ему надоела эта погоня за «добычей», которая, как он понял при ближайшем рассмотрении, была ему явно не по зубам. Он счел за самое разумное отстать от упряжки и залечь в снег отдохнуть. Здесь мы с Ульриком, преследуя Мартина, его и обнаружили. Он лежал в снегу, тяжело дыша, рядом со следом и с интересом наблюдал за проносившимися мимо менее практичными своими товарищами.

Мы крикнули следовавшим за нами Уиллу и Джулии, чтобы они позаботились о Брайсоне, и продолжили гонку. Уилл, зная наверняка, что нам придется возвращаться на маршрут, своих собак не торопил, и потому, когда мы собрались у упряжки беглецов, Уилла и Джулии даже не было видно. Подождав минут десять, я решил посмотреть, где они и где Брайсон, и пошел на лыжах в гору им навстречу. Поднявшись повыше, я увидел неторопливо бредущую упряжку Уилла и Джулии, однако Брайсона рядом с ними не было.

Когда ребята приблизились, выяснилось, что Брайсона, который отказывался идти, Уилл по своей антарктической привычке разместил в притороченном к стойкам нарт мешке, в котором этот здоровый пес и ехал скрючившись. Однако, судя по его торчавшей из мешка довольной морде, он явно разделял бытующее среди нас, двуногих, мнение о том, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Так или иначе, его лафе быстро наступил конец – как только он попал в поле зрения Мартина, продолжавшего индивидуальную воспитательную работу со своими беспечными подопечными.

Между тем уже было 6 часов – обычное для нас время постановки вечернего лагеря. Место для него было выбрано быстро, благо в результате погони мы вновь оказались на нашей любимой реке.

Однако на этом наши сегодняшние приключения, увы, не закончились. Несогласованность действий каюров во времени кормления собак вновь привела к жестокой потасовке в упряжке Ульрика. Дайер прокусил лапу Рэя, причем по видимому поранил крупный сосуд, потому что кровь из прокушенной лапы хлестала изрядно. Пришлось лапу Рэя перевязывать, а Дайера наказывать, чем Ульрик со свойственным ему в таких случаях старанием и занялся.

Это происшествие всех нас очень расстроило. Лишь один Уилл сидел в своей палатке и никак не реагировал на происходящее, хотя он-то как раз и и спровоцировал это собачье восстание, начав кормление своих собак, не дождавшись готовности остальных упряжек. Я в сердцах не преминул ему на это указать, однако Уилл по своему обыкновению никак на замечание не отреагировал.

Этот случай вновь навел меня на размышления о готовности нашей команды в таком составе справиться с предстоявшей нам тяжелой экспедицией по льдам Северного Ледовитого океана. При подготовке Трансантарктической экспедиции такие мысли меня не посещали. Более того, я переживал главным образом из-за того, смогу ли я соответствовать уровню такой профессиональной и сбалансированной во всех смыслах команды, не стану ли слабым звеном. Здесь же меня беспокоит совершенно другое – сможем ли мы, совершенно разные по возрасту, жизненному и профессиональному опыту группы людей, составить единое целое, именуемое командой профессионалов, в которой каждый понимает, где его место, и осознает свою меру ответственности за успех общего непростого предприятия. По-прежнему, несмотря на то что фактических оснований для этого нет, меня беспокоит наличие в команде женщин.

Позволит ли опыт этой сравнительно короткой экспедиции дать ответ на вопрос: состоятельным ли будет привлечение в команду женщин? Как-никак, то, что нам предстоит, кажется мне неизмеримо более трудным, чем то, что нам при всей своей суровости может предложить весенняя канадская Арктика. Здесь мы идем по земле, пусть неровной, но земле, на которой каждый может быть уверен в том, что застрахован от таких неприятностей, как, например, внезапный разлом льдины под палаткой или встречный дрейф, сводящий на нет все дневные «рекордные переходы».

Кроме того, надо было учитывать и фактор времени. Мы планируем совершить переход за четыре месяца, а это уже очень значительный срок, и потому особенно важен настоящий командный дух – мы должны действовать как единое целое и считаться друг с другом во всех возможных и невозможных ситуациях. Казалось бы, такое простое дело – кормить собак одновременно, однако уже в который раз мы наступаем на одни и те же совершенно недопустимые в большой экспедиции грабли!

Тут еще, как назло, в подтверждение моих сомнений Джулия проявила «неженский характер». Сегодня вечером, когда я уже залез в мешок и готовился отойти ко сну, она явилась в нашу палатку и выразила мне, в частности, свое неудовольствие тем, что ее периодически наставляли на путь истинный, когда она шла впереди с компасом.

С неженским напором Джулия спросила, почему у них с Такако нет карт – они тоже хотят быть навигаторами. В самой постановке вопроса и его тоне чувствовалось неудовольствие по поводу «женской дискриминации» в команде. Как раз тема «женской дискриминации» и была для меня изначально самой пугающей. Правда, я опасался, что нам всем по очереди и вместе придется на маршруте тратить часть времени на помощь «дискриминированным» в соответствии с устоявшимся общественным мнением женщинам, попавшим в мужской коллектив. Оказалось все наоборот: Джулия настаивала на уравнивании их с Такако во всех правах и обязанностях с другими членами команды. Это должно было бы меня обрадовать, но почему-то испугало.

Пришлось нам с Ульриком в два голоса объяснять, что шесть навигаторов – чересчур много для команды из шести человек, тем более что карт у нас только два комплекта, и поэтому только один или два человека будут заниматься навигацией, а остальные должны выполнять и по возможности максимально точно указания этих самых навигаторов. Иначе мы просто-напросто никуда не дойдем. На том мы и пришли к соглашению, хотя, как мне показалось, это не вполне удовлетворило Джулию, с бурчанием удалившуюся в свою палатку.

В общем, женщины есть женщины, поэтому возможны самые неожиданные повороты и необычная трактовка самых обычных событий, и всем нам нужно держать ухо востро.

Сегодня утром минус 22 градуса, как и вчера вечером. Легкий ветерок задувает с севера-востока. Видимость вполне удовлетворительная – около 5 километров.

17 апреля, вечер

Я вспомнил о том, что мне надо наговорить на свой диктофон впечатления от сегодняшнего дня, уже забираясь в спальник. Сегодня это делать приятно, потому что за стенами палатки всего минус 15 градусов, а с утра было, как я уже говорил, минус 22.

Здесь я не могу не отметить, что, употребив сочетание «всего минус 15 градусов», я нисколько не бравировал, а вполне реально передавал свои ощущения. Помню, что почти такая же фраза встретилась мне в одном из моих наиболее любимых произведений Джека Лондона «Смок Белью»: «Было так тепло – всего минус 15 градусов, что Кит даже сбросил верхние рукавицы…». В те времена, когда я читал этот роман, я жил на юге, на берегу самого синего в мире теплого Черного моря, где снег выпадал, что называется, по большим праздникам, примерно раз в четыре года, а морозы минус 5 градусов считались чуть ли ни национальной трагедией – под угрозой сразу оказывались мандарины и мимоза. Неудивительно, что активная жизнедеятельность при температуре «всего минус 15 градусов» была для меня демонстрацией каких-то непостижимых человеческих возможностей, и Кит Белью представал в образе некого полубога.

Сейчас все это стало обыденным и привычным. Несмотря на то что всю ночь стоял мороз 22 градуса, спать было не холодно, да и вставать тоже. Правда, утром стало немного поддувать, закрутилась легкая поземка и видимость стала паршивенькой. Свежий снежок по обыкновению окончательно меня взбодрил. Я совершил свой утренний обход палаток и застал женщин за занятиями наукой: Такако изучала кислотность отобранных ею накануне образцов снега, а Джулия готовила очередной материал об экспедиции для передачи в Йеллоунайф.

В отличие от погруженных в высокую науку женщин Уилл был занят вполне земным делом – готовил завтрак. Перед выходом мы провели очень энергичный митинг по обсуждению вчерашнего недоразумения при кормежке собак. Благодушное утреннее настроение участников митинга привело к быстрому принятию удачного решения – отныне и впредь только вместе во всех делах, требующих совместных решений и действий.

У нас с Ульриком с утра вышел небольшой, но жаркий профессиональный спор, касающийся навигации, – каким образом учитывать магнитное склонение при определении истинного курса. Я занял неверную позицию, которую с необычным для себя упорством отстаивал. Мне почему-то казалось, что, для того чтобы получить истинный курс, восточное склонение надо прибавлять к магнитному курсу. Только встав на лыжи и поразмыслив еще раз, я признал свою ошибку. Надо сказать, что в этот день такая ошибка не могла бы привести к фатальным результатам, поскольку мы шли по местности, где главным ориентиром была река, и потому магнитное склонение, равно как и его знак, никак не влияли на определение правильного курса.

Мы передвигались вдоль русла реки, а потом свернули на крутой берег и дальше пошли по нему. Видимость и с утра была очень плохая, а потом наступила белая мгла – ориентиров никаких нет, держать курс достаточно трудно, потому что глаза ничего не видят. Одна скала слева промелькнула и пропала, потом прошли мимо чахлых кустиков, и ничего более, за что можно было бы зацепиться глазом.

В таких условиях трудно поддерживать высокий темп, особенно с моими короткими палками, и потому собаки Ульрика меня периодически доставали, как обычно, тыкаясь мне под колени своими холодными носами. Заметив это, Ульрик предложил мне увеличить темп, на что я резонно возразил, что бежать-то особенно некуда, да и незачем при такой погоде. Так мы и шли около двух часов, потом меня сменил Ульрик, и мы пошли дальше той же дорогой. К счастью, теперь временами проглядывало солнышко, и пейзаж стал выглядеть повеселее.

Брайсон по-прежнему был не в форме. Он сидел с мрачным, но довольным видом поверх нарт в большой черной сумке, с легким превосходством взирая на своих собратьев, которые, напружинив свои мощные лапы, тащили эти нарты неизвестно куда. Правда, нам всем казалось, что сегодня мы шли примерно на запад.

После обеда команду возглавила Джулия, которой, по-видимому, никак не давали покоя наши с Ульриком лавры навигаторов. Я подумал, что условия сегодня совсем не подходят для начала карьеры навигатора: видимость плохая, и ориентиров мало. Однако к чести Джулии надо сказать, что получалось у нее неплохо, и мы шли довольно ровно и примерно в нужном направлении. Затем ее путеводная звезда вывела нас к какой-то речушке, петлявшей замысловато вокруг нашего курса, и далее мы пошли по ее руслу, что, конечно, облегчило ориентирование.

Упряжка Уилла шла неторопливо следом за Джулией, да и сам Уилл, казалось, дремал на облучке, раскачиваясь в такт движению нарт.

Мы с Ульриком шли на второй позиции, готовые в любой момент прийти на помощь. Однако помощь так и не потребовалась, пока Джулию не сменила Такако. Тем не менее и та не ударила в снег лицом, лихо вписывая наш караван в коварные изгибы русла. Только пару раз она спутала поворот русла с глубоко врезающимися в крутые скалистые берега заливами, но тут мог ошибиться и каждый из нас – при таком глубоком снеге и плохой видимости легко сбиться с пути.

Миновали на приличном расстоянии еще несколько стад овцебыков. К счастью для нас, собаки их не заметили, равно как и мелькнувшую длинным хвостом лису. Жизнь в тундре пробуждалась после долгой, темной и холодной зимы.

Ветер, изрядно поддувавший в первой половине дня в правую щеку, стих, и в конце дня даже стало жарковато. Я почувствовал, что мой выдающийся нос опять обгорел, дотрагиваться до него было больно. И все это, несмотря на козырек.

18 апреля

Без учета склонения

Компас как ни крути,

Не найдя направления,

Можно сбиться с пути.

Бескорыстною помощью,

Хоть петляла слегка,

Компасом Кагановича

Нам служила река.

За время моих почти двадцатилетних скитаний по Арктике и Антарктике я обратил внимание на явную связь погоды и даты. В частности, в Антарктике датам, заканчивающимся на 8, как правило, соответствовала хорошая погода, а 14 апреля – это вообще особенное число, поскольку именно 14 апреля, когда я бывал в Арктике, всегда случалась пурга. Отсчет этих четырнадцатых дней месяца я веду с 14 апреля 1975 года, когда я, находясь на леднике Вавилова на Северной Земле, впервые заблудился в сильнейшей снежной буре.

От сегодняшнего дня я по антарктическим поверьям ожидал хорошей погоды, но, увы, напрасно: что хорошо в Антарктике, по определению должно быть плохо в Арктике, и, наоборот. Вот и сегодня погода оставляла желать лучшего. Я припомнил день 18 апреля двухлетней давности, когда мы в первый раз путешествовали по канадской Арктике. Тогда, выйдя из Арвиата при температуре минус 28 градусов и сильном встречном ветре, мы встретили двух эскимосов, первой фразой которых после обмена обычными приветствиями было: «It’s cold out there!».

Те же самые слова, наверное, и мы могли бы сказать сегодня, хотя вчера было очень славно – тихо и тепло, всего минус 14 градусов. Ночью с северо-запада, то есть оттуда, куда мы двигались в генеральном направлении, начал поддувать холодный и резкий ветерок, правда, сначала при солнечной погоде. Затем начался поземок, перешедший в низовую метель. Температура понизилась до минус 22 градусов, и самым неприятным было то, что встречный ветер дул в несчастную, многострадальную правую щеку с переходом через нос и лоб при поворотах наших следовавших изгибам русла нарт.

Мы шли в направлении озера с мало вдохновляющим названием Блюноуз. Согласно полярным поверьям, синий нос, а именно так переводится на русский язык название этого озера, отнюдь не свидетельствует о благородном происхождении его обладателя, а, скорее, служит наиболее адекватным внешним признаком степени замороженности его организма. Спешить туда как-то не хотелось, тем более что большинство из нас за исключением, пожалуй, собак уже с утра могли сказать, что они дошли до указанного пункта назначения.

Сегодня день был интересный, во всяком случае для меня, потому что я пошел впереди. Внезапно и неожиданно для многих оказалось, что это моя любимая работа – идти впереди на лыжах, когда метет и встречный ветер. Хорошо, что я предусмотрительно надел сегодня горнолыжные очки, которые позволяли, не прищуриваясь, иногда посматривать вперед, чтобы иметь возможность выбрать более или менее сносную дорогу. Шапка моя сразу примерзла к бороде, и я мог не беспокоиться, что ее унесет ветром.

Проблем с ориентированием не было – мы шли по реке. Хотя эта река и петляла, тем не менее где-то внизу, под нашими лыжами и лапами, покрытая толстым заснеженным слоем льда она текла в генеральном направлении на запад. Так что нам можно было, не задумываясь, двигаться по ее руслу, кое-как пробираясь сквозь туман. Упряжки Уилла и Мартина отстали, и мне приходилось периодически немного тормозиться, чтобы их не потерять. В конце концов с подъемами и перепадами добрели до 11 часов и провели рекогносцировку – определили нашу позицию. Оказалось, что мы прошли неплохую дистанцию, несмотря на то что изрядно петляли, – собаки работают прекрасно.

К обеду вышли на очень ровное плато, которое продувалось со всех сторон, но нам все-таки удалось укрыться за санями и немного подкрепиться. Предложений от товарищей по команде о том, чтобы подменить меня на посту впередиидущего, во время короткого ланча не поступило, хотя я, в принципе, на это и не рассчитывал, учитывая антарктический опыт.

Однако в последние полтора часа меня все-таки сменил Уилл и сразу же пошел не в ту сторону. Пришлось его подкорректировать, а поскольку его упряжка последовала за ним, пришлось всем нам идти следом до смены курса. Собаки упряжки Мартина при встречном ветре ведут себя так, как и положено разумным существам: всячески стараются отвернуть от ветра свои чувствительные носы, нимало при этом не заботясь об исполнении своих профессиональных обязанностей – тащить нарты в заданном каюром (а отнюдь не их чувствительным носом) направлении. Мартин, используя всю имевшуюся под руками аргументацию, периодически наставлял их на путь истинный, или, точнее, на путь, казавшийся ему истинным в данный момент. Уилл здорово поколебал уверенность Мартина в оправданности его наставлений, но вскоре истинность выбранного пути в общем для всех нас понимании была восстановлена.

В таких условиях много мы пройти не могли, но прошли, сколько смогли, а именно около 30 километров. Подморозило немножечко щеки, потому что было не отбиться никак от встречного ветра. Моя верхняя теплая куртка и сменные рукавицы, лежавшие привязанными поверх нарт, оказались полностью забитыми снегом, и когда я их неосмотрительно надел, снег в рукавицах подтаял, и руки начали подмерзать.

Сегодня я был, в общем-то, в настроении неплохом, потому что выполнял свою привычную работу – шел впереди и против ветра, чувствовал себя на месте и старался поддерживать товарищей, которые, к счастью, поддерживались легко.

Лагерь поставили в северной части небольшого безымянного озерца, расположенного неподалеку от озера Блюноуз, до которого нам сегодня, увы, так и не удалось добраться. Ветер к вечеру ослаб, что позволило нам без особых трудов разбить лагерь. Правда, до конца он не стих, так что женщинам потребовалась моя помощь в установке палатки, которую я им и оказал, вызвав неудовольствие Ульрика. Связано оно, правда, было не с тем, что я помог женщинам, а с тем, что я оставил его одного в тот момент, когда наша совместная работа по установке нашей собственной палатки еще не была окончательно завершена. Примирить Ульрика со случившимся смогла только добрая порция сваренного мною спагетти с мармеладом.

19 апреля

Вот докажи, что ты не пил,

На лыжах шел, старался,

Команду за собой тащил…

Мороз как будто отпустил,

А красный нос остался!

Вечер, прекрасная погода на озере Блюноуз – солнце и голубой лед вокруг. Скорее всего, название озера связано именно с цветом его льда. Озеро открыто всем мыслимым и не очень ветрам, и потому снег на его льду не задерживается, обнажая огромные проплешины гладкого с бирюзовым оттенком льда – совсем как в замечательной песне про Карелию: «то ли озеро в небо упало, то ли озеро в небе плывет».

Что же касается непосредственно наших носов, то в соответствии с их внешним видом и состоянием я бы, скорее, назвал место нашей сегодняшней стоянки Рэдноуз – Красный нос, поскольку именно такого цвета были носы у всех участников экспедиции за исключением опять же собак.

Температура повысилась до магических минус 15 градусов, хотя с утра было ниже двадцати. Даже ветер, который вчера доставал и пронизывал до самых костей, заставляя забывать про все хорошее, ночью успокоился, и к утру от него остался только легкий бриз.

В такую погоду при солнце и безоблачном небе было очень приятно собираться и выходить на маршрут, хотя спал я не очень хорошо. Почему-то я стал часто просыпаться часа в четыре утра, и после этого сон уже был поверхностный, урывками. Чувствовалось какое-то жжение в глазах, по утрам веки были изрядно набрякшими, под глазами появлялись мешки. В результате мои и без того не очень большие глаза превращались в узкие щелочки, делая меня похожим либо на трезвого эскимоса, либо на крепко выпившего накануне русского. Да и лицо мое определенно стало подходить под определение «рожа, как самовар» – красное с медным отливом. И все это, несмотря на то что я уже второй день хожу в солнцезащитных очках. Как правило, особенно в Арктике, я обходился без них и лишь в случае очень сильного ветра надевал горные.

Наш вчерашний лагерь от озера Блюноуз отделяла небольшая горная гряда, которую предстояло пересечь. На фоне голубого неба отчетливо просматривалось заснеженное седло перевала, куда я и повел нашу команду, как только мы покинули лагерь. Подъем был не особенно крутым, но затяжным. Собаки очень старались. Для поддержания их энтузиазма я держался буквально перед самыми их носами – они, можно сказать, хватали меня за пятки в перерывах между хватанием снега, что они делали регулярно для утоления жажды.

С перевала, на котором вопреки ожиданиям было безветренно, открылась великолепная картина: далеко внизу под нами озеро Блюноуз со снежными островами, белейший искрящийся на солнце снег. Спуск был простым, и мы довольно легко, без всяких противолодочных зигзагов спустились до озера. Уже здесь, на озере, часов в одиннадцать я уступил свою лидирующую позицию и вместе с ней лыжи и палки Такако, которая быстро вошла в роль и понеслась вперед со свойственной ей напористостью. Для подобной прыти были все условия – хорошая видимость, полно ориентиров и прекрасная безветренная погода. «Женский день для навигации, – не без некоторого ехидства подумал я, – пусть тренируются».

Стоило мне переместиться назад, к саням, и превратиться из лидера команды, ведущего своих товарищей в мороз против ветра по снежному бездорожью бескрайней канадской тундры, в обычного члена нашего странного коллектива, вновь мысли о наших перспективах и шансах преодолеть Северный Ледовитый океан заполнили голову. Накануне, когда я боролся с ветром и прокладывал лыжню, на подобные размышления просто не оставалось времени. Сейчас же, когда я, как сосиска, висел за нартами, наблюдая за уверенным, несколько в раскачку ходом Такако впереди по курсу, все мысли крутились вокруг одного и все того же – смешанного состава нашей команды.

Казалось бы, пока ничего не сулило особенных проблем. Более того, судя по поведению женщин в команде, в отношении их присутствия в составе экспедиции было больше «за», чем «против», тем не менее некий внутренний голос убеждал меня, что ничего хорошего из подобного опыта не выйдет.

Я продолжал считать, что смешанная команда не имеет права на существование в далеких переходах. Известно, что и в обычной жизни женский и мужской подходы к решению одинаковых проблем и оценке схожих ситуаций могут различаться, как полярный день и полярная ночь, не говоря уже об условиях тяжелого и долгого автономного перехода через океан. Вот и сегодня во время очередной остановки для рекогносцировки возникла какая-то неясность: женщины продолжали считать, что команда не учитывает их мнение при выборе маршрута. Несколько растерявшись, мы даже решили собраться сегодня вечером в палатке, чтобы обсудить эту ситуацию, но потом отменили этот ненужный сбор, потому что все прояснилось само собой. В общем, такие вот чисто женские заморочки никому не нужны.

Собаки Мартина продолжают упорствовать в своем непризнании Такако в роли каюра, когда Мартин, выходя вперед, поручает ей упряжку. Бедная Такако тщетно пытается их урезонить, используя свое тело в качестве живого тормоза. Куда там! Собаки несутся вперед (а могут и в сторону), не обращая на ее крики ни малейшего внимания. Из всех упряжек, пожалуй, только упряжка Ульрика, доставшаяся ему в наследство от Джона, ведет себя более или менее адекватно, во всяком случае реагирует на команды и управляется. Собаки Уилла тоже работают под настроение – то несутся как угорелые, то плетутся далеко позади с унылыми мордами, и ничем их не развеселить. Вот сегодня, к примеру, в конце дня они внезапно перешли на упругий аллюр и постоянно нас достигали. Уилла такие перепады настроения его собак, казалось, нимало не волновали, и он отпускал ситуацию на волю собачью.

Сегодня во время ланча Такако неожиданно поинтересовалась, какой у меня был пульс с утра. Она попросила меня померить пульс, а он у меня сначала быстренько подскочил, а потом пропал. Ну, не совсем, конечно, – так бы и дал я ему пропасть! Я ответил Такако, что пульс у меня около восьмидесяти. «Не может быть, не может быть!» – запричитала Такако и, совсем как Шурик из «Кавказской пленницы», продолжила: «Я все записываю, подсчитай точнее, пожалуйста». Я пообещал, чтобы отвязаться, хотя мне показалось, что это такая чушь – измерять пульс в спальном мешке, не связывая это ни с чем другим. Однако я не стал ей об этом говорить, чтобы из-за такого пустяка не нагнетать напряженность в команде.

За сегодня при хорошей погоде нам удалось пройти 40 километров. Ульрик, рассматривая карту, определил, по меньшей мере, три варианта продолжения маршрута до Палотака. Дороги эти различались как рельефом, так и протяженностью. Надо было выбирать, что предпочтительнее – идти по рекам по достаточно ровной поверхности, но по извилистому и более протяженному маршруту или напрямик через плато с неизбежными подъемами и спусками.

Один из вариантов вел по реке к истокам другой реки, Хайдер-Ривер, которая течет прямо к Палотаку. При этом предстояло пройти полукругом через многочисленные узкие каньоны, которые наверняка, если судить по виденному нами ранее, будут очень живописны. Естественно, что, кроме красоты пейзажей, на протяжении всего этого маршрута нам гарантированы спуск и отсутствие серьезных проблем с выбором направления. Однако этот путь на 50 километров длиннее, чем путь через плато. В то же время средняя скорость при движении по пересеченной местности будет, естественно, ниже. Скорее всего, мы все-таки предпочтем более протяженный, но более предсказуемый маршрут.

Собаки все за исключением Газа и Дизеля угомонились и спят, уютно свернувшись клубочками. Эти же два сорванца все носятся по снегу, кувыркаются, таскают друг друга за хвосты, донельзя довольные такой жизнью, хотя нельзя сказать, что они бездельничают во время перехода – тянут постромки, стараясь подражать своим взрослым и сильным товарищам.

Очень забавно наблюдать, как Газ и Дизель едят. Им дается тот же, что и остальным, кусок корма весом около одного килограмма, но один на двоих. У взрослых собак расправа с этим исключительно калорийным напоминающим по цвету и консистенции кусок халвы кирпичом занимает от силы шесть-семь секунд. У этих же малышей все превращается в игру: они погрызут корм своими белоснежными зубенками каждый со своего уголочка, полижут и оставят в покое. Взрослые псы, постоянно голодные, с нетерпением и жадным любопытством следят за их игрой. Однако никто их не трогает.

Чувствуется, что щенки понемногу приживаются в стае и становятся своими для собак упряжки, где они работают. Мы, естественно, даем им некоторые привилегии: после того как мы их распрягаем, позволяем им по снегу побегать, поиграть. При этом они заняты только собой и своей игрой в отличие от взрослых, уже вдоволь наигравшихся собак, которые, стоит их отпустить на волю, немедленно начинают проверять наличие на нартах провианта.

Кстати, о провианте. Его осталось для собак на девять дней. Ходу до Палотака, где нас ждало пополнение продовольственных запасов, отсюда примерно от 220 до 270 километров, что может занять семь-восемь дней. Так что все пока в порядке.

Мое настроение по-прежнему изменяется волнообразно в основном из-за неопределенности моего места в этой команде. Ни в Трансантарктике, ни даже в двух предыдущих экспедициях по Канаде такого не было. Там я был постоянно при деле – шел впереди, выбирая дорогу, и чувствовал свою необходимость. Здесь же мне было никак не приноровиться к новой расстановке сил в связи с участием женщин. Однако я надеялся, что все встанет на свои места рано или поздно, но до начала Большой экспедиции.

Погода нам пока благоприятствует.

20 апреля

На всех присущих языках —

На датском и английском,

На русском, языке собак —

По радио и просто так

Прислать просили виски.

Совсем не для того, чтоб пить,

Как показалось многим,

А чтобы Горди объяснить,

Что нам никак не позабыть

О прошлогоднем долге…

Всего-то два дня минуло со злополучного 18-го числа, а какая разница! Сегодня, пожалуй, был самый теплый день с момента начала экспедиции. Всю ночь тихо падал свежий снежок, укрывший все вокруг белым невесомым пушистым ковром. Даже на крутых боках и крыше палатки его было много, и мне пришлось утром сдувать его, чтобы наша крыша не потекла, когда мы запустим печку.

Спал я сегодня неважно – снилась какая-то абракадабра, и даже было не совсем понятно, спал я или бодрствовал. Проснулся я, естественно, разбитый. Со мной это случалось нечасто, и даже снежный душ, особенно приятный сегодня из-за свежевыпавшего снега, меня не взбодрил.

Под стать моему утреннему состоянию была с утра и погода – минус 11 градусов, пасмурно, белая мгла. Ничто не говорило о том, что день может выдаться хорошим, но жаловаться на погоду – значит гневить Бога, и мы, как обычно, довольствовались тем, что есть. Лагерь при безветрии и теплой погоде собирать было недолго, и мы быстро вышли на маршрут.

Сначала мы пустили вперед собак, но эти утренние полчаса для них самые непростые: то одна, то другая приседала по своим собачьим делам, тормозя, а порой останавливая всю упряжку. Тем не менее мы прошли около четырех километров, прежде чем я выкатился вперед и занял свое обычное место. Идти впереди в условиях белой мглы и плохой видимости – занятие непростое, тем более что нам предстояло отыскать проход в кольце холмов, окружавших наше озеро с его леденящим слух названием. К счастью, иногда проглядывало солнце, и мне удалось вывести команду к широкому и вполне проходимому каньону, который и обозначал собой тот самый проход.

Миновав каньон, мы стали подниматься на плато. Поднимались плавно, не спеша, и тем не менее разрыв между упряжками вскоре составил от 300 до 500 метров, причем последней по обыкновению тащилась упряжка Уилла. Нам с Ульриком, и прежде всего всем нашим собакам, такой разрыв был, скорее, приятен, так как мы в ожидании отстающих могли позволить себе короткий, но вполне восстанавливающий силы отдых и полюбоваться окружающим нас пейзажем. Любоваться было чем: мы шли по склону гигантской воронкообразной котловины, и по обе стороны от нас виднелись заснеженные горы, девственно чистые склоны которых были местами усыпаны маковыми крошками каменных осыпей.

Преодолев подъем, мы вышли на ровное обширное плато. То ли оттого, что мы приблизились, пусть на немного, к Солнцу, то ли оттого, что погода – госпожа непредсказуемость – решила сделать нам приятный сюрприз, но только солнце вспыхнуло с невиданной нами доселе силой, и мир вокруг сразу же изменился. Мы не могли не использовать такого щедрого подарка в корыстных целях и немедленно устроили перерыв на обед, который прошел в самой что ни на есть теплой и дружественной обстановке.

После перерыва я вновь встал на лыжи, и мы продолжили движение, которое, как известно, и есть единственный надежный способ гармоничного сосуществования с окружающей природой, особенно в полярных странах. В данном случае, при таком неожиданно щедром солнце, мне сразу после начала движения показалось, что это самое гармоничное сосуществование уже было достигнуто во время нашего расслабленного обеденного отдыха, и все то, что я делаю сейчас, уже лишнее… Однако останавливаться мы не могли. Пришлось расстегнуть все, что можно было расстегнуть, а все, что нельзя, просто снять. Меня успокаивало только одно неоспоримое обстоятельство: я не мог потерять свои брюки, а с ними и свое реноме, пока на ногах моих были связанные с ними воедино лыжи. Поскольку снимать я их не собирался, я смело шел вперед, даже не проверяя, на месте ли мои расстегнутые повсеместно брюки или уже нет.

Я пошел в выбранном направлении напрямую через плато, стараясь не терять высоты, и мне удалось в общем-то довольно удачно обогнуть отрог врезающегося в плато высокого хребта по склону окружавшей его большой котловины. Идти, правда, пришлось с некоторым боковым уклоном, но мы удачно миновали отрог и в конце дня, определив нашу позицию, выяснили, что прошли около 37 километров. Я все время лидировал и в конце перехода немного подустал, но прекрасная, практически весенняя в принятом понимании этого слова погода сняла всю эту усталость. Солнце светило так ослепительно, и было так тихо, что, закрыв глаза, можно было бы представить, что ты не у черта на куличках, в суровой канадской Арктике, а у себя дома, в Шувалово, в окрестностях Ленинграда, ясным погожим апрельским днем.

Необычно теплая погода явно действовала и на наших собак, причем странным образом. Сегодня уже ближе к вечеру рыжий Седар, шедший в лидирующей двойке прямо за мной, неожиданно упал – у него внезапно подкосились лапы Все страшно перепугались – подумали, что у него инфаркт. Мы подбежали к нему, но он сам встал и, покрутив башкой, как бы сбрасывая с себя какое-то наваждение, очухался и пошел дальше в упряжке.

Мы с Ульриком выбрали место для лагеря на небольшом уютном озерце. Газ и Дизель в своем игривом репертуаре получили сегодня в награду за труды совершенно несъедобную с нашей, человеческой, точки зрения плитку пеммикана производства нашего потенциально главного спонсора в предстоящей экспедиции «Shacklee Corporation». Несмотря на свой юный возраст, наши озорники прекрасно чувствовали, от кого будет зависеть их собачье благополучие в ближайшее время, и сгрызли эту плитку с таким металлическим хрустом и так быстро, что если бы это видел PR-менеджер компании, то наверняка бы поддержал руководство «Shacklee Corporation» в их пока еще весьма смутном и неосознанном стремлении стать нашим спонсором.

Жаркий день навеял мне воспоминания о моем субтропическом детстве, и я по грузинскому обычаю поперчил сегодня мясо дважды. А затем, позабыв про это, добавил еще страшно острого мексиканского сыра. Кастрюля, в которой дозревало это мясо, раскалилась докрасна. Пришлось нам с Ульриком разбавлять всю эту огнедышащую смесь спагетти, и все равно в кастрюле оставалось еще достаточно, и я решил отдать это собакам, которых такие вкусовые нюансы не смущали нисколько.

Вечером на радиосвязи опять было шумно, многолюдно. Все по очереди и сразу заходили к нам в палатку, и каждый старался получить какие-то известия или передать что-нибудь на Большую землю. Мартин молча пришел, взял у нас координаты и так же молча удалился. Не в пример ему Джулия была многословна – она зачитала послание Уилла потомкам, посвященное 22 апреля. Послание это отнюдь не было связано с праздником, о котором вы все, дорогие читатели, подумали. Оно было посвящено официально объявленному ООН Дню Земли нашей, матушки. В послании Уилла, предназначенном для передачи по сети Интернет и направленном школьникам, коротко говорилось о том, что мы – пионеры, в смысле первопроходцы, все вместе исследуем канадскую Арктику, а вы в ваших школах, домах и городах исследуйте то, что вам интересно, и что мы связаны сетью, которая позволяет нам обмениваться информацией и своими планами и с надеждой смотреть в будущее, в XXI век. На этой ноте послание обрывалось, оставляя детей один на один с этой приятной, но непонятной надеждой. Тем не менее вся команда как один расписалась под этим посланием – всем нам тоже безумно хотелось, как детям, смотреть с надеждой в будущее.

Вообще, во время сеансов радиосвязи у нас с Ульриком в палатке наблюдается некий арктический вариант Вавилонского столпотворения: смешение языков – датского, английского и русского – с лаем и ворчанием собак и подвыванием оставленной без должного внимания печурки.

Из наиболее полезных, на мой взгляд, сообщений, переданных сегодня по каналам радиосвязи, было напоминание Гордону Уилтси, прилетавшему в Коппермайн для воссоединения с нашей командой 29 апреля, о его прошлогоднем должке – бутылке виски.

В целом день был сегодня удачным – мы прошли без малого 40 километров, и теперь до Палотака оставалось около 180 километров, что вполне соответствовало нашему графику.

21 апреля

Как предводитель ни юлил,

Но подписал приказ

О том, что праздник всей Земли

Касается и нас.

Ну что же, завтра выходной,

И радостно в груди.

И Ленин такой молодой

С укором в палатку глядит.

Несколько перефразируя в угоду реальным обстоятельствам замечательные строки из «Евгения Онегина», я начинаю описание сегодняшнего дня так: «В тот день хорошая погода стояла долго на дворе, поблажку нам дала Природа – нет ветра нынче, вот и пре…». И действительно, прекрасное утро сегодняшнего дня явилось достойным завершением прекрасно проведенной ночи. В отличие от вчерашней ночи я спал после лыжного марафона хорошо, можно сказать, без снов и сновидений, хотя и рановато проснулся из-за пробравшегося через горловину спальника холода.

Температура минус 25 градусов, морозно, тихо и солнечно. Собаки вскочили, как только я вышел из палатки, потому что ожидали остатков вчерашнего вулканического ужина. Увы, они ошиблись – я ничего не принес, кроме доброго утра. Этого им было явно мало, и они, разочарованно отвернувшись от меня, заняли свои лежки.

Начали мы сегодняшний маршрут в поисках безымянного озера довольно большого размера, судя по карте, но никак на этой карте не названного. Понятно, когда озер так много, как в канадской тундре, где уж на все напастись названий, особенно таких поэтических, как название предыдущего нашего озера.

Видимость, несмотря на морозную дымку, была замечательной. Свежий пушистый снежок, выпавший поверх плотного наста, обеспечивал идеальное скольжение, поэтому первый час я прошел на лыжах и вместе со мною все упряжки легко и быстро. Правда, пришлось идти, как в песне Высоцкого, «вдоль обрыва, по над пропастью, по самому по краю». Приходилось держаться плотной группой, чтобы наиболее ретивые и непредсказуемые собаки упряжки Мартина не вздумали по обыкновению свернуть куда-либо.

Миновав опасный участок, мы поставили вперед Такако, уже зарекомендовавшую себя как умелую озеропроходчицу. Мне в это время удалось немного прокатиться на наших нартах, что было, скорее, приятно, чем прохладно. С ориентирами сегодня было негусто: однообразную белизну окружающего пейзажа лишь иногда разнообразили черные кляксы отдельных камней и… бочки из-под топлива, оставленные какими-то предыдущим пионерами-первопроходцами, которые, намного предвосхитив послание нашего предводителя, уже провели исследования этих заповедных мест.

Справа по курсу из тумана внезапно поднялись две огромные скалы, высотой метров по семьсот, напоминавшие по форме знаменитую «Сахарную голову», охраняющую вход в бухту Рио-де-Жанейро.

Уперлись в какой-то берег. Определившись по карте, выяснили, что этот берег не наш, повернули и, петляя таким образом, дотянули до перерыва на обед, который устроили в небольшом тупичке, куда нас завела неугомонная Такако. Подсчитав пройденные километры, прослезились, но не от умиления, а, скорее, от легкой досады – прогресс мог бы быть и побольше. После обеда решили перестроить наши боевые порядки.

На переходе не в лучшую сторону отличился Брайсон, все еще едущий на нартах. Он уже настолько свыкся со своим привилегированным положением, что занимал его с самого утра как должное, и мы все вокруг уже как-то не представляли себе его в упряжке. Однако сегодня он заставил нас по-иному взглянуть на эту свою привилегию. Часа через два после старта ему приспичило, и он решил оправиться, не слезая с нарт. Возможно, он побоялся спрыгнуть, дабы не потерять теплое местечко (позже, при проведении следственного эксперимента мы обнаружили полностью оправдывающее Брайсона обстоятельство – он был привязан и даже при желании спрыгнуть далеко с нарт не мог, разве что на длину достаточно короткого поводка).

Так или иначе, но Мартин подоспел слишком поздно, чтобы, освободив нарушителя от пут, скинуть его на снег. Дело было сделано: вся поверхность нарт (а там поверх груза лежали спальные мешки) покрылась ровным слоем золотисто-зеленой жидкости, совершенно убойно вонючей, которую, по словам очевидцев, можно было обонять на расстоянии до 100 километров.

Ознакомившись с результатами разбора его преступления следственной комиссией, Брайсон, понятно, не чувствовал за собой никакой вины и, пока мы обедали, спокойно лежал напротив нас, погрузив в пушистый снег свою плутоватую морду и глядя на нас с выражением: «Мол, чего же вы все от меня ожидали, если сами же и привязали меня к обвязке нарт. У меня и у него – тут он потянул носом в сторону хранивших терпкий запах нарт – просто не было другого выхода в этой ситуации». Естественно, весь обед прошел под бурчание Мартина и адресованные ему нравоучительные причитания предводителя, чьи спальные мешки оказались в эпицентре брайсоновского преступления.

После обеда дело пошло поживее, хотя мы и шли в достаточно затяжной подъем. Собаки выкладывались из последних сил, а солнце палило нещадно. Собаки периодически просто-напросто падали в снег, чтобы подостыть немного. Даже наши игривые и пышащие молодой неразумной энергией малыши Газ и Дизель устали и, подражая взрослым собакам, зарывались в снег, потешно подгребая его под себя своими толстыми лапами. Все равно полностью остудить свои разгоряченные тела им не удавалось.

В конце дня нам удалось обнаружить едва заметный распадок, по которому мы спустились к реке, уходившей в глубокий каньон. По реке было идти достаточно легко, и вопрос заключался лишь в том, где выбрать место для стоянки получше, чтобы был хороший снег для собак. Пересекли несколько свежих следов, последний, росомаший, как раз перед лагерем. Видно было, что этот редкий зверь прошел здесь только что, буквально перед нами.

Сегодня с утра решили, что завтра будет выходной день: собаки устали. Несмотря на то что Уилл настаивал на послезавтрашнем дне, мы его убедили достаточно быстро. Он, правда, особенно не сопротивлялся, поскольку предстоял пятидневный переход до плато, а потом опять отдых, поэтому наше предложение выглядело более логичным.

Погода простояла прекрасная до самого вечера. Температура к вечеру понизилась до минус 16 градусов и продолжала понижаться, что было хорошим признаком в смысле ожидаемой назавтра погоды.

Лагерь устроили в очень живописном месте в излучине реки, на входе в большой каньон. Слева и справа к скалам примыкали крутые снежные надувы, рядом с которыми мы с комфортом расположили собак.

Уилл разместил своих собак, явно не задумываясь о том, насколько удобно им будет спать, и в результате они повисли этакими мохнатыми террасами вдоль крутого склона, пока Джулия, заметив это, не подкопала для каждой из них некоторое углубление в снегу.

Вечером в палатке Ульрик рассказал о том, как он, до того как попал в знаменитый Гренландский ледовый патруль «Сириус», участвовал в качестве солдата датской армии в летних учениях НАТО. Небольшие отряды забрасывались в тыл воображаемого противника с заданием выжить и не дать себя обнаружить. Учения по его описанию были максимально приближенными к боевым: им разрешалось брать противника в плен, лупить друг друга почем зря, отнимать оружие, нарушать все правила гражданской жизни – разве что не убивать друг друга. Хорошая школа, сослужившая ему полезную службу в Гренландии.

На сеансе радиосвязи сегодня было полное превосходство датского языка над английским – английский никто не понял, а датский все понимали. Чувствовалось, что на приемном конце сидит уроженка Дании. Потому репортаж Такако о танцевальных вечерах в Коппермайне прошел с крайним скрипом. Неизвестно теперь, что из него получится в результате расшифровки и будет ли ясно, кто с кем и почему танцевал, в то время как всем нам надо было бы героически рассекать бескрайние просторы канадской тундры.

Одним из самых сильных по своему эмоциональному воздействию на человеческое (в частности, мое) сознание является чувство предвкушения и ожидания праздника. В нашей неизобиловавшей праздниками повседневной жизни главным праздником был день отдыха. И вот мы с Ульриком с неописуемым ощущением блаженства в предвкушении завтрашнего сна возлежим на спальных мешках после плотного, изобиловавшего мясом (не переперченным на сей раз) ужина. Я выкурил трубку, отчего мне не стало заметно лучше, но, тем не менее, ритуал был соблюден.

Итак, завтра отдых. Завтра же день рождения Владимира Ильича, и в то же время на пяти шестых всей земной суши в этот апрельский день отмечается День Земли. Что же, у каждого свои праздники, хотя в последние годы все больше жителей одной шестой части суши тоже отмечают в этот день не день рождения Ильича.

В нашей команде я как раз и представляю свою, российскую часть всего трудоспособного населения, и, несмотря на октябрятско-пионерско-комсомольское воспитание, предпочитаю отмечать День Земли. Этот праздник мы чем-нибудь ознаменуем – я думаю, каким-нибудь хорошим событием типа совместного пения песен или изучения следов диких зверей в окрестностях нашего лагеря. Собак надо будет чем-нибудь порадовать тоже – что-то они отощали.

Несмотря на слабый прогресс в первой половине дня, нам удалось в итоге преодолеть порядка 35 километров, что, в общем-то, неплохо. Правда, большая часть этого расстояния пришлась на вторую половину дня. Держимся примерно на том же курсе, на котором и должны держаться, с тем чтобы выйти на реку Нордон-Рей, которая ведет нас в Палотак.

22 апреля

День к вечеру склонялся плавно

В каком-то полусне.

Как песни старые о главном,

Мы вспоминали наши планы

О будущей весне.

Все вроде бы звучало гладко

Про спонсоров и лед,

И оставалось лишь загадкой —

Кто из сидящих здесь, в палатке,

Отправится в поход.

День Земли прошел исключительно хорошо, а почему, можно и не спрашивать. Ответ и так предельно ясен – потому что был выходной день.

А что значит выходной день? Это еда, блаженство, ничегонеделание, и все это еще усугубилось прекраснейшей погодой.

Несмотря на особый статус этого дня, мой будильник нахально прозвенел, как и положено, ровно в 6 часов. Я специально его не выключал, чтобы показать ему, что я его не боюсь, и продолжил прерванное им занятие, успев, однако, заметить, что утро занимается тихое, солнечное и свежее – одним словом, просто прелесть.

Я вышел из палатки только в 10 часов утра – протереться снежком. «В такую погоду только и протираться», – подумал я, черпая полными ладонями искрящийся на солнце мягкий снежок и щедро осыпая им свое постепенно пробуждающееся тело. Тишина и солнце!

Разморенные собаки лежат в совершенно непринужденных позах, принимая солнечные ванны. Они, естественно, немедля прореагировали на мой выход, но видя, что, как и вчера, я вышел к ним с пустыми руками, продолжили прерванный моим появлением заслуженный отдых.

После завтрака я даже попробовал позагорать и вышел в минимальном комплекте одежды – носках Gore-Tex и часах. Для полного кайфа взял с собой и трубку. Сеанс в стиле ню продолжался минут пятнадцать до появления легкого, но чувствительного в моей одежде ветерка.

Так весь день практически и прошел в расслабленной полудреме, и проснулись все мы только ко времени митинга, который проходил в нашей палатке и был посвящен обсуждению планов предстоящей экспедиции. Общему собранию предшествовали несколько рекогносцировочных сборов, проходивших опять же в нашей палатке.

Первым к нам заявился предводитель, и тут Ульрик неожиданно даже для меня, уже начинавшего понемногу привыкать к его грубоватой манере общения, со словами: «Не все спокойно в Датском королевстве», произнесенными на языке оригинала, произвел оглушительное испускание датских ветров. Самое интересное, что произвел он это в высшей степени неожиданное действие с обворожительной улыбкой, адресованной непосредственно предводителю, который как раз пристраивался поудобнее прямо на спальнике Ульрика явно с намерением начать некие нравоучительные беседы. Нечего и говорить, что предводителя как будто ветром сдуло – он мигом ретировался из палатки, и я успел его только попросить, чтобы он не закрывал молнию входной двери, с тем чтобы дать ветру выйти вон раньше, чем это пришлось бы сделать мне.

Я вопросительно посмотрел на Ульрика, продолжавшего лежать напротив меня с самым благодушным видом. Видя, что я жду от него некоторых объяснений, Ульрик с довольным видом сообщил, что он наконец-то придумал способ ограничить число визитов в нашу палатку, которые в связи с хорошим прохождением стали ежедневными и продолжительными как во время сеансов радиосвязи, так и до них, и после. Способ был, безусловно, как это только что было продемонстрировано на примере бедолаги предводителя, очень действенным. Только с моей точки зрения он имел явный и серьезный недостаток – одинаково сильно действовал как на нежелательных визитеров, так и на самих обитателей палатки, и прежде всего на меня. Понятно, что это оружие не действовало против своего создателя.

Дым окончательно рассеялся только к четырем часам пополудни, и этим незамедлительно воспользовались предупрежденные Уиллом остальные участники команды. Первым осторожно и, я бы сказал, принюхиваясь, в палатку заполз Мартин. Я в глубине души надеялся, что жалкие остатки хороших манер, сохранившиеся у Ульрика, несмотря на двухлетнюю суровую армейскую школу, не позволят ему применить свое грозное оружие в присутствии дам и, к счастью, не ошибся. На всякий случай во время всего митинга я держал двери в палатке открытыми, благо погода и солнце это позволяли.

Начали, как обычно, с уже много раз обсуждавшихся вариантов обеспечения экспедиции с русской и канадской стороны.

Я принимал участие в этом обсуждении, несмотря на то что у меня все еще оставались серьезные сомнения в том, что я приму участие в экспедиции в составе этой команды. Я все раздумывал, когда будет правильнее заявить об этом, и в конце концов решил, что сделаю это в Палотаке, где, по словам Уилла, нам предстояло более детальное обсуждение планов экспедиции. Сейчас же мне в любом случае было важно участвовать в обсуждении, особенно логистики, поскольку даже в случае своего неучастия я предполагал, что смогу заниматься вопросами транспортно-логистического обеспечения перехода, во всяком случае с русской стороны.

Пока же даже простейший расчет потребного собакам корма и распределение его по маршруту заняли у нашей профессиональной команды около часа времени. Затем последовал школьный урок навигации, на котором я объяснял всем, включая Уилла, неуловимую с его точки зрения разницу между магнитным склонением и наклонением, магнитным и истинным курсом. Все это со стороны, скорее, напоминало некий курс молодого бойца, но никак не разговор профессионалов. Исключение составлял, пожалуй, только Ульрик. Он, несмотря на свою молодость, был профессиональным гидом и специалистом по выживанию, поэтому кое-чему и нам с предводителем – самым известным в нашей команде полярным путешественникам – было не зазорно у него поучиться.

За примерами далеко ходить не надо – взять хотя бы постановку вчерашнего лагеря. Из-за очень глубокого и рыхлого снега трудно было установить эффективно работающие снежные якори для закрепления доглайна. Ульрик поступил замечательно просто. Он подкопал с одной стороны нарты и сместил их таким образом, чтобы они уперлись в край снежного бруствера – теперь никакие поперечные рывки привязанных к доглайну собак не смогли бы сдвинуть нарты с места, так что собаки были надежно привязаны. Другие каюры, увы, эту простую операцию не повторили. К счастью, обошлось без проблем во время кормления. Или еще пример. Ульрик ввел в наш обиход легкие фанерные ящики, используемые и для хранения всяких необходимых мелочей, и как столы в палатках. Кроме того, их было удобнее и компактнее упаковывать на нарты, и вновь никто не поддержал его в этом полезном начинании. Ульрик с недоумением говорил мне еще в начале экспедиции: «Не понимаю, как будто нахожусь в каком-то вакууме – хочу людей научить чему-то, но, похоже, ничего никому не надо и никто ничему учиться не хочет».

Профессионалу трудно найти общий язык с любителями. Я полностью разделяю точку зрения Ульрика, и мне кажется, что он тоже подумывает, как бы поизящнее выйти из состава команды и как бы лучше об этом заявить. Чувствуется, что в Палотаке предстоит не очень легкая дискуссия на эту тему.

Тем не менее мне совершенно ясно, что если и объявлять о таком решении, то это надо делать именно сейчас, во время сборов. Не стоит таить подобные сомнения в себе с тем, чтобы потом, на маршруте, не подвести команду – тогда отступать будет некуда, да и нельзя. (Увы, именно это и произошло ровно через год и именно с самым крутым из нас профессионалом Ульриком, но об этом – в следующей книге.)

Я понимаю, что цена неправильного решения очень велика: экспедиция будет длиться около четырех месяцев, на карту поставлено многое – жизни и судьба близких. Поэтому формировать команду так, как этого хотят спонсоры, а не по профессиональному признаку было неправильно, это означало идти на совершенно неоправданный, необдуманный риск, что не могло привести ни к чему хорошему.

Сегодня также обсуждали, как продолжать маршрут после Палотака. Решили двигаться по морскому льду к северу, к мысу Пэри, а там сменить собак на каноэ и пройти еще 150 миль до Тактояктака – это порядка 220 километров, примерно столько же, сколько мы прошли было от Арвиата до Черчилла.

23 апреля

Отроги, ущелья, отроги

И ветер из-за плеча.

«Идем ли мы верной дорогой?» —

Хотел я спросить Ильича.

«Кто слово поддержки проронит?» —

Я к вам обернулся, друзья.

И сразу пронзительно понял:

«Ильич! Да ведь это же я!».

Тихий прекрасный вечер в долине одного из притоков реки Хорнуэй.

Сегодняшний день начался очень красиво, как продолжение вчерашнего, всего минус 13 градусов, солнце, тишина. Однако одним из самых существенных отличий сегодняшнего дня заключалось в том, что, вместо того чтобы нежиться в палатках, мы должны были встать на лыжи и продолжить прерванный полет. Именно это я и сделал: легко вскочив на лыжи, отправился в путь.

Маршрут сначала проходил по очень живописному перевалу. Потом, когда мы вышли к высокогорному озеру, ветер не заставил себя ждать и вступил в свои вполне законные права на всей этой территории, сделав наше путешествие немного более разнообразным в том смысле, что спине моей стало заметно холоднее, чем животу, и это, несомненно, усилило мое поступательное стремление вперед. Увы, двигаться со скоростью ветра мне не удавалось, и потому он продолжал усердно охлаждать мой разгоряченный организм.

На одной из остановок случился неожиданный навигационный казус: надежный портативный GPS бесстрастно показал нашу позицию не совсем в том месте, где мы предполагали, и пришлось нам с Ульриком на ходу корректировать курс, причем довольно значительно. В результате мы вышли на какое-то плато, куда еще сегодня утром вовсе и не стремились попасть.

Подъем на плато был непростым, и собаки подвыдохлись, несмотря на отдых предыдущим днем. Достигли плато уже перед самым перерывом на ланч. Отсюда, с высоты, открывалась целая горная страна, иссеченная множеством каньонов. Возможно, они, как дороги в монгольской степи, все вели в конце концов туда, куда нам и надо было попасть, но все-таки хотелось найти именно тот каньон, который вывел бы нас к цели по кратчайшему пути.

При таком разнообразии предложений выбрали тот каньон, который показался нам симпатичнее, и покатили к нему. Поскольку мы повернули на северо-запад, слава Богу, ветер стал попутным. Устроились на ланч перед самым спуском с плато в выбранный нами каньон. Ветер, естественно, усилился, и даже поднялась поземка. Когда же мы спустились вниз, к реке, ныряющей в каньон, ветер ослаб, и мы смогли вволю налюбоваться на высокие крутые заснеженные берега каньона, окаймляющие причудливо петляющую между ними реку.

Мне никак не отогнать засевшую в мозгу, как заноза, мысль относительно грядущей в 1995 году экспедиции. Когда я иду впереди навстречу ветру по сложному рельефу или в отсутствие ориентиров, я полностью поглощен поисками подходящего варианта маршрута и приемлемой для собак и всех нас дороги. Стоит же только улучшиться погоде и рельефу, как случилось сегодня, когда мы вошли в каньон, и мое сознание мгновенно переключается на невеселые думы о будущем.

Сегодня мне вдруг в голову пришла мысль, которая, как мне показалось, могла бы разрешить все раздиравшие меня противоречия. Ведь, с одной стороны, мне очень хотелось участвовать в трансарктической экспедиции, а с другой стороны, меня не совсем устраивал состав команды, с которой мне предстояло это совершить. Я подумал, не стоит ли попробовать перейти в экспедицию, которую параллельно с нами и по тому же маршруту готовил великий итальянский альпинист и мой хороший знакомый Рейнхольд Месснер. Он собирался в паре со своим братом Хубертом пересечь Северный Ледовитый океан от берегов России через Полюс в Канаду. Собирались они пройти этот сложнейший маршрут в автономном режиме и без собак, таща на своих санях все экспедиционное снаряжение и продовольствие на 90 дней перехода. Стартовый вес нарт при этом мог составить 160–180 кг на каждого участника. Безусловно, такой маршрут, кстати, никем еще чисто не пройденный, мог бы по праву считаться самым сложным в практике современных полярных путешествий. (Впервые этот маршрут в автономном режиме был пройден норвежской двойкой в 2001 году.)

Наша первая встреча с Рейнхольдом Месснером состоялась в 1989 году в Антарктике во время Трансантарктической экспедиции. С тех пор у меня складывается впечатление, что великий альпинист, первым покоривший все 14 восьмитысячников планеты, решил окончательно переквалифицироваться в полярные путешественники. В 1993 году он пересек Гренландию практически по нашему маршруту с юга на север, используя для этого кайты – некое подобие парашютов, позволяющие при попутном ветре преодолевать несколько сотен километров в день. Сейчас он готовил экспедицию, чтобы стартовать вместе с нами с мыса Арктический и попытаться совершить до сих пор невозможное.

Я подумал, что мог бы просить его включить меня в состав их команды. В глубине души иногда возникали сомнения, что я смогу потянуть наравне с такими искушенными путешественниками, как братья Месснеры, но в то же время по опыту Трансантарктики я знал, что смогу, особенно, в продолжительной экспедиции обрести необходимую форму, так что я рассматривал этот вариант как вполне рабочий, как задачу, которую можно и нужно решить, и как своеобразный заключительный аккорд в моих полярных путешествиях, если, конечно, Месснер согласился бы меня взять.

Меня даже не очень пугала, во всяком случае пока, перспектива перекладывания всей тяжести экспедиции с собачьих плеч на собственные. Скорее, напротив, наблюдая все последнее время за тем, как тяжело порой приходится нашим собакам, когда они тащат груженые сани в подъемы по глубокому и рыхлому снегу, я пришел к выводу, что способ передвижения, который исповедовал и собирался применять в планируемой экспедиции Месснер, более гуманен по сути и справедлив: замахнулся на непреодолимое – действуй и увидишь, на что ты сам по себе способен. (Теперь с высоты всего своего полярного опыта я могу с уверенностью сказать, что при правильном и профессиональном планировании экспедиции ничто не может сравниться по эффективности и удовольствию, получаемому от нее, если работаешь с подготовленной и хорошо управляемой собачьей упряжкой. Другое дело, что специфика передвижения по морским льдам несколько снижает эффект использования собачьих упряжек, но в целом такой способ передвижения в полярных районах все равно более оправдан, чем все остальные.)

Однако не только женский вопрос питал мои сомнения. Сам предводитель и его индифферентное поведение в ходе последних экспедиций меня, прямо скажем, не вдохновляли. Какая-то странная компания из нас получалась, поэтому я и не испытывал абсолютно никакого энтузиазма.

Сегодня я принял достаточно уверенное решение, что с этой командой я в 1995 году не пойду. Предстоял, правда, еще большой разговор, но это все впереди, а пока…

А пока мы стоим лагерем в прекрасном месте на мягком снегу. Только что я приготовил изрядную порцию спагетти с мясом. Ульрик куда-то удалился, и я сейчас один в палатке. Курю трубку, смотрю в полуоткрытую входную дверь на тщетно стремящееся закатиться, куда ему положено, солнце. Плотная облачность с западной стороны горизонта, похоже, собиралась помочь светилу исполнить задуманное.

Наши уставшие за день собаки лежат рядышком на расстоянии вытянутой руки и спят, по обыкновению свернувшись клубками и уткнув носы в мохнатые хвосты свои.

Джамперу сегодня сделали небольшую хирургическую операцию по ликвидации небольшой опухоли, вскочившей на его носу. Ульрик надрезал ее скальпелем, выдавил какой-то гадости и поставил дренажик. Надеемся, что на Джампере эта рана заживет как на собаке. Надо отметить, что Ульрик достаточно грамотно и уверенно работает с имеющимся в нашем распоряжении небольшим запасом хирургических инструментов, которым он одинаково ловко пользует и людей (зашил Мартину распоротый им палец), и собак (вскрыл нарыв Джамперу).

Прошли сегодня 40 километров, и я все время был впереди. День выдался чрезвычайно красивым, и было просто интересно идти по зажатому меж высоких берегов заснеженному руслу реки. Правда, это совсем не напоминало прежнее движение по ровному заснеженному льду. Здесь лед был сильно всхолмленным, и глубина снега в наддувах достигала нескольких метров, так что собакам было непросто. Похоже, что и завтра нам предстоит еще немного покувыркаться по этим. ухабам.

До Палотака остается 102 километра, то есть примерно два с половиной дня пути, если будет нормальная погода. Однако в направлении нашего движения, на северо-западе, горизонт затягивает плотной облачностью.

24 апреля

Сколько Сцилл и Харибд

Ждут на нашем пути,

Сколько будет молитв,

Чтоб их с Богом пройти!

Ну а если сильна

Власть амбиций, то все,

Все погубит она,

Даже Бог не спасет!

Прекрасный вечер. Лежу на спальнике, попыхиваю трубочкой, смотрю через раскрытую дверь, как Дизель и Газ балуются и грызут друг друга нещадно. Их старшие собратья, понятно, спят.

Мирная картина – всего минус 6 градусов. Так, по-видимому, бывает в конце апреля на славной реке Хорнуэй.

За сегодняшний день прошли 44 километра. Сейчас ветерок то стихает, то поднимается, веет легко и, учитывая температуру, я бы добавил, приятно. Собаки смогут полноценно отдохнуть.

Как и ожидалось, начало сегодняшнего дня очень напоминало концовку вчерашнего: узкий каньон и увалы льда с глубоким снегом между ними. Несмотря на все мои старания выбирать для движения участки более плотного снега, у меня это не всегда получалось, и собакам опять приходилось непросто. Вскоре на излучине реки мы заметили большое скопление лежащих на льду валунов самой разнообразной формы и угрожающих размеров – по-видимому, результат мощного камнепада с нависающего над рекой скалистого склона. Я решил обойти это место по крутому берегу, и это, как вскоре выяснилось, было ошибкой.

Поднявшись на крутой берег, я увидел, что внизу, подо мной, прямо за россыпью этих валунов между двумя почти что отвесными обрывистыми берегами расстилается обширное пространство совершенно бесснежного голубого льда. Передвижение по этому участку представлялось мне с высоты довольно проблематичным. Чтобы убедиться в этом, я спустился вниз посмотреть, что представляет собой эта поверхность вблизи, а Ульрика попросил притормозить все упряжки и подождать, пока я разведаю дорогу. У нас были только два возможных варианта – в обход этого участка по левому крутому берегу, откуда я сейчас спустился, или напрямик по этому голубому льду.

Моя разведка показала, что лед вполне проходим и, более того, можно было пройти его непосредственно над берегом, не забираясь высоко. Отойдя метров на триста, я, довольный результатами разведки, вернулся к упряжкам, чтобы начать движение. Каково же было мое удивление, когда я не обнаружил упряжки Ульрика на том месте, где я всего минут двадцать тому назад оставил его поджидать меня!

Выяснилось, что Ульрик решил, не дожидаясь результатов моей разведки, повести свою упряжку верхом по левому берегу.

Ситуация мне напомнила случай в Антарктиде, когда я, по неосмотрительности приведя экспедицию в район, изобиловавший широкими трещинами, все-таки нашел выход, которым воспользовались, правда, только мы с Уиллом. Остальные же участники дружно отказались следовать за нами и попытались пойти кружным менее опасным и более длинным путем. В конце концов им пришлось вернуться и проследовать за нами.

Помню, я получил от Этьенна приличный нагоняй за такое «умелое» маневрирование в опасном районе. Я хорошо запомнил все те слова, которые мне сгоряча выпалил тогда Этьенн, и попробовал применить их к Ульрику! Не тут-то было – нашла коса на камень. Я обвинял Ульрика в том, что он вышел, не дождавшись меня, и поставил остальных участников в ненужную и неловкую ситуацию, требующую от них выбора при отсутствии каких бы то ни было аргументов в пользу того или иного решения. Ульрик, в свою очередь, обвинял меня в том, что я покинул команду надолго и, главное, ушел на разведку без оружия! После короткого и энергичного диалога стороны, признав, в принципе, правоту друг друга, пришли к соглашению, и мы продолжили поступательное движение.

Миновав этот участок, мы вышли к месту, где реке Хорнуэй наконец-то удалось, собравшись с силами, раздвинуть тесные берега каньона и вырваться на простор. Поймав попутный южный ветер на широкой реке, я припустил на свои коротких палках с максимально возможной прытью, и мы, наверное, минут сорок неслись со скоростью курьерского поезда, заметаемые пылью со всех сторон.

Потом ветер внезапно стих, наше движение замедлилось, и собаки легко меня достали. Я наклонился снять лыжи, и собаки, упершись в меня, несколько смешались, что сразу же повлекло за собой короткую, но ожесточенную внутриклановую свалку. Это произошло быстро, но не стало неожиданностью. Собаки устали и были голодные, поэтому, конечно, любое их тесное соприкосновение срабатывало, как искра в пороховой бочке. Нечего и говорить, что виновники схватки были примерно наказаны тут же на месте преступления.

Первым под щедрую раздачу Ульрика попал Даггер. Глядя, как Ульрик воспитывает пса, я опять поймал себя на мысли о том, что подобное «наказание» никак не соответствует «преступлению». Мне казалось, что Ульрик явно перегибает палку. Можно было бы вполне обойтись парой-тройкой тумаков, сопровождаемых свирепым голосом. Этого было бы достаточно, чтобы собака поняла, что она совершает нечто такое, что не нравится хозяину, и, вполне возможно, такое наказание сохранилось бы в собачьей памяти несколько дольше. Продолжительные же побои – то, что делал сейчас Ульрик, – могут в зависимости от характера собаки или озлобить ее, или сломать психологически. И то, и другое было совершенно нежелательно, если мы собирались идти с этими собаками в большую и трудную экспедицию.

Зная, что никакие уговоры Ульрика не остановят, я просто отвернулся, чтобы не видеть этой малоприятной сцены, а про себя решил, что больше я в экспедициях на собаках не участвую. Гораздо гуманнее и справедливее было бы тащить все на себе и на самом себе срывать зло в случае какой-либо неудачи или просто накопившейся усталости.

Вскоре после того, как мы возобновили движение, этот внезапный приступ сентиментальности сам собой прошел, наверное, до очередного сеанса воспитания. Джулия вышла вперед, и мы с Ульриком провисели в аръегарде экспедиции без малого три часа. Темп был невелик, и это незамедлительно привело к тому, что позабывшие недавний урок собаки, давая выход не использованной энергии, возобновили «внутрисемейные разборки». Чикаго напал на Айдара. Ульрик вновь применил первую степень устрашения – лыжную палку. Но на Чикаго – признанного главаря всей нашей собачьей мафии – эта палка не произвела ни малейшего впечатления, и Айдару пришлось бы совсем туго, если бы Ульрик не прибег ко второй и последней степени устрашения – своему знаменитому кнуту. Этот кнут производил совершенно завораживающее, даже магическое впечатление на всех собак, включая самого Чикаго. Порядок был восстановлен.

В конце дня наш караван втянулся в узкое горло очередного каньона, обрамленного высокими скалами. Освещенная лучами заходящего солнца сторона каньона была окрашена в прекрасные золотисто-коричневые тона, тогда как противоположная, теневая сторона выглядела черной и мрачной. Похоже, что это место и было началом порожистого участка реки, на котором, судя по карте, нас поджидали два настоящих водопада. Нам их еще предстояло преодолеть, но эти все испытания переносились на завтрашний день, а сегодняшний завершался, как и положено, добрым ужином и крепким сном.

25 апреля

Зажат меж скал застывший бег реки,

И, заслоняя солнце опереньем,

Орлы над головой, обманчиво легки,

На наши муки смотрят с сожаленьем.

Но мы идем, и нет пути назад.

Усталость восполняется азартом,

И даже замерший в полете водопад

Не развернет обратно наши нарты!

Вообще-то, я не люблю фотографировать – терпения маловато, а уж когда, для того чтобы сделать снимок, надо останавливаться и скидывать рукавицы, что на морозе и на ветру делать крайне неприятно, мое и без того прохладное отношение к этому в высшей степени полезному занятию становится пронзительно холодным. Я всегда относился с особым уважением к тем фанатам фотографии, которые невзирая на обмороженные пальцы и предательски слезящиеся носы готовы снимать все и вся, забывая про сон, еду, тепло – словом, про все пусть небольшие, но крайне необходимые в наших условиях блага цивилизации.

При таком отношении к фотографированию я бы должен был обрадоваться, когда, потянувшись рукою к верхнему карману куртки, вдруг не обнаружил там моей фотокамеры. Однако я самым неподдельным образом огорчился от такого открытия – камеры сегодня явно не хватало! Перед выходом на маршрут я предусмотрительно, как мне казалось, переложил ее из глубин рюкзака в нагрудный карман, с тем чтобы она была поближе – предстоял очередной день путешествия по глубокому живописному каньону реки Хорнуэй, где, со всей очевидностью, ни один канадский Макар до нас не гонял никаких канадских телят. Где и как я успел камеру посеять, оставалось только гадать. Собственно, это было и немудрено – наше движение сегодня никак нельзя было бы отнести к разряду ламинарных процессов, налицо была ярко выраженная турбулентная составляющая, обусловленная крайне неровным рельефом льда реки, по которой мы двигались. Скорее всего, камера была «под рукой», как я рассчитывал, весьма недолгое время, а затем, после первого же серьезного ухаба и вызванного этим моего кульбита на лыжах, она оказалась «под ногой», откуда возврата не было. Жаль было до невозможности!

Поначалу впереди была Такако, но, попрыгав немного среди огромных валунов, ледовых надолбов и таких глубоких сугробов, куда даже на лыжах можно было провалиться чуть ли не по пояс, она уступила первенство нам с Ульриком. Собаки шли довольно уверенно и на участках, где снега было мало, даже доставали меня. В то же время преодолеть глубокие сугробы без нашей помощи им было трудно, и мы так и двигались в рваном темпе. Постепенно ширина каньона уменьшилась метров до десяти – пятнадцати.

Здесь были особенно высокие и хаотично разбросанные ледовые надолбы. Я только на мгновение представил, как полноводная Хорнуэй втискивает свое мощное упругое пенное тело в этот узкий канал, ограниченный с двух сторон 100-метровыми отвесными скальными стенами. Вот тут ее бешеная энергия, концентрируясь в небольшой области, и искала выход, пытаясь выплеснуться через каменные барьеры, река кипела, вращалась в диком танце водоворотов, выла, стонала на сотни голосов и перебрасывала между берегами невесомые разноцветные мосты радуг, сотканные из мириадов брызг. Мне казалось, что эти ледяные ухабы и есть застывшие на бегу огромные пенные валы разбушевавшейся в своей неукротимости реки. Боже! Где же моя камера!?

Вскоре берега отступили, и мы вышли на очередной широкий разлив реки, где можно было двигаться в более равномерном темпе. Мы с Ульриком периодически сменяли друг друга на посту лидера. После короткой передышки реке и нам вместе с ней предстояло очередное испытание – река снова ныряла в каньон. Отсюда, с залитой солнцем безмятежной речной долины, черная входная расселина каньона выглядела мрачно и несколько устрашающе. Мне все это напомнило пейзажи, которые я неоднократно видел в вестернах – коричневые скалы, синее небо. Дополняя картину, с левого, ближнего к нам, отвесного скалистого склона оторвался огромный орел и, раскинув мощные крылья, практически завис над нами, паря и медленно поднимаясь в восходящем потоке. Красота необыкновенная! Приглядевшись, я рассмотрел метрах в сорока над поверхностью реки и покинутое им гнездо – солидное сооружение из веток на небольшом уступе скалы.

Мы вошли в каньон. Он оказался еще более узким, чем предшествующий, и мы уже начали опасаться, протиснемся ли мы через него вообще. На одном из поворотов, когда каньон уже перешел в невообразимо узкий – не более трех метров шириной – и длинный засыпанный снегом проход, напоминающий коридор коммунальной квартиры, шедший впереди Ульрик внезапно поднял вверх скрещенные лыжные палки. Это означало, что всем нам следует немедленно остановиться. Мы остановили собак, и я подъехал к Ульрику узнать в чем дело. Он вполголоса сказал, что видел впереди какого-то зверя, предположительно росомаху. Я вынул из чехла ружье, и мы осторожно прошли вперед, но ни росомахи, ни следов ее не нашли. Усомнившись в том, что действительность, данная Ульрику в ощущениях, в данном случае соответствовала реальности, мы, тем не менее, спорить с ним не стали.

Примерно к полудню мы, продолжая двигаться в нашем живописном и изобилующим живностью каньоне, попали в зону глубокого и очень рыхлого снега. Особенно тяжело было нашей, лидирующей упряжке, прокладывающей путь. Мне приходилось буквально упираться и всем телом толкать нарты, всяческими присвистываниями и улюлюканием вдохновлять и подгонять собак. Нарты глубоко проваливались. Хорошо еще, что они были относительно легкими – практически весь запас собачьего корма, на который и приходился основной вес груза, был уже съеден.

Проваливаясь по пояс, собаки буквально плыли в снегу. Мы решили выпустить вперед на длинной веревке Седара, чтобы он своим независимым видом пробудил у наших выдыхавшихся помощников жажду преследования. Увы, эксперимент не удался. Седар, не поняв, чего мы от него хотим, занялся своими собачьими делами – вынюхиванием и выискиванием чего-либо съестного. В результате он сбился с направления, пошел не туда и в итоге просто встал. Ульрик, пытаясь образумить отказника, на него прикрикнул, но слишком сурово. В результате Седар испуганно рванул назад и обратил всю упряжку почти что в бегство. Спасли положение сблизившиеся на длину нарт стенки каньона. Если бы не такое узкое место, мы бы, наверное, развернулись и пошли назад.

Ланч устроили в узком продуваемом скальном коридоре по соседству с живописным, переливающимся всеми цветами радуги ледопадом. Верхние края берегов каньона, казалось, смыкались над нашими головами. Чем дальше мы продвигались в глубь каньона, тем уже и страшнее он становился – казалось, мы идем в тупик. Пришлось выйти вперед и вместе с Такако протаптывать дорогу собакам. Двигались мы, как челноки, – пройдем вперед и возвращаемся, чтобы повысить эффективность утаптывания снега.

Иногда нашу дорогу преграждали похожие на застывшие гребни волн снежные надувы, такие высокие, что, казалось, нам их не преодолеть. Однако мы преодолевали их один за другим и продолжали двигаться вперед. Собаки, бедолаги, извиваясь и напрягаясь всем телом, тащили свой нелегкий груз, не жалуясь на судьбу, правда, порой в упряжке вспыхивали короткие злые ссоры, вызванные крайней усталостью, и тогда визг, рычание, лай и гортанные крики каюров метались в горловине каньона, многократно отражаясь от его стен. Затем вновь наступала тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием собак, скрипом нарт и короткими фразами людей.

За два часа непрерывного движения мы преодолели около одного километра. Судя по карте, мы должны были пройти два водопада, причем один был безымянным, а другой даже имел название, слава Богу, не Ниагара и не Виктория, однако определенную тревогу этот, последний, у нас вызывал. Было понятно, что если этот водопад заслужил честь иметь имя собственное, значит он имел на это право, а как водопады завоевывают подобные права, было, в общем-то, несложно представить.

Каньон кончился, и мы выдвинулись на очередной разлив реки Хорнуэй. Идти стало значительно легче – было меньше снега и появилась некоторая свобода маневра. Мне даже показалось, что мы двигаемся по спуску. Я пошел на лыжах вперед, чтобы разведать обстановку, и вышел к первому, безымянному водопаду, который оказался достаточно легко проходимым по снежнику с левого берега с помощью нашего обычного зигзага. Перепад высот составлял примерно метров десять, но река падала вниз несколькими уступами, поэтому мы неожиданно легко справились с первым препятствием, что придало нам некоторую уверенность и вселило надежды на успешное преодоление и второго, судя по всему более грозного, водопада.

Вдохновленные успехом, мы с Ульриком довольно лихо проскочили около пяти километров. Поскольку мы значительно оторвались от остальных упряжек, решили притормозить и подождать. Ульрик, взяв ружье, пошел вперед на разведку. Он вернулся, когда все упряжки уже были в сборе.

Слова Ульрика подтвердили наши худшие опасения: «Ребята, мы приехали как раз туда, где в последний раз снимали рекламу сигарет «Camel» – в точности такой же водопад, только полностью застывший». По словам Ульрика, он достиг того места, где река внезапно обрывалась вниз двадцатиметровым вертикальным хрустальным обрывом. Никаких обходов, по краям отвесные скалы. Что делать? Ответ на этот вопрос никто из нас сразу дать не мог. Как показывал многолетний экспедиционный опыт, в таких случаях надо было развернуть лагерь и не спеша рассмотреть все возможные в нашей ситуации решения. Так мы и сделали.

Я пошел посмотреть на водопад вблизи, поскольку был уверен в том, что удастся найти какой-нибудь вариант спуска по застывшему водопаду, причем отнюдь не смертельно опасный. Так оно и оказалось. Можно было, что называется, протиснуться вдоль правого края водопада на небольшой нависающий над обрывом выступ. Он обрывался вниз примерно десятиметровой отвесной скальной стенкой, к подножию которой примыкал крутой снежник, спускающийся прямо к руслу реки ниже водопада. Идея состояла в том, чтобы попробовать спустить на веревке нарты и затем всех собак поодиночке до снежника, а дальше все уже было проще и без особого риска.

Сегодня прошли 25 километров. Лагерь расположили в очень живописном месте, с видом на водопад. Наша палатка стоит вплотную к скале прямо напротив среза этого водопада. Я прошел на уступ. Оттуда открывался впечатляющий вид на все это хрустальное чудо природы – застывший бег, а точнее, прыг воды. Двадцать метров отвесной ледовой стены, сложенной гигантскими сосульками, повисшими сказочной бахромой на огромных черных кубической формы валунах. Солнце и тишина. Очень захотелось присутствовать здесь в тот момент, когда, как по мановению волшебной палочки, все эти сосульки превратятся в струи и все это грандиозное сооружение оживет, задвижется, закипит, наполняя всю долину и ее далекие окрестности мощным гулом разбивающейся о каменистое ложе воды.

Река после водопада делала резкий поворот, под углом примерно 90 градусов. Если судить по карте, дальше до самого Палотака никаких водопадов не предвиделось, так что мы могли рассчитывать, что пройдем оставшийся участок без особых задержек и дня через два придем в Палотак.

Потеплело, температура минус 5 градусов. Солнце и рыхлый снег подзадорили всех на снежные ванны, а я даже не обтирался полотенцем после снега, а вышел на скальный уступ, вызвав возмущение всех местных орлов, и постоял на ветерке с минимумом оперения, пока не обсох.

Уилл, почувствовав, наверное, мое настроение, сегодня заявил, что хочет со мной поговорить во время перехода. По-видимому, разговор состоится завтра, и придется мне ему заявить о своем решении: «Извини, брат Уилл, но наших в этой экспедиции нет». Однако посмотрим, что будет завтра.

Качнется купол неба.

26 апреля

Молниеносней «Барбаросса»

И без особенных затрат

Мы все по плану «Сбросъбарбоса»

Преодолели водопад…

Но вновъ река ведет в канъоны,

Они все уже и мрачней,

И лед бутылочно-зеленый

С зубами черными камней.

Сегодня день рождения сестры моей Аленушки. Мне крайне редко удавалось бывать дома в апреле – самый разгар полярной страды в Арктике. Вот и сейчас я очень далеко и даже телеграммой поздравить не могу – слишком длинная цепочка из нерусскоязычного населения выстраивается между отправителем и получателем поздравления. Пришлось ограничиться мысленным поздравлением, тем более что сейчас у нас полдесятого вечера, а в Ленинграде у Алешки – полпятого утра.

За сегодняшний день мы прошагали 12 километров, точнее, 12 километров 20 метров. 20 метров эти были по вертикали, и по затратам времени на их преодоление были эквивалентны 15–20 километрам по горизонтали.

Мы приступили к исполнению плана нашего спуска по водопаду, получившего с моей легкой руки название «Сбросьбарбоса», сразу же после завтрака, в 8 часов утра. Для начала мы подтащили к краю обрыва, по которому собирались спускать все снаряжение и собак, все, кроме собак.

Ульрик спустился вниз первым и, заняв удобную позицию на самой верхней части снежника, приготовился к приему снаряжения. Мы наверху отсортировали все то, что без ущерба можно было бы сбросить вниз на рыхлый снег, и незамедлительно это сбросили. Ульрик едва успевал уклоняться от пущенных в него с высоты предметов нашего снаряжения – палаток, лыж, спальников. Я также отправил ему наш резервный доглайн, чтобы он укрепил его между двумя валунами внизу на льду реки, что позволило бы нам сразу же привязывать собак после их спуска. Тяжеленные, по 35 килограммов, ящики с собачьим кормом пришлось спускать на веревке, поскольку они могли разбиться при падении с такой высоты и нам пришлось бы все оставшееся время раскапывать глубокий, доходящий до высоты паха снег в поисках брикетов собачьего корма.

Солнце палило немилосердно, ни дуновения ветерка. Собаки, на время предоставленные сами себе, спали, развалившись и млея. Только наши неугомонные щенята резвились – чем больше беспорядка вокруг, тем им, понятно, интереснее. Они носились кубарем между раскиданными предметами снаряжения, ящиками с кормом, и приходилось все время отгонять их от обрыва, куда они все норовили свалиться, чтобы навести понимаемый ими по-своему порядок и внизу у Ульрика.

Когда со скарбом было покончено и наверху остались только собаки и пустые нарты, мы приступили к самой ответственной части операции – спуску собак. Такако присоединилась к Ульрику, чтобы помочь ему с расстановкой собак. Я занял место на самом краю уступа. Мне хорошо было видно Ульрика внизу, прямо подо мной в десяти метрах, и в то же время я мог принимать связанных попарно собак, которых мне подводили Мартин и Джулия.

Собаки упирались изо всех сил всеми своими четырьмя лапами, и мне стоило немалых трудов удерживать свою позицию, особенно тогда, когда приходилось силой спихивать собак с края уступа. Однако, как только собаки зависали на веревке в воздухе, они переставали брыкаться и безропотно ждали того счастливого момента, когда их лапы коснутся снега. Ульрик отстегивал их от спусковой веревки, и они веселыми мохнатыми клубками скатывались вниз по снежнику прямо к поджидавшей их Такако. Мы довольно быстро управились со всеми нашими новоявленными альпинистами и приступили к спуску нарт. Мартин спустился вниз для усиления принимающей группы, поскольку нарты были тяжелыми.

Вся операция по спуску представляла собой пять часов непрерывного труда. Отсюда легко подсчитать соотношение скоростей движения с собачьими упряжками по вертикали и горизонтали, которое составило примерно один к тысяче! Нет, все-таки каждому свое: альпинистам отчаянные, яростные и стремительные метры подъемов и спусков, а нам, собачникам, долгие, изматывающие километры снежно-ледового бездорожья.

Нижняя, послеводопадная часть реки Хорнуэй отнюдь не радовала глаз. Конечно то, что мы увидели, пройти было много проще, чем вертикальную ледовую стену водопада. Однако в то же время, согласитесь, беспорядочная, покрывающая почти все окружавшее нас пространство реки россыпь изумительных по величине булыганов, между которыми едва угадывалось некое подобие прохода, представляла для нас непростое испытание.

Обнадеживало нас то, что мы нашли старый след снегохода. Уж если снегоход смог сюда подняться, то водопадов внизу не предвидится, и, вообще, это означало, что и мы со своими собаками здесь сможем пройти. Я встал на лыжи и покатил вперед, за мной Ульрик и вся остальная кавалькада.

Спускаться было достаточно просто и весело по скользкому зеленого, бутылочного цвета льду, вздыбленному буграми, расколотыми трещинами. Я скользил, огибая валуны, по большому радиусу, с тем чтобы собаки с нартами вписывались в повороты без проблем. Иногда я выходил на след снегохода, который прошел, по-видимому, еще до последнего снегопада, потому что на заснеженных участках след терялся.

Мы вновь оказались в узком непередаваемой красоты каньоне. Вновь мы шли вплотную к его отвесным темно-коричневым скалистым стенам высотой более ста метров. Временами попадались отдельно стоявшие высокие каменные столбы – результат многолетнего выветривания породы, напоминавшие сказочных великанов, охранявших покой этого места.

Наверху, на плато, по обыкновению дул ветер, сметавший с нависших над обрывом снежных козырьков невесомые облака снежной пыли. Когда удавалось задрать голову, чтобы посмотреть на узкую полоску голубого неба, белые снежные струйки и вихри снежной пыли создавали иллюзию движения всего этого сказочного мира и всех нас вместе с ним куда-то вбок, причем движение это казалось куда более стремительным, чем наше собственное, направленное в сторону недостижимого Палотака.

Река петляла и извивалась пуще прежнего. В излучинах снег был мягким и глубоким, примерно по колено, и нам опять приходилось протаптывать след собакам – они пыхтели и шли с трудом. Мы решили дать отдохнуть нашим собакам и выпустить вперед вечно толкавшихся в арьегарде собак предводителя. Он согласился с хорошо скрываемым удовольствием на лице. Вперед на лыжах вышла Джулия, и движение возобновилось.

Джулия достаточно уверенно справлялась со своей задачей и только раз, сбившись со следа снегохода, завела нас всех на каменную россыпь, но и ее мы миновали. Встретился совсем свежий след медведя гризли, который шел нам навстречу. Разойтись с этим зверем на параллельных курсах в таких узкостях, как этот каньон, мирным путем навряд ли возможно, и нам осталось только гадать куда он мог подеваться – вокруг практически вертикальные стены. Опять видели орла и ястребов.

За вторую половину дня прошли 12 километров, а каньону все не было ни конца, ни края. Для лагеря выбрали небольшую излучину реки. В этом месте один берег каньона несколько отступил, образовав некое подобие бухточки, куда мы и бухнулись со всеми своими собаками и палатками. Солнце спряталось за высокие стены каньона намного ранее официального заката, сразу стало сумрачно, и повеяло холодом.

Сегодня был пробный сеанс радиосвязи непосредственно с Японией. Такако пришла в палатку, но, увы, радиоконтакта не получилось – нас плохо слышали.

До Палотака осталось 42 километра. Возможно, мы завтра и доберемся туда. Вот оттуда все и свяжутся со своими близкими в своих далеких странах.

Мясо кончилось, так что на ужин сегодня жуем спагетти с сыром и приправляем всякими специями. Я еще поджарил немного хлебца.

Ужин без мяса располагал к размышлениям, и я вновь (в который раз!) поймал себя на мысли о том, что, может быть, все и обойдется в большой экспедиции с таким составом! Помимо отсутствия мяса, поводом для таких мыслей стала сегодняшняя отличная работа Джулии на лидирующей позиции.

Однако, как и раньше, я отогнал эту мысль. Все-таки Северный полюс есть Северный полюс, океан есть океан. Я практически убежден, что и Джулия, и Такако выдержат это испытание, и я в основном переживаю по поводу себя, поскольку не уверен, что мне будет по плечу такая дополнительная психологическая и физическая нагрузка, связанная так или иначе с их опекой в течение долгих четырех месяцев перехода.

Как мне представлялось, в нашей команде рассчитывать мне было особенно не на кого, кроме Ульрика. Что касается остальных, то, если в физическом плане сомнений в отношении них не было, в плане того, чтобы проявить инициативу, и особенно в трудных условиях, взять на себя часть ответственности за судьбу экспедиции, на них рассчитывать не приходилось.

Ветер набегал порывами, теребя ткань палатки. Собаки спали, и даже вечно снующие вокруг и проказничающие Газ и Дизель угомонились и спят. Еще один апрельский день нашей экспедиции завершился. Предводитель в очередной раз нас удивил своим эксцентричным поведением: со словами «мне надо отдохнуть как следует», взяв спальный мешок, он отошел от лагеря метров на сто и, по всей видимости, собирался там переночевать. И это все при том, что не далее как сегодня утром мы наткнулись на свежий след гризли. Мне все это показалось в высшей степени неосмотрительным и безрассудным, тем не менее Уилл не внял уговорам и остался ночевать на снегу. (Надо сказать, что именно в подобной ситуации несколькими годами позже на Камчатке был задавлен медведем известный японский фотограф-натуралист, решивший провести ночь не в избушке, где разместилась вся его группа, а в спальном мешке на улице. До утра он не дожил.)

Еще раз с днем рождения, Лешка!

27 апреля

Испытав наши спины,

Пощипав наши чувства,

Нас река до равнины

Довела в своем русле.

Пусть укором для карты

И к восторгу собак,

Но уперлись вдруг нарты

Передком в Палотак.

И, с судьбою не споря,

Мы прервали маршрут.

Впереди ждало море,

И пора отдохнуть.

Между прочим, веду я свои записи сегодня, лежа в кровати – настоящей кровати – и даже без спального мешка. Представьте, что такое счастье иногда (к сожалению нечасто) выпадает участникам полярных экспедиций. Кровать моя находится в настоящем доме, в отличном доме в Палотаке, и такое тоже бывает.

Самым приятным впечатлением сегодняшнего утра, которое застало нас на том же самом месте, где нас покинул вчерашний день, было то, что Уилл до этого утра дожил и, более того, стал его своеобразным предвестником, протащившись мимо нашей палатки со своим мешком около 6 часов, за пять минут до того, как у меня под ухом прозвенел неумолимый будильник. Я вышел из палатки – было прохладно и ясно, порывами налетал ветерок. Высокие стены каньона уже освещались косыми лучами солнца, еще прячущегося за хребтом.

Сегодня около часа ночи как-то особенно тревожно залаяли собаки. Ульрик быстренько выбрался из спальника, расстегнул молнию двери и, обернувшись ко мне, сказал: «Смотри, росомаха!». Поскольку я уже видел второй сон, то счел правильным не вылезать из теплого мешка, а сразу же поверить Ульрику на слово. Скорее всего, это было именно так – я давненько не слышал такого особенного лая наших собак. В последний раз это было в 1992 году, когда мы, едва отойдя от Черчилла, встали лагерем в чахлом лесочке, обрамлявшем большое озеро. Тогда таким же лаем наши собаки встретили неожиданного и нежданного визитеpa – лису. Лиса оказалась к тому же бешеной, и нам стоило больших трудов от нее избавиться.

Во всяком случае, мы усвоили, что, если собаки лают таким образом, надо обязательно выходить из палаток – как-никак они привязаны и потому постоять сами за себя не сумеют.

Сегодня порядок нашего движения несколько изменился. Хорошо отдохнувшего на своих выселках предводителя потянуло на откровенные беседы, и он пригласил меня встать рядом с ним к его нартам. Вперед пошли Такако с Мартином, вторыми были Ульрик с Джулией.

«Ну вот, сейчас начнется», – подумал я и внутренне приготовился к неудобному для меня разговору. Как-никак это была пятая по счету наша совместная экспедиция, и мы вместе прошли через многие очень непростые испытания, а это, как известно, надолго и прочно связывает людей. Мне было трудно сказать предводителю «Нет!». Я мысленно тщательно подбирал слова и систематизировал аргументы в пользу моего решения. Определенная трудность заключалась и в том, что словарный запас мой на том языке, на котором, скорее всего, пошла бы наша беседа, был весьма скуден, поэтому звучавшая весьма красноречиво на русском языке вся моя аргументация грозила превратиться в некий невнятный и неубедительный лепет!

Первое время мы шли молча, поеживаясь, поскольку ветерок, который с утра дул порывами, неожиданно набрал силу, причем совершенно омерзительную, так что все мы, одетые по вчерашнему легко и непринужденно, стали весьма недвусмысленно мерзнуть. На некоторых поворотах ветер усиливался и дул так сильно, что пронизывал насквозь – какие уж тут разговоры!

Несмотря на молчание, между нами ощущалась какая-то напряженность. Мне казалось, что Уилл ждет, когда я начну, а я вполне естественно ждал этого же от него – ведь это он предложил поговорить, пусть и начинает. Между тем наш караван продолжал неспешное движение, втянувшись в очередной каньон, по красоте не уступавший предыдущим. Он был просто пошире, и лед в нем был поровнее и более бесснежный. Россыпей камней практически не было, над головами кружились орлы, один из которых, по словам Уилла, оказался соколом.

В конце концов меня начала утомлять такая «беседа», и на одном из поворотов я, улучив момент, спросил, собирается ли Уилл пригласить в команду Цугихару. Цугихара – замечательный японец, который работал на ранчо Уилла, приехав туда по рекомендации Мицурика в поисках приключений. Человек необычайно скромный, неразговорчивый и совершенно безотказный, он сразу всем понравился, и я в глубине души надеялся, что он займет место Мицурика в нашей основной команде. Вместо него, как вы знаете, возникли женщины. Я спросил Уилла о Цугихаре, завуалировав таким образом мой прямой вопрос, берет ли он в эту экспедицию женщин.

Положительный ответ на этот вопрос означал, что женщин (по крайней мере, одной из них) в команде не будет.

Уилл поначалу сделал вид, что не понял, что я имею в виду, и сказал, что пойдем все-таки вшестером и дополнительно никого приглашать не будем. Что называется: «Каков вопрос, таков и ответ!». Ясно, что Уилл не рассматривал Цугихару как основного игрока в команде 1995. Я продолжил, сужая возможные рамки ответа предводителя: «Я имею в виду основной состав, тот, который выйдет на лед в начале марта 1995 года». Уилл, вновь не отвечая прямо, сказал: «Да, так вшестером и пойдем». Тут я открыл все карты: «Я с женщинами не пойду!». Возникла напряженная пауза.

Видя, что Уилл задумался, я продолжил: «Уилл, у меня нет настроения работать в подобной смешанной команде, хотя бы потому что, на мой взгляд, пока единственным на Земле местом, где можно обойтись без необходимости решения каких-то непонятных женских проблем, является Северный полюс. Так неужели мы сами, своими руками, изменим этот в высшей степени достойный статус Полюса!?».

«Кроме того, – продолжил я, – находясь в одной команде с женщинами, пусть даже физически и более сильными, лично я буду постоянно чувствовать дополнительную ответственность за них, а у меня, я боюсь, просто не хватит сил выполнять свой обычный объем работ в экспедиции и, помимо того, одновременно думать о ком-то, кому постоянно будут нужны помощь и поддержка». (О! Как я тогда заблуждался на этот счет!)

Предводитель сильно опечалился и сказал, что примерно такую мою реакцию он и ожидал, памятуя о моих прошлогодних высказываниях при обсуждении вариантов включения в команду женщин. «Я, – сказал он, – давно понял, что ты в этом году какой-то не такой, как в наши прошлые годы, не то у тебя настроение». Однако в нашей ситуации иначе и быть не могло. Надо отдать должное дипломатическому дару предводителя – он не стал меня уговаривать, напротив, сказал, что он все прекрасно понимает и во многом я прав, а потому могу всегда сделать свой выбор. Чтобы как-то подсластить горькую пилюлю, скормленную мною Уиллу, я сказал, что могу помочь с организацией логистики с российской стороны при старте экспедиции.

В общем, я изложил все, что хотел, и мы оба остались довольны разговором. Теперь самое трудное было позади, на душе стало легче, и я попробовал прощупать почву в ином направлении, решив выяснить, что Уилл думает о возможности пригласить в команду Джефа Сомерса, Цугихару и нашего старого знакомого Агнесса Кокни из Йеллоунайфа. Вот тогда команда была бы сбалансирована, и отпала бы необходимость решения весьма возможных женских проблем. В какой-то момент мне даже показалось, что идея эта воодушевила предводителя, который и сам был не против профессиональной команды, подобной той, что так здорово отработала в Гренландии и Антарктике.

И тут он произнес слова, ставшие пророческими. Он сказал, что, по его мнению, все проблемы формирования настоящей боеспособной команды связаны отнюдь не с женщинами, а. с юношами – Ульриком и Мартином, которые без достаточного уважения и почтения относятся к такому матерому путешественнику, как Уилл. «Я им дал такую уникальную возможность участия в большой экспедиции, а они этого совершенно не ценят!» – сказал он с чувством. Было видно, что его тоже сильно тяготила такая неопределенная ситуация в команде.

Я возразил: «Уилл, они действительно не видят в тебе руководителя и потому так к тебе относятся. Пойми, в их представлении такой опытный путешественник, как ты, который организовал и провел много выдающихся экспедиций, должен быть все время впереди, принимать решения, отвечать за командный дух и способствовать его формированию личным примером. Ты же все время стараешься как-то уйти в тень, занять позицию позади, не вмешиваться ни в какие дела, связанные с принятием решений, и внешне не несешь никакой ответственности. Более того, ты ухитрился – тут я наступил предводителю на больную мозоль – потерять одного из участников прямо на переходе».

Уилл со мной не согласился, сказав, что в критические моменты он всегда выступает в ответственной роли. Действительно, несмотря на то что я разделял мнение нашей молодежи относительно поведения предводителя в экспедиции, мне, вообще-то, импонировала манера поведения Уилла в Антарктике. Он никогда не лез с ценными указаниями, хотя на многочисленных митингах любил и старался, чтобы его слово было последним. Он никогда не жаловался на то, что его вместе с его упряжкой и постоянными мыслями о переустройстве мира мы порой не ждали и уходили далеко вперед. Он всецело доверял мне, когда я вел команду, и следовал за мной даже в ситуациях довольно спорных. Мне нравилась его широта, готовность и желание делать приятные сюрпризы, в конце концов он был единственным в нашей интернациональной команде, с кем можно было при случае выпить. Все это вкупе составляло его стиль, и я, привыкнув к нему, не пытался его переделать.

Уилл был Уиллом, и это было особым явлением в мире полярных путешествий. Наши новички, похоже, этого еще не осознали и потому пытались своим поведением заставить предводителя быть тем, кем быть он был просто не в состоянии, – взводным или старшиной, дающим четкие и не подлежащие обсуждению указания и являющимся образцом для подражания во всем для них, вновь призванных на военную службу. Куда Уиллу было до этого! Законченный, но незлонамеренный эгоист, легко ранимый, но отходчивый, не злопамятный и импульсивно меланхоличный Уилл никак не тянул на отводимую ему молодежью роль военачальника. (Тогда я не придал особого значения его словам относительно нашей молодежи, но годом позже все его опасения оправдались, причем, к сожалению для всех нас, самым худшим образом.)

Что же касалось поведения Ульрика и Мартина (последний, правда, своей линии поведения не имел, а просто целиком находился под влиянием ульриковских военно-революционных идей), то, с одной стороны, оно было естественным для ребят их возраста и житейского опыта. Им хотелось быть руководимыми в прямом смысле этого слова, чтобы каждый их шаг и каждое действие в этой экспедиции и, как им хотелось надеяться, в последующей были предначертаны и утверждены предводителем. Ни шага в сторону, и никаких, упаси Боже, компромиссов!

С другой стороны, они не видели да и не чувствовали той спокойной, порой похожей на безразличие житейской мудрости Уилла, которая позволила ему организовать и провести целый ряд выдающихся экспедиций. Не стоило забывать, что судьба и этой экспедиции, собственно, целиком зависела от него, предводителя. Безусловно, у Уилла были недостатки и немалые, но кто же их не имеет?

Самое главное – окончательный баланс содеянного, а у Уилла, по моему глубокому убеждению, он был положительным, во всяком случае, пока! Поэтому в наметившемся противостоянии я был солидарен с Уиллом. Так мы и шли рядом, думая каждый о своем и, как можно догадаться, о нашем с ним общем.

Река тем временем вырвалась из каменных теснин каньона, и мы вышли на обширное пространство совершенно открытого чистого, бесснежного льда. Ветер свистал изо всех сил и, казалось, из всех углов. Нам стоило больших трудов балансировать на лыжах и удерживать на курсе наши нарты, которые несло так, как может нести при очень сильном ветре не очень тяжелый предмет, стоящий на лыжах, по ровной поверхности совершенно гладкого и очень скользкого льда. Казалось, расставь мы руки – и никакого паруса не надо, докатим прямо до Палотака, причем очень скоро.

Наши собаки шли последними, и это вызывало определенные проблемы. Видя перед собой убегающих товарищей и не чувствуя привычной и обрыдлой тяжести нарт на своих постромках, собаки наши неслись невзирая на все наши предостерегающие крики и попытки придать движению управляемый и контролируемый характер. Особенно тяжело было на поворотах, когда мы проходили каменистые отмели. Наш вожак постоянно срезал углы, в результате чего наши нарты выносило на камни. Пару раз мы с Уиллом вылетали на полном скаку с голого льда на голые камни. При этом наши лыжи и полозья наших нарт подвергались самому серьезному испытанию на этаком созданном природой вибростенде.

Как обычно случалось в критические моменты, предводитель проснулся и самым энергичным образом попытался вмешаться в процесс. Под его страшные крики и отборную, изысканную оксфордовскую матерщину мне приходилось отскакивать в сторону, призывая ополоумевших собак вернуться на более или менее скользкую поверхность. В то же время надо было следить за тем, чтобы лапы их не заплелись винтом на этой самой скользкой поверхности.

Вся эта гонка, напоминавшая порой Гранп-При Канады в классе Формулы 1, продолжалась довольно долго. Нам уж стало казаться, что так будет до самого Палотака, но в конце концов мы выкатились на некое подобие поймы, покрытой черным, уже осевшим и рыхлым снегом местами даже с проплешинами песка. Ничего лучшего и придумать было нельзя для экстренного торможения набравших космическую скорость нарт.

Однако, когда мы благополучно остановились, немедленно и естественно возник вопрос, а что же дальше? Палотака как не было, так и нет, надо было найти подходящий вариант дальнейшего движения. Мы уже начали было с сожалением вспоминать наше лихое и стремительное скольжение по льду реки, но, не дав нашей ностальгии развиться непозволительным для настоящих путешественников образом, Ульрик, наш неугомонный Ульрик, взявший на себя при явном попустительстве предводителя роль лидера экспедиции, забрался на хребет и, представьте, разглядел некий просвет, суливший сносные условия движения. В этом направлении мы и отправились.

Наше победоносное поначалу движение длилось, увы, недолго. Внезапно шедший впереди Ульрик остановился. Часы показывали половину шестого – наше обычное время для постановки вечернего лагеря.

Я подкатил к Ульрику с вопросом, почему стоим. Ульрик ответил вопросом на вопрос: «Ну, что, пойдем далее или будем ставить лагерь?». «Здесь? В этой грязи? – воскликнул, я не веря своим ушам. – Даже и не думай! Пойдем сегодня до победного конца, которым является Палотак – до него всего 15 километров, если судить по карте».

При всей очевидной непригодности этого места для стоянки Ульрик по непонятной мне причине настаивал на своем. Главным его аргументом было утверждение, что собаки устали и им необходим отдых именно сейчас, а эти оставшиеся 15 километров могут их окончательно доконать.

Понятно, что Мартин разделял позицию Ульрика, а Такако и Джулия, заняв явно выжидательную позицию, активного участия в нашей дискуссии не принимали. Окончательное и решающее слово оставалось за предводителем. Уилл же, еще не совсем оправившийся после недавнего импичмента, явно колебался и тянул с принятием решения, опасаясь, по-видимому, вновь впасть в немилость у нашей продвинутой молодежи. Он отозвал меня в сторону и буквально умоляюще прошептал: «Виктор, убеди их сам продолжить движение сегодня, я боюсь принимать непопулярное решение». Я ответил: «Вот видишь, насколько проще было бы иметь более сбалансированную команду, такую как в Антарктике, – не было бы проблемы отцов и детей, и тебе не надо было бы прятаться за мою широкую, особенно в нижней половине, спину». Вздохнув, предводитель сказал, что прекрасно все это понимает, но спонсоры поставили жесткие условия – взять женщин и точка, иначе не будет денег и соответственно экспедиции.

Я повернулся к ребятам и предложил им пройти до ближайшего поворота. Впереди я усмотрел, как мне казалось, переломный изгиб дороги, за которым, по моим предположениям, вполне могли забрезжить строения Палотака – очень уж эта ситуация напоминала прошлогоднюю, когда мы подходили к Арвиату. Тогда мы тоже думали, останавливаться на ночь перед последним днем или продолжить. Когда же в конце концов продолжили, то не пожалели – Арвиат оказался гораздо ближе, чем мы могли ожидать, судя по карте.

В ответ на мое предложение Ульрик скептически ухмыльнулся и сказал: «Поехали, посмотрим. Если и там наши перспективы достичь сегодня Палотака будут столь же невразумительными, как здесь, то мы останавливаемся на ночь». С этим мы и тронулись. Ульрик с Джулией встали вперед, наверное, для того чтобы исключить все дальнейшие попытки продолжить маршрут, если и за углом будет все то же.

Однако, к нашей общей радости, за этим магическим углом на плоском и безжизненном горизонте показались такие знакомые по прошлому году очертания поселка. Это был Палотак. Разумеется, это прибавило сил всем, особенно тем, кто сомневался. Поверхность по-прежнему была достаточно ровная, и мы рассчитывали дойти до поселка за два-три часа, но и этого времени не понадобилось. Бодро финишировав, в 7 часов мы были уже в виду поселка, окруженные детишками и девчонками на знакомых по Арвиату бойких квадроциклах.

Встречали нас с традиционным северным радушием, показали место, где можно было разместить наших собак. Как и в Арвиате, основной интерес для встречающих нас эскимосов представляли собаки. Один из них – наиболее смелый – подошел поближе и представился, пожав поочередно протянутые ему руки. Около Ульрика он задержался. Его внимание явно привлек знаменитый ульриковский витой из тюленьей кожи кнут. Сообщив нам не без гордости, что у него имеются четыре упряжки, он попросил Ульрика дать ему попробовать поработать с кнутом. Кнут, описав какую-то замысловатую фигуру в воздухе над нашими головами, бессильно опал у его ног. Энди явно сконфузился. Ульрик успокоил его, сказав, что все дело просто в тренировках. В подтверждение своих слов Ульрик несколько раз кряду (что у него тоже, кстати, не всегда получалось) засвистал и защелкал кнутом так виртуозно, что все собравшиеся эскимосы одобрительно зацокали языками.

Так нашим глазам предстало еще одно подтверждение губительного в чем-то воздействия цивилизации: эскимосы, виртуозно владеющие снегоходами, но позабывшие лыжи и с трудом восстанавливающие былые навыки в обращении с собаками, и белый человек, показывающий им, как правильно обращаться с кнутом.

Нас пригласили поужинать. И если обычно нам предоставляли только апартаменты, как, например, в Коппермайне, а готовили мы себе сами, то сейчас нас пригласили к уже накрытому столу. Излишне говорить, что это было более чем кстати – мы были чертовски голодны. Семья, пригласившая нас отужинать, была многодетна даже по эскимосским понятиям – детей разного пола и возраста было просто не сосчитать. Глава семейства – огромный и тучный чрезвычайно симпатичный мужичок – и его миниатюрная по сравнению с ним жена были само радушие. Стол был сервирован самым замечательным образом и, что было совершенно неожиданно, вполне по европейски: центральными блюдами были вареная картошка и жареная индейка таких невероятных размеров, что мне сразу же вспомнился виденный сегодня орел, долго паривший над нашими головами и затем внезапно исчезнувший.

Все это подавалось в сопровождении жгучего соуса и… пепси-колы! Вот так живут бедные канадские эскимосы. Чтобы совершенно выбить почву из-под наших уставших ног, на десерт нам предложили кофе с пирожными! Как славно было после трудного и долгого перехода оказаться за столом в теплой расслабляющей атмосфере северного гостеприимства! Наши обветренные и обожженные холодом лица еще более раскраснелись после пепси-колы. Хозяева были чрезвычайно довольны нашей реакцией на их угощение.

Словно читая наши слипающиеся и заплетающиеся от усталости мысли, хозяева не стали нас утомлять расспросами и разговорами, а просто и доходчиво предложили пойти отдыхать, весьма деликатно добавив: «У нас есть места отдельно для мужчин и для женщин!». Такого мы просто не в состоянии были вынести и моментально сориентировались: Ульрик первую ночь остался дежурить возле собак в палатке, которую мы сразу же по приходу установили рядом с ними, а мы трое – Уилл, Мартин и я – прошли на спальную половину этого гостеприимного дома. Наш хозяин обстоятельно показал нам, чем и как пользоваться. Мы даже приняли душ, и это стало поистине апофеозом сегодняшнего замечательного вечера. К тому же хозяин призвал нас не экономить воду, что было еще одной приятной неожиданностью. В полярных поселках водопровод, как правило, отсутствует – вода развозится и закачивается в каждый дом из цистерны, установленной на машине и потому является предметом роскоши. Во всяком случае, мытье под душем отнюдь не ежедневная радость для всех живущих в поселке. Тем ценнее было это предложение. Естественно, мы отнеслись к душевой процедуре с пониманием и очень экономно расходовали драгоценную воду. Чистые и в самом благодушном настроении мы разошлись по комнатам. Всем троим хватило спальных мест и без спальных мешков. Наши часы показывали без четверти полночь. Длинный день достойно завершался.

Мы решили остановиться здесь на несколько дней, чтобы подготовиться к морской части нашей экспедиции. Перед сном я сказал Уиллу, что не стоит до поры рассказывать молодым ребятам о нашем разговоре, чтобы не расстраивать их раньше времени. Мы так или иначе коснемся темы предстоящей экспедиции во время этого короткого отдыха, и во время обсуждения ее подготовки можно будет поговорить в том числе и на эту тему. Уилл со мной согласился.

Я чувствовал себя в этой экспедиции практически в роли тренера, и мое участие в экспедиции 1995 года в большой степени зависело от того, какой будет команда. Важно было понять до конца этого тренировочного перехода, кто как себя проявит в разных условиях, с тем чтобы знать, на кого и в каких ситуациях можно будет рассчитывать в дальнейшем.

Завтра, наверное, к нам прилетит базовая группа, находившаяся все это время в Йеллоунайфе, для согласования нашего взаимодействия во время предстоящего перехода по морским льдам. Мы узнали на сеансе радиосвязи, что кромка припая отстоит миль на двадцать пять от береговой черты, и этого нам было вполне достаточно, чтобы планировать наш дальнейший переход по припайному льду вдоль берега.

С учетом нашего прошлогоднего опыта, когда мы сменили романтическое и, я бы сказал, порой просто изящное скольжение на лыжах рядом с волокущими весь экспедиционный груз нашими несгибаемыми собаками на изнурительный бурлачный труд по преодолению девственных снегов канадской тундры на каноэ, мы с предводителем пришли к соглашению сократить бурлачную часть в этой экспедиции со ста пятидесяти запланированных миль до ста.

Это решение вкупе с осознанием нашей с Уиллом небольшой, но знаковой победы в сегодняшнем вечернем диспуте с молодежью относительно необходимости продолжения маршрута способствовало тому, что мы оба отходим ко сну в самом благоприятном расположении духа, и это, несомненно, благотворно повлияет на содержание наших сновидений сегодняшней ночью!

Единственным темным пятном на светлом небосклоне наших мыслей оставалась загадка, заданная нашим GPS относительно оставшейся до Палотака дистанции – никак не получалось предсказанных бесстрастным прибором пятнадцати километров. Однако это было уже из области теории путешествий. Реальность же заключалась в том, что, несмотря на это, мы все, причем сытые и отмытые, уютно растянулись под реальными простынями на реальных кроватях. Спокойной ночи!

2 мая

Под теми же снегами

И так же холод лют,

Но ненцы и долгане

У нас так не живут,

Как в этом Палотаке.

В запросах, ох, не прост,

В уюте и достатке

Живет здесь эскимос.

Весна, набравши силу,

Морозы гонит прочь,

И потому решили

Сменить мы день на ночь…

Между прочим, май наступил.

Подведу некоторые итоги нашего затянувшегося присутствия в прекрасном местечке Палотак. Во-первых, налицо прекрасные признаки наступающей весны: с одной стороны, они радуют, потому что тепло и солнечно, с другой, настораживают, пугают, именно потому что тепло и солнечно, а нам еще идти и идти. Под действием набирающего силу весеннего солнца все потекло, на льду лужи. Неожиданно теплый ветер усугубляет мрачную картину разрушения построек зимы, еще недавно казавшихся вечными.

Температура сейчас в районе нуля, наверное, минус 1–2 градуса. Наша палатка, установленная рядом с собаками, окружена огромными лужами, да и собакам надо теперь искать место, чтобы не промочить свои мохнатые животы.

Слава Богу, разница между ночными и дневными температурами все еще очень ощутима, что и определило смену тактики нашего движения: мы решили передвигаться ночью, а отдыхать днем. Поэтому намеченный на сегодняшнее утро выход мы отложили на 12 часов и выйдем на маршрут, наверное, в восемь вечера, так что впереди у нас еще целый день.

Несмотря на многочисленные митинги, мы в целом очень здорово провели время в Палотаке. Как и предполагалось, во время этих митингов каждый получил возможность высказать свои соображения по поводу подготовки и проведения предстоящей экспедиции. К моему заявлению о возможном выходе из состава экспедиции в связи с участием женщин, команда отнеслась без воодушевления – все заметно поскучнели и расстроились. Я объяснил свою позицию, как мог, но в то же время оставил лазейку, с тем чтобы иметь возможность изменить это решение, потому что мне очень хотелось участвовать в этой большой экспедиции, после которой я мог сказать себе: «Молодец, ты пересек все то, что можно пересечь – Гренландию, Антарктику и Арктику!». Но до этого надо было еще дожить.

Самолет из Инувика с продовольствием и кормом для собак на оставшийся переход прилетел на день позже, потому что 29 апреля, когда мы его ожидали, был сильный туман, типичная летняя погода, а 30-го все опять разъяснилось. Этим самолетом прилетели жена Ульрика Кристина и фотограф от «National Geographic» наш добрый знакомый Гордон Уилтси. Сейчас, кроме теплой погоды, ничего нас не удерживало в этом гостеприимном местечке. Более того, мы рвались вперед, иначе при таких темпах наступления весны у нас были все шансы застрять здесь при дальнейшем промедлении с выходом.

Динамизм изменения наших планов в соответствии с быстро меняющейся обстановкой свидетельствовал о нашей хорошей форме и не угасшем пока еще энтузиазме, тем более что для всех изменений мы тотчас же находили вполне пристойные и убедительные обоснования. Это не могло не радовать!

Мы планировали примерно до 11 мая идти на собаках, а затем сменить их на каноэ и продолжить движение под заунывные бурлацкие песни. Об этой части экспедиции почему-то сейчас думать не хотелось.

Тот маршрут, который мы выбрали сейчас, выглядел следующим образом: мы пойдем вдоль побережья, пересечем полуостров Тари и продолжим движение по припаю на запад вдоль системы холмов под названием Смокинг Хилз – дымящиеся холмы. По словам местных жителей, многие годы под этими холмами горит уголь и эти места часто посещаются как гризли, так и белыми медведями, поэтому нам надо быть предельно осмотрительными при движении в этом районе. Будем идти, постоянно оглядываясь.

Собаки наши уже буквально изнывают от затянувшегося безделья, даже перестали есть и заметно прибавили в весе, нежатся на солнце. Несмотря на то что им предстояла неизмеримо более тяжелая работа, чем нам, они тоже, казалось, были не прочь стартовать.

Если говорить о том, как мы проводили вечера здесь, в Палотаке, можно смело утверждать, что вечера были сплошь заняты приемами, и прежде всего приемами пищи. Люди, которых мы с нашим неукротимым (в отличие от собак) аппетитом на этих приемах объедали, пока не выказывали видимого беспокойства, что объяснялось, с одной стороны, хорошим снабжением Палотака всем необходимым для существования в этих суровых условиях, с другой – тем, что немногочисленное белое население этой деревушки – 250 жителей – просто соскучилось за долгую зиму, и все были рады общению с нами – пришельцами из одновременно далекого и близкого для них мира.

Впрочем, Фреду, хозяину дома, мы, наверное, порядком уже надоели, однако он продолжал виртуозно исполнять обязанности гостеприимного хозяина и даже немножко смущал нас этим.

В Палотаке, как, впрочем, и во всех эскимосских поселках Северо-Западных территорий Канады, действовал строгий сухой закон – не имитация заботы о местном населении с целью предотвращения алкоголизма, а настоящий сухой закон, и легально здесь не было никакой возможности купить даже пива! Как известно, представители северных народностей в силу специфики своего пищеварения и отсутствия ферментов, расщепляющих спирт, чрезвычайно быстро поддаются алкогольному опьянению и, что самое страшное, быстро становятся алкоголиками. Сухой закон в этих условиях абсолютно необходим для сохранения генофонда да и, в принципе, местного населения.

Я не без горечи вспомнил, что творилось на нашем Севере, где так называемый Северный завоз – государственная программа по снабжению Севера, в качестве продукта первой необходимости включал алкоголь, который завозился в огромных количествах – в пересчете что-то около литра на человека в день, включая малых детей! Потому-то местное население в наших северных поселках спивается на глазах, и редко попавшие в алкогольную зависимость люди доживают до 40 лет!

Понятно, что и здесь местные жители старались правдами и неправдами обойти этот закон и нелегально провозили на самолетах пиво или виски. По этой причине после каждого прилета самолета в поселке случались пьяные драки и даже перестрелки. Мы старались, как могли, выдерживать дух и букву этого в высшей степени чуждого большинству из нас закона, и у нас это получалось. Хотя мы тоже не могли не воспользоваться самолетной оказией, чтобы не заказать себе пару ящиков пива из Инувика.

Я был послан как наиболее искусно владеющий дипломатическим английским языком спросить у Фреда разрешения устроить пивное развлечение у него в доме под предлогом того, чтобы он тоже выпил с нами пива. Его ответ на мое заманчивое предложение вкупе с его прочими уже отмеченными выше добродетелями был вполне достаточен для того, чтобы возвысить его в наших глазах в ранг святых. Он просто сказал: «Ребята, я ведь не пью, а вы, пожалуйста, пейте, если вам хочется (при этих словах он вздохнул), на здоровье!».

Самолет на следующий день не прилетел, пива не было, но Фред начал готовиться к этому вечеру уже с трех часов дня. Делал он это фундаментально и буквально сразил нас наповал, когда накрыл стол в викторианском стиле: с сервизом и салфетками, с абсолютно серебряными приборами и хрустальными подсвечниками. Он испек какие-то ватрушки, вытащил из потайных запасов ветчину, приготовил картофельное пюре и подал какие-то многочисленные и затейливые соусы.

Все это было настолько красиво сервировано и подано, что мы с нашими пусть бритыми и умытыми физиономиями смотрелись достаточно контрастно на этом фоне. Хотя мы и остались без пива, но зато у Фреда, как у любого непьющего человека, в баре был полный ассортимент других не менее ценных напитков, и мы не преминули приложиться нашими иссохшими вследствие строгого спортивного режима ртами к живительно-губительному источнику, наполненному лучшими образцами мировых производителей крепких и очень крепких напитков. При этом золотое правило последовательного повышения градуса крепости как-то само собой выполнялось, прежде всего, потому, что ни один из отведанных напитков не уступал другому в крепости.

Несмотря на то что, пользуясь благодушным попустительством нашего гостеприимного хозяина, нам удалось порядком опустошить его долгое время остававшиеся неприкосновенными запасы, на следующее утро головы у всех были в полном порядке. Видимые признаки похмелья отсутствовали, и потому предусмотрительно спланированный на этот день визит в местную поликлинику превратился из обозначенного в программе оздоровительно-ознакомительного в просто ознакомительный.

На территории чистенького, окрашенного в традиционно белые цвета островка здоровья нас встречала старшая сестра Келли – живое воплощение заботы и милосердия. Симпатичная белокурая моложавая женщина в ослепительно белом халате так радушно встретила нас, что мне (и я готов поклясться, не только мне одному) почему-то захотелось завершить всю нашу экспедицию именно здесь и хоть ненадолго здесь остаться, пусть даже и в роли пациента.

Я вспомнил, как в Трансантарктике в один особенно ненастный и холодный день Этьенн, неутомимый романтик Этьенн, мечтательно закрыв глаза, сказал со вздохом: «Эх, как здорово бы было немножечко подломать ногу и мгновенно оказаться на теплой постели, укрытым белоснежными простынями под нежным и чутким присмотром белокурой и миленькой медсестры…». Тут он приоткрыл глаза и, увидев вместо всего этого опостылевший и обжигающий белый мрак и наши отнюдь не миловидные обмороженные физиономии, немедля снова закрыл глаза, чтобы не спугнуть нахлынувшие грезы. Сейчас, глядя на улыбающееся лицо Келли, я пожалел, что с нами не было нашего мечтателя.

При ближайшем знакомстве оказалось, что Келли по матери украинка, а по отцу… (тут мои записи обрываются, да это и не суть важно). Она уже более шести лет работает старшей медсестрой по контракту, переезжая из поселка в поселок. Когда выяснилось, что мы все пока не нуждаемся в медицинской помощи, и без того светлое лицо старшей медсестры просветлело, и она пригласила нас (вот она, неподвластная никаким арктическим холодам горячая украинская кровь) к. столу. Оригинальность этого приглашения отнюдь не ограничивалась необычностью места предполагаемого обеда. Она проявилась в том, что подготовка стола строилась по интерактивному принципу (вот они, гены отца не украинской национальности) – нам было предложено под руководством хозяйки готовить домашнюю лапшу из теста.

Мы с предводителем по старшинству да и по нашему статусу в команде сочли вполне правильным включить в состав кулинарной группы Такако и Джулию, а сами, как и подобало мужчинам нашего ранга, сели смотреть хоккей, отрывая глаза от экрана только для того, чтобы выяснить, сколько пива осталось в стоявшем рядом с диваном минихолодильнике. Играли знакомые клубы НХЛ «Calgary Flames» и «Vancuver Canuks». К большому неудовольствию местных зрителей, а точнее одного из них (понятно, что нам с Уиллом было важнее, чтобы запасы пива не истощились до исхода основного времени матча), победил Ванкувер.

Наибольшее негодование в связи с этим рядовым для нас событием выказывал приехавший к ланчу (приглашенный, как и мы, Келли) очень колоритно выглядевший на фоне белоснежных стен темнокожий дантист. Он не имел постоянной работы здесь, в Палотаке, а приезжал раз в год на 10–14 дней в зависимости от числа больных зубов, чтобы все эти больные зубы подлечить, и все немногочисленное местное население относилось к нему с почтительным страхом. Как востребованный доктор он мог по контракту позволить себе болеть, но только как болельщик. Калгари была его любимой командой. Правда, сокрушался он недолго, справедливо рассудив, что пока еще не поздно, ему следует подключиться к нам с Уиллом – запасы пива таяли, как снег Палотака под щедрыми лучами апрельского солнца.

Возвращаясь поздним вечером после прекрасного ужина, перегруженные впечатлениями, пивом и домашней лапшой, мы поневоле обратили внимание на резко возросшую активность местного населения. При этом если днем поселок выглядел пустынным и на улицах резвились только дети, то сейчас, напротив, здесь было много подростков и взрослых, заметная часть которых была сильно навеселе. Глядя на многочисленные пьяные компании, попадавшиеся навстречу и находившиеся, мягко выражаясь, в возбужденном состоянии, я тотчас же вспомнил родные места и почувствовал, что благодушное и расслабленное состояние, к которому я уже успел привыкнуть, находясь здесь, вдали от Родины, уступает место некому внутреннему напряжению, связанному с возникшей угрозой потенциальных конфликтов с местным населением, тем более что с нами шли женщины.

Фред сообщил нам, что сегодня следует особенно внимательно закрывать на ночь все двери, поскольку прилетел самолет, а значит, возможны всякие пьяные разборки – так здесь все время бывает. Это существенно отличало Палотак от Арвиата. Близость крупного районного центра Инувик, где можно было приобрести спиртное, накладывала отпечаток, и не самый приятный, на размеренную жизнь этого маленького поселка, особенно после долгой полярной ночи. Стосковавшиеся по свету и общению жители отрываются по полной, если удается раздобыть «огненной воды».

Канадское правительство вкладывает немалые средства, с тем чтобы донести до самых отдаленных поселений огромных СевероЗападных территорий все полезные достижения цивилизации. Школа в Палотаке, которую, по словам Фреда, посещают всего 10–12 человек, да и то не очень регулярно – с перерывами на восстановление после встречи очередного самолета, как и школа в Арвиате, произвела на меня самое благоприятное впечатление. Такого гимнастического зала, как здесь, я не видел ни в одной нашей школе. Прекрасный паркет, кварцевые лампы, вентиляция, душевые, не говоря уже о собственно спортивных снарядах и приспособлениях – все это было представлено здесь в самом лучшем и полном виде. Плюс к этому, как мы только что имели возможность убедиться сами, прекрасная поликлиника, без очередей и оборудованная по последнему слову техники.

Правда, опять же в сравнении с Арвиатом (с нашими арктическими поселками просто нет смысла сравнивать) магазин в Палотаке выглядел более затрапезно – небольшие окна заколочены фанерой. Мне отчего-то показалось, что подобный его вид как-то опосредовано связан с частыми прилетами самолета.

Из других сооружений нежилого фонда в поселке выделяется церковь, исполненная в соответствии с велением времени в модернистском стиле. Посетителей в ней еще меньше, чем в школе, – как правило, можно застать единовременно не более двух-трех человек. Очень колоритна фигура настоятеля, обветренного всеми арктическими ветрами 84-летнего старика. Живет он в скромности, как и подобает истинному святому отцу, в здании старой церквушки, рядом с местом своей богоугодной работы. Мы с ним познакомились довольно близко на почве общих интересов отнюдь не в церковной сфере. Настоятель до недавнего времени имел свою собственную собачью упряжку и, по его словам, объездил все вокруг вдоль и поперек. Как братьям по духу, он любезно предоставил в наше распоряжение весь верхний этаж своего дома, где мы проводили наши бесконечные митинги и обсуждения. При этом святость места проведения дискуссий в немалой степени способствовала их мирному и отчасти конструктивному характеру.

В качестве примера столь благотворного влияния святого места на решение некоторых узловых вопросов нашей экспедиционной жизни можно привести выработанное в результате долгих утомительных дебатов соглашение о том, как формировать наше экспедиционное меню. Понятно, что в таком вопросе сколько едоков – столько и мнений (слава Богу, что удалось избежать участия в этом обсуждении наших собак, иначе и святое место не помогло бы нам прийти к согласию).

Итак, мы пришли к выводу, что наиболее приемлемым для большинства будет персонализированное в некоем смысле меню, то есть меню, составленное с учетом вкусовых привязанностей каждого из участников. Общим для всех было ограничение максимального веса суточного пайка до 48 унций, то есть 3 фунтов, а в переводе на русский язык 1300 граммов! Этого было больше чем достаточно, чтобы учесть все вкусовые нюансы. При этом и упаковка предполагала персонализированный подход – теперь мы планировали паковать наш рацион в именные ящики! Излишне говорить, что, обсуждая наше меню под сводами старенькой церквушки, мы ни на минуту не забывали о том, что «не хлебом единым сыт человек».

Похоже, что наши женщины, особенно после посещения сестры Келли, почувствовали, что теряют некую данную Богом всем женщинам при рождении власть над нами, мужиками. И они задумали, подготовили и провели операцию «Ответный удар». Понятно, что этот удар не мог быть ничем иным, кроме удара по нашим желудкам, подвергавшимся в последние дни особенно тяжелым испытаниям.

Буквально на следующий день после посещения поликлиники мы все были приглашены к Кенту – местному механику, олицетворявшему, как и Келли, местную скорую помощь, правда уже техническую. В резиденции Кента в честь нашей экспедиции был дан обед в японском стиле, главной задачей которого было восстановление пошатнувшегося было авторитета женских представителей нашей команды. Готовила Такако, которой лучше кого бы то ни было известны хитрые рецепты японской кухни. Поскольку блюда японской кухни, как и итальянской, относятся к числу моих любимых, я попытался поучаствовать в процессе, но, признаюсь, ничего у меня не получилось. Лишь с единственным делом я смог справиться достойно – раздобыть риса и кастрюлю для его варки.

Итог кулинарных упражнений Такако всех нас без исключения убедил в поспешности вчерашних выводов относительно несостоятельности в мирной роли домохозяек представительниц слабого пола в нашем сильном коллективе. Нежное мясо овцебыков с гарниром из рассыпчатого риса, овощные салаты, сдобренные ароматными и острыми соусами, сравнимая по длине со средней продолжительностью жизни среднестатистического японца лапша и в завершение блины с ассорти из мороженых фруктов. И все это великолепие сопровождалось замечательным холодным пивом.

После ужина Ульрик, не видевшийся со своей Кристиной около 14 лунных суток, немедленно отправился наверстывать упущенное время. Мы же все, включая Кента и Келли, остались в гостиной поговорить. Келли рассказывала о своей жизни здесь, в канадской Арктике. По ее словам, местные жители в основном – выходцы с Аляски, и по обычаям и образу жизни они отличаются от коренных эскимосов Гренландии, даже диалект у них другой. Правда, на этом самом диалекте здесь, в поселке, изъяснялась только примерно половина местного населения, а другая половина считала родным языком английский.

Вообще, все население Палотака было перемещено сюда с мыса Пири, который находится примерно километрах в сорока к северу. Это произошло во время строительства на мысе американской радиолокационной станции дальнего обнаружения ракет (точнее, советских ракет). В период холодной войны была построена и развернута целая цепь подобных станций вдоль всего северного побережья канадской Арктики – от Гренландии до Аляски. Одну из подобных станций в Гренландии мы посетили во время гренландской экспедиции в 1988 году. Палотак в переводе с эскимосского означает угольное место. Здесь действительно были обнаружены большие запасы каменного угля, но до их разработки, к счастью для местной природы, пока не дошли руки.

Разговор вскоре переключился на другую тему – мне был задан вопрос о том, как у нас в Сибири живут местные народности. Я ответил, что, конечно, их уровень жизни не идет ни в какое сравнение с уровнем жизни местного населения Северо-Западных территорий. «Тем не менее живут и особо не жалуются», – предупреждая вопрос Келли, продолжил я. «А наши, представь, жалуются на плохую жизнь, – сказала Келли. – Все у них есть – и льготы при поступлении на работу или учебу, и разрешения на охоту, и бесплатные образование и медицина – живи и радуйся, а они только и радуются по-настоящему, когда самолет прилетает». На это я ответил, что если использовать эту «авиационную терминологию», то можно считать, что в наших арктических поселках этот самолет как прилетел, так и не улетает вовсе, разве что на дозаправку смотается быстренько и все. Может быть, именно поэтому местное население и не жалуется на жизнь. Хотя о таких школах и поликлиниках нашим северным жителям остается только мечтать. И как следствие продолжительность жизни эскимосов, по словам Келли, в среднем всего лет на шесть-семь короче, чем у белых людей, у нас же – чуть ли не в два раза.

При всем при этом цивилизация пока, к счастью, не оказала заметного влияния на сформировавшиеся в течение многих лет особенности эскимосского организма, и в частности на их феноменальную живучесть. Келли рассказала о нескольких случаях, непосредственной свидетельницей которых она сама была. Любой белый человек, по ее словам, давно бы отправился к праотцам, а эскимос выживал. Был у нее пациент, который пролежал три недели в бессознательном состоянии после сильнейшего ожога легких, а потом оклемался.

Свою задачу здесь, в Палотаке, как, впрочем, и во всех остальных поселках, где ей приходилось трудиться, Келли видит в том, чтобы оказать первую помощь и при необходимости вызвать санитарную авиацию. Однако в экстренных случаях, когда решается вопрос жизни и смерти и нет времени ждать самолета – единственной, но, к сожалению, не всепогодной связи с Большой землей, ей надо уметь и сделать операцию, и принять роды. Последним, к слову, приходится заниматься довольно часто.

Обычный возраст, когда начинают рожать местные девочки, – это всего 14–15 лет. При этом младенцы, родившиеся у таких молодых мамаш, передаются на попечение родителей и переводятся в разряд братьев и сестер. Так образуются многодетные эскимосские семьи. Дети, рожденные матерями, достигшими «преклонного» возраста 17–20 лет, остаются в статусе детей, рожденных биологическими матерями, и не передаются в их семьи по наследству.

За каждого рожденного ребенка правительство платит по полной схеме, обеспечивая также бесплатным питанием до полугода, что, в общем-то, способствует увеличению рождаемости.

Я отметил, что и в Коппермайне, и здесь очень много детей, а это свидетельствует о том, что население растет, и поселки имеют все шансы на выживание. У нас, на нашем Севере, картина, увы, совсем другая – население сокращается и поселки чахнут.

Сегодня вечером после долгого перерыва продолжим наше путешествие в сторону языколомного Тактояктака.

3 мая

Ночной морозец осушает лужи

И стелет нам под ноги синий лед,

И в завтрак превратился ужин —

Сегодня все у нас наоборот.

Нам ночь устроила лихое испытание

За дерзость посягнуть на ее власть.

Спасен был пес искусственным дыханьем

Из наших ртов в его собачью пасть.

А солнца золотая капля

Расплющилась, упав на горизонт,

И растеклась так широко, что вряд ли

Ее до завтра кто-то соберет.

Вечер, без четверти семь. Прекрасная солнечная погода. Тишина. Лед залива Франклин. Мы с Ульриком в палатке в предвкушении выхода на очередную охоту на… не знаю, кого.

Вчера мы вышли из Палотака примерно в 9 часов вечера, сопровождаемые местными мальчишками и девчонками, и буквально шлепали по лужам и раскисшему грунту. Вокруг самого Палотака грязнее всего, почти весь лед растаял. Наш лагерь, где отдыхали наши собаки, был весь в лужах. Приходилось выбирать дорогу и выйти на маршрут в резиновых ботах.

Истосковавшиеся по работе собаки, конечно, рванули изо всех сил. Упряжка Мартина была первой, поэтому они с Такако ушли в сторону неизвестности, а мы с Ульриком и Гордоном, нашим фотографом, покатились за ними. В связи с тем что в команде появился Гордон, у нас образовался седьмой лишний, то есть человек, у которого не было постоянного места прописки на определенных нартах. Нетрудно догадаться, что этим человеком стал я. Получилось это вполне естественным образом: Гордон вскочил на площадку наших с Ульриком нарт, и мне не оставалось ничего другого, как, взявшись за привязанную к стойке нарт веревку, откатиться на лыжах в сторону и продолжить движение по лужам. От меня во все стороны летели брызги, и, я думаю, со стороны я выглядел (если бы кто-нибудь это видел), как воднолыжник.

Вечерело. Солнце плавно клонилось к горизонту, и стало заметно прохладнее. Лужи исчезли, а на их месте образовались большие проплешины голубого льда, скольжение по которому в этот тихий апрельский вечер доставляло истинное наслаждение. Мы дошли до мыса и повернули на запад. Такако выдвинулась вперед, решив потренироваться на лыжах, а я занял ее место на нартах вместе с Мартином, чтобы равномернее распределить нагрузку между упряжками. Ничто не предвещало каких-либо осложнений. И погода, и лед, и хорошее настроение собак, передававшееся нам, – все было на нашей стороне. Происшествие, едва не стоившее жизни нашему молодому и бесшабашному Дизелю, случилось, что называется, на самом ровном (каким бывает сглаженная таянием поверхность припайного льда) месте.

Наш путь преградила неширокая – до полутора метров – свежая трещина, чернильно-черный излом которой шел перпендикулярно нашему курсу. Мы приостановили собак и попросили Такако проехать вдоль трещины с тем, чтобы найти место, где она была поуже и где можно было бы без риска переправиться. Такако отыскала такую переправу довольно быстро метрах в ста от того места, где мы остановились, и показала палками, чтобы мы ехали к ней. Для пересечения трещины необходимо было вывести собак на боевой перпендикулярный трещине курс. Я выехал вперед и повел упряжки по большой плавной дуге к Такако, с тем чтобы все их построить в линию перед проездом трещины.

Мы с Мартином и его упряжкой благополучно переправились через трещину и стали поджидать остальных. Вторым шел Ульрик. По-видимому, посчитав нашу переправу чересчур простой для своих собак, он направил свою упряжку по другому пути, туда, где трещина была заметно шире. Я увидел, как вожак Ульрика Седар, замешкавшись с прыжком, не рассчитал сил и, прыгнув, оказался в воде. За ним последовали Дассен и ряд других собак, которые в такой ситуации физически не могли избежать падения в трещину. Все смешалось. Ульрик, чертыхаясь, извлек всех собак на лед и отъехал от трещины, чтобы перестроить боевые порядки перед второй попыткой.

Я перебрался на его сторону и предложил возглавить упряжку, чтобы отвести собак к более узкому месту. Упряжка легко и резво пошла за мной, но перед самым краем трещины Седар, еще мокрый от предыдущей попытки, внезапно заупрямился и остановился. В результате собаки, теснимые нартами, сгрудились перед злосчастной трещиной в невообразимую кучу малу, начались грызня и погромы. Пришлось вмешаться каюру. Дело принимало затяжной характер.

Упряжка развернулась параллельно трещине, и наши коренные собаки, которым не терпелось узнать, что же это там впереди за препятствие такое, которое не пройти, решили сами попробовать воду на твердость. Первым отличился сын легендарного Сэма любопытный Айдар. Его знакомство с физическими качествами воды, основным из которых является то, что она мокрая, состоялось быстро и неожиданно для него. За ним последовали его соседи. Глядя на всю эту неразбериху, я невольно подумал, что если мы таким образом будем преодолевать все трещины в Северном Ледовитом океане, далеко нам не уйти.

В конце концов мы отыскали небольшой ледовый мостик по которому и перебрались на другой берег. Уже здесь, когда упряжка была на безопасном льду, мы заметили, что Дизель, неестественно запрокинув голову, хрипит, висит на постромках, и упряжка волочит его по льду. Ульрик подскочил туда и завопил: «Нож! Скорее нож!» Пока все шарили по ножнам в поисках ножа, Ульрику уже удалось отстегнуть карабин и вытащить бедного пса на лед. Он лежал на льду – черный, мокрый, взъерошенный и абсолютно неподвижный. У меня похолодело в груди.

Вырисовывалась следующая картина происшествия. В свалке, которая возникла во время нашей сумбурной переправы через эту узкую трещину, поводок Колы – матери Дизеля, запряженной в воспитательных целях рядом с ним, захлестнулся вокруг шеи ее неугомонного сынка и лишил его и без того ограниченной зоны свободного передвижения. Вдобавок Дизель попал в самую гущу собачьей свалки в воде и изрядно хлебнул. Да и после преодоления водной преграды Дизель оставался пленником туго стянувшей его шею петли. К счастью, мы обнаружили это достаточно быстро. Тем не менее наш бедный пес лежал на льду без сознания и не подавал никаких признаков жизни.

Ульрик, надо отдать ему должное, первым вышел из оцепенения и начал по всем правилам службы спасения на водах делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание «изо рта в пасть». Поначалу даже его энергичные действия не возымели видимых результатов – пес оставался недвижим. Мы вместе подняли его за задние лапы, с тем чтобы вытрясти из бедолаги выпитую воду. Пес висел в наших руках, как белье на веревке, с вывалившимся языком и прикрытыми глазами. Это продолжалось каких-то страшных 30 секунд. Вдруг глаза его приоткрылись, и он стал мигать сначала медленно, а затем все чаще и чаще. Ободренный этим, я тоже подышал в его полуоткрытую пасть.

Мы положили пса на лед. Он поднял голову, медленно огляделся вокруг, явно возвращаясь из небытия, привстал, постоял, слегка покачиваясь, на еще неокрепших лапах, отряхнулся не очень уверенно и побежал в сторону с любопытством наблюдавших за всей этой операцией товарищей по команде.

Слава Богу и Ульрику! У всех нас отлегло от сердца, но мы пережили очень неприятные минуты, когда всем нам показалось, что в такой рядовой ситуации мы можем потерять такого славного пса.

Тем временем солнце скрылось за горизонтом, и все окружавшее нас пространство приобрело нежный молочно-матовый оттенок. Небо с западной стороны горизонта, прямо по курсу нашего движения, еще не остыло и хранило оставленные солнцем нежнорозовые с оранжевым отливом оттенки. Слева и справа по курсу и позади нас небо уже наливалось густой синевой, переходящей у самого горизонта в фиолетовый цвет короткой полярной ночи… Мы продолжили наше путешествие, осторожно поглядывая по сторонам и аккуратно пересекая немногочисленные и, к счастью, неширокие трещины.

Скольжение было просто великолепным, настроение после удачного спасения Дизеля – прекрасным. В скором времени мы неожиданно уперлись в берег, причем совсем не пологий, а, я даже бы сказал, крутой, и пошли вдоль него в поисках подходящего подъема. Он вскоре был найден и представлял собой снежник, взлетающий как парус на темном фоне окружающих скал к самому гребню. Снег, схваченный вечерним морозцем, был прочным, и потому нам не составило больших трудов подняться по нему на самый гребень, где мы и устроили перерыв на ланч под темно-голубым чистым, без единого облачка, небом. Несмотря на отсутствие облаков, звезд было не видно, поскольку все еще было достаточно светло.

После перерыва я вышел вперед на лыжах, и мы в буквальном смысле понеслись сквозь прозрачную полярную ночь. Мне удавалось сохранять взятый со старта высокий темп благодаря хорошему скольжению, и мы проскочили этот полуостров, можно сказать, незамеченным, то есть с малыми потерями времени и без приключений. Вызванные бурным таянием снегов в Палотаке опасения относительно того, что на сухопутных отрезках маршрута снега нам будет недоставать, хотя и были небезосновательны, но, к счастью, в полной мере не подтвердились. Можно было выбрать путь по кулуарам и низинкам, где этого снега было достаточно, и, несмотря на то что все же попадались травяные проплешины, мы пересекали их на наших нартах, не снижая скорости хода.

Около четырех часов утра мы выскочили на более открытое пространство и вскоре остановились на берегу залива, где собирались разбить лагерь. К сожалению, солнце задерживалось с выходом, потому как с восточной стороны горизонта наползли какие-то грязновато-серые облака. Солнце смогло пробиться через их плотные нестройные ряды только к началу шестого. Странное чувство какой-то нереальности происходящего вокруг возникало при движении ночью. Время текло по-другому, и мне даже стало казаться, что все то, что сегодня произошло, включая спасение Дизеля, было просто сном, и вот сейчас, утром, я проснулся, и теперь мы начнем наш обычный день.

В шесть часов солнце уже взобралось достаточно высоко, и мы вдруг почувствовали, что очень хочется спать. Лагерь разбивали не спеша, во-первых, потому что спешить было некуда и, во-вторых, потому что устали.

Поставили чайник на огонь и прилегли с Ульриком в ожидании. Сон сморил нас обоих моментально – вода еще не успела закипеть. Я через силу продрал глаза и, собрав всю волю в кулак, сварил рис. Сегодня мы ужинали втроем – у нас столовался Гордон. Пока мы ставили лагерь, он куда-то смотался со своим неразлучным фотоаппаратом, однако, что самое интересное, вернулся аккурат к ужину со своей плошкой стоимостью два доллара за пару, к которой он относился, пожалуй, не менее трепетно, чем к своему Nicon F3 стоимостью две тысячи долларов. Мы быстренько провели ужин – в рабочем порядке, без дискуссий и по сокращенной программе, как завтрак, отведав риса с сыром. Даже та бутылка виски, которую Гордон для нас припас, сегодня не сработала, потому что мы решили все-таки поспать.

Как только мы залегли в спальные мешки, моментально заснули. Проснулись примерно в час дня, оттого что стало жарко. Открыли все двери в палатках, вылезли из спальных мешков и продолжили прерванное было занятие – погрузились в сон.

Спать было прекрасно совершенно – тихо, спокойно. Собаки порыкивали во сне, но это было теплое, довольное рычание. Они спали не менее глубоким сном. Вчера собаки первыми почувствовали смену рабочего времени, и на каждом привале просто засыпали, свернувшись клубочками.

Прошли 50 километров – это своеобразный рекорд!

4 мая

Лиха беда начало —

Испытано в веках.

Упряжка вслед умчалась

За страхом вожака.

Был этот страх излечен —

Всего делов, и вот,

Не замечая трещин,

Упряжка мчит вперед!

Туман, легкий ветерок, тихо падает снежок, и температура всего около нуля градусов. На примусе напротив меня журчит сковорода, а на ней румянятся тосты к ужину-завтраку.

Такое впечатление, что дневной сон более эффективен, чем ночной, – все как один проснулись отдохнувшими и ранее запланированного времени. Уилл выполз из палатки первым и стал собираться. Джулия и Такако замешкались, и в результате наши сборы затянулись часа на полтора, поэтому мы смогли выйти только в начале десятого вечера.

Джулия, встав вперед в порядке искупления вины за задержку с выходом, повела всю команду в сторону клонящегося к горизонту солнца. Ветер стих, небо окончательно освободилось от облаков, и, несмотря на все еще влажный рыхлый снег, мы продвигались вперед довольно бойко. Гордон, не вполне, очевидно, удовлетворенный скромным ужином, предложенным ему нами сегодняшним утром, переметнулся на нарты к предводителю, и они ушли вперед, преследуя Джулию. За ними рванул вечно кричащий и немилосердно лупящий своих собак Мартин.

Такако, снимавшая наш старт на фоне заходящего солнца, задержалась и, наверстывая упущенное время, понеслась на лыжах за Мартином. Мы с Ульриком заняли позицию в арьегарде. Несмотря на то что эта позиция начисто лишала нас привилегии выбора маршрута и соответственно лавров первопроходцев, к которым мы успели привыкнуть, ее несомненным преимуществом было то, что мы могли не спешить, – никто не дышал нам в спины и не понуждал выказывать постоянную, а потому несколько утомительную готовность к подвигам во имя торжества нашего общего дела… Мы, а точнее Ульрик, воспользовались этим преимуществом для того, чтобы спокойно без спешки опробовать новый порядок расстановки собак.

Схема, которую собирался испытать Ульрик, неуловимо напоминала знаменитую расстановку игроков сборной Бразилии по футболу: 4–2—4 с небольшим изменением. Ульрик расставил наших мохнатых игроков по схеме 4–4—2—2. При этом коренными выступали братья Машер и Визал и с ними рядом Чикаго и Айдар. Вторая четверка выглядела менее солидно. В нее вошли более легкие и, я бы сказал, менее серьезные собаки: Рэй и Даггер шли вместе с Джампером и Газом, перед ними – наша мудрая и спокойная девушка Кола со своим непутевым сынком Дизелем, а впереди – непредсказуемый Седар и Дас.

Вполне естественно, что новая расстановка не всем собакам пришлась по душе, и начались стихийные разборки и выяснения отношений типа: «А ты кто такой!?». Особенно возбужденными выглядели Газ и Дизель. Им, привыкшим валять дурака и баловаться, казалось неправильным, что их разделили таким жестоким образом, и они теперь были лишены возможности общаться так, как они привыкли, когда бежали рядом. В результате Дизель все время оборачивался назад, пытаясь ухватить Газа, а тот, в свою очередь, немилосердно кусал Дизеля за мелькавшие перед самым его носом мохнатые лапы.

В коренной четверке дела обстояли намного серьезнее. Чикаго как представитель одноименной мафии пытался установить свое главенство, но, получив достойный отпор от чернокожих братьев Машера и Визала, сделал вид, что его вполне устраивает новое соседство. Айдар, унаследовавший мудрость своего отца Сэма, воспитанного в жестоких уличных потасовках во Фробишере, с самого начала занял нейтральную позицию в ожидании того, чья сторона возьмет верх, и, убедившись во временном паритете сил, успокоился, заняв место между соперниками и не опасаясь нападения ни с той, ни с другой стороны.

Понятно, что все эти перестановки совместно с воспитательными мероприятиями заняли достаточно времени, и мы заметно подотстали от остальных. Только через час нам удалось догнать ушедшие вперед упряжки, и мы продолжили движение в привычном темпе.

Солнце село в облачность, и сразу стало как-то тоскливо. Опустился туман, усугубляемый пеленой от курящихся слева по курсу холмов Смокинг Хилз.

Джулия по-прежнему лидировала. К несомненно ценным с точки зрения будущего нашего путешествия к Северному полюсу качествам ее навигационного таланта следовало отнести постоянную тенденцию к отклонению курса в северном направлении. Увы, на данном участке маршрута это привело нас к необходимости пересечения довольно обширной зоны абсолютно бесснежного галечного пляжа, неожиданно отделившего нас от сулившего более легкие условия для движения припайного льда. Джулия оставалась верна выбранному курсу и повела упряжки по самому высокому и бесснежному месту. Нам с Ульриком, сразу про себя окрестившим выбранный маршрут «женским», с нашей позиции было легко отыскать более короткий и легкий путь, и мы, сместившись туда, догнали команду уже на морском льду. Последний оказался сильно всторошенным и по сути представлял собой частично взломанный припай с включениями зон торосов внушительных размеров.

Мы осторожно пробирались через торосы, стараясь отыскать сохранившиеся участки невзломанного припая. Туман иногда сгущался настолько, что мы переставали видеть друг друга, но было тихо и прохладно. Во влажном холодном воздухе бока собак и их морды покрылись пушистым инеем, то же самое, естественно, произошло и с нами. И если наши меховые бока были надежно прикрыты многослойными одеждами, то, что касается наших морд, или, как, наверное, пишут о нас собаки в своих мемуарах, лиц, здесь было все, как надо: ресницы, брови, а у некоторых усы и бороды превратились в белоснежные махровые кустистые гроздья разных форм и размеров. Мы все стали разом походить на Дедов Морозов и Снегурочек, спешащих на рождественские праздники с полными санями подарков.

Гордон, который, естественно, не мог упустить такого случая для съемок, непрерывно щелкал своим фотоаппаратом невзирая на полное отсутствие солнца. Во время съемок он так увлекся, что подпустил собак упряжки Мартина на расстояние гораздо короче фокусного. В результате он, что называется, попал под упряжку и упал, едва успев подобрать под себя лыжи. Собаки прошли над ним, и Мартин сумел обвести нарты вокруг нашего несчастного фотографа, который лежал на спине, прижимая камеру к груди. Реакция самого Мартина на это происшествие была несколько неожиданной. Все произошедшее его почему-то чрезвычайно развеселило, и мы, шедшие следом, услышали его удалявшийся смех.

Ульрик раздраженно на это бросил: «Не вижу ничего смешного». Я с ним согласился. Мне кажется, что именно с этого эпизода началось тихое противостояние Мартина и Гордона, проявившееся в полной мере позже, в нашей экспедиции через Ледовитый океан.

После ланча, который протекал в туманной, прохладной, но тихой обстановке, мы сменились. Я вышел вперед, но ненадолго. Собаки Ульрика были явно в ударе, и их мой темп совершенно не устраивал – они постоянно подталкивали меня своими мордами, поэтому я решил не мешать им, и мы выпустили их вперед. Я отошел к Ульрику вместе со своим компасом, Гордон встал к Уиллу, и мы помчались вперед.

Собаки развивали такую скорость, что просто захватывало дух. Похоже, что энтузиазм и рвение Седара были вызваны тем, что он чувствовал какие-то тревожащие его острое обоняние запахи. Из тумана выползали рваные торосы, издалека напоминающие медведей.

Собаки неслись очень резво, потому что поверхность была ровной и представляла собой или голый лед, или плотный снег, поэтому скольжение было отменным. Мы неслись с ветерком, но, как оказалось, до первой трещины.

Трещина была совершенно незначительной – шириной, наверное, сантиметров сорок. Тем не менее она произвела буквально ошеломляющее впечатление на нашего беднягу Седара, который, по-видимому, вспомнив свой опыт неудачного форсирования подобной водной преграды, резко повернул и, не снижая скорости, понесся вдоль трещины, что нас совсем не устраивало. Никакие крики Ульрика не помогали.

Седар несся, как ему казалось, вдоль трещины, которая изрядно петляла, и потому нарты, не поспевая за резкими поворотами собак, так и норовили в эту трещину опрокинуться. Паническое настроение вожака незамедлительно передалось всем собакам, и пока Ульрик, используя весь свой авторитет, пытался обуздать сорвавшуюся упряжку, я только успевал управляться с санями, чтобы не дать им заваливаться боком в эту трещину. Так мы пронеслись не менее трехсот метров, пока наконец я, взяв палки, сумел перескочить через трещину. Обогнав собак по противоположной стороне, что стоило мне немалых усилий, я привлек их внимание, и они свернули в мою сторону, без труда перескочив через казавшееся таким страшным препятствие.

Только теперь мы смогли перевести дух. Седар, чувствуя свою вину, залег на снег, прижав голову, и в ожидании неминуемой кары неуверенно повиливал хвостом, явно прося снисхождения. Нам ничего не оставалось делать, как только его простить и назначить небольшой испытательный срок. Надо сказать, что он полностью оправдал наше доверие и весь остаток дня бойко и уверенно лидировал, легко с разбега преодолевая попадавшиеся то и дело на нашем пути трещины разных форм и размеров.

Практически не снижая темпа, мы завершили сегодняшний день с рекордно высоким результатом – 56 километров – и остановились на ночлег (точнее, «деньлег») в самой середине туманного залива Франклин. Как и всякий приличный рекорд, наш сегодняшний результат вполне заслуживал особого отношения. Тут как раз и пригодилась привезенная Гордоном и уцелевшая только в связи с неразберихой со временем бутылка виски. Потому наш ужин, а если считать по местному времени, завтрак выглядел внушительно, но просто – виски и спагетти. Понятно, что после такого завтрака и длинного перехода сон наш был крепким и беспробудным, как у невинных младенцев.

5 мая

Вчерашний страх пред темною водой

Вновь овладел собачьими умами,

И Ульрик с крика перешел на вой:

«Что будем с ними делать в океане?»

Там трещины, вода и тонкий лед —

Опасная и длинная дорога,

И если вожак дрогнет, повернет,

То экспедиция закончится до срока.

Мы встали лагерем на льду залива Франклин примерно в ста метрах от крутого берега холмов Смокинг Хилз. При взгляде на их курящиеся склоны так и хочется указать им на установленную в лагере табличку «No smoking», потому что стелящийся над льдом светло-сизый дым, хоть и не разъедает глаза и не вызывает удушающего кашля, тем не менее создает полную иллюзию преисподней. В плотной пелене этого искусственного тумана, с которой не в силах справиться даже солнце, все – и силуэты палаток, и фигуры людей – кажется нереальным, а собак, привязанных поодаль, вообще не видно.

Мы с Уиллом решили посмотреть поближе на такое не часто встречающееся в Арктике явление и забрались вверх по склону. Полное впечатление, что ты находишься на склоне кратера действующего вулкана. На черных камнях, сквозь которые и сочится дым, виднеются грязно-желтые потеки серы. В воздухе стоит плотный, тяжелый запах сероводорода. Как нам сказали в Палотаке старожилы этих мест, холмы горят очень давно – истории о них передаются из поколения в поколение. Одно из самых распространенных объяснений этого явления – горение пластов каменного угля под землей. Всем нам, включая Уилла, захотелось, несмотря на всю эту экзотику, поскорее покинуть эти места, хотя Уиллу, будь он чуточку знаком с нашей классикой, этот дым должен был показаться «и сладким, и приятным».

Мы стартовали при не очень хорошей видимости: кроме дыма, ее заметно ухудшал и начавшийся снег. Вскоре после выхода мы попали в зону интенсивного торошения. Уилл предложил пройти ее в качестве тренировки, и мы пошли. К счастью, эта полоса препятствий оказалась неширокой, около 500 метров, и мы ее преодолели без потерь, если не считать того, что на одном из ледовых ухабов канистра с бензином на нартах Мартина приоткрылась и мы потеряли около литра драгоценного топлива, а его спальный мешок приобрел стойкий и неистребимый запах.

Когда мы выбрались на более или менее ровный лед, я уступил свое место Такако. Серый день, точнее вечер, сменился сумерками, которые показались глубже оттого, что видимость была плохой, а туман и плотная облачность не позволяли обнаружить никаких признаков солнца. Ориентироваться было достаточно трудно, но Такако неплохо шла по курсу и, что самое замечательное, тоже постоянно подворачивая на север. Было очевидно, что они с Джулией долгими вечерами в палатке занимались по одному и тому же учебнику навигации, причем я готов был побиться об заклад, что в его многонациональный авторский коллектив, несомненно, входили Иван Сусанин и матрос Железняк.

Гордон переместился поближе к Мартину, считая, что так будет безопаснее для него – во всяком случае, собаки не успеют разогнаться как следует, и они пошли впереди следом за Такако. Нам было отрадно наблюдать, как эти двое участников недавнего ДСП (дорожно-собачьего происшествия) идут бок о бок, мирно беседуя. Идиллия эта продолжалась до очередной трещины, которая, кстати сказать, была относительно небольшой, что-то около метра шириной. Мы видели, как Такако через нее не совсем удачно перепрыгнула, упав на спину, но не окунулась и, бодро вскочив на лыжи, стала помогать Мартину с его собаками. Не всем собакам из его упряжки удалось избежать купания на этот раз, но в конце концов они перебрались на другой берег.

Наступил наш черед. Собаки помчались довольно резво, и мы с Ульриком уже приготовились форсировать водную преграду с хода, но Седар, все тот же Седар, еще вчера клявшийся нам, что никакие препятствия не смогут остановить его стремительной прыти, начисто позабыв все обещания, позорно, на глазах у всей команды резко свернул перед самой трещиной и понесся по своему обыкновению, куда глядели его глаза, а на воду они глядеть явно отказывались. Бежал он споро, прижав уши, явно чувствуя свою вину, но, увы, инстинкт самосохранения был сильнее боязни неотвратимого на этот раз наказания.

От такого вопиющего предательства Ульрик на мгновение потерял дар речи, но, быстро опомнившись, заорал так, что произвел заметное колебание в свинцово-черных водах разводья, вдоль которого мы продолжали наш стремительный бег. Видя, что Седар и не думает останавливаться, я применил так хорошо зарекомендовавший себя вчера способ: перебрался на ту сторону трещины и попытался переманить собак, но максимум, что я смог сделать, это остановить упряжку. Ульрик, не ожидавший такой резкой смены ритма, упустил нарты, и они наехали на упряжку. Все смешалось – крики Ульрика, лай, визг и рычание сцепившихся собак. Это опять напомнило мне печальные события прошлой ночи. Снова мы стоим перед трещиной, и снова нам ее не пройти.

Для того чтобы распутать собак, нам пришлось часть из них освобождать от постромков. Ульрик хватал их и просто швырял в воду, чтобы немного охладить их пыл. Это помогало, и собаки моментально перебирались на ту сторону трещины, где их подхватывали Такако и Мартин. Доусон, первым попавший под разгоряченную руку каюра, полетел дальше всех и при падении в воду погрузился в нее с головой, однако быстро вынырнул и, отфыркиваясь, самостоятельно выскочил на берег.

Малышей Газа и Дизеля я смог перебросить прямо Мартину в руки, и они таким образом избежали купания. В конце концов на этой стороне остался один Айдар, который, освободившись от постромков, сидел послушно и ждал, когда же до него дойдет очередь. Своим мудрым и осторожным поведением он здорово смахивал на своего отца. Однако родство со знаменитым Сэмом не спасло его от купания. Я перепрыгнул на его сторону и попытался придать ему ускорение в нужном направлении, но сил моих не хватило, и Айдар погрузился в воду. Тем не менее в конце концов все мы, мокрые, расстроенные и счастливые, перебрались на ту сторону и стали приводить себя в порядок.

Большинство собак искупалось, и, конечно, все их постромки были мокрыми. Хорошо еще, что погода нам в какой то степени благоприятствовала и, несмотря на пронизывающий ветерок, было не холодно. Ульрик находился в растерянности – он не понимал, почему собаки так боятся воды, и считал, что ему надо их наказывать. По его мнению, если собаки будут бояться его больше, чем купания в трещине, то только в этом случае можно добиться нужного нам результата. Такой его подход к воспитательному процессу был мне, увы, известен. Было понятно, что нам необходимо тренировать собак на преодоление водных преград, с тем чтобы в океане не иметь подобных проблем. Тренировать, но как!? Это должно было показать самое ближайшее будущее.

Пока мы приводили себя в порядок, предводитель со своей упряжкой оставался на противоположном берегу, как бы ожидая, когда мы все будем готовы наблюдать за его классическим преодолением этой пустяковой трещины. Убедившись, что все смотрят на него, он дал команду Патчес – небольшой быстрой черно-белой собаке, которая возглавляла огромных кобелей его упряжки. Так же как и Седар, Патчес стремительно пошла на трещину и, так же как Седар, резко свернув перед ней, понеслась вдоль. Мы разом вздохнули – явно предстояла третья часть марлезонского балета. Однако Патчес, маленькая и невзрачная на фоне лохматых молодцов упряжки предводителя, добежав до места, где трещина явно сужалась, так же резко изменила курс и браво перелетела на нашу сторону! Ошарашенные таким решением кобели последовали за ней, и благодаря тому что Уилл успел изменить направление движения нарт и надвинуть их на край трещины, практически все собаки за исключением двух коренных избежали купания, и вся упряжка перескочила на наш берег. Нам оставалось только поаплодировать этому подвигу Патчес.

Несомненно, такое поведение представительницы женского пола в мужской команде заставило некоторых из нас по-новому посмотреть на присутствие женщин и их истинную роль в нашей будущей команде.

Мы все наконец оказались на одном берегу, однако приключение наше на этом не закончилось, и очередной инцидент произошел при попытке обвести наших собак вокруг упряжки предводителя. Седар не послушался команды «Джи!», что означало «вправо», так как, по-видимому, из его памяти еще не стерлись громогласные вопли Ульрика, звучавшие именно так, когда он призывал Седара повернуть и перепрыгнуть через трещину. В результате Седар решил на всякий случай повернуть влево, потому что, кто его знает, чего там еще можно ожидать в этом опасном «право». Произошла крайне неприятная встреча с разгоряченными недавней переправой собаками Уилла. На разбор потасовки ушло около получаса, и только после этого мы смогли продолжить наше путешествие.

Между тем качество льда заметно ухудшилось: поверхность его была покрыта крупными кристаллами, которые легко могли поранить собачьи лапы. Тем не менее мы продолжали двигаться довольно быстро, пока… Нет, на этот раз это была не трещина, на этот раз впереди по курсу нам почудился в тумане силуэт огромного медведя. Правда, с моей точки зрения объект, который мы принимали за медведя, был чересчур белого цвета и, скорее всего, являлся одиноко стоявшим ропаком.

Предприняв все меры предосторожности – сняв лыжи и взяв ружье, мы подождали немного, но объект оставался недвижим, поэтому мы отменили тревогу и продолжили наш путь. Я вновь вышел на лидирующую позицию, стараясь поддерживать высокий темп движения, хотя скольжение ухудшилось из-за покрывавшего лед снега, пропитанного рассолом. Вдали показался черный берег, и мы решили войти в устье реки Нортон, с тем чтобы продолжить движение по речному льду.

Подойдя к береговой полосе торосов и перейдя ее, я попал на темноватый сильно разрушенный таянием гнилой припайный лед, идти по которому было трудно, поэтому пришлось опять немного подвернуть и идти на север вдоль берега, выглядевшего, как слоеный пирог: темные скальные уступы с проплешинами снега, отделенного от нас полосой довольно высоких торосов.

Буквально минут через двадцать я увидел на берегу домики, весьма солидно обозначенные на карте словом «Buildings». На деле этими «зданиями» оказались два довольно потрепанных деревянных строения, окруженных столь знакомыми мне по нашей Арктике ржавыми пустыми бочками из-под горючего. Мы пошли вдоль берега и, к счастью, между береговой и прибрежной грядами торосов обнаружили неширокую полосу ненарушенного припая, по которой было достаточно легко передвигаться, периодически пересекая одинокие и неширокие языки торосов, соединявших эти гряды.

Километра через два нам вновь встретилась пара строений уже поновей. Бочек вокруг не было, зато стояла разнообразная снегоуборочная техника и две емкости с горючим. Скорее всего, здесь располагалась какая-то станция либо жилье для промысловиков или для разведчиков местных богатых углем недр.

Выйти на берег нам не удавалось, причем не только из-за отделявшей нас от него стены торосов, но и потому что он представлял собой абсолютно бесснежный галечный пляж, к которому вплотную подступали практически отвесные каменистые утесы, вершины которых скрывались в густом тумане, смешанном с дымом.

Мы вновь не удержались, чтобы не подойти и не поснимать на камеру одного из наиболее активных «Курильщиков», а затем занялись поиском места для лагеря. Проблема заключалась в отсутствии на окружавшем нас льду снега, который нам был просто необходим, чтобы заготовить воды и обеспечить собакам полноценный отдых.

В конце концов я нашел небольшой закуток, где снега было вполне достаточно, и мы разбили там лагерь. Наши с Ульриком сани требовали небольшой перетяжки, так как разболтались за сегодняшний день.

Сегодня Гордон столуется у нас. Он никак не определится со своими кулинарными пристрастиями и потому кочует из палатки в палатку – где чего подадут. Счастливчик!

6 мая

Туман иль дым, а может быть, все разом.

Какая, к черту, разница, когда

Не видно и вооруженным глазом

На десять метров лыжного следа,

Когда потертый клочковатый ватник неба

Так низок, что хоть голову пригни.

Представить можно – не единым хлебом

Мы сыты в эти радостные дни.

Мы опять в океане – царстве хаоса, нагромождения битых льдов и непонятной погоды. Сегодня дует и метет. Температура, наверное, где-то около нуля, может быть, небольшой плюс. Намело за день, пока мы спали, достаточно много свежего снега. Этот окруженный торосами пятачок, который мы выбрали для ночлега, весь занесло, и собаки уютно и спокойно, не нарушая чуткого сна предводителя, спали, укрытые свежим снежным одеялом.

Перед выходом, имея в запасе немного времени, мы с Г орденом решили взобраться по крутому снежнику, нависавшему прямо над нашим лагерем. Снег был плотным, уклон – крутым. Мы поднялись метров на тридцать, но дальше идти не решились, потому что маклаки – обувь мягкая и плохо держит на твердом и скользком снежном склоне. Гордон каким-то образом зарубился на карнизе и остался там снимать процесс сборов, а я скатился вниз, где и мотался по лагерю с собаками и с ребятами, мешая одновременно и тем, и другим.

Часов в десять вечера мы окончательно собрались. Ветерок продолжал поддувать, но осадков не намечалось. Я опять пошел впереди. Скольжение снова было паршивым из-за влажного снега, и собаки достаточно легко меня доставали. По дороге нам попался след снегохода, и мое присутствие впереди стало не обязательным. Я откатился к Ульрику и выходил вперед только тогда, когда надо было отыскать хороший проход через торосы.

Впечатленные вчерашним подвигом Патчес, мы решили вновь выдвинуть на лидирующую позицию наших женщин, и первой пошла Джулия. Однако тут погода, явно недовольная таким нашим к ней легкомысленным отношением, резко испортилась: пошел град, мокрый снег с дождем, усилился юго-восточный ветер. В общем, дуло неприятно и, естественно, все в лицо. Наветренная сторона саней и, вообще, все то, что было обращено к ветру, включая наши одежды, быстро покрылось коркой льда.

Джулия упорно боролась с непогодой и встречным ветром – мы не теряли из вида ее маленькую фигурку, ныряющую по льдам. Естественно, она выписывала замысловатые зигзаги, но в целом держала направление вполне прилично, и мы шли без особых проблем, пересекая гряды торосов и увеличивая темп на открытых участках льда.

Добрались до обеда, который случился скоро, так как мы поздно вышли. На обеде Такако спросила меня: «Bicta, Bicta, how long do you think such a weather will last?». Я ответил наугад, скорее, чтобы попугать ее, да и себя заодно: «Недели две, наверное, не меньше!». Она запричитала: «О, how we will survive without seen sky and sun!». Пришлось кое-как успокоить ее, сказав, что никто, кроме, может быть, самого Господа, не знает наверняка, какой будет погода, и потому надо надеяться на лучшее, а готовиться, конечно же, к худшему, чтобы избежать разочарования. Однако, действительно, такие продолжительные туманы для мая— явление не совсем обычное, и, скорее всего, это связано с особенностью здешних мест, где вся земля буквально курится и постоянно источает туман. Вот и сейчас, перед обедом, мы прошли склон, где дым валил из недр земли со страшной силой – сильнее, пожалуй, чем мы видели до сих пор.

После обеда Джулия вновь вышла вперед, вдохновленная своим успехом и похвалой, на которую мы не поскупились во время ланча. Я сказал ей свое любимое: «Молодец». В том смысле, что она действительно молодец – держится достойно, в прекрасной физической форме и характер бойцовский – трудностей не боится. Такако на ее фоне несколько проигрывает. Хотя она тоже, конечно, старается быть в форме, но все-таки еще немного и кокетничает. Впрочем, кто ее знает – японцы вообще немного медлительные. Может быть, из-за неполного понимания английского языка, но реакция Такако на многие вещи была несколько неадекватной, во всяком случае, такое ощущение у меня возникало.

Часа через полтора Джулию сменила Такако и вопреки всем нашим сомнениям рванула вперед так уверенно, что мы с Ульриком только диву дались. Однако нашему удивлению просто не было границ, когда мы увидели, что она резко свернула к берегу, где, кроме торосов, ничего ожидать не приходилось. Ан нет! Оказалось, что именно у берега можно было обрести настоящее счастье – там обнаружилась широкая накатанная многочисленными снегоходами дорога.

Дорога эта шла практически по самой кромке берега и продолжалась достаточно долго. Затем ее сменили области мелкобитого льда, при движении по которым приходилось буквально балансировать на грани падения. Собаки меховым ручейком легко перекатывались через ледяные нагромождения, чего нельзя было сказать о нас. По крайней мере, два раза я серьезно заступил за эту невидимую грань и, поскольку веревку из рук не выпускал, то был, как плененный монголами иноверец, протащен нашими неугомонными собаками по кочковатым льдам со страшной скоростью и высокой эффективностью в смысле образования синяков.

Более практичный Уилл, которому надоело балансировать на этой самой грани, поступил проще. Он снял лыжи и уселся верхом на свои нарты, предоставив Джулии отдуваться за себя по обязательной программе фигурного катания.

Незадолго до окончания перехода их нарты перевернулись, и предводитель едва успел с них соскочить. Мне пришлось подъехать и помочь им подняться. И мы с Ульриком не избежали опрокидывания наших нарт, причем они ухитрились завалиться, наехав одной стороной на огромный припорошенный снегом кусок льда, и потому завалились в мою сторону с большим отрицательным уклоном. Мне едва удалось от них уйти. Все проблемы начались тогда, когда мы попытались поставить нарты в рабочее положение. Как только мы приподнимали их на один полоз, собаки, не чувствуя более сильного торможения со стороны нарт, немедленно рвали с места, и нарты, проехав полдлины на одном полозе, вновь заваливались набок. Операция эта повторялась многократно, все наши усилия казались тщетными, а силы были на исходе – как-никак нарты были тяжеленными.

Ульрик сорвал голос, крича и ругаясь на собак. Ничего не получалось до тех пор, пока мы не сместили груз. Добравшись кое-как до ровного места, мы основательно перепаковались. Уилл поджидал нас метрах в двухстах впереди, а Мартина с Такако не было видно – они умчались далеко.

В скором времени мы вновь воссоединились. Перспективы движения оставались неясными из-за обширных областей фантастических нагромождений торосов. Лидировавшая Такако пару раз пыталась завести упряжки в тупик, вынуждая Мартина перестраивать порядки и выбираться из ледовых лабиринтов. Пока собаки, рыча и огрызаясь друг на друга, пытались развернуться, Такако исследовала очередную возможность прорваться вперед. Смена направления движения на 180 градусов да еще среди торосов – задача совсем не из легких и одинаково выматывает и людей, и собак, а потому подоспевшее по времени решение остановиться на ночлег было встречено всеми с особым энтузиазмом.

Выбранное место не глянулось предводителю. Лед показался ему недостаточно надежным, и он предложил подойти поближе к берегу, хотя с моей точки зрения лед был достаточно хорошего качества для устройства лагеря, да и снега на нем хватало. После небольшой дискуссии решили остаться здесь.

Во время кормежки собак упряжка Мартина сорвалась из-за того, что он недостаточно надежно закрепил доглайн, завернув ледовый крюк в ослабленный таянием верхний слой льда. Пришлось нам всем оттаскивать его совершенно осатаневших собак, окруживших незадачливого каюра плотным мохнатым кольцом. Вторая попытка завести доглайн завершилась столь же плачевным результатом.

Прошли мы сегодня 30 километров. Учитывая все наши задержки на переправы, это совсем неплохо. До мыса Батерст (Bathurst) мы еще не добрались, и Уилл предлагал пересечь полуостров с тем, чтобы выйти в залив Хэрроуби-Бэй (Harrowby bay). Тогда, использовав два дня, которые у нас в результате этого образовались бы, можно было сделать более глубокий крюк в сторону океана, чтобы выйти на хороший лед. Однако, поразмыслив над картой, мы решили, что будет более естественным обогнуть полуостров вокруг мыса Батерст и спуститься к мысу Daihelouise.

Когда мы с Ульриком в конце концов ввалились в нашу палатку, силы наши были на исходе, и даже оставшееся со вчерашнего утра виски не вдохновляло. Правда, Ульрик, полностью сорвавший во время сегодняшних переправ голос, приложился к бутылке в чисто профилактических целях, и я его в этом, естественно, полностью поддержал. Завтрак был достаточно скудным – макароны и все, на большее не было ни желания, ни сил. Мысли были только о спальном мешке. Ветер усиливался и, уже проваливаясь в блаженство сна, мы слышали, как он хлещет по палатке снежными струями.

7 мая

В который раз так получилось,

Что, встав с тяжелой головой

(Какого черта ему снилось?),

Наш предводитель, впав в немилость,

Решил устроить выходной.

И мы отнюдь не в праздной лени

Сегодня провели весь день,

В итоге бурных выступлений

Над хрупкой дружбой поколений

Нависла грозовая тень…

Сейчас половина шестого, а мы все там же, на подходах к мысу Батерст, в нашем лагере. Накануне мы уже собирались выходить из палаток, когда в дверь просунулась лохматая голова предводителя и провещала: «May be we will make day off today. Weather is real shit, it’s blowing what’s really bad as for travel as for shooting». По тону можно было без труда догадаться, что решение о выходном Уилл уже принял и просто таким «демократичным» полувопросом нас об этом информирует. Похоже, что даже лед, который вчера казался предводителю опасным, вполне его сегодня устраивает. Нам ничего не оставалось делать, как согласиться, хотя, как я уже многократно отмечал, внеплановый день «офф» отличается от планового так же, как неожиданный сюрприз от долгожданного праздника.

Неожиданный сюрприз, даже по сути своей заслуживающий самой положительной реакции, именно вследствие своей неожиданности может произвести на вас прямо противоположное впечатление. Представьте, к примеру, что вы присмотрели в магазине какой-то товар, который вам чрезвычайно понравился, но которого по обыкновению нет в наличии, и вам клятвенно обещали привезти его в ближайшую среду. Понятно, что товар этот стоит немалых денег (иначе, как бы он вам понравился?). И вот вы готовитесь к ближайшей среде, собираете деньги и, зайдя совершенно случайно в магазин накануне, во вторник, видите, к своем ужасу, что товар этот уже привезли и, более того, за ним очередь, а у вас нет с собой денег, и вы явно пролетаете мимо. Ну и как вам такой приятный сюрприз?!

Примерно то же самое и в нашем случае. Вместо того чтобы поспать вдоволь, не спеша приготовить большой завтрак и начать предаваться праздным мечтам, вы встаете, как обычно, наспех готовите завтрак, полностью одеваетесь и. Словом, не то, совершенно не то! Тем не менее, как я говорил, дневной сон оказался намного эффективней ночного, а поэтому мы все выспались и не очень переживали.

За ночь намело достаточно много снега и продолжало мести со стороны юго-востока. Собачки, свернувшись клубками, спокойно спали. Им было легче, потому что они всегда спали так, как будто следующий день у них будет днем «офф», и узнавали они о том, что это, увы, не совсем так, от нас непосредственно перед выходом из лагеря, потому что мы их будили в самую последнюю очередь, когда все было готово к выходу.

Иногда у меня складывалось впечатление, что Уилл в предыдущей жизни был активным политработником в каком-нибудь отдаленном советском военном гарнизоне – так неистребима была у него тяга ко всякого рода собраниям и митингам. Вот и сегодня после объявления дня отдыха Уилл сказал: «В 9 часов мы придем на митинг».

В качестве полевого конгресс-холла выступала, естественно, наша палатка – как всегда, самая большая и чистая. На ее стенах недавно появилось изречение, вычитанное мною в моей полевой книге с редким названием «Polar star», которую я читал, когда позволяло время, для усовершенствования английского. В этой книге описывались всяческие приключения и драматические события, происходившие на советской (где же еще могли твориться такие ужасающее беззаконие и безобразие единовременно и во многих лицах!) рыбопромысловой базе, которая вела незаконный промысел в американских территориальных водах.

Я вычитал в этой книге очень интересную фразу, которая уже стала лейтмотивом нашего путешествия! Капитан базы – настоящий морской волк, не по-советски независимый (тут у автора вышла явная промашка), отвечая на вопрос следователя о его отношениях с девушкой, погибшей на базе при неясных даже для автора книги обстоятельствах, сказал: «Когда я ловлю рыбу, я ловлю рыбу, когда я трахаюсь, я трахаюсь. Я никогда не мешаю эти два занятия».

Ульрику эта фраза чрезвычайно понравилась, и мы решили изобразить ее на стенке нашей палатки, несколько трансформировав: «Когда я путешествую, я путешествую, когда я трахаюсь, я трахаюсь, и я никогда не мешаю эти занятия». Это в полной мере относилось и к нашему дружному коллективу, особенно в его нынешнем составе.

Коллектив действительно собрался дружный, но разборки состоялись сегодня тяжелые – Уилла вновь потянуло на воспоминания о начале конфликта поколений и о роли предводителя в истории. При этом он предпринял очередную попытку самореабилитации и обвинения противоположной стороны в непочтительности к его опытным сединам. Лучше бы он этого не делал, так как эффект от его выступления был прямо противоположным его ожиданиям. Ему пришлось выслушать немало упреков в свой адрес, в том числе и от меня, в том, что он не лидер в самом распространенном понимании этого слова. Какой смысл причитать о том, что нет команды, пока коллектив наш – это объединенные стечением обстоятельств группы индивидуальностей и индивидуалистов.

Я опять продолжил нагнетать напряжение по линии женского вопроса, но опять был не понят. На мой прямой вопрос, чего девушки хотят от этой экспедиции, они начали мяться, сказали, что хотят того же самого, что и мы – достичь Северного полюса. Ну, Бог с ними, посмотрим, что из этого выйдет.

Короче говоря, состоялся второй тур переговоров. Ульрик вновь высказал свои претензии к предводителю и, вообще, к организации нашей экспедиции, и все остальные молодые участники его, в принципе, поддержали. Однако, по-видимому, все останется на своих местах, то есть каждая сторона – при своем: обиженный Уилл, раздосадованный Ульрик и недоумевающий я. (Уже по прошествии времени я могу с уверенностью сказать, что все то, что произошло у нас на старте большой экспедиции в 1995 году, было прямым результатом этих сегодняшних недостигнутых договоренностей.) Гордон, осторожно принявший участие в дискуссии, только подлил масла в огонь, выступив, как и полагается работавшему по контракту фотографу, в пользу предводителя.

Во время второго витка дискуссий, состоявшегося уже после обеда, на сытый желудок, каждый из нас рассказал подробнее о своем бизнесе. Ничего нового из этих рассказов я не почерпнул. Все это было мне, если и не до боли, то чрезвычайно знакомо. Уилл традиционно сетовал на трудности с бюджетом и отсутствие в этой связи возможности оплачивать наш недетский труд в этой и в последующих экспедициях. Мне было известно, что для того чтобы работать в США за деньги, официально необходимо получение рабочей визы, которую так просто не получить. Все остальные механизмы материального поощрения сводились либо к получению наличных денег, которых, по словам Уилла, было негусто, либо расплате натурой, а именно спонсорскими товарами народного потребления. Однако все товары, достававшиеся нам, имели узкую и специальную сферу применения и потому не могли, в принципе, рассматриваться как некий общеприятный эквивалент затраченного труда.

Получался замкнутый круг, пребывание в котором все равно было мне интересно, потому как соответствовало моему предназначению в этой жизни – путешествовать и радоваться жизни во всех ее проявлениях, невзирая на мелкие неприятности и устраняя крупные.

Уилл заявил, что, по всей видимости, предстоящая экспедиция станет для него заключительным проектом такого масштаба. Ее главное предназначение он видит в образовательном аспекте, который мы и должны, по его словам, реализовать с помощью Джулии и Такако. Для меня совершенно ясно, что такое определение задач нашей экспедиции продиктовано не только и не столько внутренними убеждениями предводителя, сколько стремлением привлечь внимание к проекту со стороны крупных компаний-спонсоров, которые более охотно отдают деньги на общественно значимые и выигрышные в смысле общественного резонанса проекты.

Не желая отступать от наболевшей темы, я спросил Уилла напрямик: «Если мы наладим канал связи и разработаем необходимые образовательные программы до нашего выхода на маршрут – а времени было для этого предостаточно, зачем в таком случае нам брать в экспедицию женщин? Пусть они занимаются образованием, сидя на Большой земле и обрабатывая присланные нами данные, а мы вчетвером пойдем». В ответ никакой реакции. Почему мы не взяли студентов вместо женщин? В ответ опять молчание. Ну, думаю, и Бог с вами, еще вспомните на маршруте мои слова.

Опрос общественного мнения по поводу того, что каждый из нас рассчитывает получить для себя в итоге экспедиции, дал следующие результаты.

Джулия и Мартин заявили, что мечтают просто попутешествовать. Они не нуждаются ни в чем, и не хотят от экспедиции ни книг, ни прав, ни денег. Их привлекает лишь само участие в этом проекте.

Ульрик обрисовал свою ситуацию достаточно подробно и со свойственной ему обстоятельностью. Он сказал, что ради участия в проекте бросил свою работу и службу и что его жена Кристина не работает, и он рад бы, конечно, поучаствовать так же бескорыстно, как Мартин с Джулией, но надо думать о будущем и семье. Все это было сказано достаточно невнятно, и только с подсказки старших товарищей мы смогли вытянуть из Ульрика признание, что если Кристина найдет работу, то он, Ульрик, готов участвовать в проекте на бескорыстной основе.

Тут я взял слово и сказал достаточно просто и коротко: «Ребята, я могу рассматривать и рассматриваю свое участие под вполне определенным углом. Для меня это не хобби, а работа, особенно в связи с последними обстоятельствами, поэтому если я буду получать 2,5–3 тысячи долларов в месяц, или 15 тысяч долларов за эту экспедицию, то это было бы вполне приемлемо для меня. Технически это можно сделать достаточно просто – надо учесть указанную сумму в общем контракте с моим агентством «Викаар», которое будет обеспечивать логистику нашего проекта.

Ну, тут же, по горячим следам, на меня насели со всех сторон: «Ты будешь в экспедиции? Отвечай немедленно!». Я кивнул головой, а про себя подумал, что это пока не окончательное решение. Я приму во внимание то, что предводитель решит по поводу моего предложения с оплатой, и если решение будет положительным, то это уже кое-что. Можно будет даже смириться с тем, что эти женщины идут с нами. Вознаграждение за четыре месяца упорного труда будет вполне достаточным материальным довеском к воздушному, неосязаемому чувству глубокого собственного удовлетворения. В качестве запасного остается вариант с участием в экспедиции Меснера.

Сегодня погода резко улучшилась, и мы выйдем пораньше, чтобы Гордон смог вдоволь поснимать при хорошем освещении. Давление росло всю ночь, то есть весь день, и сейчас облачность высокая. Солнце, штиль, снежок, и собаки, хорошо отдохнув, рвутся в бой.

8 мая

Как солнце хмаръ разлижет

И вытрет горизонт,

Идти, смотря под лыжи,

Как будто не резон.

Но это так же важно,

Как и смотретъ вперед,

Чтоб в схватке рукопашной

Смог одолетъ ты лед.

Обманчива свобода

Здесъ в выборе дорог —

Уилл прошел разводъе,

А Мартин вот не смог…

Вечер. Яркое солнце, тишина, разительный контраст со вчерашней погодой. Мы перевалили уже Кейтбей-Хорст и находимся на небольшом озерце прямо на западной стороне полуострова.

Начало вчерашнего трудового дня было многообещающим: облачность поднялась, было тихо, снега намело за два дня достаточно много, но теперь он прекратился. Все предвещало, что погода ночью будет неплохой. Температура немного понизилась, и это тоже было добрым знаком.

Мы покинули лагерь около шести часов, на два часа раньше обычного расписания, несмотря на довольно длительные после пурги сборы, связанные с раскопками. Перед самым выходом стосковавшийся за ночь по митингам предводитель вновь навязал нам дискуссию – теперь на тему, как отучить собак лаять ночью и мешать ему, Уиллу, спать!

Эта проблема давно уже дискутируется, несмотря на то что никто из нас не испытывал особого неудобства от беспокойного поведения собак по ночам. Более того, мы даже поощряли их, если лай был сигналом тревоги, вызванной то ли приближающимся медведем, то ли ломающимся льдом, то ли иными причинами, требующими привлечения нашего внимания. По Уиллу получалось, что собаки вообще не имеют права ночного голоса. При этом он призывал всех нас последовать его примеру и не лениться даже в непогоду, покинув теплый спальный мешок, вылезать из палатки и наказывать виновную собаку.

Этот варварский и вредный подход никак не вписывался ни в мою, ни в Ульрика картину мира. Не найдя поддержки, Уилл несколько смягчил проблему, сказав, что подобное воспитание собак не только полезно для обеспечения спокойного сна и отдыха, но и помогает держать собак в повиновении и под контролем.

Двинулись. Тут же Уилл, который был явно в ударе после дня отдыха, хотя и не выиграл ни одну из словесных баталий, воспользовался правом вето и отклонил наше с Ульриком предложение пойти ближе к берегу, чтобы, как двумя днями раньше, отыскать там прибрежную полоску невзломанного припая, по которому мы успешно двигались в предыдущие дни. Он сказал: «Нет, мы должны поискать еще более или менее торосистого льда для тренировки», тут же добавив, что впереди должны идти поочередно Джулия и Такако для тренировки: «Victor has nothing to do up front? He knows perfectly what to do while going through rough ice and how to navigate. Let’s ladies will try that!».

Джулия пошла впереди. Тут-то все и началось: торосы, торосы, бесконечные и разнообразные нагромождения льда. Гордон непрерывно снимал и, судя по его довольному урчанию и скорости, с которой он менял катушки с пленкой, очень удачно. Они с Уиллом шли первыми, и мы вдруг увидели, что их нарты как-то странно встали на дыбы, а висевший на запятках Гордон резко уменьшился в росте. В конце концов собаки волевым усилием вырвали нарты вперед. Мы с Ульриком шли последними, и это произошло, наверное, метрах в ста впереди нас. Нам показалось, что это какой-то очередной вздыбленный кусок тороса, и поэтому нарты, взобравшись на него, устремились своим передком в синее вечернее небо.

Однако то, что произошло потом, не оставило от этой версии и камня на камне. Действительность оказалась гораздо более драматичной. Сани Мартина шли по следу саней Уилла, и мы увидели, как они тоже просели, причем неестественно глубоко. Мартин показал нам «стоп», но мы и без него поняли, что следует остановиться. Я выскочил вперед и отвел наших собак в сторону. Перед нами оказалось широкое, чуть уже длины нарт, разводье, замаскированное тонким присыпанным снегом льдом. Сани Мартина провалились туда и, обладая положительной плавучестью, спокойно и величаво, чуть покачиваясь, плавали в полынье. Самым неприятным было то, что один из полозьев нарт ушел под лед на противоположной стороне так, что о движении нарт вперед не могло идти и речи. Между тем положительная плавучесть саней стала приближаться к нейтральной в связи с промоканием и утяжелением части лежащего на них груза. Мы перескочили на ту сторону и остановили своих собак.

Ситуация становилась критической, а мы никак не могли прийти к решению, что будет самым эффективным – разгружать нарты, рубить лед, чтобы высвободить полоз, или что-то еще. Момент для разгрузки, когда нарты еще плавали достаточно высоко, был упущен. Я попытался забраться на них, чтобы развязать груз. Сняв маклаки, я попытался поработать с босыми ногами, но быстро замерз и оставил эту затею. Проблема состояла в том, что подать нарты назад было невозможно, поскольку собаки их держали очень прочно.

В конце концов мы пришли к выводу, что нужно все-таки груз развязать – без этого ничего не получится. Мартин в резиновых сапогах балансировал, стоя на санях, мы с Ульриком его поддерживали. Он развязывал и передавал нам спальные мешки, собачий корм, человеческий корм и всякую требуху, из которой обильно лилась соленая вода.

Освободив нарты, мы поняли, что единственное, что мы можем сделать, – вытащить их назад. Чтобы этому не препятствовали собаки, мы их отвязали, и, пока все остальные контролировали упряжку, мы с Гордоном извлекли нарты из воды и перетащили в безопасное место. Бегло оценив ущерб, причиненный экспедиционному имуществу этим происшествием, мы поняли, что он велик!

Особенно пострадало имущество Уилла: его паспорт, дневники, записные книжки – все намокло. К счастью, погода была безветренная, солнечная, минус 2–3 градуса. Мы запустили печь и начали сушить то, что нужно было просушить немедленно, а все остальное просто сложили в спальные мешки. Все капитально намокло – и запасы еды, и спальники, несмотря на все защитные водонепроницаемые мешки.

Какое мы могли принять решение – остановиться в получасе от прежней стоянки и сушиться? Нет, мы решили все-таки пойти. Никто из людей и собак не промок, все остальное можно было так или иначе отрегулировать. И правильно сделали, что пошли. Джулия через некоторое время забрела в тупик, и мне пришлось искать выход. Дальше мы пошли с ней в паре для тренировки: я впереди, она в пяти метрах позади.

День был совершенно чудесным: полная тишина, солнце сияет на безоблачном небе, все облака унесло. Морозец около 5 градусов практически не ощущался. Еще совершенно влажный утром снег подмерз, и скольжение стало получше.

Несмотря на увещевания Уилла, я все-таки принял решение идти поближе к берегу, потому что лед опять ухудшился, а тамошние перспективы были более или менее сносными. Я нашел маленький коридорчик, выскочил к берегу и попал на прямую дорогу. Правда, в некоторых местах она была переметена глубокими снежными шлейфами, но на ровном льду это не особенно затрудняло наше движение.

После ланча, когда мы продолжили движение вдоль берега в условиях хорошей видимости, вопрос выбора правильного направления, решение которого доставляло наибольшие муки начинающим навигаторам, уступил место другому: как выбирать дорогу при движении по морским льдам. Именно с эти вопросом, который на английском языке звучал более солидно, что-то вроде: «How to choose the right way up here?», Джулия приставала ко мне при каждой моей остановке. Ее любопытство отнюдь не удовлетворялось моими ответами на этот философский вопрос (действительно, кто из нас, кроме Всевышнего, может с уверенностью судить о том, насколько верно выбран путь), а простиралось далее, начиная понемногу пересекать грань, отделявшую любознательность от занудства.

Когда она в очередной раз в совершенно очевидной с моей точки зрения ситуации спросила: «Why did you choose this way and not another one?», я в сердцах ответил ей по-русски: «Да иди ты прямо, Джулия. Как идешь, так и иди. Выбирай дорогу так, чтоб поменьше колдобин было и старайся резко не менять направление движения». На этот раз она осталась вполне удовлетворенной моим ответом и больше до нашей смены с вопросами не приставала.

Примерно в час ночи мы остановились, поскольку мне показалось, что можно немного срезать путь. Я увидел небольшой распадок, похожий на устье реки и суливший возможное пересечение полуострова несколько ранее намеченного поворотного пункта.

Подождали Ульрика с картой. Оказалось, что это действительно река, движение по которой нисколько не приближало нас к желанному западному побережью, поскольку она уходила куда-то в глубь полуострова. Поэтому решили продолжить движение вдоль берега. Такако, начинавшая, кажется, потихоньку завидовать той не вполне осознанной самой Джулией лихости, с которой она вела наши упряжки, вызвалась идти впереди вместе со мной. Понятно, что никаких возражений со стороны наших товарищей не последовало, и Такако заняла свое место между мной и первой упряжкой. Я уже внутренне собрался, готовясь отражать очередные вопросы, но Такако молчала, целиком сосредоточившись на управлении своими непослушными лыжами.

Солнце село, и стало заметно прохладнее. Все покрылось пушистым инеем, и только благодаря непрерывному движению мне удавалось сохранять слегка положительный тепловой баланс между освежающим холодом майской арктической ночи и пульсирующим в такт движению теплом моего организма. Оделся я сегодня очень легко именно в расчете на постоянное движение, и надежды мои пока в целом оправдывались.

Примерно часа через два нам показалось, что мы достигли северной оконечности этого бесконечного полуострова. Тянущийся слева по направлению нашего движения заснеженный берег оборвался каким-то невзрачным мыском, на котором сквозь сгустившийся туман можно было различить небольшой домик. Вокруг домика в беспорядке валялись бочки, этот непременный, увы, атрибут современного арктического пейзажа. Внезапно взыгравшие при виде этих признаков цивилизации собаки Мартина, легко обошли нас, и я успел отметить, что все снаряжение, лежавшее на нартах Мартина, которое побывало сегодня в воде, покрылось толстой коркой льда и пушистой бахромой инея.

Мы с Такако повернули следом и, пройдя немного, свернули на юг. Нам показалось, что мы обходим полуостров, однако то, что кажется в тумане, может оказаться далеким от реальности. Подобная ситуация великолепно описана одной фразой классика: «Когда дым рассеялся, Грушницкого на скале не было». У нас это выглядело так: «Когда туман приподнялся, мы обнаружили себя идущими по большому озеру, ограниченному с западной стороны вполне конкретным берегом».

Лучшего места для стоянки было не найти, и в 4 часа мы разбили лагерь под мажорные мелодии занимающегося утра. Остатки тумана таяли, как масло, под теплым ножом восходящего солнца.

Радиосвязь принесла несколько неожиданную новость. Кристина сообщила, что пилот компании, с которой был заключен наш контракт на обеспечение смены собак на каноэ, не может или не хочет лететь к нам 10 мая, а предлагает прилететь на день раньше, то есть завтра.

Возражать мы особенно не могли – за спиной этого пилота маячила грозная тень Объединенного профсоюза авиаработников Канады. Мы прикинули, что завтра не сможем дойти до мыса Долхаус, где мы планировали осуществить эту замену, и нам придется произвести ее на дрейфующем льду.

Эта новость внесла некоторую сумятицу в и без того нестройные ряды наших мыслей. Предстояло решить одну проблему – где разместить наших собак на этот дополнительный день. Вопрос, казалось, был пустяковый, тем более что у нас была предварительная договоренность с одной уважаемой эскимосской семьей, которая согласилась на время приютить не только Кристину, но и всех наших собак. Однако этот злосчастный дополнительный день вызвал недовольство одного из членов этой дружной эскимосской фамилии. Дошло до того, что она написала письмо в местную администрацию, с тем чтобы получить официальное разрешение на временное содержание наших собак у них в доме.

Мы решили, что Ульрик полетит завтра вместе с первой партией собак и, используя свое хорошее знание местных обычаев, выяснит у несгибаемых блюстителей местного порядка, как можно решить наши собачьи проблемы.

Сразу после сеанса радиосвязи состоялся очередной «разбор полетов». Обвиняемым на процессе был, как уже повелось, предводитель. На сей раз ему инкриминировалась служебная халатность, повлекшая тяжелые последствия во время сегодняшнего неудачного форсирования водного препятствия. Упряжка Уилла первой пересекла замаскированное снегом разводье. При этом его нарты, хотя и сильно просели, но не провалились – собакам удалось выдернуть их на безопасный лед.

По мнению государственного обвинителя Ульрика, предводитель обязан был остановиться и предупредить следующие за ним упряжки о грозящей опасности, но не сделал этого. Мне, правда, показалось, что Уилл просто не придал этому в общем-то рядовому случаю значения, полагая не без оснований, что это разводье ничем не отличается от множества других, ранее пройденных. В отсутствие полного состава присяжных суд решил признать предводителя виновным по неосторожности и вынес предписание всем участникам экспедиции впредь более внимательно относиться ко всем мало-мальски подозрительным участкам на нашем пути и друг к другу. Итогом этого митинга стал составленный не отходя от места и выпущенный ограниченным тиражом «Свод правил по предупреждению провалов на ровном месте».

Ознакомившись с этими Правилами и, по-видимому, неправильно истолковав их, при использовании на практике Такако незамедлительно ухитрилась провалиться чуть ли не по пояс в занесенную снегом трещину во время вечерних съемок.

Если для меня, посвятившего размышлениям на тему «женского вопроса» в нашей команде довольно много времени, это было очередным аргументом против приглашения в команду женщин, то для Ульрика этот случай с Такако сработал как спусковой механизм, открыв дорогу его эмоциям. Первым на пути бурного потока его негодования попался предводитель, которому пришлось выслушать уже от Ульрика примерно то же, что он неоднократно слышал от меня. «Две женщины в команде это хуже, чем один мужчина!» – таков был основной лейтмотив выступления Ульрика.

Уилл выслушал все с потрясающим хладнокровием, не став вдаваться в полемику на надоевшую ему тему, чем сразу немного остудил пыл приготовившегося отстаивать свою точку зрения Ульрика. Действительно, о чем тут было спорить! Все и так было ясно – при наличии в команде женщин на всех нас ложилась большая ответственность, чем в случае команды, состоящей из одних мужиков. Это естественно, и возражать против этого совершенно бессмысленно.

10 мая

Мы меняем собак на каноэ.

Вспомнив прошлое, сразу спина,

Онемевши от ужаса, ноет,

И не только она одна.

Ноют также и плечи, и руки,

Каждый волос моей бороды.

Стоит ли обрекать их на муки,

Когда так далеко от воды?

«Утро туманное, утро седое, нивы печальные, снегом покрытые, нехотя вспомнишь ты время былое, вспомнишь и лица давно позабытые.». Прекрасный романс на стихи Тургенева очень и очень соответствовал настроению сегодняшнего утра. Ветер задувает уже второй день, и при этом достаточно холодно. Ночная температура была не выше минус 15–18 градусов, утром с восходом солнца потеплело до минус 8—10 градусов, но мне казалось, что было холоднее, наверное, от усталости, накопившейся за непростой ночной переход, тем более что мне пришлось лидировать практически до четырех часов утра.

Судя по карте, стоило нам только обогнуть мыс Батерст, как мы сразу выходили на оперативный морской простор, и ничего нас больше не отделяло от очередного мыса, где первоначально была намечена встреча с самолетом. Однако то, что я увидел за поворотом, заставило меня усомниться в правильности выбранного курса. Все вокруг ничем не напоминало морской лед – перед нами был слегка всхолмленный рельеф, перемежающийся долинами. Было похоже, что после поворота я взял немного восточнее, и сейчас мы двигались по суше вдоль побережья. Поскольку это не доставляло особенных неудобств, я не стал кардинально менять курс, отклоняясь к западу, насколько это позволял рельеф.

Освещаемые полуночным солнцем и подгоняемые попутным ветерком, мы продолжали движение по этой не хоженной нами земле. Только в районе полуночи я вышел к неожиданно высокому – метров пятнадцать – обрывистому берегу, опиравшемуся на поверхность морского льда длинными плотными белыми языками снежных надувов. Нам не составило больших трудов скатиться к океану по одному из этих склонов на сравнительно ровный припайный лед, движение по которому, несмотря на периодически встречающиеся торосы, было, скорее, приятным, чем обременительным, занятием, особенно, если сравнивать с движением вдоль восточного берега.

Вскоре, однако, эта идиллия была нарушена туманным дыханием все тех же злополучных холмов Смокинг Хиллз, принесенным усилившимся юго-восточным ветром. Окружающий нас пейзаж поблек и обрюзг, сразу постарев лет на десять. Стало промозгло и невесело. Ориентироваться теперь было труднее, и витавшая в воздухе идея о выдвижении вперед в качестве ведущих представительниц далекой и в связи с этим особенно прекрасной половины человечества отпала сама по себе.

Я продолжил лидирование. Правда, сначала мы с Ульриком предприняли попытку направить в неизведанное и скрытое густым туманом будущее нашу упряжку. Однако бедолага Седар, у которого возникли проблемы с лапами, слабо ориентировался в окружающей обстановке, вяло и неоднозначно реагировал на команды, и нам пришлось оставить эту затею. Мы вернулись к классическому варианту: я на лыжах впереди, все остальные – кто на своих лапах, кто на лыжах – позади.

Ближе к утру в связи с тем, что видимость улучшилась (солнце встало), идти стало полегче. Стали чаще встречаться огромные поля припайного льда с незначительными включениями гряд торосов. Проходя одну из таких гряд, я немного не рассчитал габариты нарт и проложил лыжню в узком проходе между двумя глыбами льда. Нарты следовавшего за мною Мартина не вписались в узкое ледовое горло и при попытке Мартина резко отвернуть в сторону перевернулись. Я остановился и увидел издалека, как Ульрик помог им встать на полозья. Вскоре собаки меня достали, хотя бежали достаточно лениво.

Ко мне подъехала Такако и спросила, не желаю ли я уступить ей свое почетное место. На это я довольно рассеянно ответил отказом и напрасно, потому что окружающий рельеф выровнялся, и идти впереди мне стало совсем неинтересно. По этой причине последовавшее вскоре второе предложение, подкрепленное шоколадкой, было встречено с пониманием, и Такако с энтузиазмом выкатилась вперед. Взошедшее солнце сразу же, не показавшись нам на глаза, увязло в плотной грязно-серой массе облаков, но молящие о помощи лучи его, словно налившиеся багровой кровью от титанических усилий вырваться из душного плена, пробивались вниз, к горизонту, сливаясь в огромный красный язык. Снежные струи поземки при таком освещении казались розовыми, что придавало окружающему нас пейзажу торжественно-печальный вид.

Примерно часов в пять мы вышли на очень большое ровное поле – буквально готовый аэродром. Ульрик предложил мне остановиться здесь с тем, чтобы завтра принять самолет. Однако, посовещавшись с остальными подъехавшими товарищами, мы приняли решение продолжить движение, в первую очередь, потому что недостатка в подобных «аэродромах» на нашем пути, несомненно, не будет. Кроме того, нам просто хотелось как можно больше отсрочить, увы, неизбежный момент трансформации нашего «Союза вольных лыжников» в ООВ (общество ограниченных возможностей) «Печальные бурлаки», происходившей при смене наших собак и нарт на себя самое и каноэ. Предшествующий опыт убедительно доказал, что эта трансформация весьма болезненно отражается на наших не слишком здоровых вследствие уже не юного возраста и непомерных нагрузок спинах.

Мы продолжили, и, преодолев очередную полосу торосов, вышли на такое же в точности поле, где к шести часам и остановились благополучно. Солнышко проглядывало, но вскоре скрылось – все небо затянуло облаками. Мы ставили лагерь при усиливающемся ветре и начинавшейся поземке.

Вечерний сеанс связи был очень немногословным как с нашей стороны, так и со стороны Инувика по причине неважного прохождения. На наше счастье, Ульрик, как человек с весьма коротким стажем супружеской жизни, все еще ловил буквально каждое слово своей ненаглядной супруги и смог разобрать сквозь треск и шум эфира, что самолет должен вылететь к нам в 8 часов утра. Эта информация нас всех несколько обескуражила хотя бы потому, что летчики не запросили ни условий посадки, ни погоды. Оставалось надеяться на то, что они имеют полное представление о районе полетов и воспитаны в лучших традициях канадских «Bush-pilots», которые садятся на любой мало-мальски ровный участок тундры и знают местные погодные условия не хуже Всевышнего. Кроме того, мы надеялись, что и Кристина, жена Ульрика, так же внимательно и старательно прислушивалась к искаженным расстоянием и помехами вибрациям голоса своего мужа и правильно записала наши координаты, продиктованные Ульриком трижды.

Лету до нас было час с небольшим, поэтому мы могли спокойно позавтракать. Я сварил легендарную лапшу, на запах которой незамедлительно притащился Уилл. Гордон шатался по лагерю с камерой наперевес и снимал очередные рекламные сюжеты для наших основных спонсоров – компании «Shaklee».

Тем временем набравшее силу солнце окончательно расправилось с облачностью, правда, не без помощи заметно усилившегося ветра. Белый искрящийся на солнце снег и пронзительно синее небо сразу же внесли оптимистические нотки в печальную гамму сегодняшнего дня, разлучавшего нас с собаками.

В 9 часов в наушниках прорезался голос пилотов, сообщивший, что они рассчитывают прибыть к нам через 35 минут. Так оно и получилось. «Оттер» зашел со стороны юго-запада. Пройдя низко над лагерем, он развернулся, выискивая место для посадки, и быстренько сел. При таком свежем ветре ему потребовалось буквально 100 метров пробега до полной остановки.

Переваливаясь, как утка, на небольших застругах, самолет в привычном стиле подрулил буквально к самой палатке и остановился. Из открывшейся двери на снег вывалились две фигурки – Кристина и Тереза. Судя по их экипировке, можно было наверняка предположить, что они обе не рассчитывали на столь холодный прием со стороны погоды.

Одним из наиболее эффективных способов согреться в Арктике, как известно, является погрузка – разгрузка самолета, к которой мы все, и прежде всего жаждущие согреться прилетевшие, незамедлительно приступили.

Длинные пятиметровые каноэ насыщенного свекольного цвета выглядели на снегу, как два стручка красного перца на белой скатерти стола. Выросшая на глазах гора мешков самых разных форм и окраски дополняла живописную палитру. Когда самолет был наполовину разгружен, из его глубин не спеша, как и подобает представительнице серьезной компании, показалась молодая миловидная особа, сопровождаемая молодым вертлявым юношей (чуть позже мы поняли, что его излишняя суетливость объяснялась отнюдь не служебным рвением и желанием угодить своему симпатичному боссу, а необходимостью согреться).

Женщина представилась – выяснилось, что зовут ее Кеи Андерсон и она менеджер по продажам компании «Mad River Canoe». Точно такое же сочетание этих красивых слов было и на ярко окрашенных бортах наших судов.

Компания спонсировала нашу экспедицию, рассчитывая, наверное, на значительное расширение рынка в сторону северных широт, после того как эти каноэ пройдут с нами заключительный участок нашего маршрута через Северный Ледовитый океан. Поскольку основным способом перемещения на каноэ в высоких широтах был традиционный «волок», все усилия инженерного корпуса этой компании, направленные на приспособление своей традиционно водоплавающей продукции к новым условиям эксплуатации, были направлены отнюдь не на разработку различных вариантов «ледового пояса» в легком углепластиковом корпусе, а на придание судну некого земноводного вида. По этой причине корпуса каноэ были несколько доработаны в области днища, новый профиль которого должен был уменьшить трение при движении каноэ волоком по снегу.

Первые испытанные нами варианты каноэ с дополнительными полозьями, укрепленными на днище, оказались неудачными – они не выдерживали нагрузок при движении по снежно-ледовой поверхности. Новый вариант нам и предстояло испытать сейчас, в этой заключительной тренировочной экспедиции.

Ни Кей, ни ее спутник не принимали участия в разгрузке, и потому их выживание в наших суровых условиях напрямую зависело от того, как скоро мы сможем отпустить самолет и разместить их в наших палатках. Нам еще предстояла погрузка нарт и, самое главное, нашего бесценного мохнатого груза. Мы спешили. Я подкатывал нарты под неумолимо острый нож Ульрика. Тот оперативно разрезал все веревки, и в считанные мгновения нарты превращались из стройной, продуманной и изящной конструкции в груду деревянных планок и сиротливо беспомощных полозьев.

Нарты, а точнее все, что от них осталось, мы загрузили в самолет, оставив в середине пространство для собак. Ульрик сделал обвязку доглайном внутри фюзеляжа и принимал собак, которых мы все по очереди на руках подносили ему. Собаки вели себя по-разному. Часть из них сопротивлялась и пыталась вырваться – их пугала распахнутая в темную неизвестность дверь самолета, другие покорно висели на руках и воспринимали происходящее вокруг с философским спокойствием. Несгибаемый мафиози Чикаго и тут проявил свой строптивый характер. Когда я, сгибаясь под тяжестью его огромного тела, поднес его к дверям самолета, он в последней отчаянной попытке освободиться так рванулся, что я, не удержав равновесия, очень чувствительно приложился башкой к дверце. Немедленно образовавшаяся шишка напоминала мне о Чикаго еще неделю после нашего трогательного прощания.

Постепенно всех собак погрузили, и даже наших малышей. Больше всего мне было жалко Газа, который сразу прилег на полу и совершенно не понимал, почему по нему ходят огромные собаки и рычат. Он лежал на полу кокпита, и я его все время поглаживал, чтобы он успокоился. Погрузка заняла около часа. Самолет развернулся и пошел на взлет.

Ульрик улетел, и Гордон переместился в мою палатку, уступив свою прилетевшей парочке. У нас режим был ночной, а у них – дневной, поэтому мы друг друга немножко не понимали. Примерно в половине двенадцатого дня мы с Гордоном отошли ко сну.

Проснулись мы в семь часов вечера. Что делать? Погода ухудшилась. Все небо затянули облака, ветер усилился. Вокруг лагеря образовались высокие снежные надувы, так что прогулка с каноэ через день обещала быть не очень легкой и приятной. В этом была какая-то злая закономерность: только отправишь собак отдыхать, как тут же начинается снегопад, а следовательно, предстоит нечеловеческий, можно прямо сказать, собачий труд по преодолению сугробов из свежевыпавшего снега на каноэ.

Я вспомнил, что и в прошлом году мы тоже начали нашу эпопею с каноэ с того, что пересидели два дня во время снежной пурги, а потом тащились, проклиная все и вся, по мягкому снегу.

Здесь, правда, должно быть полегче, потому что похолоднее и снег, даже свежевыпавший, пожестче. Однако торосы никто не отменял, и возвышавшаяся прямо по нашему курсу впереди их гряда достаточно недвусмысленно сулила нам немало проблем во время нашего предстоящего путешествия.

Однако, раз уж мы проснулись, то первым делом надо было заняться завтраком. Для начала я выбрался из палатки и принял традиционный снежный душ, обдуваемый ветром и общелкиваемый (в который уже раз именно во время этой процедуры) фотоаппаратом Гордона, всякий раз находившего в этом моем сугубо мирном занятии проявление какой-то загадочной русской склонности к экстриму и самоистязанию.

После завтрака сама собой пришла мысль о том, что нам стоит вернуться к привычному дневному образу жизни, потому что без собак ночью будет идти особенно тоскливо. Не сомневаясь более в правильности этого решения, мы перешли от слов к делу и, загасив примусы, забрались в спальные мешки аккурат в полночь, как и положено приличным людям.

Проснулись мы около пяти часов утра. Мне показалось, что стало как-то прохладно, и я, запустив печку, приготовился начать новый этап нашего путешествия без собак.

Самолет прилетит завтра, связь у нас в восемь утра. Батарею удалось подзарядить, пока было солнце.

11 мая

Каноэ мерзли и мечтали

Свой превратить в реальность план,

Иначе же зачем их звали?

Так просто… Ведь по вертикали

Всего лишь в метре океан.

Им даже слышать не хотелось

О чем-либо, кроме воды,

И думали они: «Не дело

Ползти, царапая все тело

О снег и ломаные льды».

По-прежнему сидим на месте, прикованные ожиданием самолета и непогодой. Прошлогодняя история повторяется.

Вчера весь день поддувало, хотя солнце иногда проглядывало. Однако намело довольно большие сугробы. Было достаточно прохладно для этого времени года.

Я поднялся сегодня рано, около шести часов утра, в ожидании связи, но первый сеанс прошел неудачно. Ульрик, по моим понятиям, недостаточно активно использует неограниченные по энергии возможности своего передатчика – два раза крикнет и, не услышав ответа, уходит с частоты до следующего часа. Теперь сидим и не знаем, прилетит сегодня самолет или нет.

Погода продолжает ухудшаться: началась низовая метель и видимость очень плохая. Хотя от этой авиакомпании, как мы могли вчера убедиться, можно ожидать сюрпризов. Они летают без предупреждения и даже не интересуются погодой, во всяком случае нашими метеоданными. Очевидно, у них имеется какой-то иной, заслуживающий большего доверия, источник информации. На мой взгляд, шансов на прилет самолета сегодня гораздо меньше, чем вчера.

Вчера я весь день отдыхал и практически дочитал, или, точнее, добил эту книгу «Polar Star» про наших ужасных моряков, рыбаков и шпионов-разведчиков, а также про прекрасных и непобедимых американских девушек-диверсанток. Редкий бред, но для развития английского языка сгодится.

Представители «Mad River Canoe» Кей и Кент (так звали парня), бедняги, ходили как неприкаянные по лагерю и в конце концов нашли пристанище в палатке Джулии и Такако. Позже Кей заглянула к нам и принесла фотографии, демонстрирующие, как они делали новое каноэ.

Каноэ, конечно, изменилось – приобрело более ледокольную форму со скошенным носом, появились встроенные полозья. В связи с этими изменениями клиренс заметно уменьшился, и нам оставалось только гадать, как это отразится на скольжении каноэ по снегу. Похоже, нам предстоит по большей части использовать его не в режиме каноэ, а в режиме огромных тяжелых саней. Вчера установили еще одну палатку. Уилл с Мартином занимались сортировкой одежды и всего того, что пришло нам для окончательной части путешествия.

Среди прочих весьма полезных вещей им удалось обнаружить даже поплавки для увеличения остойчивости при плавании в бурном море. Однако судя по погоде, холодам и снегу до поплавков у нас дело не дойдет – открытой воды нет, и все вокруг покрыто льдом.

Вчера девушки изъявили желание тащить свое каноэ сами. Дело в том, что мы сначала предполагали, что будут две смешанные пары и мы пойдем следующим образом: я и Уилл, Мартин и Джулия, Ульрик и Такако. Однако Джулия и Такако решили, что им сподручнее будет тащить каноэ своей парой, поскольку опасались, что не смогут попасть в такт с широким и уверенным мужским шагом. Мы же, со своей стороны, не случайно ратовали за смешанные пары. Был у нас, у мужиков, некий элемент опасения, что наша женская команда, имевшая уже опыт в перетаскивании тяжелых саней в экспедициях по Беринговому проливу и Земле Франца-Иосифа, по своей тягловой силе окажется гораздо мощнее, чем мы. Соревноваться и тем более проигрывать никак не хотелось, тем не менее мы согласились с этим предложением, полагая, что суровая действительность все расставит по своим местам.

Решили первые два дня идти по сокращенной программе и затем, по мере привыкания спин и ног, увеличивать время перехода. Главное было начать и тронуться с места, но именно это и не позволяло нам пока сделать затянувшееся ненастье.

Вчера вечером Такако пришла к нам в палатку и приготовила японский ужин, что у нее получилось не только быстрее, но и вкуснее, чем у меня, и это было неудивительно.

Удалось даже расколоть старика Уилла на карибу. Предводитель приволок совершенно замороженную ногу карибу, которую мы тут же не без труда распилили и запустили в производство. В ожидании ужина Уилл завалился на спину поверх спального мешка и моментально заснул, поскольку никак не мог войти в новый ритм нашей жизни. Пришлось его буквально за ноги вытаскивать и отправлять спать восвояси.

Рожденные плавать, мастера каноэнных дел, приехавшие, наверняка, с тайной мыслью оттянуться на свежем арктическом воздухе после трудов праведных, сейчас, оказавшись заложниками рядовой полярной непогоды, никак не могли привести свои ожидания в соответствие с реалиями окружавшей их действительности. Они явно искали общения и участливого тепла от «отмороженных» полярников. В поисках всего этого они слонялись по лагерю, навещая всех подряд, согревались насколько могли у вяло работавших по причине экономии горючего примусов, подкреплялись нашим уже надоевшим нам, но все еще экзотическим для них провиантом.

Вот и сейчас по звуку распахнувшейся молнии на дверях их палатки, расположенной вблизи нашей, я понял, что очередного визита не избежать, и мужественно приготовился к его отражению, поставив на огонь на всякий случай чайник. Надо сказать, что в результате очередного просчета предводителя мы заказали мало горючего и не могли потому позволить себе роскошь включать примус на время, большее, чем было необходимо для приготовления еды. Сейчас, зажигая примус в ожидании гостей, я подумал, что надо будет непременно известить Ульрика при очередном сеансе связи о том, чтобы он подкупил топлива и привез с собой.

Пока же приходилось экономить, и в палатке, прямо как в парной, при дыхании изо рта вырывались облака пара. Ну, да нам не привыкать, главное, не дует, и то хорошо!

Гордон сполна использовал наше случайное соседство по палатке и весь день гонял меня на фотосессии для спонсоров: я в очках, я без очков (позже при просмотре выяснилось, что наилучшей и наиболее привлекательной с точки зрения рекламы оказалась комбинация «очки без меня»), с кружкой, без кружки, с задумчивым выражением лица и с беспечным (это тоже удавалось мне получше). Подводя итог съемкам, довольный Гордон заявил, что мне вполне можно отправляться в Голливуд и пробовать себя в роликах, рекламирующих непонятно на чем основанный «здоровый образ жизни».

12 мая

Напрасно ждем мы самолета —

Он вряд ли нынче прилетит.

Опять над нами непогода

Метелью белою кружит,

Сугробы тянутся под крыши

(Кого прикажете казнить?),

И примус теплится чуть слышно,

И холод! Холод, черт возьми!

Семь сорок утра. Беспробудный туман, беспробудный снег, беспробудный холод, беспробудный ветер – беспробудная погода. Все по-прежнему. Самолет сидит в Инувике, мы сидим на леднике, ждем-ждем-ждем горючее, потому что наше горючее заканчивается.

Лагерь основательно подзанесло. Ветер сейчас, правда, ослаб, но падающий снег и туман все равно сильно ограничивают видимость. Было ясно, что, скорее всего, с утра полетов не будет.

Вчера вечером связь с Ульриком наконец-то состоялась, правда, в одностороннем порядке: он меня не слышал и на авось заявил, что они попытаются вылететь в половине девятого. В 8 часов утра он попросил меня выйти на связь.

Весь день накануне прошел в пассивном созерцании объективных обстоятельств нашего вынужденного бездействия, а именно усугубляющей наше положение непогоды, и в активном (во всяком случае, со стороны меня и Уилла) противодействии искусственно создаваемым трудностям нашей монотонной оседлой жизни.

Мы в едином порыве усадили в каноэ его создателей и прокатили их по снегу несколько десятков метров. К их вящему удовольствию каноэ продемонстрировало незаурядные снегоходные качества, остойчивость на снежных застругах и управляемость в секторе, ограниченном нашими тягловыми постромками.

Более всего лично нас с Уиллом порадовало то обстоятельство, что каноэ достаточно хорошо скользит по плотному снегу, во всяком случае, как нам показалось, легче, чем в прошлом году, но тогда, правда, и условия были немножко другие. Вес двух представителей был примерно равен весу всего того, что мы собирались в это каноэ погрузить. Порадовало и то, что новая форма полозьев легко позволяла преодолевать даже резкие перепады рельефа. Кроме того, каноэ накрывалось непромокаемым чехлом, который, в свою очередь, прикреплялся к бортам посредством достаточно несерьезных, на мой взгляд, кнопок. Тем не менее это было лучше, чем полное отсутствие всякого прикрытия, как это было в предыдущих вариантах. Кроме того, если учитывать, что мы все-таки должны использовать каноэ в погоду, более теплую, чем сейчас, то эти кнопки, может быть, и сработают.

Вечером Джулия, не желавшая ни в чем уступать Такако, приготовила для всех восьми человек супешник с какими-то останками белой рыбы и белым рисом. Получилась достаточно жидкая, по моим понятиям, похлебка, но в холод и непогоду любой продукт теплее окружающего воздуха воспринимается как вершина кулинарного искусства. Мы съели все с большим удовольствием и разбрелись по своим палаткам.

Во время ужина поговорил с Кей. Выяснилось, что, помимо должности менеджера по продажам, она занимает неплохой и, похоже, весьма привилегированный пост жены основателя компании «Mad River Canoe». Кей пробовала выяснить перспективы загадочного русского рынка для сбыта своей симпатичной продукции. По ее словам, каноэ пользуются большим спросом в соседней с нами Финляндии, где, как известно, озер больше, чем в самой Миннесоте. Я отвечал уклончиво, пообещав навести справки по этому поводу по приезде. Кто знает, как изменится ситуация в нашей стране. Возможно, именно каноэ смогут соперничать в популярности с фанерным самолетом – пока наиболее распространенным у нас средством отрыва от окружающей действительности.

Было заметно, что вынужденное ожидание выбивает из-под ног наших гостей привычную и предсказуемую почву: все их планы, намеченные к исполнению в течение этих дней, летели в тартарары! И Гордон тоже пропустил свой самолет, который должен был еще вчера унести его в родную заоблачную Монтану. Однако терпение, как известно, основная черта полярников, к узкому, избранному кругу которых неизбежно и невольно присоединялись все пленники непогоды.

В общем, все ждали самолета. Я подготовился к радиосвязи, заменив плохую батарею на еще более плохую. Солнца-то нет, а значит, нет и зарядки! Посмотрим, может, что-нибудь услышит Ульрик, который, наверняка, следит на другой частоте, нехороший человек, потому что ничем иным я не мог объяснить того, что я его слышу отменно, а он меня – совершенно никак!

Наша стратегия полностью определялась временем прибытия самолета: если прилетит рано, то мы выйдем на маршрут сегодня, если нет, то завтра, 13 мая пойдем в темпе наверстывать упущенное время.

В Арктике практически всегда так – чтобы два раза подряд самолет прилетел по расписанию, невозможно было даже представить. В лучшем случае один раз, даже весной, когда погода должна быть поустойчивее и поудобнее для полетов. Похоже, что глубокий циклон охватил весь наш регион, и метеостанции на Кейптаре и в Тактояктаке давали плохие сводки, что не позволяло нашим мужественным летчикам взлетать.

Может быть, в 8 часов Ульрик скажет что-нибудь, отличающееся от привычного за последние дни. В ожидании и под впечатлением от недавно прочитанной книги написал легкую поэму, которая называется «Диалог с капитаном Морганом» – как раз для детей.

Вчера Гордон практически ничего не снимал в связи с плохой погодой. В конце дня мы, подкрепленные и вдохновленные супом, сделали несколько снимков и взяли интервью у Шакли – молодого пса, названного в честь нашего главного спонсора и оттого возомнившего о себе черт знает что. По его поведению можно было понять, что он совершенно искренне считает, что его взяли в экспедицию только с одной целью – дать ему возможность вдоволь наиграться на свежем воздухе, чем он и занимался, вызывая порой справедливый гнев и недовольство со стороны товарищей по упряжке и каюра. Однако все равно для съемок был выбран именно он, прежде всего, конечно, из-за родственных связей с нашими покровителями, но также и потому, что был несказанно красив. Пес не заставил себя долго упрашивать – как-никак, очередное развлечение после долгих дней бездействия. В порыве собачьей благодарности он даже поцарапал Гордону щеку, когда тот поднес свой объектив слишком близко.

13 мая

Как долго это все продлится,

Бог знает. Мы пока сидим.

Все тот же лагерь, те же лица,

Уже ломает поясницу,

Но оттого, что много спим…

Четверть девятого утра. Угадайте с трех раз, где мы находимся. Правильно! Все на том же месте! И с тем же успехом! Однако сегодня погода улучшилась. Ветер повернул и зашел с северо-востока, принеся похолодание – в нашей палатке ночью даже замерзла вода в чайнике. Воистину, как сказал великий поэт: «Это май балагур, это май весельчак дует свежим на нас опахалом!».

Поддерживая, в принципе, жизнеутверждающую силу поэтического слова, мы, тем не менее, не особо разделяли это майское веселье и надеялись, что этот балагур в конце концов займется своим делом – успокоит ветер, прекратит снег и разгонит облака, что позволило бы нам принять самолет и продолжить прерванное путешествие. Какой-то сдвиг в нужном направлении наметился сегодняшним утром: с северо-восточной и восточной части горизонта посветлело, даже солнце появилось, и вся эта кучерявая облачность скатилась немножко к западу, в сторону Тактояктака, то есть в направлении нашего движения.

Привыкший за последние дни к обманам погоды, наш лагерь безмолвствовал. Народ прятался по спальным мешкам, экономя горючее. Мы с Гордоном проснулись примерно в половине шестого совершенно выспавшимися, что и не удивительно, поскольку вчерашний день, равно как и предыдущие, не был особенно напряженным. Уилл продолжал бить рекорды по продолжительности непрерывного сна. Сегодняшний его результат впечатлял – 17 часов на одном боку! Он притащился к нам в палатку только ввечеру, сказав, что спит долго исключительно в благородных целях экономии горючего.

Сегодня пятница – своеобразный критический день для нас, потому что самолеты из Инувика на материк по выходным не летают. Должны же летчики когда-то отдыхать, на самом деле! Иными словами, если не сегодня, то в понедельник, и то, если будет погода! Правда, надежд на это было немного, особенно после вчерашнего вечернего сеанса радиосвязи с Ульриком, который сообщил, что на ближайшие 24 часа прогноз погоды по району неутешительный.

Увы, во время сеанса связи Ульрик промычал что-то невразумительное – иными словами, ничего толком не сообщил. Позвал нас два раза и исчез с частоты. Это неправильно, конечно, с его стороны. Попытаюсь вызвать его в 9 часов.

Сегодняшний снежный душ был по обыкновению приятен, хотя я отметил одно странное обстоятельство – ноги мои, точнее ступни, никак не согревались после этой процедуры даже в спальном мешке. Я нашел для себя два возможных объяснения – или много масла ем, или мало двигаюсь. Успокаивало то, что и с первой, и со второй причиной можно было бороться.

Вчера опять устроили товарищеский ужин в нашей палатке. По договоренности я сварил свою половину лапши, Мартин – свою. Мартин сварил гораздо меньше в соответствии с английскими традициями, и, если бы не моя половина, все остались бы голодными – чем не блестящий пример того, насколько может быть полезно международное сотрудничество в самых разных областях.

Наш «отдых» явно затягивался, хотя по полярным меркам пять дней – это совсем немного.

15 мая

Наш самолет, как та любовь,

Пришел, когда его не звали,

И вновь согрел он нашу кровь

В погрузки бешеном аврале.

Но отчего, о Боже мой,

Так безысходно стынут пальцы?

Застой в крови, в душе застой —

Пора в дорогу отправляться!

Понедельник, начавшийся в пятницу, похоже завершается субботой – это если переложить медленную мелодию нашего ожидания на быстротечные ритмы недели. В пятницу самолет не прилетел, и в выходные мы его не ждали. Вчера, правда, погода немного смягчилась, усмирив свой вздорный характер, и мы с надеждой ожидали понедельника. Однако понедельник подходил к концу, а самолета все не было. Мы уже и не надеялись на его прилет, а он взял и прилетел.

Получилось все, как всегда, неожиданно. Мы собрались в палатке Такако и Джулии, куда они пригласили нас на прекрасный ланч, на котором подавалась жареная рыба с лапшой. Мы еще не успели в полной мере насладиться ни тем, ни другим, как буквально над самыми головами, как ветер свободы, пронесся «Твин Оттер»! Сделав крутой и эффектный разворот над лагерем, он приземлился. Мы сразу повскакивали с мест и, одеваясь на ходу, выскочили из палатки. Ветер был все еще достаточно свеж. Возможно, из-за этого, а скорее всего, от длительного бездействия даже небольшой по арктическим меркам морозец пронизывал до костей, причем особенно страдали пальцы рук и ног!

Нужно было торопиться, потому что самолет, как и мы, старался наверстать упущенное из-за непогоды время и спешил по делам, столь же важным, как наше.

Ульрик выскочил из самолета и на ходу стал путано объяснять мне причину отсутствия двусторонней радиосвязи. Увы, как я и предполагал, он слушал нас на другой частоте и не мог услышать даже при идеальном прохождении. Сейчас это было уже не столь важно. По его словам, все эти дни он всячески уговаривал пилотов слетать к нам, несмотря на сомнительную погоду. Главной проблемой оказалось решение вопроса о том, кто будет платить в случае, если из-за непогоды самолет не сможет сесть и полет пройдет впустую.

Долгие переговоры на эту тему между авиакомпанией и нашим офисом в конце концов завершились победой последнего, и самолет вылетел сегодня, несмотря на неутешительный прогноз. Даже по пути к нам пилоты четыре раза спрашивали Ульрика: «Ты уверен, что мы должны лететь вперед? Еще не поздно вернуться и этот возврат будет вам стоить дешевле, чем если мы повернем от лагеря».

Тем не менее настойчивость Ульрика взяла верх, и в результате мы получили самолет.

Больше всех радовались прилету самолета заложники идеи о продвижении каноэ в полярные широты Кей и Кент. Они выскочили из палатки, суетясь и беспорядочно размахивая руками. Сложив свои вещи с невиданной скоростью, они быстро заскочили в самолет и более оттуда не показывались.

Мы с Такако занялись переливанием бензина из бочек в наши канистры в надежде вернуть пустую тару с самолетом, но не тут-то было. Пилоты – два невозмутимых канадских толстяка, которым по их габаритам впору было занимать пилотские кресла на «Боингах», отказались их взять. Тем не менее мы забили самолет до отказа. Гордон впопыхах собирал свои камеры.

Наш лагерь окончательно проснулся и ожил после почти что недельной спячки. Несмотря на совершенно замерзшие руки, мы работали изо всех сил.

Около 11 часов вечера самолет наконец-то взлетел и ушел на Инувик.

Мы начали разбирать привезенное барахло, и я перебрался в палатку к Уиллу. Все это время, несмотря на активную и подвижную работу, я продолжал ощущать сильный дискомфорт в области кончиков пальцев рук. Никогда еще за всю свою продолжительную полярную карьеру я не чувствовал ничего подобного. Потом, когда мы забрались в палатку, я быстренько зажег печку и увидел, что кончики пальцев на левой руке побелели – это означало, что я их подморозил.

Сортировку вещей и снаряжения мы завершили уже заполночь. Отказавшись от совместного чаепития – сказывалась усталость, мы разбрелись по палаткам допаковывать личное снаряжение. Уилл, который спал до этого по 17 часов в сутки, спать в отличие от меня явно не хотел. Я же уже в час ночи завалился в спальный мешок, все пытаясь отогреться. Даже в мешке еще некоторое время меня потряхивал озноб, но потом он потихоньку отстал, и я заснул.

В 7 часов будильник вернул меня к печальной действительности. Вся ее печаль заключалась в том, что нас вновь накрыла непогода, и прежде всего морозная белая мгла, стершая все контрасты. Слава Богу, что самолет смог прилететь вчера. Сегодня бы он точно не прилетел.

В нашей палатке все становилось на свои места. Я поджарил тосты и сварил овсянку. Уилл никак не мог оторваться от своей бездонной кружки с лимонным настоем – так он боролся с цингой, а это могло означать только одно: «В путь! В путь!».

16 мая

Вот разобрались мы по двое

И, помолившись, запряглись.

Рывок, еще рывок! Каноэ,

Ну, ради Бога, шевельнись!

Но тщетно! Холодно, бесстрастно

Лежит каноэ на снегу.

Как трансформация ужасна

Все ж из хозяина в слугу…

Без четверти восемь утра. Прекрасное морозное утро. Тишина, солнце сияет на совершенно голубом небосводе, ни ветерка, ни поземки – ни одного из малоприятных проявлений многогранного характера арктической погоды. Температура около минус 15 градусов, и, похоже, что, когда солнце поднимется повыше, она повысится.

Вчера у нас был пробный день – мы попытались оценить наши возможности по перетаскиванию грузов по неподготовленной поверхности на значительные по сравнению с линейными габаритами грузов расстояния. Работали, что называется, на пределе наших человеческих возможностей – тащили каноэ весом примерно 250 килограммов. Начали с улыбками и песнями. Однако песни прекратились достаточно скоро. Что же касается улыбок, то они плавно превратились в гримасы ужаса, которые держались на наших лицах гораздо дольше.

Сначала Ульрик с Мартином пошли вперед, потом мы с Уиллом продолжили. Первый час дался нам достаточно легко, потому что поверхность была в основном бесснежная. Остановились перевести дух. Джулия и Такако держались довольно близко к нам. Вид у них был весьма замученный, но они старались улыбаться. Я их сразу поздравил с этим выдающимся достижением. Надо сказать, что труднее всего им было тронуться с места. Я даже попытался им помочь, но они с достоинством отклонили мое предложение и в конце концов тронулись, причем пошли довольно споро!

На первой остановке Ульрик сказал, что эти каноэ тяжелее, чем прошлогодние, на 30–40 %. Он тут же предложил попробовать различные комбинации бурлаков и каноэ, с тем чтобы выяснить объективную расстановку сил на маршруте. В этом был определенный смысл.

Мы с Уиллом переместились вперед и впряглись в каноэ Ульрика и Мартина. Именно в этот момент совсем некстати пошел снег, усугубивший наши страдания. Вдобавок ко всему мое молчаливо терпевшее до сих пор все эти издевательства левое колено со всей определенностью дало мне понять, что с него достаточно. Это было еще более некстати, чем снег.

Надо сказать, что эта блуждающая по времени и пространству травма была приобретена мною практически за бесценок во время первых тренировочных сборов на ранчо Уилла, когда мне приходилось подолгу бегать за непослушной упряжкой по рыхлому и глубокому снегу в маклаках. Скорее всего, произошло растяжение связок. Ощущение было не из приятных. Я применял эластичные наколенники, тренировал связки сгибанием и разгибанием коленного сустава под нагрузкой, и порой боль отступала. Однако стоило мне перегрузить сустав, и все возвращалось на круги своя. Вот и сейчас я продолжал движение, стиснув зубы и стараясь переместить основной упор на пока еще здоровую правую ногу.

Еще одним слабым местом оказалась обвязка. Вследствие того что некоторые из ее фиксирующих ремней оказались незакрепленными, она постоянно сползала наверх, в область горла, угрожая в буквальном смысле полностью перекрыть мне кислород, которого и так не всегда хватало моим распиравшим грудную клетку легким. Приходилось то и дело поправлять ее и делать это, не останавливаясь, потому что любая остановка неминуемо означала повторение самой сложной для нас операции – трогания с места – и, следовательно, неизбежное увеличение темпа движения для ликвидации отставания. И то, и другое никак нас не вдохновляло, и потому мы старались продолжать движение до официального перерыва, который был намечен по истечении 50 минут непрерывного движения.

Второй час вопреки ожиданиям оказался более трудным. Я слабо попытался выступить в защиту женщин, но никто меня не поддержал, и прежде всего сами женщины. Они с готовностью впряглись в тяжеленные каноэ, которые только что мы с предводителем тащили из последних своих мужских сил и. потащили, правда, с небольшой скоростью, но потащили. Мы несколько раз настигали их, но они прошли положенные 50 минут, вызвав наши дружные слегка приглушенные рукавицами аплодисменты.

Перепробовав по очереди все каноэ, к третьему часу мы вернулись к своим, родным и привычным, и завершили сегодняшний тренировочный переход на хорошей ровной площадке льда, где и установили свои палатки около трех часов пополудни.

В нашей палатке сломалась одна из стоек, и мне пришлось потратить около получаса, чтобы ее починить. У меня уже имелся достаточно богатый опыт проведения подобных операций. Делалось это просто и достаточно грубо, без применения методики Илизарова: поврежденный участок трубки аккуратно удалялся путем отпиливания ножовочным полотном (было важно не повредить резиновый шнур, проходивший внутри стойки и удерживающий все ее колена в едином строю). При этом стойка становилась короче, но работала.

Уже расслабленно вытянувшись на спальных мешках, мы с предводителем подвели некоторые итоги сегодняшнего дня. В активе имелись три полновесных перехода в условиях, максимально приближенных к боевым, в пассиве – опустошающая усталость во всех членах: колено ноет, спину ломит, все болит, ноги не шевелятся, кисти рук не сжимают.

Вывод, который напрашивается с учетом всех этих в общем-то вполне ожидаемых последствий, достаточно тривиален – следует пересмотреть весь наш груз с целью минимизации его веса. Экономии, как нам представлялось, можно было бы добиться за счет сокращения запасов провианта. Выпив чая, мы с Уиллом разобрали наш груз. В итоге он полегчал, по меньшей мере, килограммов на пятнадцать. Помимо провианта, в этот вес вошли мои замечательные резиновые боты. По этому поводу я особо не переживал – оставив боты за бортом каноэ, я автоматически лишал кого бы то ни было из нашей команды даже в ситуациях, того заслуживающих, применить ко мне хлесткое и весьма популярное у нас в стране словосочетание, которое в переводе на английский звучало «bitch in the rubber boots».

Несмотря на мое сопротивление, Уилл все с той же целью – облегчить каноэ – решил вылить часть топлива. Я всегда считал и считаю, что лишнего топлива в экспедиции не бывает, и готов был тащить все то топливо, что у нас было. Запасы топлива тают гораздо быстрее, чем хлеб в известной корзине Эзопа. Даже просто осознание того, что его у нас достаточно и не надо особенно заботиться о его экономии, само по себе грело меня не хуже, чем работающий примус. Тем не менее часть топлива мы вылили, хотя, к счастью, немного.

Завершило сегодняшний день совместное чаепитие в нашей с Уиллом палатке. Основной темой, естественно, было обсуждение наших перспектив, которые по итогам сегодняшнего прикидочного дня не выглядели столь же безоблачно, как до того момента, когда мы впряглись в эти неподъемные каноэ. Мы все без исключения признали, что длительное путешествие с каноэ такого веса, как у нас, было на пределе наших возможностей, особенно если идти по такому рыхлому снегу.

Возможным вариантом облегчения каноэ могло бы стать применение специально приготовленных обезвоженных продуктов. Только за счет этого можно было бы уменьшить вес всего нашего продовольствия на 50 %. Однако это все было в перспективе, а пока единственным реальным способом уменьшения веса могло стать разнообразное и обильное питание, и мы с Уиллом с великим удовольствием приступили к выполнению этой программы прямо с сегодняшнего ужина.

А ужин был сказочный совершенно – белая рыба с макаронами! О, какая это сила! О нем, об ужине, мне постоянно твердил Уилл, когда мы, согнувшись в три погибели и обливаясь потом, шли по заснеженной целине. Пока идешь и тащишь за собою это каноэ, быстро согреваешься, и приходится разоблачаться, а на остановках ветерок быстро восстанавливает более типичный для этих мест и времени года температурный баланс и вынуждает облачаться вновь. Понятно, что в таких условиях жажда мучает больше, чем голод. Однако рассуждения о предстоящем ужине во время перехода всегда приятны, главным образом, потому, что связаны с предвкушением долгожданного отдыха в палатке.

Я сделал неудачный выбор – налил в термос чаю, вместо того чтобы налить туда загадочного тонизирующего напитка с игривым названием «Perfomance», которым нас снабдили наши спонсоры. Он, похоже, лучше утолял жажду.

После ужина я начал сочинять поэму Ульрику ко дню его рождения, который, по его личному заявлению, ожидался 18 мая.

Уилл совершенно неожиданно поддержал меня во время принятия снежного душа, и, таким образом, наша палатка, продемонстрировав рекордную стопроцентную явку на эту леденящую кровь процедуру, вышла по показателю «неосознанная тяга к здоровому образу жизни» на первое место.

Ульрик, явно пытаясь оправдать свой малодушный отказ присоединиться к нашей процедуре, почти битый час пытался установить радиоконтакт со своей женой. Мы слышали его возбужденные призывы к своей далекой половине откликнуться, но, увы, его старания были тщетны – кроме нас и, возможно, находившегося с ним в одной палатке Мартина, его никто не слышал, а может быть, и не хотел слышать. На всякий случай, я отметил для себя, что необходимо завтра попробовать поднять антенну повыше – может быть, это помогло бы хотя бы виртуальному воссоединению молодой семьи.

За четыре часа прошли вчера 9 километров, что, в общем-то, неплохо, особенно с учетом перерывов. Сегодня постараемся поддерживать такой же темп.

Завтра, наверное, увеличим ходовое время до шести часов с одним перерывом и посмотрим, что из того получится.

17 мая

«Менять – так менять радикально», —

Вскричал предводитель и раз —

Овсянку на сэндвич брутальный

Сменил и маклаки в запас

Отправил, призвав им на смену

Ботинки с шипами. И вот,

Болевшее сильно колено

Себя поприличней ведет!

18 часов 50 минут. Прекрасное, солнечное утро около мыса Дейл Хауз. Кипит чайник, Уилл поет песню и перемешивает свой чай. Это хороший признак – значит, предстоит неплохой день.

Вчера за те же четыре часа мы прошли уже 12 километров – прогресс налицо. Правда, условия были получше, особенно в первой половине дня, когда снег еще был плотным. Ближе к полудню солнце сделало свое дело – снег раскис, и темп наш упал. Однако вчерашний снежный душ вдохновил меня и предводителя на настоящий подвиг – мы лидировали весь день и задавали темп молодежи, которая влачилась следом в оставленной нами борозде.

Видя, что нас им не достать, ребята стали варьировать состав – пробовали идти смешанными парами. Однако и это им не помогло, и мы первыми пришли к финишу сегодняшнего перехода, который завершился в 2 часа пополудни. Прекрасное время ставить лагерь, потому что можно делать это не спеша, ведь времени вагон, и его хватит на все – и на ремонт, и на отдых, и, главное, на тщательное и продуманное приготовление ужина.

Стоит отметить, что Уилл отличается завидной способностью быстро и рационально мобилизовать имеющиеся в нашем распоряжении продовольственные ресурсы, так что на приготовление ужина у него уходит менее часа. К примеру, сегодня у нас были чудесные сэндвичи с сыром и бобовый суп!

Вдохновленные вчерашним успехом и прекрасной погодой, мы решили сегодня идти шесть часов: четыре часа хода, затем перерыв два часа и еще два часа хода. Направление строго на запад. В таком щадящем режиме мы попробуем двигаться в ближайшие четыре дня. Еще одно судьбоносное решение мы приняли сегодня с Уиллом – отказаться от традиционной утренней овсянки в пользу более аппетитных сэндвичей. «Рвать с прошлым окончательно, раз и навсегда!» – заявил предводитель, запихивая в рот огромный сэндвич, построенный по принципу уравнивания в правах его содержания и формы, что в переводе на нормальный язык означало равенство толщины ломтей хлеба и сыра.

Сэндвич подействовал на предводителя самым неожиданным образом. Едва прожевав его, он произнес: «Не пора ли нам отказаться и от маклаков как атрибутов прежнего, прямо скажем, собачьего образа жизни!? Давай опробуем наши ботинки с шипами. Для чего мы их вообще брали в такую даль, если не для того чтобы не дать каноэ тащить нас в прошлое». Мне такое предложение понравилось, несмотря на потенциальную угрозу заработать мозоли в новой, неношеной обуви.

Дело было в моем колене, которое давало о себе знать, несмотря на тугую фиксирующую повязку. Связано это было, прежде всего, с тем, что я шел в маклаках, которые недостаточно четко фиксировали голеностопный сустав и не имели супинатора, а потому неверно распределялась нагрузка на ногу. Пока мы шли на лыжах, это все не было столь критично, но стоило пойти без лыж и, более того, не просто пойти, а упираясь изо всех сил, как эти качества наших замечательных маклаков, не раз спасавших наши ноги от обморожения, стали сказываться, во всяком случае для меня, самым неблагоприятным образом.

18 мая

Не такие мы старые кони,

Если портим еще борозду.

Молодежь идет следом и стонет,

И имеет нас вечно в виду…

Ну и кто бы, скажи, усомнился,

Поучаствовав с нами в бегах,

В том, что пороху в пороховницах

Есть у нас и причем до фига.

Прекрасное солнечное утро! Задувает ветерок, но, судя по некоторым косвенным признакам, как то незамерзшие за ночь лимоны, сок которых Уилл продолжает употреблять каждый день перед выходом на маршрут во все возрастающих количествах, было относительно тепло – не ниже пяти градусов. Собственно, это открытие могло бы порадовать всех тех, кто считает, что тепло – это благо, но только не нас. При такой температуре снег, в известной мере заменявший нашим каноэ привычную воду, полностью утрачивал свои благородные изящные скользящие манеры и становился противным и навязчиво липким.

Однако изменить эту ситуацию было не в наших силах, и мы стали готовиться к выходу.

Вчерашний день ознаменовался рекордным пока по длительности переходом – мы, как и планировали, продержались на маршруте целых шесть часов. Предложенное мною и Уиллом распределение времени по «бразильской» схеме 4–2—2, то есть четыре часа хода, два часа отдыха и два часа хода, встретило сопротивление со стороны молодежного крыла нашей экспедиции, предложившего более открытую, если говорить языком футбола, схему: все в защите и все в нападении, то есть 3–2—3 – три часа хода, два часа отдыха и три часа хода. Собственно, для нас с Уиллом проблематичными представлялись эти три часа хода после отдыха, но мы не стали особенно возражать, рассудив, что дорога сама расставит все по своим местам.

На наше счастье, поверхность льда была достаточно ровной. Только в самом начале мы вышли в зону битого торосистого льда и даже забрели в некий тупичок, образованный хаотично торчавшими в разные стороны обломками льда, но смогли выбраться из него еще до того, как молодежное крыло нашей команды нас настигло. Чрезвычайно довольный этим предводитель (он продолжал буйно радоваться в каждом случае, когда нам, «старым пням», удавалось как-то ущемить непомерные амбиции нашей молодежи – это все были последствия конфронтации поколений, случившейся в самом начале перехода), вскричал: «Hey! We still having something flammable in our bodies!». В переводе на русский это примерно соответствовало старинной казацкой поговорке, как раз применимой в подобных ситуациях, когда «старые пни» или «пни среднего возраста» пытаются тягаться с молодежью в делах, требующих молодецкой удали и энергии: «Есть еще порох в пороховницах!».

Я вспомнил слова Джона о том, каким чудесным образом воздействуют длительные упражнения по перетягиванию тяжестей на форму ягодиц, и продолжил восклицание Уилла: «И ягоды в ягодицах!». Естественно, переводить эту фразу я не стал, поскольку по английски она звучала бы совершенно нелепо, если и не преступно!

Довольные собой, мы продолжили путь, и все было бы просто прекрасно, если бы мое правое колено, очевидно, из зависти к левому, а точнее, к тому вниманию и заботе, которые я в последние дни проявлял по отношению к нему, не заныло неожиданно с невиданной силой. Однако смена маклаков на ботинки сказалась на обоих коленных суставах самым благоприятным образом, так как изменила угол наклона всего моего туловища. Кроме того, я изменил систему обвязки, сместив центр приложения тяги ближе к пояснице, и это, мне кажется, помогло больше, чем все остальное. Тем не менее первый час был достаточно трудным. Ногу пришлось отставлять в сторону и приволакивать, чтобы немного ее разгрузить. В результате моя походка напоминала походку Джона Сильвера по палубе «Испаньолы» во время шторма.

Второй час был полегче, третий – тоже ничего. Для перерыва на обед мы не без труда – был сильный ветер – установили палатку и оторвались по полной, отведав совершенно замечательной похлебки из чечевицы, смешанной с фасолью, и заедая это изготовленными предводителем бутербродами, в которых ломоть хлеба использовался в качестве прокладки между двумя ломтями сыра той же, если ни большей, толщины. Все было очень сытно и вкусно.

На сон после такого обильного обеда оставалось не более часа. Фактически это был 45-минутный обморочный отдых в палатке, сотрясаемой ветром. Тем не менее сон был нормальным, и вставать было неохота, не говоря уже о том, чтобы двигаться с потяжелевшими каноэ.

В середине второй части пути ветром сорвало чехол, покрывавший наше каноэ. Когда-то это должно было произойти, поскольку уж очень несерьезно выглядели кнопки, которыми этот чехол пристегивался к бортам каноэ. Поскольку это произошло за нашей спиной, мы этого не видели, и вполне понятно, не почувствовали сколь-нибудь серьезного изменения в весе каноэ в связи с этой потерей. Чехол был подобран шедшим за нами Ульриком и вручен нам во время очередной остановки с весьма многозначительным видом – это был ответ молодежи на вызов, брошенный им нашим сегодняшним лидерством.

Схема движения не претерпела изменений: старики идут впереди, молодежь – в середине, девушки идут последними и постоянно хохочут. Их веселье нас, в принципе, радовало – они не только выдерживали предложенный нами темп, но и находили в себе силы смеяться.

В итоге мы были на маршруте шесть часов, из которых пять были ходовыми, так как каждый час мы отдыхали по 10 минут. Результат очень неплохой – 21 километр!

Сегодня пойдем в том же режиме, а завтра увеличим время до семи часов – придется вставать пораньше.

По случаю дня рождения Ульрика сегодня вечером у нас будет небольшой званый ужин. Собираемся приготовить кекс по технологии пиццы, то есть из всего того, что у нас есть: шоколад растопим, добавим различной требухи, сухофруктов и т. д., и т. д. Предводитель взялся изготовить мороженое – как-никак почти детский праздник, если учесть разницу в возрасте нас с Уиллом и именниника.

Поэму я заготовил. Написал ее на карте, и сейчас все на ней распишутся.

Сегодня я уже сделал ему небольшой подарок – повесил на антенну, которую ему предстояло собирать перед выходом, две конфеты с поздравлениями. Судя по его сдержанной реакции, конфеты ему не понравились, но ничего, вечером наверстаем.

Мы продолжаем движение в западном направлении с небольщим уклонением к югу. Судя по карте, дня через два нам надо будет изменить курс на юго-западный, потому что, продолжая движение в западном направлении, мы можем подойти к кромке припая, чего нам, по большому счету, не очень бы и хотелось.

Вчера видели одного гуся и одну утку. Много следов песцов и больше, пожалуй, никаких признаков жизни. Сплошной матерый лед. Иногда попадались довольно высокие гряды торосов, но не сплошные, а с разрывами, где можно было без труда отыскать проход, что мы и делали.

19 мая

Пора, наверное, вешать нимб

Над головой безбожною —

Мы в день рождения едим

Все как один мороженое!

Никто его не укорял,

Что нету алкоголя,

Но именинник расстрелял

Весь патронташ свой с горя!

Еще несколько дней назад о приходе настоящей, не календарной весны можно было только мечтать и каждое божье утро, выглядывая из палатки и видя одну и ту же белесую муть, летящий и вихрящийся снег, напевать: «Когда весна придет, не знаю». Однако в последние два дня весна пошла в настоящую атаку на эти забытые богом места, и это сразу почувствовалось…

Как любит говорить один мой хороший знакомый: «Ну вот и пришла весна, ничего не поделаешь». Действительно, что уж тут поделаешь, если с самого утра ни ветерка и температура выше нуля! Вчера вечером было плюс 1,5 градуса, сейчас около нуля. Как говорится, все вокруг сияет, и цены на героические полярные достижения значительно снижены.

У нас-то еще ничего, а вот в Инувике, находящемся всего в двухстах километрах от нас, правда, к югу, уже можно сказать лето – 25 градусов! Вот так-то.

Сегодня планируем идти семь часов, правда, если не сгорим на солнце, как в печке. Нога моя после вчерашнего перехода лучше себя не почувствовала, и я перед сном смазал ее тигровым бальзамом (в замечательном кармане предводителя, полном всякого рода полезных и загадочных вещей, другого не нашлось). Пока сижу, вроде, ничего, но успокаивает то, что на завтра запланирован день отдыха, и есть надежда что все восстановится.

День рождения вчера прошел на славу, правда, место для лагеря оказалось выбранным по принуждению со стороны суровой арктической природы. В конце дня мы столкнулись с таким диким нагромождением торосов, что решили оставить форсирование этой преграды на сегодня – уж больно все были нацелены на празднование.

В ожидании праздничного ужина я сочинил гимн нашей экспедиции. Всем понравилось. Сначала, как предполагалось, собрались в палатке у девушек. Они приготовились, расплавили весь имеющийся шоколад, залили сушеный урюк и получились пусть несколько неказистые на вид, но очень вкусные «какашечки». Затем мы проследовали в свои палатки, где должна была пройти основная часть ужина, поскольку по правилам экспедиционной жизни для равномерного и сбалансированного потребления нашего рациона всю основную еду мы готовим попалаточно. На общих праздниках готовятся только десерт и напитки. Именно поэтому Уилл приготовил мороженое для всех, а для нас двоих – обычную порцию оленины с рисом. Неудивительно, что мы пришли на праздник к имениннику в 9 часов совершенно удовлетворенные жизнью.

Ульрик только что переговорил со своей женой по радио и получил приятное известие о том, что он стал дядей. Его сестра родила малютку Сесилию и, что интересно, тоже 18 мая, в день рождения самого Ульрика.

Самым прискорбным в этот вечер оказалось, что выпить было нечего. Молодой неопытный именинник не удосужился запастись на этот случай бутылочкой чего-либо покрепче своего любимого чая. Молодежь! Что с нее взять! Еще учить и учить! Мы с Уиллом только развели руками и. набросились на мороженое. Полярники – они в сущности, как дети, только вот игры у них несколько странные. Попели песни, потолковали и в 10 часов разошлись.

Именинник отвел душу несколько необычным с учетом отсутствия спиртного образом. Он ушел в торосы и расстрелял почти все имевшиеся у нас запасы патронов по ни в чем не повинным торосам – только брызги летели! Вот что значит армейский парень – стосковался по стрельбе, по настоящему мужскому делу. Когда мы вернулись в палатку, Уилл не без удовольствия заметил: «Ты знаешь, а ведь это первая совместная теплая встреча с момента начала экспедиции». Хороший все-таки праздник этот день рождения!

Отсюда, с места нашей стоянки, была видна береговая черта. Можно было невооруженным глазом различить строения и мачты какой-то заброшенной станции. Пойдем в сторону берега, обогнем его по касательной и дальше «вниз», на юго-запад.

Сегодня предстоит прятать лицо от солнца, которое сияет ослепительно.

20 мая

Весна перешла в наступленье —

Все тает вокруг без следа,

И даже в распухшем колене,

Похоже, скопилась вода.

Идти мне с ним было непросто,

Но легче – крути не крути,

Когда сложишь маты по росту

На все, что мешает идти.

День отдыха, причем заслуженного, потому что вчера прошли за семь часов 27 километров. Лидировал Ульрик, потому как, несмотря на тигровый бальзам, ноге моей лучше не стало, и моя походка была значительно менее летучей, чем даже позавчерашняя. Если продолжать литературные сравнения, то вчерашняя походка напоминала походку каменного гостя из второго акта одноименной трагедии А. С. Пушкина.

Сейчас ветерок свистит, температура плюс 1–2 градуса. Снег осел, намок и обрюзг. Вчера на льду везде были лужи. Там, где снега было много, он не успел растаять и превратился в рыхлую, с трудом преодолеваемую нами кашу. Порой случалось проваливаться по колено, каноэ совершенно не скользило. Слава богу, часто встречались места, где снег растаял, и идти там, буквально шлепая по лужам, было легко и, я бы даже сказал, приятно.

Было похоже, что весна безоговорочно вступила в свои права и уже не сдаст своих позиций. Давление, правда, сегодня падает, но небо голубое, и свежий ветер лишь приятно холодит наши разгоряченные лица. Мы находимся на припае, поэтому, несмотря на ветер, лед под нами стабилен, и нам можно не опасаться, что нас унесет куда-нибудь в океан.

Сейчас около 11 утра, а мы все еще в лагере и никуда не спешим, потому что у нас сегодня выходной. По этой причине я такой счастливый и веселый, несмотря на проблемы с ногой, которая вчера временами практически сводила на нет все старания весны повысить нам настроение. Она сильно болела, особенно в самом начале пути, потом боль немного отпустила, но ненадолго. Тяжелее всего приходилось, когда нога внезапно проваливалась в глубокие сугробы между торосами. Острая боль в колене, почти как от удара электрическим током, передавалась вверх по ноге и, казалось, достигала мозга! Ощущение не из приятных! Вполне естественно, что в эти моменты я переходил на родной язык, и доставалось всем – и снегу, и льду, и каноэ, и, естественно, самой ноге! Уилл сочувственно поддакивал сзади и, кряхтя от дополнительных усилий, самостоятельно подтаскивал каноэ, давая мне немного прийти в себя.

Мы вчера перешли на замыкающую позицию. Перед нами маячили две женские фигурки, всецело поглощенные совершенно не женским занятием – перетаскиванием тяжестей на длинные дистанции. Нам с нашей позиции было по-своему интересно наблюдать за ними. Мы с Уиллом констатировали, что походка у них разная совершенно. У Такако она более женственная и привлекательная, с виляющим задом, а Джулия шла прямо, не позволяя себе никаких женских штучек, и на ум невольно приходило сравнение с линкором, рассекающим океанскую гладь.

Ульрик с Мартином вчера шли ровно и мощно, просто на загляденье, и оторвались от основного пелетона метров на сто! Собственно, почему бы им было не оторваться, если ориентир – две мачты на берегу – был четко виден и манил своей кажущейся близостью. Ульрик с утра заявил, что до мачт не менее 35 километров, но в это не верилось, казалось, что они совсем близко. На самом деле выяснилось, что они находились от нас на расстоянии 33 километра!

Эти мачты оказались буровыми вышками, рядом с которыми располагалась платформа с небольшим поселком буровиков. Можно было рассмотреть жилые домики, электростанцию, но не было заметно никаких признаков жизни. Мы остановились примерно километрах в шести от этого поселка, хотя казалось, что мы сможем сегодня до него дойти.

В 6 часов вечера, когда мы должны были становиться лагерем, набравшая невиданные обороты молодежь предложила продолжить до победного конца. Мы же с Уиллом, справедливо рассудив, что этот победный конец может вполне совпасть по времени с нашим собственным, настаивали на прекращении сегодняшнего маршрута и продолжении его после отдыха. Определенный резон в этом был. Мы выполнили свою дневную норму, рваться особенно было некуда, погода не обещала каких-либо перемен в худшую сторону, так что в такой ситуации можно было бы и поэкономить силы. Уилл, переживая, что опять придется спорить с молодежью, уступил мне право переговорного процесса. Я был предельно краток: «Ставим лагерь здесь, а завтра сходим к поселку, если будет желание и если будет близко. Если нет, то послезавтра, после отдыха, посетим его наверняка».

Вопреки опасениям предводителя никто из молодежи возражать не стал, и мы разбили лагерь, выбрав для этого участок сохранившегося снега. На льду было слишком много воды, и мы опасались подмочить нашу репутацию профессиональных путешественников. Установили все три палатки на своеобразном снежном островке среди льда и, что называется, позволили себе полностью расслабиться в предвкушении выходного дня.

Тихий весенний вечер. Один из очень немногих за все время экспедиции. Через открытую настежь дверь нашей палатки светит клонящееся к закату солнце и при этом заметно греет, что еще в новинку и приятно! Я лежу на животе, курю трубку. Уилл читает учение Будды, периодически делясь со мной извлеченными оттуда мудрыми мыслями.

К сожалению, Уиллу не удалось дочитать до раздела, где Великий Будда говорил о том, как лучше хранить мясо в условиях положительных температур. Именно такая проблема выдвинулась для нас в последние дни на передний план. Очень тепло, и потому приходится закапывать мясо в снег и, чтобы оно не пропало, увеличивать нормы отпуска на единицу трудоспособного населения.

До Тактояктака 97 километров. Если мы пойдем по такой погоде по семь часов в день и если никаких незапланированных водных преград на нашем пути не возникнет, то мы должны пройти это расстояние дня за четыре.

Я надеюсь, что сегодня моя нога поправится. Вчера положил на нее огромный специальный пластырь – патентованное средство китайской медицины, оставшийся в нашей аптечке еще со времени Трансантарктики. Правда, в 5 часов утра проснулся, оттого что не повернуть ни одного, мягко говоря, члена. Левое бедро не вращается, и правая нога не сгибается. Камнем застывшим поворочался в мешке и вот так с 5 до 10 часов с перерывами спал, потом разработалось все. То же самое, по его словам, ощущал и Уилл.

21 мая

Сегодня случай вычислил:

Сбивался Мартин с левой

В войсках Ее Величества

Британской королевы…

Похоже, что ему не лень

Жить, нервы теребя,

Он долго целился в мишень,

Ну а попал в себя!

Вчерашний день отдыха был настоящим днем отдыха: сон до 11 часов, легкое чтение, прекрасный завтрак, длинный митинг.

В 2 часа дня мы собрались вместе – гонять чаи и обсуждать наши планы: какие спальные мешки, какие палатки, какое продовольствие, какая подготовка.

Особенно долго обсуждали вопросы страховки в предстоящей экспедиции. Сошлись на том, что страховку необходимо получить каждому в своей собственной стране. Должны были бы быть, по крайней мере, два вида страховки: страховка на случай эвакуации из экспедиции и страховка от несчастного случая (самым несчастным из всех возможных на нашем нелегком пути случаев все единодушно признали полную и окончательную гибель кого бы то ни было из нас). Опять, так же как при подготовке Трансантарктики, мы не обошли вниманием вопросы с репатриацией наших тел в случае наступления самого несчастного случая. Часа четыре, наверное, болтали об этом и о многих других менее несчастных случаях, которые вполне могут случиться на длинном пути через океан.

Тем временем ветер сменился, и стал накрапывать дождь. Это вызвало прилив неуемной энергии у всех нас без исключения – мы выскочили на улицу укрывать каноэ. Вот что делает с людьми отдых, пусть даже и очень заслуженный. Я был готов побиться об заклад, что во время обычного рабочего дня никто бы не обратил внимания на такой пустяк, как дождь, и уж во всяком случае не стал бы с криками выскакивать из палаток для защиты экспедиционного имущества. Дождь тоже был такого же мнения о нас и, не дав нашему рвущемуся наружу энтузиазму реализоваться в сколь-нибудь значимых делах, просто напросто прекратился сам по себе! Всю облачность унесло в сторону северо-запада, горизонт опять стал пронзительно чист, и снова воссияло солнце. Ветер явно пробовал весну на прочность – менял направление, силу, характер, но тепло не отступало.

Палатка Ульрика и Мартина явно собралась отомстить за каноэ, лишенные всех прав своего обычного состояния, то есть воды, и потому отправилась в небольшое каботажное плавание – вокруг нее образовалась лужа. Ребята поставили ее пониже нашей – вот и поплатились. У нас с Уиллом пока все в относительном порядке, если не считать небольшой протечки пола со стороны предводителя и частично подмокших вещей. Все-таки снег – прекрасный абсорбент талой воды, и пока он под палаткой сохранялся, нам можно было не опасаться ее отправления в плавание вслед за ее соседкой.

Однако мы сегодня, слава Богу, снимаемся с места и идем в сторону Тактояктака. Возможно, нам удастся найти место и посуше.

Вчера произошло еще одно событие, заслуживающее упоминания. Ульрик, обходя вечерком окрестности нашего огорода и найдя их, очевидно, небезопасными, решил проверить нашу боеготовность и подверг внимательному осмотру ружья. К немалому своему удивлению он обнаружил, что часть ружей отсырела! Кто бы только мог подумать, что при движении в условиях почти стопроцентной влажности ружья отсыреют!

Ульрик незамедлительно предложил ружья просушить. Теперь в нашей самой миролюбивой палатке со вчерашнего вечера установлен режим «Мир входящему»: ружье наше, положенное на сетку под потолком палатки для просушки, совершенно недвусмысленно упирается длинным стволом прямо во входную дверь.

Сам же Ульрик, ружье которого под стать своему хозяину пребывало всегда в боевой форме, принялся за свое любимое занятие – беспорядочную стрельбу по случайным мишеням, как то разные банки, устанавливаемые им на вершинах близлежащих торосов. Мартин, который во всем старался подражать своему крутому товарищу, тут же на свою беду примкнул к лучшему стрелку всех времен и северных народов. После первого же выстрела он как-то неловко осел. Подойдя поближе, я выяснил, что произошло ровно то, что и должно было произойти с человеком, который ни разу до этого не стрелял из ружья с оптическим прицелом. Мартин нерасчетливо прижал окуляр прицела к глазу и, не задумываясь, спустил курок. Отдача была велика, и металлический ободок окуляра прицела глубоко рассек бровь несчастного.

Пришлось Ульрику отложить свои военные упражнения и заняться совершенно мирным делом – врачеванием. Он извлек из аптечки скобки и стал зашивать порез. Это был второй уже случай оказания Ульриком помощи Мартину после неосторожного обращения того с оружием. В первый раз оружие это было холодным, во второй – вполне горячим. Этим поступком Мартин окончательно доказал, что температура оружия не является существенным фактором при нанесении им травм средней и высокой степени тяжести. Что называется, порезвились. Хорошо еще, что глаз уцелел.

Тем временем, пока молодежь играла во взрослые игры, мы с предводителем время зря не теряли и без сожаления отправили за борт каноэ некоторые излишки продовольствия, и в первую очередь всю овсянку и даже часть шоколада. Все это было направлено на облегчение нашей участи в предстоящем переходе.

Сегодня с утра все лужи покрылись корочкой льда, но очень непрочной. Я вышел прогуляться босичком – неприятно. Снег подмерз и стал довольно жестким, а лед на лужах проламывается. Однако все равно это для нас лучше, чем вчерашнее откровенное таяние.

Облачность серой грязной пеленой ушла на северо-запад, ветер повернул с запада, столбик термометра нервно крутится около нулевой отметки. Но, похоже, днем будет теплее. Надо скорее выходить, чтобы хоть первые часы пройти с хорошим скольжением. Мы решили пройти к буровой и посмотреть вблизи, что там делается. Хотя это и не совсем нам по дороге, но недалеко, километров приблизительно в пяти.

Вчера мы попытались с Уиллом залечь спать пораньше – около 10 часов, но ребята нам не дали. Возбужденные перестрелкой и ранением Мартина, они долго слонялись по лагерю, периодически заявляясь к нам и предлагая самые нелепые варианты обмена своих не нужных им вещей на наши вещи, нам необходимые. В итоге угомонились, наверное, в первом часу ночи.

Спать было не очень комфортно, как и всегда после дня отдыха, – я все время просыпался. В результате проспал до 6 часов. Будильник прозвенел, как и положено, в четверть седьмого, но еще раньше я услышал шум в соседней палатке – девушки начали резвиться. Уилл встал довольно помятый и тоже посетовал на плохой сон. По его словам, ночью все, включая девушек, нещадно храпели, гортанно кричали неизвестные птицы, и все это, безусловно, мешало предводителю спать.

А может, это все проделки весны и вызванного ею бурления крови – кто знает.

22 мая

Всегда идущий впереди,

Кто смотрит лишь вперед,

В тупик рискует завести

Всех тех, кого ведет.

Полезно даже и тому,

Кому сам черт не брат,

Чтоб не остаться одному,

Поглядывать назад.

Путешествие продолжается.

Мы идем на запад. Погода нам благоприятствует: дует легкий попутный восточный ветерок.

Сейчас половина седьмого утра. Предводитель делает вид, что спит. Он попросил сегодня небольшой отсрочки с побудкой, сославшись на беспокойную ночь.

Палатка стоит рядом с небольшой трещиной, в которой я вчера с большим удовольствием искупался в самом что ни на есть Ледовитом океане, а точнее, в море Бофорта. Правда, потом пришлось смывать соль и омыть все тело пресной водой из снежницы. Все эти в высшей степени приятные по такой погоде процедуры взбодрили меня не хуже традиционного снежного душа.

Ночью подморозило, и все лужи покрылись тонким льдом. Изменения коснулись не только окружающего нас пейзажа, но и затронули внешний облик некоторых участников экспедиции – у Мартина над правой бровью появился аккуратный третий глаз – результат хирургического вмешательства Ульрика. Это придавало ему трагическое сходство с циклопом. Самому же потерпевшему казалось, что именно сейчас он приобрел вид, достойный настоящего полярного путешественника, и два его родных глаза светились от удовольствия.

Решили идти все-таки в направлении буровой установки, которая виднелась соблазнительно близко от нас. Идти было достаточно просто, несмотря на то что к тому моменту, когда мы тронулись, лед на лужицах подтаял и вместе с водой представлял собой почти идеальную субстанцию для скольжения. Поэтому мы прошагали эти 6 километров за полтора часа.

Подойдя поближе, мы увидели, что остров, на котором размещались все строения, намыт из песка, а буровые платформы стоят на якоре позади этого островка. Я отметил про себя порядок, в котором были уложены трубы и составлены бочки. Внимание привлекло искусственное пальмовое дерево, наверное использовавшееся как часть интерьера, призванного напоминать мужественным буровикам о существовании какой то иной жизни – без холодов, метелей и снегов.

Ульрик с Мартином, подгоняемые любопытством, ускорили темп, и мы вслед за ними подчалили на наших каноэ, как пираты к острову сокровищ. Ульрик, взяв свое ружье наперевес, и трехглазый Мартин (без ружья) пошли месить грязь на остров. Минут через двадцать мы тоже двинулись следом. Очень скоро выяснилось, что никого, кроме чаек и нас, на этом острове нет. Три катера, занесенных снегом, машины, запасные двигатели составляли основные детали общей картины этого островка индустриализации, затерявшегося на огромных просторах канадской тундры. Звенящая тишина, и никого.

Было ясно, что станция эта была оставлена, но оставлена, очевидно, на время, поскольку уж очень много добра всякого рода и вполне приличного на вид находилось на ее территории. Только больших емкостей с топливом мы насчитали шесть штук, а цистерн и того больше, причем все в отличном состоянии. Во всяком случае, нигде не было видно следов протечки. Мы побродили по территории и решили возвращаться. Поживиться нам здесь было нечем. Надо признаться, отправляясь сюда, мы в глубине души рассчитывали, что станция будет обитаемой со всеми вытекающими для нас из этого преимуществами. В частности, мы рассчитывали на кофе, сауну, а также факс и телефон, но ничего не получилось. Пришлось ни солоно хлебавши возвращаться. Альтернатив здесь особых не было.

Мы обошли вокруг этого искусственного острова, и здесь возникла небольшая дилемма, как идти дальше. Прямо по курсу виднелся невысокий перешеек, соединявший островок с мысом, обозначенным опознавательным знаком. В общем, конечно, правильно было идти через залив на мыс и огибать его с северной стороны, чтобы не иметь проблем с пересечением этого, пусть небольшого, но наверняка бесснежного клочка суши.

Однако мы почему-то решили испытать свое счастье и совершить так называемый short cut, что дословно переводится с английского как «короткое замыкание» и соответствует нашему «срезать угол». Не вышло! Тащить каноэ по песку – занятие крайне неблагодарное, и мы вернулись к классическому варианту – вышли на лед залива. Тем не менее и здесь нас поджидала небольшая засада. Вся поверхность льда была покрыта огромными лужами глубиной до 30 сантиметров. Такое интенсивное таяние могло объясняться тем, что поверхность льда рядом с островком наверняка покрывалась песком, сдуваемым ветрами с его поверхности. Под воздействием набиравшего силу солнца лед, покрытый песчаной пылью, таял значительно быстрее.

Я шел сегодня без сухого костюма. Тем не менее ноги я почти не промочил – помогли надетые непромокаемые носки «Gore-Tex». Уилл сочно чапал позади в своих неопреновых носках. Вода свободно циркулировала по его ботинкам, не вызывая у него, по всей видимости, особого дискомфорта.

Идя вдоль побережья на север, мы не оставляли попыток найти более короткий и не очень сложный путь через перешеек. Заметив небольшой вдающийся в береговую линию залив, шедшие впереди Ульрик с Мартином решили его исследовать на предмет возможности пересечения перешейка в этом месте. Мы пошли за ними. Вскоре стало ясно, что это был ложный посыл. Мы увидели, что залив кончается коричневыми, бесснежными, высокими берегами. На некотором удалении от берега мы заметили антенну, стоящую рядом с какими-то зданиями. Скорее всего, это была радиостанция, обслуживавшая поселок буровиков.

Мы с Уиллом, продолжая поиски прохода, заметили неподалеку понижение в ландшафте и проглядывавшую за ним белую полоску океана. Выглядело это вполне многообещающе, и мы, решив поискать проход в этом направлении, пошли вразрез с генеральным курсом.

Ульрик с Мартином, не оборачиваясь, продолжали свой победный марш параллельно береговой черте. Я пару раз покричал им, но они, очевидно, меня не услышали и поэтому никак не прореагировали на мои призывы. Мы решили продолжить движение в нашем направлении. В наших рядах назревал раскол, и нам было интересно, какое решение примут девушки. Мы с предводителем, затаив и без того неровное дыхание, наблюдали за ними издалека. После некоторых колебаний девушки сделали свой выбор. Мы с Уиллом вздохнули с облегчением. Девушки выбрали молодых, и это нас по-отечески радовало – у них, несомненно, было больше перспектив при движении за молодыми. Молодежь выбирает пепси, девушки выбирают молодых. Ну, а мы, два старика, вновь впряглись в наши лямки и пошли по выбранному курсу. Он привел нас к небольшой седловине, за которой отчетливо просматривался весь рельеф, отделявший нас от желанного льда.

Перспективы были не из самых плохих, хотя нам предстояло тащить тяжелые каноэ по глубокому рыхлому снегу и потом по участку совершенно бесснежной влажной тундры. Однако промежуточный финиш был заманчиво близок, и это должно было придать нам дополнительные силы. В надежде на это мы с Уиллом отправились в путь. Пройдя пересеченный рельеф тундры, мы попали в очередной обширный залив, который пересекли без труда. Остановились примерно через час. Ребят не было. Мне, правда, удалось разглядеть, что они двигаются параллельным курсом по льду соседнего озера, отделенного от нас неширокой грядой.

Чтобы привлечь их внимание и воссоединить наши отряды, я предложил выстрелить пару раз. Однако, подумав, мы отказались от этой идеи, так как выстрелы могли вызвать переполох в рядах отделившегося от нас молодежного движения. Мы пошли дальше и вскоре вышли на сохранившийся зимник. На нем вполне хватало снега, и потому наше движение заметно ускорилось. Правда, по пути пришлось все-таки немного потрудиться, преодолевая неглубокие лужи и участки бесснежной тундры, которые мы были не в состоянии обойти.

В результате таких рысканий маршрут наш заметно удлинился, и выигрыш во времени и в дистанции в итоге оказался совсем мизерным. Тем не менее мы с Уиллом признали идею сокращения пути вполне правильной. Идти по этому рельефу было в целом интереснее: мы видели довольно много мирно пасущихся гусей, да и земля тундры источала приятные весенние запахи и напоминала о далеком доме, так что, в общем-то, было неплохо. В конце концов после двухчасовых трудов так называемого сокращения пути мы выбрались к океану и встали лагерем посередине небольшого залива, поджидая ребят.

Отсюда, с нашей позиции, все маневры преследовавшей нас группы были отчетливо видны. Мы видели, как они довольно быстро подошли к берегу озера, по которому они двигались, но тут процесс застопорился. Скорее всего, они натолкнулись на обширный участок открытой земли и решали, как поступать далее. После некоторых поисков, не найдя, очевидно, лучшего продолжения, они вышли на наш след и продолжили движение, чтобы выйти к океану. Это решение далось им нелегко, поскольку как-никак приходилось признать, что наша стратегия оказалась правильнее.

Они подошли к лагерю минут через сорок после нас. Мы перекинулись парой фраз. Я сказал явно удрученному Ульрику: «Не переживай, старина, нам просто повезло побольше, кто мог заранее предположить, какой путь окажется легче». Ульрик ничего не ответил и начал устанавливать палатку.

Отдохнув наши положенные два часа, мы вылезли из палаток, чтобы наклеить на каноэ очередные рекламные знаки фирмы «Shaklee». И тут Ульрик созвал внеочередной и несколько неожиданный митинг.

Он начал с патетической ноты: «Только что произошло необъяснимое и, я бы даже сказал, непоправимое событие, как вы думаете?». Вопрос был явно адресован нам с Уиллом. Зная трепетное отношение Уилла к наступающей на его старые пятки молодежи, я немедленно парировал этот совершенно с моей точки зрения ненужный и довольно агрессивный выпад Ульрика: «Мы так абсолютно не думаем!». Мне вообще не понравился его тон абсолютно уверенного в своей непогрешимости и правоте парня.

Ульрик рассчитывал перехватить инициативу, вынудив нас занять позицию оправдывающейся стороны. Однако у него ничего не вышло! На его, в общем-то, правильный тезис о том, что вся группа должна следовать за лидирующей двойкой, я возразил, что правильный лидер просто обязан периодически оглядываться на ведомых им. Ибо у нас часто возникают ситуации в отличие от библейской «зрячий ведет зрячих», когда зрячие, хотя бы потому что у них больше глаз и времени для созерцания, находят более перспективные варианты продолжения маршрута. И тогда правильный пастырь должен прислушаться к рекомендациям паствы, тем более если он знает, что среди его паствы находятся люди, неоднократно до этого испытывавшие на своих собственных плечах тяжкий груз ответственности пастыря. В таком динамическом равновесии и должны находиться или, по крайней мере, стараться находиться все участники экспедиции. Тогда шансов на ее успех будет заметно больше.

Ульрик продолжал настаивать на своем, уверяя, что он знал, куда идет. Однако на самом деле, судя по их маневрам, решения принимались по ходу событий.

Слава Богу, что этот митинг состоялся после отдыха и ланча, когда настроения митинговать, и особенно остро, ни у кого не было. В итоге, как обычно, поговорив на повышенных тонах, мы все сбавили обороты и поклялись друг другу в вечной любви. В который уже раз! Меня, в частности, все эти митинги и клятвы уже слегка заколебали. Старею!

После клятв в вечной любви и уверений, что отныне мы не будем расставаться никогда и ни при каких обстоятельствах и впредь верно следовать курсу ленинизма, мы пошли дальше.

Солнце припекало нещадно. В расчете на движение по воде я надел непромокаемый гидрокостюм и тихо плавился в нем, хотя по лужам шел с большим удовольствием.

За весь день мы прошли 25 километров. Остановились в тихом, спокойном и достаточно сухом месте. Так бы день и закончился на мажорной ноте, потому что все было в масть – и погода, и купание в большой снежнице, и восхитительное спагетти, обильно сдобренное сохранившимся мясом карибу, и трубка мира, но, как оказалось, трубку мира я зажег несколько преждевременно. Именно тогда, когда мы с Уиллом, блаженствуя, растянулись на спальных мешках – я с трубкой, он с Библией, ветерок донес до нас обрывки разговора между Ульриком, Мартином и пришедшей к ним в палатку на связь Джулией.

Ребята довольно живо обсуждали то, о чем и говорить было рановато, – свои призовые после завершения еще не начинавшейся экспедиции через Северный Ледовитый океан в 1995 году. Уилл навострил слух – ему было очень интересно узнать их соображения на этот счет. Разговор велся явно без учета ветра и в предположении, что их никто не слышит. После того как Уилл услышал несколько довольно нелицеприятных высказываний в свой адрес, он не выдержал и, несмотря на мои просьбы, выскочил из палатки и пошел выяснять отношения.

Отсутствовал он минут сорок. Пришел, как ни странно, довольный. (Годом позже, уже в большой экспедиции я вспомнил этот случай и понял, что именно в тот момент предводитель и придумал такой дипломатический ход, который должен был помочь упрочить отношения в команде и смягчить конфронтацию поколений. Он пообещал наградить нашу молодежь, отдав им по завершении экспедиции все свои упряжки.) В палатке молодой оппозиции Уилл пошел на компромисс – согласился проводить столь любимые ею митинги чуть ли ни ежедневно, благо время это позволяло.

Мы идем довольно уверенно, лед хорош, и мы, очевидно, успеваем к 25 мая прийти в Тактояктак. Вот и сегодня решили идти не более пяти часов, с тем чтобы оставить время для дискуссий. Сейчас попьем какао и пойдем.

Лужицы покрыты льдом, и я сегодня с утречка, разбив левой ногой небольшую корочку льда, искупался опять в океане, что, в общем-то, способствует…

Колено болеть практически перестало, так что настроение хорошее. Вперед, до встречи.

Сейчас половина седьмого утра. Мы со всех сторон окружены водой, покрытой тонкой корочкой льда. Судя по всему день предстоит довольно жаркий. Полное безветрие, как и вчера.

А вчера мы в соответствии с предназначением шли четыре часа. Тронулись по холодку, по первому ледку и занимались съемками.

С утра была значительная облачность, вокруг нас висели грозные кучевые облака, и горизонт был размыт серой пеленой дождя. Однако поднявшийся ветер так настойчиво дул с юго-востока, что очень скоро отогнал всю эту гадость в сторону моря Бофорта. И мы остались один на один с сияющим солнцем. Мне в моем костюме было даже не так уж жарко идти – спасибо ветру.

Практически все время мы шли по лужам, глубина которых порой была значительно выше колена. Ботинки пропитываются влагой достаточно быстро и приобретают через полчаса хождения по воде такой устрашающий вес, что едва передвигаешь ноги. Приходилось преодолевать сопротивление воды и волочить тяжеленные ботинки. В результате это привело к тому, что мой коленный сустав опять заболел.

Возможно, сказалась и дополнительная нагрузка – мне пришлось два часа тащить каноэ в паре с Джулией. Уилл пошел с Такако, чтобы иметь возможность запечатлеть процесс со стороны. Снимал нас в разных ракурсах на видео и на пленку. С учетом многочисленных технологических остановок до перерыва нам удалось пройти всего 16 километров. Остановились лагерем, хотя найти сухое место для палаток было непросто – очень много озер и очень мало приличных островков суши, то есть льда.

Тем не менее нам удалось найти три рядом стоящих ледяных бугра-островка: два со снегом и один без снега и вдобавок с трещиной. Мы с Уиллом как старые хрычи уступили снежные острова нашим молодым спутникам, а сами выбрали этот голый ледовый островок. В общем-то, как показали дальнейшие события, мы оказались правы.

Начиная примерно с часа дня вода стала прибывать, и ее уровень заметно полез вверх. Я сделал дренажную канавку киркой вокруг нашего островка, но это не помогло. Установив кирку у кромки воды, я решил понаблюдать за изменением уровня.

Примерно часа через три уровень воды поднялся настолько, что она подступила вплотную к палатке. Пришлось нам с Уиллом палатку передвигать, благо у нас были время и место, куда ее двигать. У наших спутников, палатки которых стояли поблизости на снежных островках, ситуация была не лучше. Их островки буквально на глазах поедались водой. Снег намокал и бесшумно и быстро таял. От их былого благополучия практически не оставалось следа.

Только каноэ не испытывали никаких неудобств в связи с наступавшей со всех сторон стихией. Еще бы, ведь это была их родная стихия – вода! Они тихо и довольно плавали вокруг нашего лагеря в пределах, предоставляемых им предусмотрительно заведенными нами швартовыми. Со стороны мы, наверное, походили на присно памятного прародителя современных МЧС деда Мазая с соответствующими зайцами.

Подъем воды прекратился только вечером, около 10 часов, когда солнце спустилось пониже. Наш последний маркер уровня – пакетик с цейлонским чаем (именно этот островной вид чая наилучшим образом подходил для маркировки уровня воды, окружавшей наши маленькие цейлоны), брошенный к кромке воды, остался нетронутым ею.

Ночь прошла спокойно, а с утра все лужи, озерца и озера покрылись ледком. До Тактояктака остается 58 километров.

Сегодня ночью примерно в три часа предводитель внезапно вскочил с причитаниями. Утром он объяснил, что ему приснился кошмарный сон: он никак не мог вспомнить, кто ему обещал дать денег на экспедицию.

24 мая

Тепло и спокойно,

Идеально скольженье —

Вот это достойно

Изображения.

Защелкали камеры,

Видео, фото.

Спрятались, замерли

Капельки пота.

Только улыбки

Остались на лицах.

Нравится шибко

Конец экспедиции.

Без четверти семь утра.

По утрам в нашей палатке звучит мощная жизнеутверждающая симфония – подвывает на высоких тонах закипающий чайник.

Уилл, стоя на коленях поверх спального мешка, молчаливо и сосредоточенно изливает нахлынувшие на него ночью чувства в пластиковую бутыль с широком горлом – романтика! Вот уже на протяжении многих дней эти звуки ассоциируются у меня с началом нового экспедиционного дня.

Наши палатки, три островка живучести в безбрежном океане, стоят буквально, если посмотреть со стороны, на воде. Однако на самом деле под нами матерый припай, дающий нам более чем солидное основание для существования.

Прослушав утреннюю симфонию, я разоблачился полностью и вышел из палатки. Тишина, солнце, ни одного облачка. Пошел босиком по воде «аки по суху», ломая пятками хрупкий ледок, который застеклил за ночь все лужи. Искупался с превеликим к тому удовольствием. Тем временем туман, уступая мощному натиску солнца, рассеялся, и мы вышли на маршрут.

Погода была совершенно идеальной для фотографирования, и мы посвятили этому важному для будущего процессу практически всю первую половину дня. Снимали многократно один сюжет – преодоление водных преград без помощи каноэ. Эта операция исполнялась совершенно по-разному мною и Уиллом и нашими молодежными двойками. Если Ульрик и влекомый им Мартин использовали метод энергичного и быстрого форсирования, то мы с Уиллом по старинке использовали метод осторожного и медленного переползания через трещины. Ульрик и Мартин разгонялись на подходе к трещине и затем буквально перед самым ее краем притормаживали, позволяя каноэ накатиться по инерции на край трещины, что обеспечивало необходимую им для прыжка слабину веревки, и затем, как два молодых коня, перепрыгивали через разлом. Мы же с Уиллом, наоборот, притормаживали перед препятствием, аккуратно подходили к расщелине, буквально обнюхивали и ощупывали ее, обстукивали края, подтаскивали каноэ, давая слабину веревке, а потом медленно переползали, кряхтя. Как и положено двум старым пням!

Такако снимала все это на видео, но просила сделать дубль только молодых парней, потому что, конечно, для съемки динамика молодого упругого прыжка гораздо предпочтительнее, чем вязкая острожная ползучесть стариков.

Тонкий ледок на лужах сохранялся примерно до полудня. Приходилось его ломать – благо, в тяжелых ботинках это можно было делать без труда. Я надел неопреновые носки и выкинул стельки. В результате ступня зафиксировалась получше, и идти стало легче, так что даже колено не очень болело.

К полудню – обычному времени ланча – мы дошли до очередного на нашем пути мыса, увенчанного маячком, и вышли на пляж. Пляж был песчаный, но по прибрежной кромке, покрытой льдом, мы шли вполне благополучно, пересекая мелкие речушки с илистым, песчаным дном, переползать через которые приходилось рывками. Ветер дул нам навстречу, поэтому было достаточно свежо. Все мы были в своих живописных желто-голубых гидрокостюмах и поэтому, не боясь никаких водных преград, шли напролом.

Остановились на льду в весьма живописном месте. Справа от нас была не то чтобы полынья, но большая-большая лужа глубиной примерно по колено, а слева – песок, который курился такими обильными и насыщенными испарениями, что они были совершенно необычного цвета. Пар был не светлым, как обычно, а темным, и оттого казалось, что песок этот горит.

После ланча, который ознаменовался у нас уже привычным глубоким, обморочным, коротким сном, мы немного перестроили свои ряды. Такако, пользуясь тем, что солнце склонилось к западу и очень колоритно освещало наши лица – истомленные лица путешественников, решила продолжить съемки. Мы с ней пошли последними, а Джулия и Уилл заняли вторую позицию. Джулия снимала, как мы с Такако перескакиваем через расщелины и идем по колено в грязи. Достаточно неудачные моменты она выбрала с моей точки зрения. Потом мы перестроились. Уилл и Джулия пошли сзади, а мы с Такако – посерединке, и Такако отомстила Джулии, отсняв с ней похожие эпизоды.

Пока мы упражнялись в съемках, Мартин и Ульрик, невзирая ни на какие трудности, ровно и мощно, как два бульдозера, двигались впереди.

Мы обогнули мыс Варрен. Было издалека видно, что за ним стоит полоса тумана. Вскоре мы вошли в нее и сразу же попали в иной мир – белый, плоский и безликий, без солнца и контрастов. Хотя жаловаться было грех, поскольку видимость оставалась удовлетворительной – 250–300 метров.

Мы продолжили движение по бугристому льду многолетнего припая, стараясь держаться вблизи берега. Около половины шестого Ульрик остановился и предложил разбить лагерь. Разглядеть, что творится впереди, было невозможно, и потому никто не мог бы гарантировать, что через полчаса – ко времени нашей запланированной остановки – лед будет так же хорош, как тот, на котором мы стоим сейчас. Впереди перспектива неясна, здесь же достаточно сухих ледяных бугров, где можно было бы поставить палатки. Все доводы были вполне резонными, и мы поставили лагерь, как обычно. Читаем Библию, читаем Будду, курим трубку с табаком.

В какой-то момент нашу идиллию нарушил посторонний звук – явно шум работающего двигателя. Кто-то к нам приближался. Мне показалось, что это снегоход, но мои более опытные товарищи по команде уверили меня, что для снегохода звук чересчур мощный. Я не стал спорить, и правильно. Через несколько минут к нам подкатили два снегохода с санями, а на них – трое парней: двое явно индейского происхождения, один – белый. У всех одинаковые костюмы цвета хаки, на ногах высокие сапоги. С капотов снегоходов сняты крышки, а впереди установлены наклонные щитки из фанеры, призванные, по словам водителей, отбивать воду, чтобы та не захлестнула двигатель.

Они ехали из Тактояктака по льду и снегу с намерением поохотиться на гусей. Мы показали им на карте, где они находятся, но ребята в ответ говорят: «Зачем нам карта, если туман!». Действительно, зачем!? Похоже, что они и без карты прекрасно представляли, где находятся и куда им ехать далее. После десятиминутной беседы они исчезли так же неожиданно, как и появились, – просто скрылись в тумане. Еще долго потом – почти все время, пока мы (а точнее, Уилл) готовили прощальный ужин из оставшегося мяса карибу, был слышен рокот их моторов. Затем вновь воцарилась та звенящая тишина, которая только в Арктике и бывает.

Это был действительно торжественный ужин. Особенно хорошо Уиллу удался соус!

Решили, что если завтра дойдем до Тактояктака до 8 вечера, то полетим в Инувик в тот же день, если позже, то полетим послезавтра.

25 мая

Мы чувствуем, что финиш близок,

Но не прийти к нему никак.

Туман столь плотен пал и низок,

Что скрыл от нас Тактояктак.

Но это, верим, ненадолго,

И мы вернемся все домой.

Чем привлекает нас дорога?

Тем, что кончается порой.

Без десяти семь утра.

Утро туманное, утро седое. Опять туман. Вчера дождь хлестал по крыше. В общем-то, достойный финал.

Вчера вышли опять в туманное утро, но солнце иногда просвечивало, поэтому удавалось подкорректировать курс и идти через океан в тумане. Встретили большое разводье, пришлось переплывать его на каноэ к большому удовольствию всех снимающих и отстающих.

Противоположный берег проглядывал сквозь туман, поэтому решили пройти на каноэ, не разбирая груза, а примостившись поверх него. Каноэ очень маневренные, и чувствуешь себя на них вполне комфортно и безопасно. Разводье неширокое, наверное, метров двести, и неглубокое, около полутора метров. Однако даже на такой коротокй дистанции можно почувствовать разницу между сухопутным и водным режимом работы с каноэ…

Выбравшись на противоположный берег, мы шли в сплошном тумане около трех часов и наконец увидели берег, который с радостью приняли за желанную цель – западный берег залива Макинтош. Пройдя вдоль этого берега, мы нырнули в первый попавшийся нам проход, надеясь, что мы обогнули мыс Таккер. Увы! Это оказался не мыс Таккер, а какой-то вполне гнусный Каккер. Обогнув его, мы зашли в залив и через некоторое время поняли, что мы в тумане заплутали!

Действительно, ориентироваться в тумане было непросто, поскольку не видно берега. Убедившись в том, что совершили ложный поворот, мы решили вернуться обратно. Пришлось развернуться и нехотя пойти против ветра назад, тем же ходом, потому что другого пути нет – вокруг острова без всякого снега, которые то появляются, то исчезают в тумане.

Пошли, как и положено, не спеша на юго-запад, вдоль берега. Открылась очередная большая полынья. Мы опять сели в каноэ и поплыли, благо, ветерок был попутным. Однако лужа оказалась очень мелкой, и весла иногда упирались в дно. Тогда я решил воспользоваться лыжными палками, и мы продолжили движение. Я, как заправский гондольер, работая двумя палками, посылал вперед, в туманную неизвестность, наше суденышко, на носу которого восседал предводитель, пытаясь своим орлиным взором пробуравить густую пелену тумана и увидеть, что же там впереди!

Так мы и плыли на каноэ вдоль берега, а он все тянулся и тянулся, постепенно становясь все более пологим. В таком режиме мы двигались минут сорок, но в конце концов нам это надоело. В 2 часа дня, на час позже, чем мы обычно останавливались на ланч, мы причалили к льду, который монотонно тянулся слева от нас параллельно берегу. Пройдя полчасика по этому льду, чтобы согреться, мы остановились лагерем.

По уже установившейся традиции состоялся очередной затяжной митинг, на котором в очередной раз обсуждалось распределение ролей в будущей экспедиции. В результате я уверен, что вновь никто ничего толком не знает. Никто никаких записей не вел, а сказанное, как показал наш опыт, очень быстро забывалось.

Особенно оживленно обсуждался вопрос о зарплате предводителя на период подготовки экспедиции. Речь шла о гигантской сумме —1400 долларов в месяц. Все с совершенно серьезным видом обсуждали такую ерунду! Я сказал: «Ребята, я считаю, что в бюджет надо ставить все зарплаты», но это был глас вопиющего в ледяной пустыне. Я плюнул и сказал Уиллу: «Ну что ты страдаешь? Если надо, вставляй свою зарплату, в конце концов, кто-то же должен ее получать, особенно если он работает!». Единогласно проголосовали за зарплату несчастного Уилла.

Вечером была связь с Инувиком. Уезжала Тереза, которая без малого год проработала на проекте волонтером, то есть без зарплаты. Мы все по очереди с ней попрощались. Я написал ей стихи, такую легонькую поэмку, и мне удалось даже при плохом прохождении ей эту поэмку зачитать.

Народ был страшно доволен. Потом собрались в палатке и, съев часов в десять свою порцию макарон, заснули под монотонный шум дождя.

Сейчас, утром, тепло и опять туман, туман, туман. Километров, наверное, девятнадцать, осталось до Тактояктака, если не обманывает карта.

Слышны звуки двигателей снегоходов. На противоположном берегу залива стоит палатка, раздаются звуки выстрелов, крики гусей – в общем, все, как полагается. Рассчитываем сегодня во второй половине дня прибыть в Тактояктак.

Эпилог

Обнаружив отсутствие дневниковых записей, относящихся к началу экспедиции, я понял, что без пролога не обойтись. Однако, заканчивая работу над рукописью и уже предвкушая, что вот, еще чуть-чуть, и «летопись окончится моя», я совершил еще одно серьезно расстроившее меня открытие – магнитофонные записи обрывались самым неожиданным образом: «До Тактояктака оставалось еще около 19 километров… рассчитываем сегодня во второй половине дня прийти в Тактояктак». И все! Теперь получалось, что вместо ожидаемого, короткого и столь желанного: «Эпилог: без эпилога!» – мне предстояло-таки завершить эту повесть без начала и конца каким-нибудь, пусть коротким, но эпилогом.

В том, что мы в конце концов смогли преодолеть эти километры без потерь и добраться до цели нашего путешествия, сомнений не было никаких (я думаю, что их не осталось и у всех тех терпеливых читателей, кому удалось добраться до этих строк), но вот что именно происходило и каким образом развивались события в эти последние дни экспедиции, мне сейчас уже просто не вспомнить.

Я припоминаю только, что нам удалось достичь Тактояктака в этот же день, 25 мая, и что первые не обремененные тяжестью каноэ и потому широкие шаги по твердой земле были направлены в офис местного отделения канадской береговой полиции, с тем чтобы донести туда весть о нашем благополучном прибытии, как этого требовали полученные нами на старте экспедиции инструкции. Затем мы проследовали через весь небольшой поселок к местному аэропорту, где, о чудо, нас уже поджидал бело-красный «Твин Оттер», на котором мы должны были вылететь в Йеллоунайф. Наши каноэ, длина которых была соизмерима с длиной салона самолета, никак не хотели в нем помещаться. Пришлось сложить все сиденья, а самим разместиться поверх занявших все пространство кабины лодок.

Из Йеллоунайфа мы перелетели в Виннипег и далее в Миннеаполис. Здесь наши пути разошлись. Уилл, Мартин, Джулия и Ульрик остались в Штатах: Уилл и Джулия, потому что они здесь жили, а Мартин и Ульрик должны были заняться подготовкой экспедиционного снаряжения для предстоящей в следующем году экспедиции. Мы с Такако разъехались по домам. Вся команда снова собралась на ранчо Уилла в Хоумстэде уже перед самым стартом экспедиции в феврале 1995 года.

О том, что произошло дальше, будет написано в моей следующей книге, посвященной нашему путешествию через Северный Ледовитый океан от берегов Сибири через Северный полюс в Канаду.

Экспедиции в североамериканскую Арктику (986—2006 годы)

Норманны на севере Американского континента в X–XIV веках

История арктических путешествий и открытий в Новом Свете, согласно «Саге о гренландцах», начинается с похода норвежца Бьярни Херюльфсона, который в 986 году направлялся со своей дружиной из Исландии в Гренландию, чтобы присоединиться к отцу – сподвижнику гренландского первопроходца Эйрика Рыжего. Корабль сбился с курса, и норвежцы увидели неизвестный берег – предположительно, часть северо-восточного побережья Америки.

Другое норманнское сказание, «Сага Эйрика», утверждает, что первым, кто не только увидел северо-восточные берега американского материка, но и высадился там, был сын Эйрика Рыжего – Лейф Эйриксон. Около 1002 года Лейф, совершая плавание из Норвегии в Гренландию, случайно открыл новые земли, которым дал названия Хеллуланд (страна плоских камней), Маркланд (лесная страна) и Винланд (страна вина). В саге говорится даже о зимовке норманнов на берегу «Винланда». Как полагают, сын Эйрика Рыжего побывал где-то на побережье полуострова Лабрадор и острова Ньюфаундленд.

Через несколько лет Торвальд Эйриксон, брат Лейфа, совершил плавание из Гренландии в Винланд и зимовал там. Летом он предпринял плавание на корабле вдоль берега и был убит в стычке с индейцами.

Норманнские источники сохранили сведения о плаваниях из Гренландии в Винланд в первые десятилетия XI века детей Эйрика Рыжего – сына Торстейна и дочери Фрейдис, а также норвежца Торфинна Тордарсона. Из Винланда в Гренландию норманны вывозили виноград, вино, меха и корабельную древесину.

Плавания скандинавов к американским берегам со стороны Гренландии продолжались несколько столетий и прекратились, вероятно, в конце XIV века из-за постепенного угасания гренландских колоний. Находка в 1898 году в районе Кенсингтона в штате Миннесота высеченных на камне староскандинавских рунических надписей свидетельствует о том, что за четыре века со времен Лейфа Эйриксона корабли норманнов прошли вдоль побережья Лабрадора, проложили пути в водах Гудзонова пролива, пересекали Гудзонов залив и достигли озерного района Северной Америки.

К сожалению, в XV веке из-за потери связи с гренландскими колониями европейцы, если и помнили смутно о Хеллуланде, Маркланде и Винланде из норманнских саг, то не имели ни малейшего представления об их реальном местонахождении.

Морские экспедиции в поисках Северо-Западного морского прохода к берегам Индии и Китая в конце XV – первой половине XVII века

Повторное открытие северо-восточного побережья Америки совершил, предположительно, в 1497 году Джованни (Джон) Кабот.

Переселившийся из итальянской Генуи в английский Бристоль торговец Кабот, как и его великий земляк Христофор Колумб, верил в античное учение о шарообразности Земли и предположил, что богатые пряностями страны Востока должны находиться «где-то на северо-западе» от Европы.

При финансовой поддержке бристольских купцов и короля Генриха VII в перспективном направлении была снаряжена экспедиция во главе с Каботом, которая открыла в северной части Атлантического океана землю, названную Terra de Prima Vista (Первая Увиденная Земля). Судя по всему, это были берега Лабрадора и Ньюфаундленда, так как в прибрежных водах экспедиция обнаружила огромные косяки трески и сельди, и в последующие годы именно в этот район устремилось множество рыболовецких судов.

Сам Джон Кабот, скорее всего, думал, что побывал вблизи берегов Северо-Восточной Азии. В 1498 году он вновь направился на поиски прохода в Китай, но в пути умер. Известно, что экспедиция, которую после смерти Кабота возглавил его сын Себастьян, достигла земли, открытой в предыдущем году, и некоторое время следовала вдоль ее побережья на юго-запад.

Вскоре в районе Лабрадора и Ньюфаундленда появились португальские каравеллы. Король Португалии Мануэль I, узнав об открытиях английских экспедиций, заинтересовался возможностью плавания в страны Азии северо-западным путем.

Дважды, в 1500 и 1501 годах, из Лиссабона в Атлантический океан курсом норд-вест отправлялись экспедиции под руководством Гаспара Кортериала. К западу от южной оконечности Гренландии мыса Фарвел экспедиция открыла земли с множеством рек, покрытые сосновыми лесами.

Современные специалисты спорят о том, куда именно подходили португальские корабли – к Лабрадору или Ньюфаундленду, но название, данное Гаспаром Кортериалом одному из увиденных берегов, – Terra del lavorado (Пахотная Земля), в несколько измененном виде закрепилось за полуостровом Лабрадор.

Из путешествия 1501 года не все суда вернулись на родину. Каравелла, на которой находился сам Кортериал, исчезла где-то у американского побережья. Такая же участь постигла и Мигеля Кортериала, когда он в 1502 году возглавил экспедицию по поискам своего брата Гаспара. Берега, у которых пропали Гаспар и Мигель, на португальских картах получили название Земли Кортериалов.

Идея плаваний из Европы в Китай северо-западным путем продолжала волновать умы англичан. Примерно в период 1508–1517 годов сын Джона Кабота Себастьян при поддержке нескольких лондонских купцов и короля Генриха VII организовал новую экспедицию по поискам прохода на запад в северной части Атлантического океана. Корабли Себастьяна Кабота достигли полуострова Лабрадор примерно на 60° с. ш. и прошли на север до 67°30′ с. ш. Отсюда, несмотря на то что море впереди было свободно от льда, Кабот, вынужденный уступить требованиям команды, повернул в обратном направлении. Во время плавания между 61 и 64° с. ш. экспедиция заметила проход в широкий пролив и прошла по нему на запад расстояние, равное примерно 10° долготы, пока впереди не показалось обширное водное пространство. Себастьян Кабот вполне мог поверить, что вышел в «западное море», сообщающееся с Тихим океаном.

Из описания маршрута экспедиции следует, что, по-видимому, корабли Кабота первыми после норманнов совершили плавание в Гудзоновом проливе. В пользу этого предположения свидетельствует также тот факт, что изображение пролива уже присутствует на карте Меркатора, изданной в 1569 году.

Тем не менее в истории географии более распространенной остается версия, согласно которой первыми Гудзонов залив посетили в XVI веке корабли английской экспедиции под руководством Мартина Фробишера.

Офицер английского флота Фробишер считал, что незаурядный человек может прославиться и достичь материального благополучия, только открыв Северо-Западный морской проход – кратчайшую дорогу к богатствам Азии. Много лет честолюбивый моряк искал средства, которые позволили бы ему осуществить экспедицию в избранном направлении. Наконец в 1576 году при содействии влиятельных придворных Елизаветы I и финансировании Московской компании Фробишер получил в свое распоряжение два небольших барка и вспомогательный пинас.

В июне корабли покинули Англию. По пути во время шторма пинас затонул, а экипаж барка «Майкл» у южной оконечности Гренландии принял решение вернуться домой. Американских берегов достигло только судно «Габриэл» под руководством Фробишера.

Продвигаясь на север, экспедиция на широте 63° обнаружила ведущий в глубь суши водный проход и несколько суток плыла по нему в северо-западном направлении. Англичане решили, что цель экспедиции достигнута – открыт пролив, следуя по которому, можно выйти в Тихий океан и добраться до Китая. Так называемый пролив получил имя руководителя экспедиции. На самом деле «Габриэл» находился в водах залива Фробишера на Баффиновой Земле.

В «проливе» экспедиция вступила в контакт с эскимосами, однако отношения быстро переросли во вражду, поскольку бесследно исчезла лодка с пятью англичанами. Европейцы посчитали виновными эскимосов и взяли одного из них в заложники, чтобы вернуть своих товарищей. Акция оказалась безрезультатной.

Потеря части экипажа, повреждения судна и приближающаяся осень вынудили Фробишера возвратиться в Англию.

Среди диковинок, доставленных судном «Габриэл» с берегов «пролива» Фробишера, внимание королевского двора и коммерсантов привлек камень с вкраплениями металла желтого цвета. Металл был принят за золото и послужил главной причиной отправки еще двух экспедиций под руководством Фробишера к северо-западному побережью Америки.

В 1577 году в плавание отправились барки «Майкл» и «Габриэл», снаряженные только что созданной Китайской компанией, и большое судно «Эйд», подготовленное за счет государственной казны. Участники предприятия несколько недель провели в «проливе» Фробишера, занимаясь поисками, добычей и погрузкой на корабли 200 тонн «золотой руды».

В тщетной надежде вернуть пропавших в 1576 году людей англичане захватили в заложники еще нескольких эскимосов. Никаких попыток завершить исследование «пролива» и пройти в Китай экспедиция не сделала.

Пожалуй, одним из самым замечательных итогов второго путешествия Фробишера стало появление первых в истории акварельных портретов эскимосов, выполненных участником плавания художником Джоном Уайтом.

Специальная королевская комиссия исследовала привезенную в Англию руду и. подтвердила наличие в ней золота.

В 1578 году под командованием Мартина Фробишера в направлении «пролива» и прилегающих к нему земель, которым королева Елизавета I дала название Мета Инкогнита (Неизвестная Цель), отправилось более десятка судов, снаряженных на средства Китайской компании, государственной казны и отдельных предприимчивых дворян и купцов.

Льды задержали экспедицию у входа в «пролив». Начавшийся вскоре шторм отбросил корабли на юг и рассеял их. Возвращаясь к Мета Инкогнита, Фробишер сбился с курса, вошел в неизвестный пролив, который назвал Ошибочным, и некоторое время двигался по нему на запад. Однако, поскольку основной целью предприятия была добыча «золотой руды» в «проливе» Фробишера, то экспедиция поспешила повернуть обратно. Современные исследователи полагают, что Мартин Фробишер побывал в Гудзоновом проливе.

Осенью 1578 года экспедиция доставила из «пролива» Фробишера в Англию свыше 1 000 тонн руды. Велико же было разочарование англичан, когда вскоре выяснилось, что золота в привезенной породе нет! Китайская компания обанкротилась, а главный ее основатель Майкл Лок попал в долговую тюрьму. Удивительно, но репутация самого Мартина Фробишера почти не пострадала. Позднее за участие в нападении на испанскую Великую армаду он был возведен в рыцарское достоинство.

Даже провал начинаний Фробишера не смог заставить английское общество отказаться от мечты найти Северо-Западный морской проход из Европы в Азию. Уже в 1585 году несколько лондонских купцов при поддержке правительства снарядили экспедицию на судах «Саншайн» и «Муншайн» под руководством Джона Дэвиса «с единственной целью открыть морской проход в Индию». Экспедиция достигла Гренландии и проследовала вдоль ее западного побережья к современному Готхоб-Фьорду, а потом повернула на северо-запад. В начале августа корабли подошли к берегу Баффиновой Земли на широте 66°40′ в районе мыса Дайер и пролива Эксетер. Затем экспедиция проследовала на юг и так же, как когда-то Фробишер, вошла в водный проход, прорезающий сушу в заманчивом северо-западном направлении. Полагая, что открыл пролив, Дэвис дал ему название Камберленд-Саунд. Корабли некоторое время шли по «проливу», но сильный встречный ветер, туман, надвигающаяся осень заставили экспедицию прекратить исследования и вернуться домой. Рапортуя об итогах плавания, Джон Дэвис заявил, что Северо-Западный проход, несомненно, существует.

Обнадеженные этим известием купцы в следующем, 1586 году организовали новое плавание во главе с Дэвисом уже на четырех кораблях. Некоторое время экспедиция посвятила исследованию восточного и западного побережий Гренландии, а затем направилась к Камберленд-Саунду, который, к сожалению, оказался прочно блокирован льдами. Корабли проследовали дальше на юг и, не заметив из-за льдов входа в Гудзонов пролив, совершили плавание вдоль побережья полуострова Лабрадор до широты 54°30′.

Несмотря на то что плавание 1586 года не оправдало связанных с ним надежд, Джону Дэвису удалось уговорить своих покровителей отправить на поиски Северо-Западного прохода еще одну экспедицию на трех судах. Свою роль сыграло обещание Дэвиса компенсировать расходы спонсоров за счет промысла китов и тюленей.

В мае 1587 года экспедиция направились к Гренландии. Оставив два судна в районе Готхоб-Фьорда бить китов и тюленей, Джон Дэвис на небольшом корабле «Элен» прошел вдоль гренландского побережья на север до широты 72°12′, где встретился с непроходимыми льдами. Затем судно легло на юго-западный курс и через некоторое время достигло Баффиновой Земли в районе пролива Эксетер.

Маршруты экспедиций Джона Дэвиса для отыскания Северо-Западного морского прохода из Европы в Азию (1585–1587 гг.).

Проследовав на юг, экспедиция обнаружила вход в Камберленд-Саунд и совершила по нему плавание в надежде выйти в Тихий океан. Однако к огромному разочарованию англичан «пролив» оказался заливом. Очевидно, в тот момент Джон Дэвис полностью распрощался с мечтой об открытии Северо-Западного морского прохода. Наверное, поэтому он совершенно не заинтересовался «очень большим» проливом, вход в который экспедиция пересекла, двигаясь на юг к полуострову Лабрадор. Совершив плавание у побережья Лабрадора до широты 52°, англичане вернулись на родину.

Пролив, от исследования которого отказался Джон Дэвис, носит теперь имя другого английского мореплавателя – Гудзона. Правда, прежде чем Генри Гудзон совершил свое знаменитое плавание по этому проливу, там в 1602 году побывали корабли «Дискавери» и «Годспид» под начальством Георга Веймута.

Экспедиция, направленная к американским берегам коммерсантами Московской и английской Ост-Индской компаний, имела все ту же цель – отыскать путь в Китай и Индию.

Выполняя поставленную задачу, Георг Веймут сначала совершил плавание вдоль восточного побережья Баффиновой Земли на север от залива Фробишера до широты 68°53′. Здесь команда взбунтовалась, не желая зимовать в неизвестных водах. «Дискавери» и «Годспид» повернули на юг. Через пять дней, находясь на широте 61°40′, участники плавания заметили водный проход, ведущий на юго-запад. Это был Гудзонов пролив. Экспедиция начала обследование пролива, но вскоре по требованию команды Веймуту пришлось повернуть обратно. В поисках других проливов, ведущих на запад, английские корабли проследовали вдоль восточного побережья Лабрадора до широты 55°. Затем экспедиция направилась в Англию.

Обнаружение Гудзонова пролива подарило англичанам большую надежду на скорое открытие Северо-Западного морского прохода. Поэтому в 1606 году Московская и Ост-Индская компании направили в перспективный район новую экспедицию на судне «Хоупвел» под командованием Джона Найта. Судьба этого предприятия оказалась печальной. У побережья Лабрадора корабль был поврежден льдами. Найт с тремя своими людьми, включая брата Габриэла, высадился на берег в поисках удобной для ремонта судна гавани и бесследно исчез. Остававшимся на корабле удалось дойти до Ньюфаундленда и получить помощь экипажей рыболовецких судов.

Неудачная экспедиция Найта не повлияла на желание английских купцов выяснить, куда ведет пролив, который видели Фробишер, Дэвис и Веймут. С этой целью в 1610 году Ост-Индская компания отправила экспедицию на судне «Дискавери» под руководством Генри Гудзона.

Экспедиция успешно прошла по проливу, придерживаясь северного берега полуострова Лабрадор, и оказалась в обширном водном бассейне, который теперь известен как Гудзонов залив. Англичане решили, что вышли в «западное море», по которому можно доплыть до Китая. Несколько недель «Дискавери» следовал вдоль берега на юг. Было пройдено более 1200 км.

Осень застала экспедицию в юго-восточной части залива Джемс, где пришлось встать на зимовку. Зима оказалась тяжелым испытанием для участников экспедиции «Дискавери». Страдающие от голода и цинги члены команды «Дискавери» были охвачены мятежными настроениями.

Летом 1611 года, когда удалось спустить судно на воду и отправиться в обратное плавание, на борту произошел бунт. В итоге Генри Гудзон с сыном и еще семь человек были высажены с корабля в лодку и оставлены на произвол судьбы.

«Дискавери» вернулся в Англию только благодаря искусству помощника капитана Роберта Байлота.

Открытие Гудзонова залива вызвало прилив энтузиазма у английских купцов, которые теперь были твердо уверены, что морской проход в Китай следует искать в этом районе. В результате появилась Компания лондонских купцов, отыскавших Северо-Западный проход.

В 1612 году эта компания финансировала экспедицию в Гудзонов залив во главе с Томасом Баттоном на судах «Резолюшен» и «Дискавери» с целью «выйти в противоположный океан на широте примерно 58°».

Баттон успешно прошел Гудзоновым проливом, дав острову у входа в пролив название Резолюшен в честь одного из своих кораблей, и пересек Гудзонов залив. Можно представить, как велико было разочарование участников экспедиции, когда на своем пути в Тихий океан они встретили непреодолимую для кораблей преграду – западный берег Гудзонова залива! Нежеланное открытие Баттон красноречиво назвал «Берегом обманутой надежды».

Следуя вдоль побережья Гудзонова залива на юг, корабли достигли устья реки Нелсон, где остановились на зимовку. Многие из участников экспедиции зимой умерли от цинги, поэтому летом следующего, 1613 года экспедиция продолжила исследования только на одном судне.

Баттон прошел вдоль западного берега на север до широты 64°, открыв устье реки Черчилл и вход в пролив Роус-Уэлкам. Направляясь к Гудзонову проливу, экспедиция открыла также остров Менсел.

Компания лондонских купцов, отыскавших Северо-Западный проход, несмотря на неудачу экспедиции Баттона, продолжала надеяться на существование прохода в Китай со стороны Гудзонова залива ив 1614 году отправила новую экспедицию на «Дискавери» под руководством Уильяма Гиббона. Встретив в заливе необычайно тяжелые льды, экспедиция вынуждена была провести много недель у берега Лабрадора, после чего возвратилась домой.

В 1615 году Компания финансировала следующую экспедицию на «Дискавери» в Гудзонов залив под руководством Роберта Байлота, который когда-то принимал участие в экспедиции Генри Гудзона. Штурманом судна стал Уильям Баффин.

«Дискавери» проследовал Гудзоновым проливом вдоль южного берега Баффиновой Земли. При выходе в Гудзонов залив экспедиция открыла остров Милл. Затем, держась восточного берега острова Саутхемптон, Байлот направил судно на северо-запад и вошел в пролив Фрозен-Стрейт. Сильное течение с севера давало участникам экспедиции надежду на свободный проход в открытое море, но вскоре путь был прегражден льдами. Байлот повернул назад. Проведя несколько дней у острова Ноттингем, экспедиция вновь направилась к восточной оконечности острова Саутхемптон – мысу Сихорс – и предприняла вторую попытку пройти проливом Фрозен-Стрейт, также закончившуюся неудачей. После возвращения в Англию Баффин доложил Компании: «Нет сомнения, что проход все же существует, но я не уверен, что он идет по проливу, названному Гудзоновым, напротив, я склонен думать, что не идет.».

По настоянию одного из спонсоров экспедиции 1615 года Томаса Смита в 1616 году Байлоту и Баффину на «Дискавери» поручили подняться по проливу Дэвиса вдоль западного берега Гренландии до 80° с. ш., а оттуда двигаться на юго-запад до широты 60° в поисках прохода к берегам Японии. Экспедиции удалось пройти до 78° с. ш. и открыть вход в пролив, названный в честь Смита. Дальнейшему продвижению воспрепятствовали льды, и «Дискавери» повернул в юго-западном направлении. Следуя этим курсом, экспедиция открыла бухту Смита на южном берегу острова Элсмир и входы в проливы Джонс и Ланкастер, блокированные льдами. Затем более 1000 км судно прошло вдоль восточного берега Баффиновой Земли, огражденного полосой припайного льда, до широты пролива Камберленд-Саунд.

Маршруты экспедиций Генри Гудзона, Йенса Мунка и Томаса Джемса.

Возвратившись в Англию, Баффин заявил покровителям, что «нет ни прохода, ни надежды на проход в северной части пролива Дэвиса». Этот вывод охладил пыл англичан, и они на некоторое время оставили попытки найти пути в Китай у берегов Северной Америки. Компания лондонских купцов, отыскавших Северо-Западный проход, была ликвидирована.

Штурман Уильям Баффин, неплохо владевший пером, снискал у потомков большую известность, чем руководитель экспедиции 1616 года Роберт Байлот. Имя Баффина носят огромный остров и море, а в честь Байлота назван лишь скромный островок к северо-востоку от Баффиновой Земли.

В 1619 году свою экспедицию на поиски Северо-Западного прохода в Тихий океан со стороны Гудзонова залива решил отправить король Дании Кристиан IV.

В мае 1619 года корабли «Уникорн» и «Лампрея» отплыли из Копенгагена под командованием опытного моряка Йенса Мунка. В поисках входа в Гудзонов пролив экспедиция по ошибке побывала в заливах Фробишера и Унгава. При движении по Гудзонову проливу во льдах суда получили серьезные повреждения и оказались в Гудзоновом заливе лишь в августе. Экспедиция пересекла залив по направлению к западному берегу. Следуя вдоль берега на юг, корабли достигли устья реки Черчилл. На реке экспедиция зазимовала.

Зиму с лютыми морозами, нехваткой продовольствия и свирепствующей цингой из 64 человек смогли пережить только трое, включая самого Мунка.

Весной оставшиеся в живых, питаясь зеленью, рыбой и мясом птиц, сумели восстановить силы для возвращения на родину. Затопив «Уникорн», Мунк на «Лампрее» отправился в тяжелое плавание среди льдов Гудзонова залива и Гудзонова пролива. В конце августа 1620 года «Лампрея» вышла в Атлантический океан и через месяц прибыла в Данию.

В 1631 году поиски Северо-Западного морского прохода со стороны Гудзонова пролива возобновили англичане. К американскому побережью были направлены сразу две экспедиции. Пинас «Чарльз», предоставленный королем, снарядили лондонские купцы. Командовал кораблем Лука Фокс. Другую экспедицию на судне «Генриетта-Мария» во главе с Томасом Джемсом финансировали коммерсанты из Бристоля.

Фокс на «Чарльзе» благополучно преодолел Гудзонов пролив и, проследовав мимо островов Милл, Коутс и Саутхемптон, оказался в северо-западной части Гудзонова залива. По проливу Роус-Уэлкам экспедиция поднималась к северу до тех пор, пока на широте 65°30′ не встретила льды. Затем «Чарльз» совершил плавание на юг вдоль берега залива до мыса Хенриетта-Мария. В итоге Фокс пришел к неутешительному выводу о бесперспективности поисков Северо-Западного прохода «в дуге от 65°30′ до 55°10′ по всему западному побережью Гудзонова залива».

От мыса Хенриетта-Мария судно «Чарльз» направилось в северо-восточную часть Гудзонова залива. Там экспедиции удалось через пролив Фокс-Чаннел проникнуть в пролив Фокс-Бесин до широты 66°47′ и обследовать часть юго-западного побережья Баффиновой Земли, которая теперь носит название полуостров Фокса. Однако все больше членов команды заболевало цингой, и Фокс поспешил вернуться на родину.

К бристольской экспедиции фортуна была менее благосклонна. Томасу Джемсу из-за сложных ледовых условий удалось пересечь Гудзонов залив в юго-западном направлении и достичь устья реки Черчилл только к середине августа 1631 года. Затем «Генриетта-Мария» совершила плавание вдоль берега на восток. Недалеко от мыса Хенриетта-Мария бристольцы повстречали экспедицию на судне «Чарльз», после чего Фокс повернул на север, а Джемс взял противоположный курс и направился в воды залива, носящего теперь его имя.

Плавание «Генриетты-Марии» проходило в условиях штормовой погоды и туманов. Судно, вынужденное лавировать между многочисленными мелями, скалами и подводными камнями, получило множество повреждений. Преобладающие северные ветры мешали Джемсу выбраться из злополучного залива.

Однако к этим несчастьям вскоре добавились новые. Неожиданно для англичан уже в середине сентября ударили сильные морозы, начались обильные снегопады, и море стало быстро затягиваться льдом. Экспедиция была вынуждена зазимовать на острове Чарлтон в юго-восточной части залива. Чтобы избежать разрушения «Генриетты-Марии» под натиском льдов, Джемс посадил ее на мель и затопил. Экипаж поселился на берегу в наспех построенном деревянном домике с парусиновой крышей.

Во время зимовки многие участники экспедиции заболели цингой и четверо из них умерли.

Весной 1632 года Джемсу удалось привести «Генриетту-Марию» в пригодное для плавания состояние, и в середине июня судно покинуло место зимовки. Более двух месяцев потребовалось экспедиции, чтобы выйти в Атлантический океан. Во время блуждания среди льдов Гудзонова залива «Генриетта-Мария», как годом ранее «Чарльз», прошла к северу по проливу Фокс-Чаннел до широты 65°30′.

Плавания англичан и французов в Гудзоновом заливе со второй половины XVII века до начала 60-х годов XVIII века и путешествие Уильяма Стьюарта по американскому Северу в 1715–1716 годах

После неудачных попыток Фокса и Джемса открыть Северо-Западный морской проход европейцы не интересовались североамериканской Арктикой более 30 лет.

Ситуация стала меняться, когда двум авантюристам из Квебека – Пьеру Радиссону и Медарду де Грозейлье – пришла мысль об организации предприятия по закупке мехов у индейцев, живших на берегу Гудзонова залива, и вывозу приобретенного товара морским путем через Гудзонов пролив в Европу или колонии французов и англичан в Америке.

Первая попытка Радиссона и Грозейлье пройти из Бостона в Гудзонов залив морем, предпринятая ими в 1663 году, оказалась неудачной из-за слишком позднего времени выхода в плавание и нерешительности капитана корабля. Однако авантюристы не пали духом и отправились в Европу, где смогли заинтересовать своей идеей некоторых лондонских купцов и принца Руперта – адмирала английского флота, влиятельного родственника короля Карла II Стюарта.

В 1667 году были созданы Правление и Компания предпринимателей Англии, торгующих в Гудзоновом заливе, более известные под названием Компания Гудзонова залива.

Главой нового предприятия стал принц Руперт, который, используя служебное положение, летом 1668 года направил в Гудзонов залив два военных корабля. Один из них, с Радиссоном на борту, по каким-то причинам уже в августе вернулся на родину. Другому кораблю, «Нонсач», на борту которого находился де Грозейлье, удалось достичь юго-восточной части залива Джемс. Там, в устье реки Руперт, участники плавания построили небольшой форт и перезимовали, занимаясь скупкой мехов у индейцев. В 1669 году «Нонсач» с триумфом вернулся в Англию.

2 мая 1670 года Карл II Стюарт даровал компании Руперта хартию, предоставлявшую не только право торговли и деловых операций на всех землях, прилегающих к Гудзонову заливу, но и право собственности на эту территорию. Поскольку границы области не были четко определены, то с течением времени в фактическом владении Компании Гудзонова залива оказалось огромное пространство площадью 6,6 млн. кв. км от Великих озер до побережья Северного Ледовитого океана.

Роль Компании Гудзонова залива в истории открытия и изучения североамериканской Арктики неоднозначна. С одной стороны, Компания всеми способами пыталась предотвратить проникновение в регион каких-либо «чужаков». Это вело к сокращению числа его возможных исследователей и отвлекало от разведки территории силы и средства самой Компании. С другой стороны, желание получать максимальную прибыль от дарованных королем привилегий естественным образом подталкивало Компанию к расширению своих владений и исследованию их природного потенциала.

Сведения об американском Севере, полученные Компанией в ходе хозяйственной деятельности, а также размер доходов, извлекаемых «предпринимателями, торгующими в Гудзоновом заливе», служили, в свою очередь, отличным стимулом для активизации интереса к региону европейцев и жителей европейских колоний в Америке.

Уже в 1672 году француз-иезуит Шарль Албанель совершил путешествие из Квебека на север до озера Мистассини, затем по реке Руперт добрался до залива Джемс. Путешественник обнаружил пустующий английский форт, а в водах залива было замечено английское судно. Эти обстоятельства, однако, совершенно не помешали Албанелю объявить побережье Гудзонова залива французской территорией.

Следующий шаг был сделан французами через десять лет, в 1682 году, когда неугомонные Радиссон и Грозейлье, видимо, рассорившись с Рупертом и К°, вернулись в Квебек и приняли активное участие в организации французской «Компании Гудзонова залива», известной еще как Компания Севера.

В том же 1682 году новое французское предприятие основало базу для своей деятельности в Гудзоновом заливе – форт Бурбон в устье реки Хейс. Укрепление было построено экспедицией под руководством Грозейлье и Радиссона. Английских конкурентов, которые прибыли в тот же район с аналогичной миссией, французы взяли в плен.

Англо-французское столкновение 1682 года положило начало длительной и упорной борьбе за господство в Гудзоновом заливе, которая сопровождалась кровопролитием, взятием пленных, захватом неприятельских фортов, факторий и кораблей. В противостояние были втянуты не только торговцы пушниной, но также армия и флот Англии и Франции.

В последней трети XVII – начале XVIII столетия отношения между конфликтующими сторонами настолько обострились, что конкуренты, озабоченные сохранением контроля над уже освоенными районами южного побережья Гудзонова залива, даже не помышляли о проникновении на новые территории.

Пожалуй, единственной примечательной экспедицией, организованной в этот период на Американском континенте севернее 58-й параллели, можно считать путешествие служащих английской Компании Гудзонова залива Джеймса Янга и Генри Келси на судне «Хоупвел» из Йорк-Фактори на реке Хейс в 1689 году.

Экспедиция должна была достичь устья реки Черчилл и построить там форт. Однако поскольку Янг и Келси беспокоились о том, чтобы склады нового пункта Компании как можно быстрее наполнялись мехами, они предприняли плавание на север вдоль западного побережья Гудзонова залива в поисках индейцев, с которыми можно было бы завязать торговые отношения.

Льды не позволили «Хоупвеллу» продвинуться далее чем на 100 км от устья реки Черчилл. Тогда Генри Келси высадился на берег и в сопровождении индейского мальчика прошел пешком еще 200 км на север. К сожалению, встретив враждебных индейцам эскимосов, мальчик отказался продолжить путь. Во время этого похода Келси первым из европейцев увидел и описал овцебыка.

По Утрехтскому договору 1713 года область Гудзонова залива признавалась английскими владениями, точнее собственностью Компании, основанной принцем Рупертом. Североамериканские земли Компании Гудзонова залива получили официальное название Рупертс Ленд. По договору французы возвратили все захваченные у противника форты и покинули район залива.

Несмотря на обретенную свободу действий, Компания Гудзонова залива проявляла не слишком большую активность в изучении территории Рупертс Ленд. Тем не менее именно служащий Компании Уильям Стьюарт из Йорк-Фактори оказался первым европейцем, которому удалось в 1715–1716 годах проникнуть в область к западу от Гудзонова залива на расстояние свыше 1000 км.

Экспедиция была организована с целью прекращения вражды между индейскими племенами кри и чипевайан, из-за которой племя чипевайан, не имея доступа на побережье Гудзонова залива, не могло продавать меха факториям Компании.

Во время десятимесячного путешествия Стьюарт в сопровождении 150 индейцев кри посетил район к юго-востоку от Большого Невольничьего озера. В качестве проводника и переводчика выступала индеанка чипевайан. Миссия Стьюарта оказалась успешной: между индейскими племенами был установлен мир.

В 1717 году Компания Гудзонова залива восстановила свой самый западный форт на реке Черчилл, который был основан в 1689 году, но сразу после постройки сгорел. Через несколько лет новый пункт Компании получил название форт Принца Уэльского.

С целью разведки возможных источников дохода в районе форта Принца Уэльского служащие Компании организовали ряд экспедиций на север вдоль западного побережья Гудзонова залива.

В 1719 году Генри Келси и Джон Хэнкук прошли на двух судах из устья реки Черчилл на север примерно до 62°40′ с. ш. в поисках меди на берегу Гудзонова залива, а также с целью завязать торговые отношения с эскимосами, а затем вернулись в Йорк-Фактори.

На следующий год Джон Хэнкук уже без Генри Келси, но в компании с Джеймсом Напером отправился в плавание на двух кораблях от реки Черчилл на север вдоль побережья залива в надежде выторговать у эскимосов медь, китовый ус и китовый жир. Однако вскоре один из кораблей потерпел крушение, и экспедиция была вынуждена повернуть назад.

В 1721 году для торговли с эскимосами Компания направила из форта Принца Уэльского на север экспедицию на судне «Просперес» во главе с Генри Келси и Ричардом Нортоном. На борту корабля находился индеец, который должен был показать меднорудные месторождения, расположенные, по слухам, где-то на западном побережье Гудзонова залива. Неизвестно, удалось ли экспедиции найти медь, но попытка наладить торговые отношения с эскимосами полностью провалилась.

Посылая корабли из форта Принца Уэльского на север в 1720 и 1721 годах, Компания Гудзонова залива, помимо всего прочего, надеялась прояснить судьбу еще одного своего предприятия. Дело в том, что в 1719 году из Лондона отправилась экспедиция на фрегате «Олбани» и шлюпе «Дискавери» под руководством Джеймса Найта для поисков Северо-Западного прохода в Тихий океан через Гудзонов залив севернее параллели 64° с. ш., а также для разведки месторождений золота и меди, которые предположительно находились в этом районе. Найт, которому в ту пору было уже 80 лет, не сомневался в своей удаче и предусмотрительно захватил в плавание несколько прочных сундуков для золотого песка и других ценностей.

«Олбани» и «Дискавери» успешно пересеки Атлантический океан вместе с двумя другими кораблями Компании. Затем экспедиция направилась своим курсом и пропала без вести.

О трагической судьбе Джеймса Найта и его спутников стало известно только спустя полвека из рассказов эскимосов и находок на острове Марбл-Айленд у западного побережья Гудзонова залива.

Поздней осенью 1719 года «Олбани» и «Дискавери» зашли в бухту на восточной оконечности острова Марбл-Айленд, расположенного в 16 милях от побережья Гудзонова залива. При этом фрегат получил сильные повреждения. Англичане, которых было около 50 человек, высадились на берег и построили дом для зимовки. По-видимому, зимовка стала слишком суровым испытанием. По словам эскимосов, к лету 1720 года число путешественников сильно сократилось, а оставшиеся в живых были серьезно больны.

Несколько семей эскимосов провели зиму 1720/21 года неподалеку от дома англичан, подкармливая изнуренных второй зимовкой европейцев китовой ворванью, тюленьим мясом и жиром.

Весной 1721 года эскимосы перекочевали на материк. Вернувшись через несколько месяцев на Марбл-Айленд, они встретили лишь пятерых голодных и тяжело больных людей, которые вскоре умерли.

Так и не получив известий от Найта, Компания организовала в 1721 году еще одну экспедицию из Лондона по поиску месторождений медной руды и водного прохода в Тихий океан через Гудзонов залив на участке побережья до 66°30′ с. ш.

Экспедиционное судно «Уэйлбоун» под руководством Джона Скрогса и Ричарда Нортона в сентябре 1721 года достигло форта Принца Уэльского, где участники предприятия остались на зимовку. Летом следующего года экспедиция отправилась в плавание на север, по пути закупая у эскимосов китовый ус.

Когда «Уэйлбоун» приблизился к заливу Честерфилд, Ричард Нортон высадился на берег. По возвращении он рапортовал о существовании прохода на запад, но второй руководитель экспедиции Скрогс отказался от дальнейшего плавания по заливу Честерфилд. Экспедиция исследовала побережье на север до 65° с. ш. и вернулась обратно в форт Принца Уэльского.

Плавание Нортона и Скрогса на «Уэйлбоуне» в 1722 году стало последним исследовательским предприятием Компании к северу и западу от форта Принца Уэльского вплоть до 1736 года.

В 1736 году под давлением политика Артура Добса, который обвинял Компанию Гудзонова залива в пассивном отношении к вопросу отыскания Северо-Западного морского прохода, собственники Рупертс Ленд организовали плавание двух кораблей под руководством Джеймса Напера и Роберта Кроу.

Экспедиция была призвана выполнить сразу несколько задач. Помимо поисков Северо-Западного прохода со стороны Гудзонова залива, на участников предприятия возлагалась также обязанность произвести съемку пролива Роус-Уэлкам, установить торговые отношения с эскимосами и разведать месторождения полезных минералов в районе исследований. Однако экспедиция прибыла в Гудзонов залив слишком поздно, и осуществление планов пришлось отложить до лета следующего года.

В июле – августе 1737 года суда Напера и Кроу совершили плавание из форта Принца Уэльского на север, но достигли лишь бухты Уэйл-Коув, расположенной на широте 62°10′. Здесь экспедиция лишилась одного из руководителей – скончался Джеймс Напер. Англичане поспешили вернуться к устью реки Черчилл. Таким образом, экспедиции не удалось реализовать ни один из первоначальных замыслов, за исключением, может быть, достижения предварительной договоренности с эскимосами Уэйл-Коув о начале торговых отношений.

Тем не менее посланная в 1738 году из форта Принца Уэльского на север торговая экспедиция не смогла вступить в контакт с обитателями окрестностей бухты Уэйл-Коув и вернулась ни с чем. По-видимому, и несколько последующих плаваний кораблей Компании к эскимосам, живущим к северу от устья реки Черчилл, были не слишком удачными.

Тем временем Артур Добс, совершенно не удовлетворенный результатами трудов Напера и Кроу, развернул активную кампанию с целью организации правительственной экспедиции по поискам Северо-Западного прохода.

Наконец, в 1741 году правительство снарядило для отыскания прохода в Тихий океан со стороны Гудзонова залива два судна под командованием Кристофера Мидлтона и Уильяма Мура.

Экспедиция провела зиму в форте Принца Уэльского, страдая от цинги, которая унесла жизни десяти моряков, и только в начале июля 1742 года направилась на север.

Двигаясь по проливу Роус-Уэлкам, экспедиция на широте 65°30′ открыла вход в бухту Уэджер, вытянутую в западном направлении. Лодочная партия, посланная на обследование перспективного прохода, обнаружила, что приливная волна там идет со стороны Атлантического океана, а вода по мере продвижения на запад становится более пресной. На этом основании Мидлтон пришел к совершенно верному выводу о том, что экспедицией открыта замкнутая бухта, глубоко вдающаяся в сушу.

В ходе дальнейшего плавания Мидлтона и Мура на север по проливу Роус-Уэлкам были обнаружены бухта Рипалс и западный вход в пролив Фрозен-Стрейт, ведущий в Фокс-Бесин.

Кристофер Мидлтон пришел к твердому убеждению, что поиски Северо-Западного морского прохода в районе пролива Роус-Уэлкам бесперспективны. Однако Артур Добс с этим выводом не согласился и обвинил Мидлтона, который более двадцати лет ходил капитаном на судах Компании Гудзонова залива, в сокрытии достоверных данных в пользу прежних работодателей.

Полемика между Мидлтоном и Добсом привела к тому, что английский парламент назначил премию в 20 тысяч фунтов стерлингов тем британским подданным, которые «откроют Северо-Западный проход через Гудзонов залив к Западному и Южному океанам Америки». Сторонники Артура Добса собрали по подписке тысячу фунтов стерлингов и в 1746 году снарядили частную экспедицию под руководством Уильяма Мура для повторного обследования бухты Уэджер.

После зимовки в Йорк-Фактори на реке Хейс участники предприятия летом 1747 года направились на двух кораблях вдоль западного побережья Гудзонова залива в северном направлении. На широте 63°20′ экспедиция обнаружила узкий водный ход, ведущий в глубь материка в северо-западном направлении, – залив Честерфилд, но не стала его разведывать. Уильям Мур стремился к главной цели предприятия – бухте Уэджер.

Инициаторов и участников экспедиции ждало глубокое разочарование. После обследования бухты Уэджер на баркасах пришлось констатировать, что прохода в Тихий океан там нет.

В отличие от английского правительства и общества, интересовавшихся в 40-е годы XVIII века изучением северо-западного побережья Гудзонова залива, владельцы Рупертс Ленд особое внимание уделяли разведке побережья полуострова Лабрадор, ограничивающего залив с востока.

Предпосылкой к началу исследования Лабрадора со стороны Гудзонова залива послужили рассказы индейцев о существовании на полуострове нескольких крупных озер, которые располагались примерно на широте 60°. Компанию привлекала возможность использования этих озер как звеньев водного пути для торговли с обитателями внутренних районов Лабрадора.

В 1744 году экспедиция из Мус-Фактори, расположенной в заливе Джемс, на двух судах под руководством Томаса Мичелла и Джона Лонгленда совершила разведочное плавание вдоль восточного побережья Гудзонова залива, так называемого Истмейна, и посетила устья рек Форт-Джордж, Грэйт-Уэйл и Литл-Уэйл.

Следующая экспедиция в этом направлении, состоявшаяся в 1749 году, отправилась из Лондона. Томас Митчелл и Уильям Коутс были посланы Компанией на двух кораблях для продолжения изучения береговой линии, наблюдения за течениями и приливами, поиска подходящего места для строительства торговой фактории, сбора минералов и образцов местной флоры и фауны.

Результатом плавания стала карта побережья между мысом Диггес и рекой Литл-Уэйл. Также был картирован залив Ричмонд, на берегу которого Коутс рекомендовал построить факторию. Появившийся здесь вскоре торговый пост Компании оказался, тем не менее, малоприбыльным и был почти сразу ликвидирован.

В 1750-е годы возродился интерес Компании к исследованию западного побережья Гудзонова залива. Помимо установления и развития торговых контактов с эскимосами, руководители ежегодных рейсов из устья реки Черчилл на север получали задание продвигаться насколько возможно в высокие широты, тщательно изучая все особенности береговой линии и направления приливов с целью отыскания прохода в Тихий океан.

В любом деле, как известно, многое зависит от личности исполнителя. Джеймс Уолкер, возглавлявший экспедиции из форта Принца Уэльского в период 1750–1754 годов, только один раз предпринял попытку совершить плавание севернее Уэйл-Коув – традиционного места торговли с эскимосами. В 1751 году Уолкер на судне «Черчилл» прошел до 64° с. ш., да и то в отдалении от берега, поэтому никакой новой информации не получил.

Джон Бин, преемник Уолкера, отнесся к заданию Компании гораздо более серьезно. Дважды, в 1755 и 1756 годах, он совершал плавания на север от Уэйл-Коув, разыскивая залив Честерфилд, открытый экспедицией Мура в 1747 году, так как предполагал, что именно там, возможно, пролегает заветный путь в Китай. Ошибочно считая, что открытый Муром залив находится в более высоких широтах, чем это было на самом деле, Бин добросовестно дважды исследовал участок побережья севернее залива Честерфилд.

В 1758 году Бина сменил Джеймс Вуд, который совершал обычные торговые вояжи вдоль западного побережья Гудзонова залива, не пытаясь проводить какие-либо исследования.

Ситуация изменилась в лучшую сторону, когда в 1761 году ежегодную экспедицию из форта Принца Уэльского на север возглавил Уильям Кристофер. Отыскав вход в залив Честерфилд, он прошел по нему около 150 км, однако потом из-за встречного ветра экспедиционному судну пришлось повернуть в обратном направлении.

В следующем году Кристофер на двух кораблях продолжил обследование залива и добрался до его вершины. Надежда на скорое открытие Северо-Западного прохода в очередной раз не оправдалась.

Путешествия и открытия на территориях к западу от Гудзонова залива и во внутренних районах полуострова Лабрадор (70-е годы XVIII века – первая четверть XIX века)

Только несколько лет спустя Компания вернулась к вопросу об отыскании водного пути в Тихий океан со стороны Гудзонова залива.

В конце 1769 года служащий Компании Сэмюэль Хирн в сопровождении индейца племени кри покинул форт на реке Черчилл и направился на северо-запад в глубь материка. Целью этого и двух последующих путешествий Хирна было обнаружение большой реки, богатой, по рассказам индейцев, месторождениями меди. Кроме того, появилась надежда, что если река течет в западном направлении, то она, возможно, соединяет Гудзонов залив с Тихим океаном через систему внутренних водных путей американского Севера.

Первая экспедиция Хирна оказалась непродолжительной. Путешественник был вынужден вернуться обратно в форт, пройдя всего 320 км, так как от него сбежал проводник.

Через полтора месяца, в начале 1770 года, Хирн выступил в новый поход с пятью индейцами, в числе которых был проводник из племени чипевайан. Экспедиция не имела запасов продовольствия, поэтому исследователь и его спутники питались добытыми по пути мясом и рыбой, часто используя их в пищу в сыром виде. Нередко приходилось голодать.

Летом 1770 года Хирн оказался в окрестностях озера Бейкер, лежащего на широте залива Честерфилд. Оттуда он повернул на юго-запад и открыл реку Дубонт. Пройдя вместе со встреченной по дороге большой группой индейцев в верховья этой реки, он достиг озера Дубонт. К несчастью, в это время сломался единственный квадрант Хирна, и он решил вернуться обратно в форт Принца Уэльского, оставив поиски «медной» реки на будущее.

25 ноября 1770 года Хирн вернулся в форт на реке Черчилл, а 7 декабря снова направился на северо-запад. В этот раз его сопровождал опытный охотник из племени чипевайан по имени Матонабби и несколько индейских женщин.

В зимние месяцы экспедиция передвигалась на лыжах. У озера Нуэлтин (60° с.ш., 100° з.д.) путешественники повстречали сородичей Матонабби и дальше шли вместе с ними.

В начале лета 1771 года Хирн находился у озера Эйлмер (64° с. ш., 109° з. д.). Здесь экспедиция присоединилась к группе индейских воинов, «вступивших на тропу войны» против эскимосов, поэтому женщины-индеанки, сопровождавшие Хирна и Матонабби, остались у озера Контуойто (66° с. ш., 111° з. д.).

В середине июля Хирн вместе с отрядом воинов, продвигаясь пешком и на каноэ, достиг цели своей экспедиции – «медной» реки, которая на современных картах названа Коппермайн. У водопада (67°40′ с. ш., 115°20′ з. д.) индейцы повстречали мирных эскимосов, занятых ловом рыбы, и под покровом ночи расправились с ними. Хирн дал месту убийства говорящее название Блади-Фолс (Кровавый Водопад).

На следующий день, 18 июля 1771 года, Хирн спустился по реке Коппермайн к устью и первым из европейцев вышел на американский берег Северного Ледовитого океана, открыв залив Коронейшен.

Потом Хирн и Матонабби направились в обратный путь сначала к озеру Контуойто, где к ним вновь присоединились женщины-индеанки, а затем дальше на юг.

В декабре экспедиция, достигнув Большого Невольничьего озера, пересекла его восточную часть по льду и далее проследовала в юго-восточном направлении по системе небольших рек и озер. 30 июня 1772 года Сэмюэль Хирн вернулся в форт Принца Уэльского.

В 1770-е годы владельцы Рупертс Ленд оказались не одиноки в своем стремлении проникнуть на территории, расположенные к западу от Гудзонова залива. Значительную активность в исследовании этих областей проявили представители мехоторговых компаний Монреаля, которые со второй четверти XVIII века обосновались в окрестностях озера Виннипег и на реке Саскачеван.

В 1774 году монреальский торговец Джозеф Фробишер, желая перехватить индейцев, поставляющих меха в форт Принца Уэльского, совершил первое путешествие от реки Саскачеван к верховьям реки Черчилл.

Пост Иль-а-ла-Крос, построенный в этом районе, через несколько лет послужил базой для дальнейшего продвижения канадских торговцев на северо-запад. В 1778 году скупщик мехов из Монреаля Питер Понд на четырех каноэ проложил путь от поста Иль-а-ла-Крос вверх по реке Черчилл и открыл несколько крупных озер, в том числе озеро Питер-Понд, из которого брала начало река Мети. Эта река привела путешественника к реке Клируотер, текущей в западном направлении и впадающей в реку Атабаска. Следуя вниз по течению этой большой реки, Питер Понд добрался до озера Атабаска. Здесь торговец построил дом и перезимовал.

Главная заслуга Питера Понда состоит в том, что он впервые на практике показал, что реки бассейна Атлантического океана могут быть связаны с реками, несущими воды в Северный Ледовитый океан. Открытие способствовало быстрому продвижению канадских торговцев на север.

За свой труд Понд был вознагражден: в первый же год пребывания на озере Атабаска он скупил у индейцев около 80 тысяч бобровых шкур.

Через несколько лет агенты монреальских компаний действовали уже на Большом Невольничьем озере.

В 1787 году Северо-Западная компания, самое крупное мехоторговое предприятие Канады, назначила своим представителем в окрестностях озера Атабаска шотландца Александра Маккензи.

Летом 1789 года по заданию своей Компании Маккензи отправился в экспедицию на север для обследования реки, берущей начало в западном секторе Большого Невольничьего озера, дабы выяснить, не впадает ли она в Тихий океан.

3 июня Александр Маккензи покинул форт Чипевайан на озере Атабаска и на каноэ в сопровождении нескольких индейцев поплыл вниз по течению Невольничьей реки.

Проводником экспедиции был индеец по кличке «английский вождь», который когда-то принимал участие в путешествии Сэмюэля Хирна к Северному Ледовитому океану.

9 июня Маккензи достиг Большого Невольничьего озера, забитого тающим льдом. Ожидание более благоприятных условий для плавания, пересечение озера на каноэ и путешествие к истоку реки заняли почти три недели. На Большом Невольничьем озере был нанят еще один индейский проводник.

Маршруты экспедиций Сэмюэля Хирна и Александра Маккензи.

29 июня Александр Маккензи направился вниз по течению реки, которая носит теперь его имя. Во время плавания экспедиция встретила несколько групп индейцев, которые рассказали, что длина реки очень велика и в ее низовьях сложно добыть какую-нибудь пищу. Маккензи с трудом удалось уговорить своих спутников продолжить путь.

Упрямый шотландец не повернул обратно даже тогда, когда догадался, что река несет свои воды не в Тихий, а, увы, в Северный Ледовитый океан. 13 июля с холма одного из островов дельты Александр Маккензи увидел море Бофорта. Он наблюдал, как в водах залива, куда впадала река, играли киты.

Запасы продовольствия были на исходе, поэтому путешественники поспешили повернуть назад. Обратный путь занял больше времени, так как пришлось плыть против течения реки.

12 сентября Александр Маккензи вернулся в форт Чипевайан на озере Атабаска, преодолев за 102 дня около пяти тысяч километров.

В 1792 году Родерик Маккензи, двоюродный брат Александра, обследовал один из крупных притоков реки Маккензи Большую Медвежью реку и открыл озеро Большое Медвежье.

Конкуренция между Компанией Гудзонова залива и канадскими мехоторговыми предприятиями, которая продолжалась вплоть до 1821 года, способствовала организации экспедиций по исследованию района к западу от Гудзонова залива.

Компания Гудзонова залива, обеспокоенная быстрым продвижением монреальских мехоторговцев на север, в 1790 году поручила своему служащему, квалифицированному топографу Филиппу Тернору, разведать путь, по которому канадские конкуренты добирались до озер Атабаска и Большое Невольничье.

Тернор вместе с двумя спутниками отправился в путь из Камберленд-Хауса на каноэ сначала вверх по реке Саскачеван, потом по ее притоку Норт-Саскачеван. Оттуда экспедиция переправилась на реку Черчилл, где провела зиму.

Летом 1791 года Тернор открыл в верховьях реки Черчилл озеро, названное его именем. С юга это озеро отделяется узкой перемычкой от озера Фробишер, а на севере подходит близко к реке Клируотер, притоку Атабаски. По этим рекам путешественники добралась до озера Атабаска, а затем спустилась по Невольничьей реке к Большому Невольничьему озеру. В течение недели Тернор исследовал часть южного берега Большого Невольничьего озера, а затем вернулся назад к озеру Атабаска, чтобы более подробно ознакомиться с его восточной оконечностью. На озере Атабаска экспедиция зазимовала. Во время зимовки ученик Тернора Питер Фидлер принял приглашение индейцев провести зиму в районе к западу от Большого Невольничьего озера. Когда весной 1792 года он снова присоединился к товарищам, партия покинула озеро Атабаска и в июле добралась до Йорк-Фактори.

Путь, по которому прошел Филипп Тернор, не совсем удовлетворял Компанию Гудзонова залива. Владельцы Рупертс Ленд надеялись обнаружить более короткую дорогу между западным побережьем залива и озером Атабаска. В связи с этим в 1793 году Компания поручила Питеру Фидлеру выяснить, нельзя ли добраться до озера Атабаска по реке Сил, которая впадает в Гудзонов залив недалеко от Черчилла. Фидлер исследовал реку и доложил, что плавание по ней возможно только на плоскодонных судах.

С той же целью поиска более короткого пути летом 1796 года в неисследованный район между средним течением реки Черчилл и восточным берегом озера Атабаска был направлен топограф Дэвид Томпсон в сопровождении двух индейцев. Поставленная задача была выполнена. Томпсон совершил путешествие на каноэ по реке Рейндир, притоку реки Черчилл, и затем, пройдя озера Рейндир, Уолластоун, Блэк-Лейк, в начале июля вышел к озеру Атабаска.

В 1807 году Питер Фидлер по заданию Компании Гудзонова залива произвел разведку пути от реки Саскачеван к восточному берегу острова Атабаска. Фидлер следовал на каноэ известным путем по системе рек, озер и волоков к реке Черчилл. Затем путешественник направился вверх по реке Рейндир к одноименному озеру. Дальше Фидлер следовал тем же путем, что и Дэвид Томпсон в 1796 году.

29 июня 1807 году Фидлер достиг пункта на восточном побережье озера Атабаска, который он уже посещал в компании с Филиппом Тернором в 1791 году, двигаясь с запада.

Во второе десятилетие XIX века Компания Гудзонова залива организовала несколько экспедиций по исследованию внутренних районов полуострова Лабрадор.

В 1816 году Джордж Аткинсон и Джон Стюарт поднялись на 560 километров вверх по реке Грэйт-Уэйл и проникли в район за озером Бьенвиль. В отчете исследователи написали, что район необитаем и, следовательно, неперспективен в отношении торговли.

Через два года Джордж Аткинсон был послан исследовать реку Литл-Уэйл. От форта Джордж на восточной стороне залива Джемс агент Компании Гудзонова залива путешествовал на север до залива Ричмонд по побережью, а затем повернул в глубь полуострова. Маршрут проходил по реке и озеру Клируотер к другому озеру – Аппер-Сил. Там исследователь встретил индейцев, которые рассказали, что в этом районе нет других торговцев, а реки текут в залив Унгава.

Аткинсон последовал на северо-запад от озера Аппер-Сил, но вскоре был вынужден повернуть назад, поскольку проводник отказался идти дальше. Путешественник направился на юг к истоку реки Литл-Уэйл и обследовал ее до Гудзонова залива.

В 1820 году внутренние районы полуострова Лабрадор изучал Джеймс Клаустон. Он путешествовал от реки Руперт к озеру Каниаписко и по одноименной реке на север. Однако через некоторое время Клаустону пришлось оставить мелководную реку и перемещаться по суше. Только в 160 километрах от залива Унгава путешественник вновь вышел к реке Каниаписко и отправился вверх по ее течению в обратном направлении. Дальнейший маршрут пролегал через озеро Клируотер к побережью Гудзонова залива.

Экспедиции у берегов Северо-Западной Америки во второй четверти XVIII века и первых десятилетиях XIX века. Начало исследования внутренних районов Аляски

К началу XIX века история освоения народами Старого Света просторов американского Севера с берегов Атлантического океана насчитывала уже несколько сотен лет, а первые открытия с противоположной, тихоокеанской, стороны относятся лишь ко второй четверти XVIII столетия.

Первыми представителями Старого Света, увидевшими северо-западное побережье Америки, несомненно, стали участники плавания 1732 года на боте «Св. Гавриил» под руководством геодезиста Михаила Гвоздева. Штурманом был назначен Иван Федоров, в тот момент тяжело больной цингой, однако перенесенный «против воли» на корабль.

Экспедиция была отправлена с целью привести в русское подданство и заставить платить ясак жителей «Большой земли», расположенной к востоку от устья реки Анадырь.

«Св. Гавриил» отправился в путь от берегов Камчатки. 15 августа 1732 года судно вошло в Берингов пролив, и через шесть дней, 21 августа, перед участниками экспедиции показалась «Большая земля». Иван Федоров вывел «Св. Гавриил» к северо-западной оконечности Америки – мысу Принца Уэльского. Затем экспедиция дней пять следовала вдоль южного побережья полуострова Сьюард и нанесла его карту.

Новые открытия на северо-западном побережье Америки последовали в 1741 году.

В 1733 году русское правительство организовало одновременные широкомасштабные географические исследования северного побережья Евразии с омывающими его морями, внутренних районов Сибири и северной части Тихого океана. Эта работа, продолжавшаяся 10 лет, известна теперь под общим названием Великая Северная экспедиция. Одной из важнейших задач экспедиции было «обыскание американских берегов от Камчатки».

4 июня 1741 года из Петропавловской гавани на полуострове Камчатка на поиски западного побережья Америки вышли в плавание суда «Св. Петр» и «Св. Павел» под командованием Витуса Беринга и Алексея Чирикова. Однако 20 июня шторм разметал корабли.

В ночь с 15 на 16 июля 1741 года на «Св. Павле», которым командовал Алексей Чириков, была замечена покрытая лесом земля – остров Принца Уэльского (55°11′ с. ш.), расположенный вблизи американского берега.

Чириков пошел на северо-запад вдоль островов, составляющих вместе с островом Принца Уэльского архипелаг Александра. У острова Чичагова на разведку к берегу отправились на шлюпке 11 моряков. Обратно они не вернулись. Через неделю были посланы еще четыре человека, которые тоже пропали без вести. Больше шлюпок на борту не было, что лишало командира корабля возможности вести поиск исчезнувших людей и доставлять с берега на борт пресную воду. Поэтому Чириков принял решение возвращаться на Камчатку. 1 августа экспедиция открыла полуостров Кенай. Русские моряки видели также остров Кадьяк. На пути к Камчатке был обнаружен ряд Алеутских островов. 10 октября Алексей Чириков вернулся в Петропавловскую гавань.

Витус Беринг на «Св. Петре» впервые подошел к американскому берегу 17 июля 1741 года. В этот день команда на широте 58°14′ увидела вдали гору Святого Ильи.

Беринг направился вдоль материкового побережья на запад, стремясь поскорее приблизиться к Камчатке, так как на судне начиналась цинга. В небольшой бухте Контроллер русские моряки высадились на берег, чтобы пополнить запасы пресной воды. В заливе Аляска, а затем в Алеутской цепи было открыто несколько островов.

До Петропавловской гавани «Св. Петр» добрался только летом 1742 года. Тяжелейшая зимовка на одном из Командорских островов стоила жизни многим членам экспедиции, и в частности их руководителю Витусу Берингу.

7 декабря 1741 года Алексей Чириков представил в Адмиралтейств-коллегию рапорт, содержащий первое в истории описание северо-западного побережья Америки.

Начиная с середины XVIII века русские промышленники, открывая и осваивая Алеутские острова, постепенно приближались к северо-западному побережью Америки.

Первыми из русских, кто провел значительное время на северо-западе Американского континента, по-видимому, можно считать Гавриила Пушкарева «со товарищи». Летом 1760 года этот мореход, промышляя на Алеутских островах, дошел до полуострова Аляска и остался зимовать на его юго-западном берегу. Сам первопроходец, правда, не догадывался, что находится на материке, считая Аляску («Аляксу») островом.

В 1768 году у берега полуострова Аляска побывала экспедиция Петра Креницына и Михаила Левашева, посланная по приказу императрицы Екатерины II для описи открытых на севере Тихого океана островов и закрепления их за Россией.

Судно Петра Креницына зимовало на острове Унимак, отделенном от полуострова Аляска узким Исаноцким проливом. Моряки жили в юртах, построенных из плавника, а корабль вытащили на берег, чтобы он не пострадал от зимних штормов. Во время зимовки, поздней осенью 1768 года, отряд под руководством штурмана Михаила Крашенинникова на трех байдарах за 12 дней обследовал и описал 160 км северного побережья полуострова Аляска.

Активность русских на Тихом океане встревожила Испанию, и она трижды в 70-е годы XVIII века снаряжала экспедиции из Сан-Бласа (Мексика) на север вдоль западного побережья Америки.

В 1774 году Хуан Эрнандес на судне «Сантьяго» дошел до 55°30′ с. ш. и, вероятно, видел южную оконечность острова Принца Уэльского. Экспедиция нанесла на карту часть островов королевы Шарлотты.

В следующем году испанское судно «Фелисидад» под командованием Хуана Бодега-и-Куадра продвинулось до пролива Кросс-Саунд – тремя градусами севернее экспедиции на «Сантьяго». По пути испанцы впервые высадились на земле Аляски в районе острова Чичагова.

Успешное продвижение русских и испанцев в северо-западной части Америки не осталось без внимания англичан, которые не оставляли мысль об открытии Северо-Западного прохода и мечтали получить монопольные права на его использование. Поэтому знаменитый мореплаватель Джеймс Кук, отправляясь в 1776 году в свое третье кругосветное плавание на кораблях «Резолюшен» и «Дискавери», в числе прочего получил задание у тихоокеанского побережья Америки «.самым тщательным образом искать и исследовать все сколько-нибудь значительные реки и заливы, расположенные в направлении к Гудзонову или Баффинову заливам». При обнаружении водного прохода, ведущего на восток, к Атлантическому океану, Куку предписывалось приложить все силы к его исследованию.

Английские корабли подошли к берегу Северной Америки в начале марта 1878 года на широте 44°30′. 29 марта, почти не видя берега из-за тумана и сильного ветра, экспедиция добралась до залива Нутка, обнаруженного Хуаном Эрнандесом на широте 49°44′. Там англичане провели почти месяц, занимаясь ремонтом кораблей.

29 апреля «Резолюшен» и «Дискавери» отправились дальше на север, как и прежде, из-за плохой погоды, подолгу теряя берег из вида.

1 мая англичане достигли широты 55° в тех местах, где Алексей Чириков впервые подошел к берегам северо-западной части Америки, и через несколько дней увидели гору Святого Ильи.

Вскоре экспедиция открыла и нанесла на карту залив Принца Вильяма и остров Монтэгю, а дальше к западу – небольшие острова Баррен.

В конце мая экспедиция на судах «Резолюшен» и «Дискавери» вышла, как надеялись путешественники, в пролив, сообщающийся с «Северным морем». Велико же было разочарование, когда взятая близ 60°40′ с. ш. проба воды оказалась почти пресной. Корабли явно находились в водном бассейне, сообщавшемся с морем только с одной стороны. Английские корабли находились в узком и длинном заливе, который теперь носит имя Кука.

По возвращении в открытое море английские корабли долго огибали низменные берега полуострова Аляска, к западу от которого был открыт крупный залив Бристоль. В начале августа 1778 года корабли подошли к Американскому материку в районе полуострова Сьюард. Следуя вдоль берега, 9 августа экспедиция достигла мыса Принца Уэльского.

Через несколько дней «Резолюшен» и «Дискавери» миновали Берингов пролив и вышли в Чукотское море. Экспедиция двигалась в северо-восточном направлении. Погода была дождливой и ветреной, поэтому англичане прошли мимо огромного залива Коцебу, не заметив его.

17 августа корабли на широте 70°44′ встретили непроходимые льды, повернули на юг и открыли мыс, который назвали Айси-Кейп. Кук отметил, что за мысом берег тянется в северо-восточном направлении и, несомненно, является продолжением Американского материка.

Возвращаясь на юг, экспедиция несколько дней шла в густом тумане. При кратковременном прояснении 21 августа участники плавания обнаружили мыс Лисберн.

Затем Джеймс Кук направился к побережью Чукотки и следовал вдоль него от мыса Шмидта через Берингов пролив до 64° с. ш. Здесь английские корабли повернули на восток и 7 сентября вновь приблизились к Америке в районе полуострова Сьюард.

Больше недели при благоприятной погоде Кук занимался съемкой залива Нортон-Саунд. Южный берег экспедиция осмотреть не смогла из-за множества отмелей. Илистое дно и мутная вода позволили Куку сделать верный вывод о том, что на этом участке берега в залив впадает «значительная река» (Юкон).

В общей сложности Кук впервые нанес на карту около 1000 километров побережья Аляски.

От залива Нортон-Саунд английские корабли двигались на запад и 2 октября подошли к острову Уналашка. Во время продолжительной стоянки Джеймс Кук познакомился с русским мореходом Герасимом Измайловым, от которого получил много полезной информации, в том числе скопировал две русские карты Охотского и Берингова морей.

От острова Уналашка корабли Джеймса Кука взяли курс на Гавайи.

В 1779 году испанцы отправили третью экспедицию из Сан-Бласа на север вдоль тихоокеанского побережья Америки – два корабля под командованием Игнасио Артеага и Хуана Бодега-и-Куадра. В ходе плавания испанцы достигли восточного входа в залив Кука.

Свой вклад в исследование побережья Аляски продолжали вносить и русские промышленники.

В начале 1780-х годов на Алеутские острова обратил внимание российский коммерсант Григорий Шелихов. Осенью 1874 года он основал на острове Кадьяк в заливе Аляска постоянное поселение, которое стало базой для освоения русскими американского Севера.

Вскоре было основано еще несколько русских постов на северо-западных берегах залива Аляска.

В 1783 году три русских судна – «Св. Михаил», «Св. Алексей» и «Александр Невский» – побывали в заливе Принца Вильяма. Известно, что команда «Св. Михаила» зимовала на берегу залива.

Промышленники со «Св. Михаила» во главе с Леонтием Нагаевым летом 1785 года предприняли поход от залива Принца Вильяма на восток вдоль побережья материка. На долготе 145° отряд обнаружил устье большой реки Коппер и поднялся по ней вверх на небольшое расстояние.

Несколько отрядов для исследования побережья Аляски в 1784–1785 годах отправил Григорий Шелихов. Один из отрядов численностью более сотни человек на четырех байдарах в теплый сезон 1785 года обследовал южное и восточное побережья полуострова Аляска, побывал в заливах Кука и Принца Вильяма.

С середины 80-х годов XVIII века Алеутские острова и залив Аляска стали посещать английские скупщики мехов. Один из них, Джон Мирес, на судне «Нутка» осенью 1786 года вошел в залив Принца Вильяма и решил остаться здесь на зимовку с целью установления торговых отношений с местными жителями. Зимой большинство членов команды заболело цингой, и 23 человека из 45 умерло.

Летом 1786 года у берегов Аляски побывала французская экспедиция под руководством Жана Франсуа Лаперуза на судах «Буссоль» и «Астролябия». Экспедиция, двигаясь с севера на юг, осмотрела побережье между заливами Айси-Бей (около 60° с. ш.) и Монтерей (37° с. ш.).

В 1788 году Герасим Измайлов и Дмитрий Бочаров на галиоте «Три Святителя» завершили открытие северной части побережья залива Аляска, пройдя от острова Кадьяк на восток до бухты Литуя.

В следующем году Герасим Измайлов обследовал юго-восточный берег полуострова Кенай.

Узнав об активности русских промышленников в заливе Аляска, Испания, претендовавшая на этот район, отправила из Сан-Бласа экспедицию на двух судах под командованием Эстебана Мартинеса и Гонсало Де Харо.

17 мая 1788 года корабли достигли острова Монтэгю и объявили его испанским владением. В течение месяца экспедиция занималась налаживанием дружеских связей с местным населением и обследовала окружающий район. Затем Мартинес проследовал вдоль берега Аляски к заливу Кука и далее через пролив Шелихова к островам Тринити. Харо направился к русскому поселению на восточном берегу острова Кадьяк. Там испанцы узнали, что русские претендуют на часть тихоокеанского побережья Америки до 52° с. ш.

Вскоре корабли Мартинеса и Харо встретились. Экспедиция направилась к западному берегу острова Кадьяк и объявила его владением Испании. Потом, еще раз навестив русское поселение на восточной стороне острова Кадьяк, испанцы вернулись в Сан-Блас.

В 1790 году была организована еще одна экспедиция с целью закрепления претензий Испании на владение западным американским побережьем до 60° с. ш. Судно «Филипино» под командованием Сальвадора Фидальго в мае прибыло в залив Принца Вильяма для изучения его побережья, после чего направилось к заливу Кука и далее к острову Кадьяк. После непродолжительного посещения русского поселения на острове Фидальго проследовал обратным курсом.

Летом 1791 года, имея предписание предпринять поиски Северо-Западного прохода, у побережья Аляски побывала испанская кругосветная экспедиция Алехандро Маласпино. Испанцы обследовали залив Якутат и, прежде чем повернуть на юг, прошли вдоль материкового берега до острова Хинчинбрук.

В 1785–1794 годах в северной части Тихого океана и Чукотском море работала русская правительственная экспедиция под руководством Иосифа Биллингса. В ходе работ отряд экспедиции на судне «Слава России» в мае 1790 года совершил плавание вдоль гряды Алеутских островов, посетил русское поселение на острове Кадьяк и провел научные наблюдения у острова Монтэгю при входе в залив Принца Вильяма.

В 1792–1795 годах тихоокеанское побережье Америки от 39°20′ с. ш. до залива Кука изучалось английской правительственной экспедицией на судах «Дискавери» и «Чатем» под руководством Джорджа Ванкувера.

Поскольку Джеймс Кук в 1778 году не смог из-за погодных условий досконально исследовать американский берег между параллелями 30 и 60° с. ш., то англичане продолжали надеяться на существование в этих широтах прохода в Атлантический океан, якобы обнаруженного в 1592 году испанским мореплавателем Хуаном де-Фука.

В 1792 году экспедиция работала в районе острова Ванкувер. На следующий год англичане продвинулись в своих исследованиях дальше к северу, достигнув 50° с. ш.

В 1794 году корабли Джорджа Ванкувера с зимней стоянки на Гавайях направились в залив Кука. Экспедиция изучила верхнюю часть залива и окончательно удостоверилась в том, что там нет прохода в «Северное море». Затем Ванкувер обследовал берега залива Принца Вильяма и район пролива Кросс-Саунд.

В 1790 году на должность управляющего делами торговой компании Григория Шелихова был приглашен Александр Баранов, который многое сделал для освоения территории Аляски.

В 1791–1793 годах Баранов и его помощники на байдарах обследовали весь берег острова Кадьяк, побывали в заливе Кука, обогнули полуостров Кенай и описали залив Принца Вильяма с близлежащими островами.

В 1792 году Дмитрий Бочаров по приказу Баранова на двух байдарах прошел в залив Бристоль и обследовал северный берег полуострова Аляска. Затем отряд пересек полуостров у основания, открыв большое озеро Бочарова и кратчайший путь сообщения между заливами Бристоль и Аляска. По результатам экспедиции была составлена карта полуострова Аляска.

В 1795 году Баранов исследовал берег залива Аляска до острова Ситка (теперь остров Баранова) в архипелаге Александра. Во время плавания на берегу залива Якутат (60° с. ш., 140° з. д.) был поднят русский флаг.

В начале 90-х годов XVIII века русские промышленники стали проникать во внутренние районы северо-запада Америки. К северу от полуострова Аляска было открыто большое озеро Илиамна.

В середине 1790-х годов промышленник Василий Иванов во время зимнего похода на лыжах прошел от озера Илиамна на северо-запад приблизительно 400 км. Хотя точный маршрут отряда неизвестен, несомненно, Иванов пересек крупный приток реки Нушагак реку Мулчатна и видел южную часть Аляскинского хребта. Миновав три реки и выйдя к реке Кускоквим примерно у 157° з. д., отряд спустился до места, где поток выходит из гор на приморскую низменность и сближается с низовьем другой «большой реки, впадающей в море». Иванов и его спутники перебрались на эту реку и проследовали по ней до морского побережья. По некоторым признакам «большой рекой» был Юкон. От побережья отряд Василия Иванова двинулся обратно к озеру Илиамна.

В 1799 году на базе компании Григория Шелихова образовалась Российско-Американская компания, которая получила «исключительные привилегии на всех материковых и островных землях в Тихом океане».

Новая компания в 1805 году организовала экспедицию на реку Коппер с целью проверки сведений о богатых месторождениях медной руды в ее бассейне. Отряд прошел пешком вверх по реке более 320 километров, собирая сведения о медных залежах и образцы металла.

В 1803–1806 годах русские моряки впервые совершили кругосветное плавание на шлюпах «Надежда» и «Нева». Кораблями командовали Иван Крузенштерн и Юрий Лисянский.

Шлюп Лисянского «Нева» летом 1804 года направился к острову Кадьяк. Там участники экспедиции узнали, что Александру Баранову, главному представителю Российско-Американской компании в этих местах, требуется военная помощь, чтобы отбить захваченный индейцами новый форт на острове Ситка (Баранова).

После участия в операции по освобождению форта, который получил название Новоархангельск, «Нева» вернулась к острову Кадьяк на зимовку.

Во время стоянки Юрий Лисянский и штурман Даниил Калинин произвели опись острова Кадьяк.

Летом 1805 года «Нева» еще раз совершила плавание к острову Ситка. Была описана часть островов архипелага Александра.

В 1815–1816 годах на средства графа Н. П. Румянцева была предпринята научно-исследовательская кругосветная экспедиция на бриге «Рюрик» под командованием Отто Коцебу. Главной целью похода являлось открытие Северо-Западного морского прохода из Тихого в Атлантический океан.

«Рюрик» проследовал в Тихий океан вокруг мыса Горн. В июне 1816 года бриг прибыл в Петропавловск-Камчатский и после почти месячной стоянки направился в Чукотское море. В конце июля экспедиция прошла Беринговым проливом и у его северного входа на американской стороне открыла бухту Шишмарева. Продолжая движение вдоль побережья Аляски, моряки «Рюрика» 1 августа 1816 года увидели на востоке обширное водное пространство. Некоторое время участники экспедиции надеялись, что обнаружили долгожданный проход к Атлантическому океану. Однако после исследования берега выяснилось, что «Рюрик» находится в заливе, который ныне носит имя Отто Коцебу.

13 августа экспедиция отправилась в южные широты. Предполагалось, что исследования у северного побережья Америки продолжатся летом следующего года. Однако из-за тяжелой травмы, полученной весной 1817 года во время шторма, Отто Коцебу не смог осуществить задуманное.

Английские экспедиции с целью поиска Северо-Западного морского прохода и изучения северного побережья Американского континента в 1818–1839 годах

Экспедиция Коцебу, как сообщил на родину русский посол в Лондоне X. А. Ливен, задела самолюбие английского правительства. Оно усмотрело в предприятии русских угрозу своим претензиям на Американском континенте, которые так и оставались на протяжении столетий не подкрепленными ни открытием Северо-Западного прохода, ни исследованием арктического побережья Америки.

Горячим сторонником возобновления поисков Северо-Западного прохода стал секретарь Адмиралтейства Джон Барроу. Идея была поддержана парламентом, который назначил премии в 20 тысяч фунтов стерлингов за открытие Северо-Западного прохода и 5 тысяч фунтов стерлингов за пересечение западного меридиана 110°, проходящего через середину пути между проливами Дэвиса и Беринговым.

В 1818 году Адмиралтейство снарядило экспедицию на военных кораблях британского флота «Изабелла» и «Александр» под командованием Джона Росса. Целью предстоящего плавания были поиски Северо-Западного прохода через проливы Смит, Джонс и Ланкастер, которые видели двести лет назад Роберт Байлот и Уильям Баффин.

Льды не позволили «Изабелле» и «Александру» подойти к входу в пролив Смит. Совершив плавание вдоль западного побережья Гренландии до 76°54′ с. ш., Росс был вынужден повернуть на юго-запад к проливу Джонс. Экспедиция побывала в проливе, но Росс отказался от его детального исследования, ошибочно решив, что это залив.

В конце августа английские корабли вошли в пролив Ланкастер. Каково же было удивление командира корабля «Александр» Уильяма Парри, когда он увидел, как флагманское судно «Изабелла» с Джоном Россом на борту, дойдя до 80°37′ з. д., без видимой причины повернуло назад. Вслед за флагманом Парри тоже пришлось идти в обратном направлении.

Как потом выяснилось, Россу показалось, что впереди по курсу он видит цепь гор, и, так же как в случае с проливом Джонс, он пришел к ошибочному выводу, что находится в заливе.

По возвращении из экспедиции Уильям Парри в беседе с первым лордом Адмиралтейства Мелвиллом высказал убеждение, что «залив» Ланкастер на самом деле все-таки пролив, вероятно, ведущий к морю, на побережье которого побывали Сэмюэль Хирн и Александр Маккензи. Результатом этого разговора стало снаряжение двух новых экспедиций – сухопутной и морской.

Сухопутную экспедицию возглавил морской офицер Джон Франклин. Адмиралтейство поставило перед ним задачу исследования северного побережья Америки от устья реки Коппермайн до Гудзонова залива.

Летом 1819 года экспедиция прибыла на торговом корабле в Йорк-Фактори, а затем отправилась на каноэ к пункту Компании Гудзонова залива на реке Саскачеван – Камберленд-Хаузу, чтобы оттуда отправиться на север к морю.

Весной 1820 года, после зимовки в Камберленд-Хаузе, участники экспедиции направились к форту Чипевайан на озере Атабаска. Там их ждал Джон Франклин, который с двумя спутниками оставил Камберленд-Хауз еще в середине января и в жестокие морозы, до – 45 °C, преодолел около 1400 км.

Из форта Чипевайан вниз по Невольничьей реке путешественники направились к форту Провиденс на Большом Невольничьем озере.

Агент Северо-Западной Компании в форте Провиденс Фредерик Венцель помог Франклину нанять проводников из числа франко-канадцев и метисов. Сам он также на некоторое время присоединился к экспедиции.

Путешественники прошли на север от форта Провиденс около 450 км в район озера Пойнт и решили остановиться там на зимовку, построив форт Энтерпрайз.

В середине июня 1821 года экспедиция покинула место зимовки и направилась по реке Коппермайн к морю.

21 июля 1821 года Франклин пустился в плавание на двух каноэ вдоль морского побережья. Две недели экспедиция потратила на изучение извилистого залива Батерст, который первоначально был принят за пролив.

В ходе дальнейшего плавания на восток путешественники обследовали часть побережья полуострова Кент до 108° з. д. Затем Франклин был вынужден повернуть обратно, так как близилась осень с ее ненастной погодой, продовольствие заканчивалось и проводники не желали идти дальше. К тому моменту экспедиция удалилась от устья реки Коппермайн по прямой всего на 300 км, но в действительности путешественники преодолели более 900 км.

В заливе Батерст Франклин бросил каноэ и двинулся к форту Энтерпрайз по суше. Продовольствие закончилось, охота была неудачной, и участникам экспедиции пришлось питаться лишайниками и старой кожаной обувью.

Дойдя до форта Энтерпрайз, измученные путешественники к своему огромному разочарованию не обнаружили там индейцев, с которыми имелась предварительная договоренность о доставке продовольствия, и были вынуждены двигаться дальше к форту Провиденс. Лишь спустя некоторое время экспедиции удалось получить помощь от дружественных индейцев.

Когда в декабре 1821 года Франклин добрался до форта Провиденс, из двадцати двух его спутников в живых осталось только четверо: 16 человек погибло от истощения. Одного англичанина застрелил проводник-индеец, и за это убийство сам поплатился жизнью.

Летом 1822 года, после зимовки в форте Провиденс, Джон Франклин вернулся к Гудзонову заливу, откуда отправился на родину.

Вторую, морскую, экспедицию, организованную Адмиралтейством в 1819 году, возглавил Уильям Парри. На кораблях «Грайпер» и «Хекла» он направлялся в пролив Ланкастер на поиски Северо-Западного прохода.

В проливе экспедиция прошла вдоль берега острова Норт-Девон до залива Максуэлл. Затем корабли повернули на юг, чтобы исследовать пролив Принс-Риджент-Инлет. Парри проследовал вдоль западного побережья полуострова Бродер до мыса Кейтер. Дальнейшее движение на юг было остановлено льдами.

Парри вернулся в пролив Ланкастер и, взяв курс на запад, открыл проливы Барроу и Викаунт-Мелвилл. Были обнаружены южные берега островов Корнуоллис, Батерст, Байем-Мартин и Мелвилл, которые в настоящее время входят в состав архипелага Парри.

Экспедиции удалось продвинуться на запад до 112°51′ з. д. и, таким образом, заработать парламентскую премию в пять тысяч фунтов стерлингов.

Поскольку лед в проливе Викаунт-Мелвилл не позволил кораблям двигаться дальше, Парри принял решение остановиться на зимовку у южного берега острова Мелвилл в бухте Уинтер-Харбор. Это была первая в истории заранее запланированная зимовка кораблей в арктических условиях, и опыт в целом оказался удачным.

Парри очень серьезно подошел к вопросу сохранения физического и душевного здоровья экипажа. В качестве средства от цинги экипаж ежедневно получал раствор лимонной кислоты с сахаром. В рационе была квашеная капуста. Вместо сухарей участники экспедиции ели свежевыпеченный хлеб.

Команда регулярно занималась гимнастическими упражнениями. Строго соблюдалось правило ежедневных многочасовых прогулок на свежем воздухе. Поощрялась охота. За зиму было добыто более 1500 кг свежего мяса, что также способствовало сохранению здоровья экипажа.

Зимовку не пережил только один человек, скончавшийся от воспаления легких.

Для поддержания бодрого расположения духа зимовщиков выпускалась еженедельная газета со статьями серьезного и юмористического содержания. Каждые две недели самодеятельный театр разыгрывал новую пьесу.

Сильно осложняла существование участников экспедиции лишь сырость в каютах.

В начале июня 1820 года Парри с партией из 12 человек совершил двухнедельную экскурсию по острову Мелвилл, побывав в южной части залива Хекла-энд-Грайпер и на восточном берегу залива Лиддон.

1 августа 1820 года корабли покинули зимнюю гавань. Парри вновь направился по проливу Викаунт-Мелвилл на запад.

Вдали на юго-западе уже обозначились очертания острова Банкс – экспедиция находилась на пороге долгожданного открытия Северо-Западного морского прохода! Однако 26 августа на долготе 113°48′ «Грайпер» и «Хекла» встретили непроходимый лед и были вынуждены повернуть обратно.

История не знает сослагательного наклонения, но скольких жертв в будущем удалось бы избежать, сложись иначе ледовая обстановка в проливе Викаунт-Мелвилл летом 1820 года.

На пути в Атлантический океан экспедиция открыла входы в залив Адмиралти и пролив Нейви-Борд.

Весной 1821 года Уильям Парри отправился в новое плавание на кораблях «Фьюри» и «Хекла», чтобы на этот раз попытаться найти Северо-Западный проход в северной части Гудзонова залива.

Сначала английские корабли через пролив Фрозен-Стрейт вдоль северного берега острова Саутхемптон направились к бухте Рипалс, надеясь, что там есть выход в море, на побережье которого побывали Сэмюэль Хирн и Александр Маккензи. Надежды не оправдались, и Парри двинулся на север вдоль берега полуострова Мелвилл. Много времени было потрачено на обследование бухты Лайон, глубоко врезанной в сушу и обманчиво похожей на заветный проход на запад.

В октябре корабли встали на зимовку у острова Уинтер, где Парри вновь с успехом применил положительный опыт своей прошлой зимовки. Во время стоянки англичане познакомились с группой эскимосов, и молодая эскимосская женщина по имени Иглулик начертила для Парри довольно точную карту района, где находилась экспедиция.

В июле 1822 года «Фьюри» и «Хекла» направились на север вдоль берега полуострова Мелвилл, стремясь туда, где, согласно эскимосской карте, находился пролив между материком и Баффиновой Землей. Информация оказалась верной. Обнаруженный пролив Парри назвал в честь своих кораблей Фьюри-энд-Хекла, а острову у его входа дал имя эскимоски Иглулик.

К сожалению, корабли не могли пройти по проливу из-за скопившегося там льда. Однако Парри предпринял путешествие по берегу полуострова Мелвилл до 83°30′ з. д., и там с высокого мыса смог разглядеть западный вход в пролив и обширную морскую акваторию, известную сегодня как залив Бутия.

У острова Иглулик экспедиция провела вторую зиму.

Летом 1823 года Парри еще раз безуспешно попытался пройти через пролив Фьюри-энд-Хекла, после чего поспешил на родину, так как суда требовали ремонта и несколько участников экспедиции заболели цингой.

Вернувшись в Англию, Уильям Парри тут же предложил Адмиралтейству снарядить сразу три экспедиции, которые, дополняя одна другую, исследовали бы все американское побережье Северного Ледовитого океана и нашли, наконец, Северо-Западный морской проход. Адмиралтейство план поддержало.

В мае 1824 года «Фьюри» и «Хекла» под командованием Уильяма Парри направились к проливу Принс-Риджент-Инлет, чтобы попытаться через него пройти к берегу материка и далее следовать на запад.

На экспедицию Джона Франклина, которая покинула Англию в начале 1825 года, возлагалась задача изучения северного берега Америки на отрезке от устья реки Коппермайн до мыса Айси-Кейп и по возможности до залива Коцебу.

В мае 1825 года Адмиралтейство отправило в плавание корабль «Блоссом» под командованием Фредерика Бичи. Экспедиция должна была, обогнув мыс Горн, следовать на север Тихого океана в Берингов пролив и далее вдоль американского берега к заливу Коцебу и мысу Айси-Кейп. Предполагалось, что в этих местах летом 1826 года Бичи встретится с Франклином и Парри, идущими с востока.

Помимо того, в 1824 году Адмиралтейство снарядило экспедицию в Гудзонов залив под руководством Джорджа Лайона на судне «Грайпер». Пройдя проливом Роус-Уэлкам, Лайон должен был следовать сначала вдоль побережья полуострова Мелвилл, а потом, если представится возможность, до того места на полуострове Кента, куда добрался в 1821 году Джон Франклин.

Экспедиция Лайона не удалась. «Грайпер» поднялся по проливу Роус-Уэлкам, но в бухте Уэджер был застигнут таким жестоким штормом, что не смог продолжать плавание на север.

Не очень удачной оказалась и экспедиция Уильяма Парри. Из-за сложных ледовых условий и плохой погоды «Фьюри» и «Хекла» достигли пролива Ланкастер только в сентябре 1824 года и вскоре вынуждены были встать на зимовку у побережья Баффиновой Земли в районе входа в пролив Принс-Риджент-Инлет. Во время зимовки участники экспедиции обследовали северо-западное побережье полуострова Бродера на Баффиновой Земле.

После почти десятимесячной зимовки, в июле 1825 года, Парри продолжил исследование пролива Принс-Риджент-Инлет, двигаясь вдоль восточного берега острова Сомерсет.

В начале августа, когда экспедиция находилась в заливе Кресуэлл, «Фьюри» был настолько поврежден льдом, что Парри решил его оставить. Мыс, у которого это произошло, получил имя покинутого корабля. Продовольствие и часть снаряжения с «Фьюри» по приказу Парри были помещены на склад, построенный на берегу. Через несколько лет эти запасы спасли жизнь участниками экспедиции Джона Росса.

На «Хекле» Уильям Парри вернулся к родным английским берегам в октябре 1825 года.

В середине марта 1825 года началось второе путешествие Джона Франклина по Американскому континенту. Экспедиция отправилась из Нью-Йорка, куда Франклин со своими спутниками прибыл на пакетботе.

После трехмесячного странствия на лодках и пешком участники экспедиции добрались до Камберленд-Хауза. Оттуда знакомой по первому путешествию дорогой Франклин направился к Большому Невольничьему озеру, а затем по реке Маккензи до впадения в нее Большой Медвежьей реки. Поднявшись вверх по этому притоку, экспедиция зазимовала на берегу озера Большое Медвежье, основав форт Франклин.

До наступления зимы партия под руководством Джона Ричардсона исследовала на лодке северный берег озера Большое Медвежье и открыла бухту Диз, а также впадающую в нее одноименную реку.

Сам Франклин в августе 1825 года спустился на лодке вниз по реке Маккензи и обследовал часть ее дельты.

22 июня 1826 года экспедиция покинула озеро Большое Медвежье и на четырех восьмиметровых лодках спустилась к морю.

В дельте реки Маккензи партия под руководством Джона Франклина на двух лодках направилась вдоль берега на запад к мысу Айси-Кейп, а две другие лодки под командованием Джона Ричардсона пошли в восточном направлении к устью реки Коппермайн.

Франклину пришлось двигаться в очень сложных условиях – мешали мелководье, лед, сильный ветер с дождем или густой туман. Часто приходилось вытаскивать лодки на берег и идти пешком. 7 июля партия повстречалась с враждебно настроенными эскимосами.

В соответствии с инструкцией Франклин 15–20 августа был обязан повернуть в обратном направлении, если не достигнет цели своего путешествия. В это время экспедиция находилась только на середине пути к мысу Айси-Кейп.

Достигнув долготы 148°52′, Франклин отправился назад, изучив побережье материка на протяжении 700 км. В форт на озере Большое Медвежье партия вернулась 21 сентября.

Отряд во главе с Джоном Ричардсоном успешно справился со своей задачей, всего за пять недель нанеся на карту береговую линию Американского материка длиной около 1600 км от реки Маккензи до реки Коппермайн.

Быстрому продвижению партии Ричардсона способствовали, как правило, хорошая погода и попутный ветер. Были открыты бухта Ливерпул, мыс Батерст, бухты Франклин, Дарнлей и расположенный между ними полуостров Парри.

Когда 4 августа Ричардсон на долготе 117° увидел впереди землю, простирающуюся далеко к северу, то первоначально решил, что это большой полуостров, который станет препятствием на пути к устью реки Коппермайн. Однако вскоре выяснилось, что неизвестная земля отделена от материка проливом, и экспедиция может двигаться дальше к своей цели. Открытая земля получила название Уолластон (теперь оно закрепилось за юго-восточным выступом огромного острова Виктория), а пролив был назван Долфин-энд-Юнион в честь лодок, на которых плыли участники экспедиции.

7 августа 1826 года партия оказалась в заливе Коронейшен, куда впадает река Коппермайн. Пройдя на лодках вверх по реке до порогов, Ричардсон принял решение дальше передвигаться пешком, при необходимости используя каноэ. 1 сентября восточная партия добралась до форта Франклин.

Через год участники второй экспедиции Франклина вернулись в Англию.

Фредерик Бичи, согласно плану Адмиралтейства, летом 1826 года прошел на судне «Блоссом» через Берингов пролив к острову Шамиссо в заливе Коцебу, где предполагал встретиться с Франклином. Прибытие Парри уже не ожидалось, так как еще в Петропавловске Бичи узнал о возвращении «Хеклы» в Англию.

В августе «Блоссом» направился навстречу запаздывающему Франклину к мысу Айси-Кейп. Потом экспедиция продвинулась дальше вдоль никогда еще не виденного европейцами берега до мыса Франклин с координатами 70°55′ с. ш., 158°55′ з. д. Большую помощь англичанам оказали эскимосы, снабдив описанием береговой линии.

Еще часть побережья к северо-востоку обследовала на лодке партия под командованием Томаса Элсона, посланная на соединение с отрядом Франклина.

Преодолев за четыре дня около 200 км, Элсон добрался до низкого песчаного мыса Барроу (71°23′ с. ш., 156°12′ з. д.). Пройти дальше не удалось, так как море было покрыто сплошным льдом. Позднее выяснилось, что между мысом Барроу и крайним западным пунктом путешествия Франклина остались неисследованными всего около 300 км побережья.

Летом 1827 года, перед возвращением в Англию, «Блоссом» еще раз посетил залив Коцебу и совершил плавание к мысу Лисберн.

В мае 1829 года из Лондона на поиски Северо-Западного морского прохода отправилась новая экспедиция.

Джон Росс, желая восстановить репутацию после неудачной для него экспедиции 1818 года, на свои собственные средства, а большей частью на деньги пивоваренного заводчика Феликса Бута организовал плавание на колесном пароходе «Виктория». Это было первое в истории арктических исследований судно с паровой машиной. Предполагалось выяснить возможность прохода на запад через проливы Ланкастер и Принс-Риджент-Инлет.

К середине августа «Виктория» благополучно добралась до мыса Фьюри в проливе Принс-Риджент-Инлет. Здесь на борт была принята часть продовольствия со склада, созданного Парри в 1825 году. Потом экспедиция продолжила плавание по проливу. Не заметив единственного возможного прохода на запад – пролива Белло между островом Сомерсет и полуостровом Бутия, Росс спустился к югу до 70° с.ш.

В этом районе, у юго-восточного берега полуострова Бутия на западной стороне одноименного залива, экспедиции было суждено провести три зимовки. Попытки вывести «Викторию» из льдов летом 1830 и 1831 годов оказались безуспешными.

Паровая машина, занимавшая вместе с топливом две трети корабля и требовавшая для обслуживания четырех человек, была несовершенной в эксплуатации и при движении во льдах не давала преимуществ, являясь, скорее, помехой. Более того, полагаясь на силу пара, конструкторы «Виктории» сократили число мачт и парусов. Фактически судно изначально было обречено на гибель в арктических льдах.

Жизнь зимовщиков скрашивало общение с эскимосами. Джон Росс впоследствии с большой теплотой и без свойственного его современникам высокомерия отзывался о представителях этого народа.

Во время стоянки у полуострова Бутия, пользуясь информацией, полученной от эскимосов, и совершая разведывательные походы, англичане составили более или менее верное представление об окружающей местности. Они открыли перешеек, соединяющий полуостров с материком, пересекли пролив Джеймса Росса, который с запада отделяет полуостров Бутия от острова Кинг-Вильям, а также узнали, что «Виктория» находится в водах большого замкнутого с юга залива.

Со слов эскимосов было известно, что на севере полуостров Бутия обособлен от острова Сомерсет проливом, который теперь носит имя Белло. Однако Джеймс Росс, племянник начальника экспедиции, обследовав этот район, из-за многочисленных островов пролива не обнаружил, так как принял его за бухту – Брентфорд-Бэй.

В соответствии с расчетами место зимовки находилось поблизости от магнитного полюса, и в конце весны 1831 года Джеймс Росс предпринял санную поездку к этому пункту, располагавшемуся у мыса Аделаиды и водрузил английский флаг.

В мае 1832 года, после третьей зимовки у полуострова Бутия, экспедиция оставила «Викторию» и двинулась на север к мысу Фьюри на санях и шлюпках, поставленных на полозья. Через месяц тяжелого пути Росс и его спутники достигли цели.

До 1 августа участники экспедиции готовились к плаванию на шлюпках через пролив Ланкастер в Атлантический океан, надеясь получить там помощь китобоев. Август экспедиция потратила на то, чтобы добраться до выхода из пролива Принс-Риджент-Инлет. К разочарованию измученных людей путь в пролив Ланкастер был прегражден сплоченным льдом. Почти три недели путешественники провели у кромки льда в проливе Барроу и на северном берегу острова Сомерсет, наблюдая за ледовой обстановкой и лелея напрасную надежду отыскать лазейку во льдах, чтобы пройти на восток. Потом экспедиция была вынуждена вернуться к мысу Фьюри, где провела свою четвертую и самую тяжелую зимовку, питаясь остатками продовольствия со склада Парри и мясом песцов.

8 июля 1833 года экспедиция покинула место зимовки и пешком направилась к заливу Батти (восточный берег острова Сомерсет), где в предшествующем году были оставлены шлюпки. С 19 июля по 15 августа экспедиция находилась в заливе, напряженно ожидая, когда ледовая обстановка позволит выйти в плавание.

26 августа 1833 года участники экспедиции были подобраны в проливе Ланкастер судном «Изабел», отправленным на их поиски. Из 22 человек, отправившихся в 1829 году с Джоном Россом на «Виктории», на родину вернулось девятнадцать – достаточно благополучное завершение экспедиции, которая провела четыре с половиной года в арктических широтах.

В начале 1833 года по инициативе обеспокоенной отсутствием вестей от Джона Росса английской общественности по подписке были собраны деньги на организацию поисковой экспедиции во главе с Джорджем Баком.

Из Нью-Йорка участники предприятия известными торговыми путями проследовали на север к форту Резолюшен на озере Большое Невольничье. По рассказам индейцев, из озера в восточной его части вытекала так называемая Большая Рыбная река, которая впадала в море на севере. В августе 1833 года экспедиция направилась к восточному берегу озера и зазимовала в форте Релайенс.

Узнав весной о благополучном возвращении Джона Росса в Англию, Джордж Бак, тем не менее, решил продолжить экспедицию.

7 июня англичане отправились в трехнедельное путешествие через озера Артиллери, Клинтон-Колден и Эйлмер к Большой Рыбной реке, которая теперь носит имя Джорджа Бака. Месяц экспедиция спускалась вниз по течению к заливу Чантри, затем Джордж Бак занимался изучением берегов залива, пока плохая погода не вынудила исследователей прервать работу и вернуться в форт Релайенс на зимовку.

В марте 1835 года экспедиция направилась на родину.

На следующий год Джордж Бак получил от Адмиралтейства задание картировать неизвестный участок северного побережья Американского континента от пролива Фьюри-энд-Хекла до полуострова Кент.

На судне «Террор» экспедиция Бака направилась в Гудзонов залив. Там корабль, следуя проторенным Уильямом Парри путем, прошел через пролив Фокс-Чаннел и двинулся вдоль северного берега острова Саутхемптон. У входа в пролив Фрозен-Стрейт судно попало в ледовый плен и дрейфовало со льдами на юго-восток вдоль берега Саутхемптона, пока в очень поврежденном состоянии летом 1837 года не вышло на чистую воду недалеко от западного входа в Гудзонов пролив.

В начале 1837 года Компанией Гудзонова залива с целью изучения неизвестных участков северного побережья Америки была организована экспедиция под руководством Томаса Симпсона и Питера Диза.

Отряд на каноэ спустился от форта Чипевайан к устью реки Маккензи и проследовал вдоль морского побережья на запад к крайнему пункту, достигнутому Джоном Франклином в 1826 году. Затем Симпсон приступил к изучению неизвестного участка материкового берега, передвигаясь на каноэ и пешком. Он достиг лагуны Элсон, по пути открыв острова Джонс, реку Колвилл, мыс Халкетт, бухты Смит и Диз. Зимовала экспедиция в форте Конфиденс на озере Большое Медвежье.

6 июня 1838 года исследователи отправились на двух лодках в новое путешествие по рекам Диз, Кендалл и Коппермайн к заливу Коронейшен, чтобы обследовать еще один неизвестный участок северного побережья материка от залива Батерст до пролива Фьюри-энд-Хекла. Плавание вдоль морского берега на восток проходило в сложных ледовых условиях. Тем не менее экспедиция добралась до пролива Диз, где лодки исследователей оказались в тяжелых льдах. В сопровождении семи человек Томас Симпсон отправился по льду вдоль берега пешком и достиг 106° з. д. Затем отряд двинулся в обратном направлении. Увидев во время похода на севере сушу, Томас Симпсон дал ей название Виктория Ленд (в настоящее время остров Виктория).

Проведя еще одну зимовку в форте Конфиденс на озере Большое Медвежье, Диз и Симпсон в июне 1839 года предприняли новое плавание к заливу Коронейшен и далее на восток. Ледовые условия на этот раз оказались благоприятными. Экспедиция беспрепятственно прошла проливом Диз, пересекла залив Королевы Мод, открыла пролив Симпсон, отделяющий остров Кинг-Вильям от берега полуострова Аделаида, и достигла залива Чантри, где провела некоторое время.

На обратном пути Диз и Симпсон частично осмотрели южную сторону острова Кинг-Вильям и около 250 км юго-восточного побережья острова Виктория.

24 сентября путешественники вернулись в форт Конфиденс.

Трудами Томаса Симпсона и Питера Диза на карту было положено около 1300 километров береговой линии Американского континента. Частично неисследованным теперь оставался только берег между заливом Чантри и проливом Фьюри-энд-Хекла.

Русские экспедиции у берегов Северо-Западной Америки и во внутренних районах Аляски в 1817–1848 годах

В 1810—1840-е годы большой вклад в изучение побережья и внутренних районов Аляски внесли русские исследователи.

Около 1817 года Федор Колмаков в сопровождении проводника из местных жителей совершил плавание на байдарке от озера Илиамна к заливу Бристоль до устья реки Нушагак.

В 1818 году Российско-Американская компания поручила Петру Корсаковскому и Федору Колмакову произвести разведку территории к северу от залива Бристоль.

25 человек – русских и алеутов – в конце апреля 1818 года переправились на байдаре от острова Кадьяк через пролив Шелихова к бухте Катмай на полуострове Аляска. Затем, следуя известным путем через озеро Бочарова, отряд пересек полуостров в направлении селения Игегик.

Летом небольшая партия во главе с Федором Колмаковым совершила плавание на байдарке вдоль берега залива Бристоль до мыса Ньюэнхэм. Были открыты заливы Квичак, Нушагак, а также ряд других особенностей береговой линии.

Затем партия повернула обратно и в заливе Нушагак воссоединилась с основным отрядом.

В конце июля 1818 года экспедиция поднялась по реке Квичак к озеру Илиамна. Там к отряду Корсаковского – Колмакова присоединился местный промышленник Еремей Родионов. Вскоре он возглавил партию, которая совершила путешествие в северо-западном направлении через озеро Кларк к верховьям реки Мулчатна, притока реки Нушагак, откуда, вероятно, по реке Холитна спустилась до Кускоквим. На обратном пути на реке Мулчатна Родионов встретился с основным отрядом.

К острову Кадьяк экспедиция возвращалась через озеро Илиамна и залив Кука.

В 1819 году Российско-Американская компания послала Петра Корсаковского в новую экспедицию с целью продолжения прошлогодней разведки территории и основания форта в устье реки Нушагак. Отряд двигался к заливу Бристоль через залив Кука, озеро Илиамна и реку Квичак.

Оставив часть людей строить форт, Петр Корсаковский отправился на байдаре вдоль берега до залива Тогиак. Там экспедиция встретилась со шлюпом «Константин», который доставил свежие припасы. Затем Корсаковский обогнул мыс Ньюэнхэм и прошел вдоль побережья до южного рукава дельты Юкона (или, как называли его русские, Квикпака). На обратном пути к острову Кадьяк Петр Корсаковский посетил новопостроенный форт на реке Нушагак – Александровский редут.

В том же 1819 году Российско-Американская компания отправила Андрея Климовского исследовать реку Коппер и племена, живущие по ее берегам. Петешественник поднялся вверх по реке и в горах Врангеля открыл вулкан.

В 1819 году русское правительство организовало экспедицию на шлюпах «Открытие» и «Благонамеренный» под руководством Михаила Васильева с целью найти северный морской проход из Тихого в Атлантический океан. В Тихий океан корабли следовали через мыс Доброй Надежды.

Летом 1820 года шлюпы «Открытие» и «Благонамеренный» побывали в заливе Коцебу и совершили плавание на север. Более быстроходный шлюп «Открытие» достиг широты 71°06′, а шлюп «Благонамеренный» – широты 69°01′.

Летом 1821 года, после зимовки на Гавайях, экспедиция продолжила исследования на севере. «Благонамеренный», которым командовал Глеб Шишмарев, получил задание пройти в Чукотское море и в итоге достиг широты 70°13′.

Михаил Васильев на шлюпе «Открытие» занялся изучением американского побережья от мыса Ньюэнхэм к северу. Экспедиция открыла остров Нунивак, обследовала залив Нортон-Саунд, а затем прошла в Чукотское море.

31 июля 1821 шлюп Васильева находился у мыса Лисберн. Следуя дальше вдоль берега Аляски на северо-восток, экспедиция обогнула мыс Айси-Кейп и достигла точки с координатами 70°40′ с. ш., 161°27′ з. д. Дальнейшему продвижению помешали льды.

8 сентября шлюп «Открытие» прибыл в Петропавловск, а через десять дней к нему присоединился «Благонамеренный».

Летом 1821 года Российско-Американская компания организовала экспедицию из Новоархангельска на судах «Головнин» и «Баранов» под руководством Василия Хромченко и Адольфа Этолина для обследования берега Аляски к северу от залива Бристоль.

Участники экспедиции некоторое время посвятили обследованию побережья залива Бристоль и острова Гагемейстера. Этолин также изучал бухту Гудньюс-Бей. Затем корабли разошлись.

Василий Хромченко на судне «Головнин» отправился вдоль материкового берега на север. В середине июля 1821 года отряд под его командованием всего на несколько дней позднее, чем экспедиция Васильева на шлюпе «Открытие», обнаружил остров Нунивак. В ходе дальнейшего плавания в Беринговом море Василий Хромченко со своими спутниками открыл бухту Головнина в заливе Нортон-Саунд. На обратном пути отряд Хромченко произвел обследование части побережья острова Нунивак.

Тем временем отряд Адольфа Этолина поднялся на некоторое расстояние от устья по реке Кускоквим. Затем участники плавания на судне «Баранов», так же как и отряд Василия Хромченко, занялись изучением побережья острова Нунивак и материкового берега напротив. Теперь пролив между материком и островом носит имя Этолина.

Отряд на «Баранове» последовал к заливу Нортон-Саунд, но плохие погодные условия не позволили произвести там разведку.

В следующем году Василий Хромченко отправился на судне «Головнин» в новую экспедицию с целью продолжения работ по обследованию побережья Аляски от острова Нунивак к заливу Нортон-Саунд и далее к Берингову проливу.

В июне 1822 года экспедиция прибыла к острову Нунивак, произвела разведку части его побережья и установила контакты с аборигенами. Затем Василий Хромченко направился к заливу Нортон-Саунд и 2 июля достиг острова Стюарт. Экспедиция исследовала пролив между островом и материком, а затем совершила плавание к полуострову Сьюард.

В 1829 году Российско-Американская компания поручила Ивану Васильеву отыскать путь от побережья залива Бристоль к реке Квикпак (Юкону), а затем исследовать ее течение. Партия Ивана Васильева прибыла с острова Кадьяк в Александровский редут и 31 мая отправилась вверх по реке Нушагак и ее притоку Нуякук. Затем участники похода осмотрели озера Нуякук, Чауэкуктули, Чикуминук и Упнук.

В августе 1829 года экспедиция Васильева совершила еще одно путешествие из Александровского редута вверх по реке Вуд к озерам Алекнагик и Нерка. Оттуда партия, двигаясь в западном направлении, добралась до озера Тогиак и по одноименной реке спустилась к заливу Бристоль.

Весной следующего года экспедиция Ивана Васильева, перезимовав на Кадьяке, вернулась в Александровский редут и оттуда отправилась к верховьям реки Нушагак, перебралась на реку Холитна и, двигаясь по ее течению, достигла реки Кускоквим.

Васильев пошел вверх по реке Кускоквим, надеясь открыть ее исток, но, уже находясь в верховьях, был вынужден повернуть назад из-за отказа проводников следовать дальше. Со съемкой партия спустилась по реке к заливу Бристоль.

В 1830 году экспедиция Российско-Американской компании на судне «Чичагов» под начальством Адольфа Этолина побывала в бухте Головнина на полуострове Сьюард, а также посетила остров Стюарт у юго-восточного побережья залива Нортон-Саунд.

В 1832 году служащий Российско-Американской компании Федор Колмаков совершил путешествие от реки Нушагак к реке Холитна, притоку реки Кускоквим, и в его устье основал торговый пост. По реке Кускоквим исследователь спустился к морю. Семен Лукин, оставленный Колмаковым в качестве управляющего торговым постом, обследовал притоки верхнего Кускоквима – Стони-Ривер и Суифт-Ривер.

В 1833 году служащий Российско-Американской компании Михаил Тебеньков на судне «Уруп» совершил плавание в залив Нортон-Саунд и основал на его берегу Михайловский редут, в дальнейшем послуживший базой многим экспедициям по исследованию Аляски. Отсюда агенты Российско-Американской компании с целью расширения торговых операций приступили к изучению окружающего района.

В 1833 году Андрей Глазунов исследовал один из рукавов дельты Юкона (Квикпака), ведущий в залив Пастоль.

Под новый 1834 год Глазунов был послан с заданием отыскать путь по суше между заливами Нортон-Саунд и Кука. На собачьей упряжке служащий Российско-Американской компании путешествовал от Михайловского редута вдоль рек Анвик и Квикпак (Юкон) до селения Холи-Кросс. В этом районе реки Квикпак (Юкон) и Кускоквим текут на небольшом расстоянии друг от друга. Андрей Глазунов перебрался на реку Кускоквим и поднялся до реки Стони-Ривер. К сожалению, здесь путешественник остался без проводников. К тому же запасы продовольствия подходили к концу, и Глазунов решил вернуться в Михайловский редут.

В летние сезоны 1834 и 1835 годов Андрей Глазунов, передвигаясь на байдарке, описал дельту Квикпака (Юкона) и его нижнее течение до притока Анвик, занимаясь одновременно изучением приморской тундры между заливом Нортон-Саунд и рекой Кускоквим.

Летом 1834 года еще один служащий Российско-Американской компании Василий Малахов на лодке обследовал реку Суситна, которая впадает в залив Кука.

В феврале 1838 года Малахов отправился в новую экспедицию. Ему было поручено произвести разведку Квикпака (Юкона) от устья к верховьям. 10 марта 1838 года партия Малахова достигла притока Нулато. Двигаясь дальше вверх по Квикпаку (Юкону), русские исследователи открыли устье другого крупного притока – Коюкук. В мае, после ледохода, экспедиция Василия Малахова спустилась обратно к морю и вернулась в Михайловский редут.

Вскоре в устье реки Нулато был основа русский торговый пост.

В 1838 году руководство Российско-Американской компании, не зная об экспедициях Томаса Симпсона и Питера Диза, направило из Новоархангельска экспедицию под руководством Александра Кашеварова с заданием картировать северный берег Аляски до пункта, достигнутого в 1826 году Джоном Франклином со стороны дельты Маккензи.

5 июля 1838 года судно «Полифем» доставило экспедицию Кашеварова к мысу Лисберн, оттуда она продолжила путь вдоль берега на лодке и нескольких байдарках. У мыса Айси-Кейп значительная часть отряда повернула в обратном направлении, а сам Кашеваров в сопровождении нескольких человек продолжил плавание и в последнюю неделю июля достиг района бухты Диз за мысом Барроу. Здесь партия столкнулась с враждебно настроенными эскимосами и, опасаясь нападения, повернула назад. В заливе Коцебу отряд Александра Кашеварова встретил судно «Полифем», которое доставило участников экспедиции в Новоархангельск.

В 1839 году Петр Колмаков открыл путь через водораздел между реками Кускоквим и Квикпак (Юкон), обследовав их притоки Такотна и Инноко.

Через несколько лет, в 1842 году, Российско-Американская компания с целью получить более подробную информацию о бассейнах рек Кускоквим и Квикпак (Юкон), а также о возможных путях сообщения между ними организовала экспедицию под руководством Лаврентия Загоскина. В июле 1842 года экспедиция на судне «Охотск» отправилась из Новоархангельска в залив Нортон-Саунд.

Несколько месяцев участники экспедиции провели в Михайловском редуте, собирая предварительную информацию о районе будущих работ. Загоскина интересовало все – история края, жизнь русских поселенцев и местных племен, высота морских приливов и отливов, вечная мерзлота, прилет и отлет птиц, данные о приходе промысловых рыб и т. п. Исследователь собирал коллекции горных пород и растений, вел регулярные метеорологические наблюдения. Путешествуя на байдаре, он описал берег залива Нортон-Саунд к северу до реки Уналаклит.

4 декабря 1842 года экспедиция отправилась на собачьих упряжках к устью реки Уналаклит. По замерзшему руслу отряд направился в глубь материка и вышел к Квикпаку (Юкону). Стояли сильные морозы – ртуть в термометре замерзала и даже собаки подчас не выдерживали, отказываясь продолжать путь. 15 января 1843 года Загоскин прибыл в Нулато, который на несколько месяцев стал базой экспедиции. Здесь Лаврентий Загоскин, как и в Михайловском редуте, неустанно собирал разнообразную информацию об окружающем районе. Исследователь, например, выяснил, что река, которую приморские племена называют Квихпак, а русские вслед за ними – Квикпак, на наречии низовых индейцев-ингиликов именуется Юкхама, верхних – Ю-на (что очень созвучно современному названию реки – Юкон). В переводе все названия означают одно и то же – Большая река.

В конце февраля 1843 года экспедиция Загоскина отправилась из Нулато к реке Коюкук и около двух недель занималась разведкой ее нижнего течения.

4 июня 1843 года Лаврентий Загоскин на большой самодельной байдаре с пятью промышленниками и переводчиком-креолом отправился вверх по Юкону. Грести против стремительного течения было трудно. Байдара шла то левым, то правым берегом – там, где поток был более слабым. Нередко приходилось тянуть ее на бечеве, идя вдоль берега.

30 июня путь экспедиции преградила порожистая гряда. Не сумев провести байдару через обширный перекат, Загоскин был вынужден повернуть назад, предварительно определив координаты места – 64°56′ 07'' с. ш., 154°18′ 45'' з. д. 7 июля отряд вернулся в Нулато.

В начале августа экспедиция спустилась из Нулато в низовья Квикпака (Юкона) к селению Икогмют и провела там три месяца. Загоскин использовал это время для проведения в порядок коллекций, путевых записей, а также для выработки плана новых исследований.

В конце ноября – начале декабря 1843 года экспедиция на собачьих упряжках перебралась с Квикпака (Юкона) на Кускоквим.

Позднее, в феврале – марте 1844 года, Загоскин произвел разведку притока «Большой реки» Инноко, затем по Квикпаку (Юкону) спустился к селению Икогмют и вновь вернулся на реку Кускоквим.

С середины мая 1844 года экспедиция, передвигаясь на байдарках, занималась обследованием среднего и верхнего течения реки Кускоквим, затем через Икогмют Загоскин вернулся в Михайловский редут. В дневнике путешественник написал: «Мы находились в отсутствии год, шесть месяцев и шестнадцать дней и прошли в продолжение этого времени пешком (т. е. рядом с санями. – Прим. автора) и на кожаных лодках около 5 000 верст».

Из Михайловского редута на борту «Охотска» 5 августа 1844 года экспедиция отбыла в Новоархангельск.

В 1847 году в Петербурге была издана «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Лаврентием Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 годах, с меркаторскою картою, гравированною на меди» в двух частях. В этой книге приводится первое географическое описание внутренних районов Аляски. В ней содержатся ценные этнографические сведения о коренных обитателях Аляски с указанием ареалов их расселения, имеется точная по тому времени карта нижней части бассейнов рек Юкона и Кускоквима, а также побережья Берингова моря между их устьями, основанная на определении широты и долготы примерно в 40 пунктах.

В записях Лаврентия Загоскина содержится важный совет всем, кто собирается отправиться в исследовательский поход: «Воля, страсть к путешествиям, твердость характера при обзоре стран, не известных еще, не все значат для успеха. Потребна опытность. Какая польза для науки, если б нам довелось пролежать где-нибудь несколько суток под снегом, съесть своих собак, подошвы и прочее без успеха в главном деле, то есть в обзоре или описи определенного пункта. Такие случаи, как бы они ни выражали героизм путешественника, право, довольно обыкновенны между туземными охотниками всех стран и всего чаще проистекают, если не по оплошности, то, наверное, от неосмотрительности».

15 января 1849 года Русское географическое общество избрало Лаврентия Алексеевича Загоскина своим действительным членом.

Академия наук присудила исследователю премию – его работа «Пешеходная опись» заняла второе место. На первом месте оказался классический труд математика П.Л. Чебышева «Теория сравнений».

В 1843 году экспедиция Российско-Американской компании побывала на реке Коппер, впадающей в залив Принца Вильяма. Отряд поднялся вверх по реке до притока Тазлина.

Через четыре года Компания послала на реку Коппер еще одну экспедицию под руководством Руфа Серебренникова. Путешественники достигли притока Читина и там перезимовали.

В мае 1848 года партия Серебренникова направилась дальше вверх по течению реки Коппер, обследовала приток Тазлина и одноименное озеро, а затем повернула обратно к морю.

25 июня 1848 года экспедиция подверглась нападению индейцев. Во время схватки большинство путешественников, включая руководителя отряда Руфа Серебренникова, были убиты. Позднее письменные материалы экспедиции индейцы передали Российско-Американской компании.

Открытия служащих Компании Гудзонова залива к западу от реки Маккензи в 1839–1851 годах и научная экспедиция Джона Лефроя 1843–1844 годов

В то время как исследовательские отряды Российско-Американской компании стали активно проникать во внутренние районы Аляски с юго-запада и запада, навстречу им от реки Маккензи двигались агенты Компании Гудзонова залива.

В 1839 году торговец Джон Белл из форта Гуд-Хоп на Маккензи провел первое обследование реки Пил, открытой в 1826 году Джоном Франклином. В том же году Белл спустился к дельте Маккензи и осмотрел реку Рат, а летом 1840 года основал на реке Пил форт Макферсон.

Другой служащий Компании Александр Избистер летом и осенью 1840 года обследовал реку Пил и ее окрестности и, так же как и Белл, побывал на реке Рат.

В 1841 году Избистер совершил путешествие от Макферсона к реке Арктик-Ред-Ривер и по ее течению спустился к Маккензи.

Джон Белл в 1842 году отправился из Макферсона на запад с целью установления торговых отношений с новыми индейскими племенами. После пяти дней тяжелого перехода через хребет Ричардсон торговец открыл реку, которая получила его имя. Пять дней путешественник спускался по реке Белл и, возможно, достиг места ее впадения в Поркьюпайн.

В следующем, 1843 году агент Компании Гудзонова залива Джеймс Прюдден предпринял попытку найти более легкий путь на запад от Макферсона через хребет Ричардсон. По рассказам индейцев, существовала дорога, более удобная, чем та, по которой следовал Белл.

Прюдден не достиг желаемых результатов, так как нанятые им индейские проводники сбежали. Этот путь был открыт лишь в 1872 году и получил название Мак-Дугал Пас.

В 1845 году Джон Белл вновь отправился из Макферсона через хребет Ричардсон. На каноэ путешественник спустился по рекам Белл и Поркьюпайн и впервые достиг Юкона.

В 1847 году Компания Гудзонова залива приняла решение основать в устье реки Поркьюпайн торговый пост, который позднее получил название Форт-Юкон.

К верхнему течению Юкона вышел и другой служащий Компании Роберт Кэмпбелл, обследовавший приток Маккензи реку Лайард. В 1840 году он совершил плавание на каноэ в верховья этой реки и открыл ее приток Франсис, а также одноименное озеро. Затем Кэмпбелл пешком пересек водораздел между реками Лайард и Юкон и вышел к неизвестной реке, текущей на северо-запад. Путешественник дал ей название Пелли.

Летом 1843 года из торгового поста, построенного на озере Франсис, Роберт Кэмпбелл с небольшим отрядом последовал к реке Пелли и на каноэ спустился к месту ее впадения в большой поток, текущий на север. Новую реку англичане назвали Льюис. Теперь это название закрепилось за частью верхнего течения Юкона.

В 1848 году в месте слияния Пелли и Льюис был основан форт Селкерк.

Летом 1851 года Роберт Кэмпбелл отправился вниз по течению реки Льюис и достиг форта, построенного Джоном Беллом в устье реки Поркьюпайн. Таким образом, выяснилось, что Кэмпбелл и Белл почти одновременно открыли одну и ту же реку – Юкон.

Кэмпбелл проследовал вверх по реке Поркьюпайн, а затем через хребет Ричардсон к форту Макферсон. Оттуда партия спустилась по Маккензи к форту Симпсон, расположенному в устье реки Лайард.

Первая в истории исследования Северо-Западных территорий Канады чисто научная экспедиция состоялась, судя по всему, в 1843–1844 годах.

Джон Лефрой по заданию английского правительства и при поддержке Королевского общества производил магнитные наблюдения на землях, подконтрольных Компании Гудзонова залива.

Путешествуя из Торонто, ученый посетил Форт-Вильям, Йорк-Фактори и другие посты Компании. В форте Чипевайан на озере Атабаска Лефрой остановился на зимовку. 5 марта 1844 года исследователь отправился вниз по рекам Невольничья и Маккензи. 29 мая Джон Лефрой достиг форта Гуд-Хоп в районе устья реки Хейр-Индиан. Вернувшись к форту Чипевайан, Лефрой затем совершил плавание по реке Пис, верхом на лошади добрался до Эдмонтона и вновь на каноэ поплыл к Торонто. Во время своей экспедиции Джон Лефрой провел наблюдения в нескольких сотнях пунктов.

Последняя экспедиция Джона Франклина и ее поиски (1845–1859 годы)

К 40-м годам XIX века усилиями многих экспедиций было выяснено наличие водного прохода с запада на восток вдоль северного побережья Американского материка до залива Чантри, в который впадает река Бек (или Бак, или Большая Рыбная). Экспедиция Уильяма Парри на судах «Хекла» и «Грайпер» в 1819–1820 годах доказала возможность плавания с востока на запад по проливам Ланкастер, Барроу, Викаунт-Мелвилл, по крайней мере, до 113°48′ з. д. Казалось, проблема существования Северо-Западного прохода вот-вот будет решена.

В Англии влиятельным сторонником идеи найти недостающее звено Северо-Западного прохода оказался секретарь Адмиралтейства Джон Барроу. Он заявил, что позорно останавливаться в момент, когда цель, которой добивались в течение веков, близка, и настоял на организации новой экспедиции.

Предстоящее плавание должно было стать образцовым во всех отношениях. Адмиралтейство выделило для экспедиции корабли «Эребус» и «Террор», которые хорошо зарекомендовали себя во время антарктического путешествия Джеймса Росса. Они имели полное парусное вооружение и вспомогательные паровые машины мощностью 20 л. с. Руководить экспедицией доверили Джону Франклину, который обладал богатейшим опытом исследования североамериканской Арктики. Офицерами на корабли были назначены лучшие моряки британского флота, многие из которых уже побывали в полярных плаваниях. Экспедицию снабдили самыми совершенными приборами и инструментами, а также запасами продовольствия и снаряжения на три года.

По инструкции Адмиралтейства Франклин должен был вести поиск Северо-Западного прохода в неисследованном районе к западу и юго-западу от мыса Уокер (остров Расселл) в проливе Барроу. Другой возможный маршрут экспедиции пролегал через пролив Веллингтона и далее на запад в Северный Ледовитый океан.

«Эребус» и «Террор» вышли в плавание из Лондона 19 мая 1845 года.

Последний раз корабли Франклина видел западнее залива Мелвилла (Гренландия) 26 июля 1845 года экипаж китобойного судна «Принц Уэльский».

В настоящее время известно, что в 1845 году Франклин через пролив Ланкастер вошел в пролив Барроу, затем по проливам Веллингтона и Пенни поднялся к северу до широты 77° и вернулся в пролив Барроу по проливу Крозье, обогнув таким образом остров Корнуоллис.

Зимовали экипажи «Эребуса» и «Террора» у острова Бичи. Во время зимовки умерли три человека.

Летом 1846 года экспедиция направилась по проливу Барроу на запад, а потом повернула на юг – в проливы Пил и Франклина. 12 сентября 1846 года к северу от острова Кинг-Вильям в точке с координатами 70°05′ с. ш., 98°23′ з. д. «Эребус» и «Террор» оказались в ледовом плену. Началась вторая зимовка экспедиции.

В мае 1847 года партия лейтенанта Грегама Горе побывала на о. Кинг-Вильям и оставила там документ с кратким описанием хода экспедиции.

11 июня 1847 г. скончался Джон Франклин, и экспедицию возглавил Френсис Крозье.

Летом 1847 года «Эребус» и «Террор» так и не смогли освободиться из ледового плена и во время третьей зимовки продолжили дрейфовать в районе острова Кинг-Вильям.

В апреле 1848 года, когда в живых оставалось 105 человек, Крозье принял решение оставить корабли и в надежде на спасение пешком идти через остров Кинг-Вильям к берегу материка, в район устья реки Бек (в других транскрипциях Бак или Бакс).

В первые дни похода участники экспедиции нашли на острове Кинг-Вильям документ, составленный лейтенантом Горе в 1847 году, и кратко дополнили его новыми сведениями.

Письменных источников, которые бы освещали дальнейшую судьбу английских моряков, до сих пор не найдено. Возможно, кому-то из участников похода удалось добраться до побережья материка, но это не спасло их от гибели. На родину никто не вернулся.

Однако, как ни печально это сознавать, успешное плавание на «Эребусе» и «Терроре» по Северо-Западному морскому проходу оказалось бы не столь полезно для географической науки, как те блестящие результаты, которые были достигнуты многочисленными экспедициями, организованными по причине трагического исчезновения Джона Франклина и его спутников.

Первым с предложением начать поиски экспедиции Франклина еще в сентябре 1846 года к Адмиралтейству обратился Джон Росс, но поддержки там не нашел. Однако Росс продолжал настаивать на своем, и под давлением общества и прессы Адмиралтейство согласилось на организацию поисковой экспедиции, если о судьбе Франклина не будет известий до конца 1847 года.

Определенные надежды в этом отношении возлагались на Джона Рея, направленного Компанией Гудзонова залива летом 1846 года для съемки неисследованного побережья между крайней точкой, достигнутой в 1839 году Дизом и Симпсоном, и проливом Фьюри-энд-Хекла.

Рей на двух лодках совершил плавание из Черчилла в бухту Рипалс. Пройдя от бухты Рипалс к заливу Коммитти и обратно, он впервые в истории пересек перешеек, соединяющий полуостров Мелвилл с материком.

После благополучной зимовки в бухте Рипалс в начале апреля 1847 года Джон Рей с пятью спутниками отправился с санями на северо-восток через перешеек полуострова Мелвилл, открыл полуостров Симпсон, залив Пелли и добрался до залива Лорд-Мэр у перешейка, соединяющего полуостров Бутия с материком.

5 мая Рей вернулся в бухту Рипалс и уже через несколько дней снова вышел в путь, чтобы исследовать западный берег полуострова Мелвилл. Не дойдя всего 30 км до пролива Фьюри-энд-Хекла, партия была вынуждена повернуть обратно из-за недостатка продовольствия. В сентябре 1847 года участники экспедиции вернулись в Йорк-Фактори.

К сожалению, от Джона Рея мир не узнал ничего нового о судьбе моряков с «Эребуса» и «Террора».

В 1848 году Адмиралтейство решило приступить к поискам Франклина и его спутников по трем направлениям: со стороны пролива Ланкастер, из Берингова пролива и из устья реки Маккензи.

Экспедиция к проливу Ланкастер на судах «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор» под общим начальством Джеймса Росса отправилась из Лондона в мае 1848 года.

Планировалось вести поиски Франклина в проливах Ланкастер, Барроу, Викаунт-Мелвилл, Веллингтона и Принс-Риджент-Инлет. Однако к сентябрю 1848 года кораблям Джеймса Росса с большим трудом удалось дойти до северо-восточной оконечности острова Сомерсет, в район схождения проливов Ланкастер, Барроу и Принс-Риджент-Инлет. Здесь экспедиция осталась на зимовку.

Во время зимовки участники экспедиции пытались оповестить Франклина о своем присутствии достаточно необычным способом: в большом количестве отлавливали песцов, которых затем выпускали на свободу, надев на них ошейники с информацией о месте стоянки кораблей. Другая оригинальная идея заключалась в запуске воздушных шаров с посланиями.

В мае – июне 1849 года санная партия Джеймса Росса и Френсиса Мак-Клинтока обследовала северный и часть западного берега острова Сомерсет до 72°38′ с. ш.

Еще один санный отряд в июне 1849 года осмотрел восточный берег острова Сомерсет до залива Кресуэлл.

«Энтерпрайз» и «Инвестигейтор» смогли покинуть место зимней стоянки только 28 августа 1849 года, после того как Джеймс Росс приказал прорубить во льду трехкилометровый канал. В проливе Барроу корабли, опять оказавшись в ледовом плену, дрейфовали на восток, пройдя свыше 300 км. Когда льды разошлись, Росс поспешил на родину.

Экспедицию по поискам Франклина на побережье материка от устья реки Маккензи на восток возглавили Джон Ричардсон и Джон Рей. Весной 1848 года они прибыли в Нью-Йорк, оттуда в начале августа добрались до дельты Маккензи и тут же вышли на лодках в море.

Первоначально условия плавания были благоприятными, но пролив Долфин-энд-Юнион оказался забит льдом. Участникам экспедиции пришлось вытащить лодки на берег и нести их на плечах вместе со всем грузом.

Ричардсон и Рей надеялись, что в заливе Коронейшен ледовая обстановка позволит им вновь пуститься в плавание. Надежды не оправдались. Выйдя к заливу, путешественники увидели там большие скопления льда. Тогда экспедиция направилась по берегу к устью реки Коппермайн, а оттуда в форт Конфиденс на озере Большое Медвежье.

После зимовки в форте Ричардсон вернулся в Англию, а Рей летом 1849 года продолжил поиски. Он добрался до устья реки Коппермайн, где экспедиция оставила в свое время запас продовольствия и снаряжения. Оттуда Рей направился к мысу Крузенштерна, собираясь перебраться через пролив Долфин-энд-Юнион на южное побережье острова Виктория.

Сложная ледовая обстановка в проливе заставила путешественника отказаться от задуманного и, прекратив поиски, вернуться на озеро Большое Медвежье.

В начале 1848 года Адмиралтейство направило к Берингову проливу судно «Плоувер» под начальством Томаса Мура. Экспедиции предстояло пройти через пролив как можно дальше на восток вдоль северного побережья Америки. Затем предполагалось снарядить партию, которая уже на лодках продолжила бы обследование берега до устья реки Маккензи. В случае безуспешности поисков в 1848 году экспедиция должна была повторить попытку на следующий год.

Преодолеть Берингов пролив и приступить к выполнению задания Адмиралтейства экспедиции на «Плоувере» удалось только в 1849 году.

В заливе Коцебу экспедиция Мура встретила судно «Геральд» под командованием Генри Келлетта, которое было послано для того, чтобы пополнить запасы продовольствия на «Плоувере», и яхту «Нэнси Доусон» Роберта Шеддена, бывшего штурмана английского флота, пожелавшего участвовать в поисках Франклина.

Три судна вместе направились на север до залива Уэйнрайт, который стал отправной точкой лодочной экспедиции на восток к устью реки Маккензи под руководством лейтенанта Уильяма Пуллена.

Первоначально плавание проходило в сопровождении яхты Шеддена, но за мысом Барроу скопления льдов вынудили «Нэнси Доусон» повернуть обратно, а лодки лейтенанта Пуллена и его помощника Уильяма Хупера продолжили путь.

27 августа 1849 года экспедиция благополучно достигла реки Маккензи. Путешествие заняло 32 дня. Зиму участники плавания провели в форте Франклин на озере Большое Медвежье и в форте Симпсон на реке Маккензи.

Летом 1850 года Уильям Пуллен получил известие от Адмиралтейства о присвоении ему чина командора, а также приказ попытаться на лодках достичь островов Бэнкс и Виктория, чтобы обследовать их берега в поисках Франклина.

Пуллену и Хуперу удалось добраться вдоль материкового побережья только до мыса Батерст, где путь лодкам преградили льды, и экспедиция повернула назад.

Перезимовав еще раз в форте Симпсон, Пуллен и его спутники в 1851 году вернулись на родину.

Тем временем Томас Мур на «Плоувере» летом 1850 года предпринял еще одну попытку пройти через Берингов пролив вдоль северного побережья Америки на восток.

Кораблю удалось достичь мыса Айси-Кейп. Оттуда Томас Мур с тринадцатью спутниками на двух лодках отправился в плавание по направлению к мысу Барроу, расспрашивая встреченных в пути эскимосов о Франклине. Лодки обогнули мыс Барроу и прошли еще 80 км на восток, а затем вернулись к «Плоуверу», который вскоре взял курс на юг.

В 1850 году на поиски Франклина и его спутников отправилось сразу несколько экспедиций.

К проливу Ланкастер в мае 1850 года из Лондона вышла снаряженная Адмиралтейством эскадра в составе двух парусных кораблей – «Резольют» и «Эсистенс», а также и двух винтовых пароходов – «Пайэнир» и «Интрепид» – под общим руководством Гораса Остина.

Одновременно Адмиралтейство поддержало проект поисковой экспедиции в пролив Веллингтона, выдвинутый опытным капитаном-китобоем Уильямом Пенни, который получил в распоряжение суда «Леди Франклин» и «София».

Джон Росс, которому на тот момент уже исполнилось 74 года, также не пожелал остаться в стороне. Адмиралтейство отказалось от его услуг, но ветерану полярных исследований удалось получить средства на экспедицию от Компании Гудзонова залива, своего прежнего спонсора Феликса Бутиа и других частных пожертвователей. Джон Росс отправился в плавание к проливу Ланкастер на шхуне «Феликс» в сопровождении собственной яхты «Мэри», превращенной в тендер.

Леди Джейн Франклин на собственные средства приобрела шхуну «Принц Альберт», для того чтобы организовать поиски мужа в районе пролива Принс-Риджент-Инлет и у полуострова Бутия. Судно вышло в плавание в начале 1850 года под командованием Кодрингтона Форсайта.

Нашло отклик и обращение леди Франклин с просьбой о помощи к президенту Соединенных Штатов Тейлору. Американцы снарядили экспедицию на двух бригантинах – «Эдванс» и «Рескью». Суда были приобретены и снабжены всем необходимым на средства нью-йоркского промышленника Генри Гриннелла, но в составе экипажей находились моряки американского военного флота.

Возглавил экспедицию лейтенант Эдвин Де-Хавен. От морского министерства он получил инструкцию вести поиски пропавших англичан по берегам проливов Барроу, Викаунт-Мелвилл, Веллингтон, Джонс и Смит.

Все пять экспедиций оказались в проливе Ланкастер во второй половине августа 1850 г.

«Эсистенс» и «Интрепид» из эскадры Гораса Остина приступили под руководством Эразма Оммани к обследованию южного берега острова Норт-Девон.

23 августа на мысе Рили отряд обнаружил первые следы франклиновской экспедиции – обрывки корабельных канатов и парусины.

Вскоре к мысу Рили подошли и американцы, которые до этого осмотрели южный берег пролива Ланкастер.

Далее «Эсистенс» и «Интрепид» в сопровождении американского «Рескью» направились на запад к острову Корнуоллис, где должны были встретиться с двумя другими судами эскадры Остина.

Де-Хавен на судне «Эдванс» 25 августа повстречал у мыса Рили суда «Леди Франклин» и «София», которые следовали к проливу Веллингтон, и проинформировал Уильяма Пенни о сделанных в этом месте находках.

Пенни, пройдя на своих судах 18 километров к западу от мыса Рили, также обнаружил следы пребывания Франклина на острове Норт-Девон.

В конце августа суда «Резольют» и «Пайэнир» Остина, «Феликс» и «Мэри» Росса, «Эдванс» Де-Хавена, «Леди Франклин» и «София» Пенни почти одновременно подошли к острову Бичи, расположенному у юго-западной оконечности острова Норт-Девон. Здесь поисковые экспедиции ждало самое значительное открытие: после обследования острова выяснилось, что он послужил Франклину местом первой зимовки. Среди описания различных находок есть трогательное упоминание об остатках маленького садика, в котором «и теперь еще цвело несколько анемонов».

К сожалению, даже после тщательных поисков не удалось обнаружить никаких письменных документов за исключением надписи на могилах трех участников франклиновской экспедиции, умерших во время зимовки.

Тем временем Кодрингтон Форсайт на «Принце Альберте» предпринял попытку плавания в район полуострова Бутия по проливу Принс-Риджент-Инлет, но льды не позволили судну пройти дальше мыса Фьюри (остров Сомерсет).

«Принц Альберт» вернулся в пролив Барроу. Здесь участники экспедиции узнали о находках на мысе Рили и острове Бичи.

Посчитав новости слишком важными и желая как можно скорее известить о них леди Франклин и Адмиралтейство, Форсайт прервал экспедицию и взял курс к родным берегам.

Горас Остин от острова Бичи направился к острову Корнуоллис на соединение с Эразмом Оммани.

Де-Хавен, Пенни и Росс попытались обследовать пролив Веллингтон, но ледовая обстановка вынудила их отказаться от этого намерения. «Леди Франклин», «София», «Феликс», «Мэри» и «Эдванс» направились вслед за эскадрой Остина к острову Корнуоллис.

На некоторое время все четыре экспедиции соединились у острова Гриффит в проливе Барроу, а затем суда Де-Хавена легли на обратный курс.

По распоряжению морского министерства американская экспедиция не должна была оставаться на зимовку, но «Эдванс» и «Рескью» попали в ледовый плен и дрейфовали по проливу Веллингтон до широты 75°24′. Здесь американцы увидели на севере очертания неизвестной обширной суши, которую назвали Землей Гриннелла (теперь полуостров Гриннелла острова Норт-Девон).

В конце ноября 1850 года направление дрейфа изменилось на обратное. Корабли вынесло в пролив Барроу, а затем через пролив Ланкастер в море Баффина. Экспедиции удалось освободиться из льдов только в начале июля 1851 года в проливе Дэвиса, испытав все ужасы незапланированных дрейфа и зимовки.

Эскадра Остина зазимовала у острова Гриффит, а корабли Пенни и Росса – в 30 километрах от нее, у южного берега острова Корнуоллис.

Во время зимовки Горас Остин и Уильям Пенни условились о продолжении поисков экспедиции Франклина весной 1851 года силами санных отрядов.

В санных походах экспедиции Остина были применены новые методы организации, которые оказались настолько успешными, что использовались потом во многих полярных путешествиях. Автором большинства идей являлся лейтенант Френсис Мак-Клинток.

Суть метода заключалась в следующем. Каждый санный отряд делился на основной и вспомогательный. Вспомогательный отряд сопровождал основной только часть маршрута, принимая участие в перевозке экспедиционных грузов на как можно более дальнее расстояние. Он также занимался устройством продовольственных складов, которые основной отряд использовал во время своего возвращения в начальную точку путешествия.

Все участники похода делились на команды численностью шесть-семь человек под началом офицера. Каждая такая команда тянула за собой одни сани с экспедиционным имуществом. «Упряжка» имела собственное название, флаг и внутренние правила.

Англичане приступили к выполнению программы санных походов в середине апреля 1851 года. Три отряда исследовали район к югу и юго-западу от места зимовки эскадры Остина.

Все партии пересекли пролив Барроу по направлению к острову Расселл. Затем основная группа санного отряда лейтенанта Брауна, придерживаясь восточного берега острова Принца Уэльского, добралась до острова Пандора. Длина маршрута этой санной экспедиции составила около 700 километров.

Главные партии двух других отрядов под командованием Эразма Оммани и Шерарда Осборна осмотрели северный берег и часть прежде не исследованного западного берега острова Принца Уэльского, включая залив Оммайей. Отряд Осборна прошел с санями почти 1000 километров, а Оммани – около 900 километров.

Маршруты «Фокса» и санных походов Френсиса Мак-Клинтока и Аллена Юнга.

Вспомогательная партия отряда Осборна, возвращаясь от острова Расселл к месту зимовки, обследовала часть побережья островов Юнг и Лоутер.

На запад и северо-запад от острова Гриффит также отправились три отряда, которые вместе дошли до мыса Кокбёрн острова Батерст.

Затем основная группа отряда лейтенанта Олдрича в поисках пропавшей экспедиции исследовала западные берега острова Батёрст и прилегающих к нему с северо-запада более мелких островов до широты 76°11′. Таким образом, отряд впервые в истории прошел по восточной стороне пролива Байем-Мартин. Общая длина маршрута партии Олдрича составила около 1000 километров.

Главные партии отрядов лейтенанта Мак-Клинтока и военного врача Бредфорда проследовали вместе через южный берег острова Байем-Мартин к юго-восточной оконечности острова Мелвилл. Оттуда отряд Бредфорда повернул на север и обследовал неизученный восточный берег острова Мелвилл до 76°21′ с. ш. На обратном пути партия совершила полный обход острова Байем-Мартин. В целом Бредфорд со своими спутниками преодолел свыше 1200 километров.

Особенно отличилась основная группа отряда лейтенанта Мак-Клинтока, носящая полностью оправдавшее себя название «Настойчивость».

Следуя по южному берегу острова Мелвилл, партия Мак-Клинтока обогнула полуостров Дандас, впервые со времен Парри побывала в заливе Лиддон, а затем пересекла полуостров по направлению к бухте Уинтер-Харбор. На обратном пути к месту зимовки Мак-Клинток исследовал залив Грэм-Мур на западной стороне острова Батёрст. Всего отряд прошел свыше 1400 километров.

Санные партии экспедиции Уильяма Пенни выступили в поход в первой декаде мая 1851 года. Основным районом их деятельности стали окрестности пролива Веллингтон.

Две партии направились к острову Норт-Девон и приступили к обследованию его южного и западного берегов. Отряду, который двигался по западной стороне острова на север, удалось достичь бухты Принц Альфред и исследовать часть южного берега полуострова Гриннелла. Здесь участники похода к своему удивлению обнаружили свободное от льда море.

Еще одна санная партия прошла по восточной стороне острова Корнуоллис, а затем осмотрела часть его северного побережья до острова Литл-Корнуоллис. В этом районе путешественники также увидели открытую воду.

Сам Уильям Пенни возглавил отряд, который прошел по западной стороне пролива Веллингтон (т. е. по берегу острова Корнуоллис) до входа в пролив Куинс-Чаннел. И здесь море было также свободно от льда. Пенни поспешил обратно к месту зимовки и через несколько недель вернулся в район схождения проливов Веллингтон и Куинс-Чаннел на лодке.

В ходе дальнейшего плавания были открыты острова Бейли-Хамильтон и Маргарет. Отряд также обнаружил остров Дандас, но не смог его достичь, так как сильный северный ветер гнал по проливу Куинс-Чаннел массы льда. Пенни направился к южному берегу полуострова Гриннелла, откуда смог увидеть на западе пролив, носящий теперь его имя.

На обратном пути отряд побывал на острове Дандас и острове Бейли-Хамильтон. У острова Корнуоллис лодка разбилась, и участники плавания были вынуждены добираться до места зимовки пешком.

Наличие открытой воды и находка на острове Бейли-Хамильтон куска древесины английского вяза убедили Уильяма Пенни в том, что корабли Франклина побывали в этих местах.

Китобой обратился к Горасу Остину с просьбой предоставить в свое распоряжение один из пароходов для дальнейших более тщательных поисков в проливах Веллингтон и Куинс-Чаннел, но получил отказ.

В августе 1851 года экспедиция Уильяма Пенни отправилась на родину.

Джон Росс летом 1851 года продолжил исследование места зимовки Франклина на острове Бичи, а затем на «Феликсе» отбыл в Англию. «Мэри» была оставлена в качестве склада для будущих экспедиций.

Следует упомянуть, что в экспедиции Джона Росса был применен новый для полярных путешествий вид связи – голубиная почта. Известно, что один из голубей, отправленный с посланием 5 октября 1850 года, прилетел в Шотландию всего через несколько дней.

Эскадра Гораса Остина покинула зимнюю стоянку в начале августа 1851 года. На пути к берегам Англии корабли побывали у входа в пролив Джонс.

На поиски экспедиции Франклина со стороны Берингова пролива в 1850 году английское правительство направило экспедицию под руководством Ричарда Коллинсона на судах «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор». Поскольку скорость хода кораблей различалась, то вскоре им пришлось расстаться, и в дальнейшем они действовали совершенно самостоятельно.

«Инвестигейтор» под командованием Роберта Мак-Клюра, несмотря на меньшую скорость хода, достиг Берингова пролива раньше, чем «Энтерпрайз». Дело в том, что Мак-Клюр пошел из Гонолулу на север не обычной для европейцев дорогой вдоль берега Камчатки, а рискнул направиться прямо к Алеутским островам.

5 августа 1850 года «Инвестигейтор» обогнул мыс Барроу и пошел на восток вдоль материкового побережья. В начале сентября экспедиция достигла полуострова Парри, к юго-западу от которого участники плавания обнаружили обширную сушу – остров Банкс. Мак-Клюр полагал, что открыл еще никому не известную землю. На самом деле остров Банкс со стороны пролива Викаунт-Мелвилл в 1820 году наблюдал Уильям Парри.

Благоприятные ледовые условия позволили «Инвестигейтору» подойти к острову в районе мыса Нелсон-Хед. Вскоре экспедиция обнаружила вход в пролив Принца Уэльского между островами Банкс и Виктория и направилась по нему на север. Сначала своим ходом, а потом дрейфуя со льдами, «Инвестигейтор» продвинулся до широты 72°50′. Всего около 60 километров отделяло судно от пролива Викаунт-Мелвилл. Здесь экспедиция осталась на зимовку.

В конце октября 1850 года Мак-Клюр с шестью спутниками совершил санное путешествие к северному входу в пролив Принца Уэльского. Достигнув мыса Расселл на северо-восточной оконечности острова Банкс, участники похода увидели пролив Викаунт-Мелвилл и обнаружили, что он свободно сообщается с океаном через свое западное продолжение – современный пролив Мак-Клюр.

Наконец осуществилась мечта нескольких поколений полярных исследователей – Северо-Западный морской проход был найден! Оставалось, правда, неясным, возможно ли плавание по нему судов.

Весной 1851 года две санные партии экспедиции Роберта Мак-Клюра отправились к северному входу в пролив Принца Уэльского. Оттуда один из отрядов произвел обследование части северного побережья острова Банкс, а другой повернул на восток и по берегу острова Виктория проследовал до залива Унниатт.

Еще одна санная партия осмотрела побережье острова Виктория к юго-востоку от места зимовки. Участники похода побывали на северной стороне залива Принс-Альберт-Саунд. В этих местах путешественники повстречали эскимосов, которые впервые видели европейцев. Позднее Мак-Клюр посетил эскимосов в сопровождении переводчика и выяснил, в числе прочего, что Земля Уолластон – часть острова Виктория.

14 июля 1851 года «Инвестигейтор» оказался на чистой воде, и экспедиция продолжила движение к проливу Викаунт-Мелвилл.

15 августа на широте 73°44′, уже после выхода из пролива Принца Уэльского, «Инвестигейтор» был вновь остановлен льдами. Мак-Клюр принял решение вернуться к южному входу в пролив Принца Уэльского, обогнуть остров Банкс и, таким образом, выйти к проливу Викаунт-Мелвилл со стороны Северного Ледовитого океана.

20 августа у западного берега острова Банкс «Инвестигейтор» попал в плен дрейфующих льдов и, двигаясь вместе с ними, достиг пролива Мак-Клюр. В середине сентября судно освободилось из ледового плена и несколько дней следовало вдоль северного берега острова Банкс. 23 сентября на долготе 118°15′ з. глазам участников плавания открылась хорошо защищенная бухта. Здесь решено было зазимовать. Мак-Клюр назвал это место бухтой Мерси (Милосердия).

В 1852 году судно не смогло покинуть бухту Мерси, и Мак-Клюр решил остаться в этих местах еще на одну зиму. Он надеялся, что «Инвестигейтору» удастся освободиться летом 1853 года.

Весной 1852 года Мак-Клюр совершил санный поход к острову Мелвилл. В бухте Уинтер-Харбор партия нашла послание Френсиса Мак-Клинтока, написанное 6 июня 1851 года, и присоединила свои записи о результатах работ и месте зимовки экспедиции. Впоследствии эти записи сыграли в судьбе экипажа «Инвестигейтора» решающую роль.

Тем временем формальный начальник Мак-Клюра Ричард Коллинсон на «Энтерпрайзе» прокладывал в Арктике свой маршрут.

Преодолев Берингов пролив позднее «Инвестигейтора», экспедиция Коллинсона обогнула мыс Барроу 21 августа 1850 года. Вскоре путь на восток был прегражден льдами. «Энтерпрайз» направился к северу, но на широте 73°23′ встретил непроходимые льды и повернул обратно к Берингову проливу.

После зимней стоянки в Гонконге корабль Коллинсона в июле 1851 года прошел через Берингов пролив и, так же как за год до него корабль Мак-Клюра, совершил плавание вдоль берега Американского материка до полуострова Парри. Здесь участники экспедиции заметили в северо-восточном направлении вход в пролив Принца Уэльского. Двигаясь по проливу, Коллинсон обнаружил, что до него в этих местах побывал «Инвестигейтор».

В надежде на встречу с кораблем Мак-Клюра «Энтерпрайз» прошел на северо-восток до широты 73°23′, где был остановлен льдами уже у входа в пролив Викаунт-Мелвилл. Ричард Коллинсон, так же как и Мак-Клюр, принял решение вернуться к южному входу в пролив Принца Уэльского, а затем обогнуть остров Банкс с запада.

В отличие от «Инвестигейтора», «Энтерпрайзу» не удалось достичь пролива Мак-Клюр. 9 сентября 1851 года у западного берега острова Банкс корабль остановили непроходимые льды. Коллинсон вернулся к южному входу в пролив Принца Уэльского и зазимовал в заливе Уокер острова Виктория.

Весной 1852 года участники экспедиции совершили три санных похода.

Одна партия побывала в заливе Минто, расположенном к югу от места зимовки.

Два других отряда направились к северному входу в пролив Принца Уэльского. Оттуда одна партия через пролив Викаунт-Мелвилл добралась до мыса Провиденс на острове Мелвилл (спустя 20 дней после того, как там побывала группа Роберта Мак-Клюра). Другая партия во главе с самим Коллинсоном проследовала вдоль берега острова Виктория до залива Унниатт. За год до этого таким маршрутом уже прошел отряд с «Инвестигейтора».

«Энтерпрайз» покинул место зимовки 5 августа 1852 года. Коллинсон вновь попытался подняться по проливу Принца Уэльского, но из-за непроходимых льдов вскоре отказался от своей идеи.

«Энтерпрайз» проследовал на юг. Некоторое время экспедиция изучала залив Принс-Альберт-Саунд, надеясь, что он может оказаться проливом. Затем судно совершило плавание вдоль южного берега острова Виктория через пролив Долфин-энд-Юнион, залив Коронейшен и пролив Диз до бухты Кембридж (105° з. д.). Здесь экспедиция провела вторую зиму.

«Энтерпрайз» зимовал относительно недалеко от мест, где разыгралась трагедия экспедиции Франклина. Неудивительно, что у здешних эскимосов зимовщики обнаружили часть стержня паровой машины, сердечник с меткой английского Адмиралтейства и несколько других железных и медных предметов.

Весной 1853 года санная партия во главе с Коллинсоном исследовала часть восточного побережья острова Виктория. По иронии судьбы командир «Энтерпрайза» и в этом случае не стал первопроходцем. За два года до него этот участок берега осмотрел Джон Рей.

На обратном пути отряд нашел кусок дверной рамы с замком, на котором была метка Адмиралтейства. Коллинсон, однако, не придал сделанным во время зимовки находкам должного значения. Когда 10 августа 1853 года «Энтерпрайз» освободился из ледового плена, экспедиция не предприняла никаких попыток более тщательного изучения района. Оправданием Ричарду Коллинсону может служить только недостаток на судне угля.

Придерживаясь берега материка, «Энтерпрайз» направился к Берингову проливу.

Плавание проходило в сложных условиях. Команда была вынуждена собирать на топливо плавник. В заливе Коронейшен судно попало в тяжелые льды и вышло к проливу Долфин-энд-Юнион, потеряв якорь и более 200 метров цепи. С большим трудом удалось «Энтерпрайзу» пробиться сквозь массы льда у мыса Батерст. Затем экспедиция успешно миновала устье реки Маккензи, но за островом Хершел, у северного побережья Аляски, корабль вновь оказался в тяжелых льдах. Коллинсон принял решение укрыться в бухте Камден, которая стала местом третьей зимовки экспедиции.

Лишь в августе 1854 года «Энтерпрайз» смог пройти через Берингов пролив в Тихий океан.

Упоминавшееся уже путешествие Джона Рея началось в 1851 году. Целью похода было повторение неудавшейся в 1849 году попытки добраться до острова Виктория.

На собачьих упряжках небольшой отряд Рея в начале мая пересек пролив Долфин-энд-Юнион и некоторое время двигался в северо-восточном направлении вдоль берега полуострова Уолластон. Затем путешественник повернул обратно и исследовал южную сторону острова Виктория, дойдя до точки с координатами 70°30′ с. ш., 117°06′ з. д., и побывал в заливе Принс-Альберт-Саунд.

30 мая экспедиция перебралась на материковый берег и через залив Коронейшен направилась к полуострову Кент. Там Джон Рей пересек пролив Диз и вновь оказался на острове Виктория недалеко от бухты Кембридж. Отряд исследовал восточный берег, дойдя до точки с координатами 70°30′ с. ш., 101° з. д.

На обратном пути экспедиция добралась до мыса Леди Фанклин – южной оконечности острова Виктория. Затем Рей повернул к материку и возвратился на озеро Большое Медвежье.

На юго-восточном побережье острова Виктория участники экспедиции обнаружили обломок флагштока с обрывками ткани, которая была прибита гвоздями, с эмблемой в виде якоря.

Важнейшим результатом похода Джона Рея стало обследование южного и восточного берегов острова Виктория на протяжении более 1000 километров.

Еще одна поисковая экспедиция, которая стартовала в 1851 году, была организована неутомимой леди Джейн Франклин на собственные средства и пожертвования доброжелателей.

«Принц Альберт» теперь уже под командованием Уильяма Кеннеди вышел из Абердина в мае 1851 года с заданием обследовать пролив Принс-Риджент-Инлет и область к юго-западу от пролива Барроу. В плавании принимал участие лейтенант французского флота Жозеф Белло.

4 сентября экспедиция подошла к острову Принс-Леопольд у северо-восточной оконечности Сомерсета.

Оставив экипаж под началом лейтенанта Белло, Уильям Кеннеди с четырьмя матросами отправился на лодке к берегу и оказался отрезанным от «Принца Альберта» большими массами дрейфующего льда. Только через шесть недель Белло смог прийти на помощь Кеннеди и его спутникам, которые не умерли от голода благодаря счастливой находке – припасам, оставленным здесь 20 лет назад экспедицией Росса.

Во время отсутствия Уильяма Кеннеди Белло выбрал для зимней стоянки «Принца Альберта» бухту Батти на восточном берегу острова Сомерсет, недалеко от входа в пролив Принс-Риджент-Инлет.

В конце февраля 1852 года Кеннеди и Белло отправились в санное путешествие на юг вдоль восточного берега острова Сомерсет.

6 апреля партия достигла «бухты Бренфордт», открытой экспедицией Джона Росса. Исследуя «бухту», путешественники неожиданно обнаружили, что на самом деле это сравнительно узкий и короткий пролив. Уильям Кеннеди великодушно назвал открытие именем своего помощника Жозефа Белло. Таким образом, была определена самая северная оконечность Американского континента.

Через пролив Пил (который путешественники сочли заливом) партия перебралась на остров Принца Уэльского и пересекла его в направлении залива Оммайей.

К месту зимовки Кеннеди и Белло вернулись в конце мая 1852 года, осмотрев на обратном пути часть западного и северный берег острова Сомерсет.

Партия Кеннеди – Белло проделала путь длиной около 1800 км. Этому немало способствовало использование для перевозки экспедиционных грузов нескольких ездовых собак, купленных в Гренландии.

В начале августа 1852 года экипаж «Принца Альберта», прорубив канал во льду, смог покинуть место зимней стоянки и вернуться в Англию.

К этому времени леди Франклин уже организовала новую экспедицию на винтовом пароходе «Изабел» под руководством Эдуарда Инглфилда для поисков своего мужа в проливах Смит и Джонс.

Следуя вдоль берега Гренландии, судно «Изабел» 26 августа 1852 года вошло в пролив Смит и достигло рекордной для того времени широты 78°28′, но затем под натиском дрейфующих с севера льдов было вынуждено повернуть в обратном направлении.

На юг экспедиция двигалась вблизи обширной суши, которую Эдуард Инглфилд назвал Землей Элсмир (теперь остров Элсмир). Были открыты мысы Альберт и Сабин.

Подойдя к проливу Джонс, судно направилось в глубь него и достигло долготы 84°10′ з. Здесь оно попало в густой туман, и Инглфилд предпочел повернуть обратно. На пути к морю Баффина экспедиция обследовала часть северного побережья острова Норт-Девон.

В начале сентября 1852 года Инглфилд побывал у острова Бичи в проливе Барроу, где получил информацию о ходе правительственной экспедиции под руководством Эдуарда Белчера.

В завершение работ «Изабел» прошла вдоль восточного берега острова Баффинова Земля до залива Камберленд-Саунд.

Экспедиция Эдуарда Белчера, известия о которой участники плавания на «Изабел» доставили в Англию в октябре 1852 года, стала второй попыткой Адмиралтейства вести поиски экспедиции Франклина со стороны Атлантического океана силами целой эскадры кораблей.

Суда Белчера вышли в плавание весной 1852 года.

«Резольют» и «Интрепид» под начальством Генри Келлетта двигались к острову Мелвилл, так как Адмиралтейство тревожило также отсутствие известий от Ричарда Коллинсона и Роберта МакКлюра.

«Эсистенс» и «Пайэнир» во главе с самим Белчером направлялись в пролив Веллингтон и далее на север.

Судно «Норт Стар» в качестве плавучей базы экспедиции должно было постоянно находиться у острова Бичи.

В середине августа 1852 года «Эсистенс» и «Пайэнир» благополучно прошли через пролив Веллингтон и совершили плавание на запад вдоль берега полуострова Гриннелла до залива Нортумберленд-Саунд. Здесь экспедиция осталась на зимовку.

В конце августа – начале сентября 1852 года Эдуард Белчер на шлюпках обогнул полуостров Гриннелла и открыл пролив, носящий теперь его имя, остров Тейбл и южный берег острова Норт-Корнуолл.

Весной 1853 года санные партии экспедиции Белчера под командованием Джорджа Ричардса и Шерарда Осборна двинулись на запад от места зимовки. Была обследована часть северного берега острова Батерст и прилегающие к нему острова Шерард Осборн, Хелена и Камерон. Далее партии проследовали через пролив Байем-Мартин к восточному берегу полуострова Сабин (остров Мелвилл) и там разделились.

Отряд Джорджа Ричардса обогнул полуостров Сабин и прошел по восточному берегу залива Хекла-энд-Грайпер. Затем партия пересекла остров Мелвилл по направлению к месту зимовки кораблей Генри Келлетта в заливе Бридпорт на южном побережье острова Мелвилл.

Отряд Шерарда Осборна от северо-восточной оконечности полуострова Сабин повернул обратно и исследовал восточный берег острова Батёрст, пройдя на юг до широты 75°50′.

В начале мая 1853 года Эдуард Белчер отправился в санную экспедицию на восток вдоль северного берега острова Норт-Девон. Партия открыла пролив Кардиган и остров Норт-Кент. Затем, следуя на север, участники похода обнаружили острова Виктория и Греэм.

Тем временем «Резольют» и «Интрепид» под начальством Генри Келлетта, расставшись с другими судами эскадры Белчера у острова Бичи в середине августа 1852 года, направились к острову Мелвилл и зазимовали в заливе Бридпорт.

В конце сентября – начале октября участники экспедиции Келлетта занимались устройством продовольственных складов для партий, которые должны были исследовать район весной 1853 года.

Посетив бухту Уинтер-Харбор, отряд Мечема обнаружил послание, оставленное Робертом Мак-Клюром.

По окончании полярной ночи, 10 марта 1853 года, партия лейтенанта Бедфорда Пима отправилась на собачьих упряжках к месту стоянки «Инвестигейтора».

К этому времени экспедиция Мак-Клюра оказалась в непростой ситуации.

После неудачной попытки выбраться из бухты Мёрси в 1852 году экипаж «Инвестигейтора» не испытывал уверенности в том, что следующим летом ледовая обстановка будет более благоприятной. Продовольственные запасы походили к концу, и половина участников экспедиции страдала от цинги.

В складывающихся обстоятельствах Роберт Мак-Клюр решил разделить 30 наименее здоровых людей на два отряда. Весной 1853 года один отряд должен был отправиться на шлюпках в поисках спасения на юг, к побережью материка, а другой – на восток, к Атлантическому океану.

Сам Мак-Клюр со здоровыми участниками экспедиции предполагал остаться на месте зимовки в надежде, что летом 1853 года корабль сможет выйти в плавание и возвратиться на родину.

Экспедицию Мак-Клюра вполне могла постигнуть та же участь, что и экспедицию Франклина, однако возможную трагедию предотвратило прибытие 6 апреля 1853 года к борту «Инвестигейтора» отряда Бедфорда Пима. Кое-что в облике гостей в первый момент удивило обитателей бухты Мерси: лица Пима и его спутников покрывала черная краска. Оказалось, что это новейший способ защиты открытых участков тела от воздействия низких температур.

19 апреля Роберт Мак-Клюр вместе с партией Пима прибыл в залив Бридпорт и встретился с Генри Келлеттом. Было решено, что экипаж «Инвестигейтора» покидает свое судно и присоединяется к командам «Резольюта» и «Интрепида».

В июне экспедиция Мак-Клюра рассталась с «Инвестигейтором» и перебралась в залив Бридпорт.

Кроме партии Бедфорда Пима, весной 1853 года с места зимовки «Резольюта» и «Интрепида» стартовали несколько других санных отрядов.

Партия Джорджа Мечема вышла к западному берегу острова Мелвилл в районе пролива Келлетт. На другой стороне пролива путешественники открыли остров Еглинтон. По южному берегу этого острова отряд добрался до пролива Крозье, пересек его и вступил на еще одну неизвестную сушу – остров Принс-Патрик. Путешественники обогнули новый остров с юга и проследовали по его западному побережью до залива Сеттелайт.

Западную оконечность острова Принс-Патрик, расположенную на широте 76°15′, Джордж Мечем очень образно назвал «Конец Земли» – Лендс-Энд, так как дальше взору наблюдателя открывались только просторы Северного Ледовитого океана. Возвращаясь к кораблям, отряд Мечема побывал во внутренних районах острова Принс-Патрик и изучил северный берег острова Эглинтон.

Партия Френсиса Мак-Клинтока от места зимовки направилась к заливу Хекла-энд-Грайпер, обследовала его западную сторону и вышла к неизвестному до той поры проливу Фицвильям. За проливом отряд независимо от группы Мечема открыл остров Принс-Патрик и обогнул его с севера, дойдя на западном побережье до залива Сеттелайт. Партия Мак-Клинтока также побывала на островах Эглинтон и Эмералд.

Еще одна санная партия экспедиции Келлетта пересекла остров Мелвилл в северном направлении и обследовала берег полуострова Сабин.

Весной 1853 года Генри Келлетт послал специальную партию к судну «Норт Стар», стоявшему у острова Бичи, для получения информации о деятельности отряда Белчера. Вместе с этой партией покинул зимовку в заливе Бридпорт участник экспедиции на «Инвестигейторе» лейтенант Самуэль Кресуэлл. Он должен был у острова Бичи подняться на первый возвращающийся в Англию корабль, чтобы доставить весть о долгожданном открытии Северо-Западного морского прохода.

В середине августа 1853 года «Резольют» и «Интрепид» с экспедициями Келлетта и Мак-Клюра на борту направились к проливу Ланкастер. 12 ноября суда находились в районе мыса Кокбёрн острова Батёрст, где встретились с непроходимыми льдами и были вынуждены остаться на зимовку.

Экипаж судна «Норт Стар», постоянно базирующегося у острова Бичи, внес свой вклад в работу экспедиции Эдуарда Белчера. Летом 1852 года две шлюпочные партии с этого корабля занимались выяснением возможности существования водного прохода из пролива Веллингтон или из залива Максуэлл (остров Норт-Девон) в пролив Джонс.

8 августа 1853 года к судну «Норт Стар» присоединились пароход «Феникс» и транспорт «Бредалбан». Это была экспедиция Эдуарда Инглфилда, посланная Адмиралтейством для снабжения эскадры Белчера дополнительными припасами. Среди прибывших находился Жозеф Белло.

12 августа 1853 года француз в сопровождении нескольких человек двинулся на шлюпке вдоль восточного берега пролива Веллингтон к кораблям отряда Белчера.

Через несколько дней во время шторма Белло и двое участников плавания были унесены в неизвестном направлении на оторвавшейся от берега льдине. Впоследствии спутникам Белло удалось спастись и присоединиться к остальной партии, но сам он погиб. По рассказам спасшихся, последний раз они видели Жозефа Белло живым утром второго дня дрейфа. Он находился у края льдины, а потом внезапно исчез. К числу тайн Арктики прибавилась еще одна.

Штормы не обошли стороной и корабли у острова Бичи. «Бредалбан», затертый льдами, получил сильное повреждение и быстро затонул. Второе судно Инглфилда – «Феникс» – через несколько дней взяло курс на Англию. На борту находился Самуэль Кресуэлл из экспедиции Мак-Клюра. Ему суждено было стать первым человеком, который полностью прошел Северо-Западный проход и оповестил мир о блестящих результатах последнего плавания «Инвестигейтора».

Эдуард Белчер со своим отрядом, так же как и Генри Келлетт, летом 1853 года намеревался вернуться к острову Бичи. Однако план остался неосуществленным, так как льды не позволили «Эсистенсу» и «Пайэниру» пройти дальше северного входа в пролив Веллингтон. Здесь корабли Белчера провели вторую зиму.

Генри Келлетт, зимовавший со своим отрядом у южного берега острова Батёрст, в начале апреля 1854 года направил санную партию под руководством Джорджа Мечема к проливу Принца Уэльского в поисках экспедиции Джона Франклина, а также Ричарда Коллинсона. После ухода санной партии Генри Келлетт получил от Белчера распоряжение оставить корабли и двигаться пешком к острову Бичи.

Тем временем партия Джорджа Мечема побывала в проливе Принца Уэльского и на одном из островов обнаружила документы, оставленные экспедицией Коллинсона в 1852 году.

К отряду Келлетта партия Мечема присоединилась только у острова Бичи 12 июня 1854 года.

Среди групп, которые на маршруте сами волокли сани с грузом, партия Джорджа Мечема установила безусловный рекорд, проделав путь длиной почти в две с половиной тысячи километров.

Для отряда Эдуарда Белчера лето 1854 года оказалось таким же неудачным, как и предыдущее. В проливе Веллингтона суда «Эсистенс» и «Пайэнир» встретили непроходимый лед. Руководитель экспедиции приказал экипажам оставить корабли и на санях и в шлюпках двигаться к острову Бичи.

В августе 1854 года на борту «Норт Стар» собрался весь личный состав эскадры Эдуарда Белчера и участники экспедиции Роберта Мак-Клюра. Нагруженное сверх всякой меры судно в конце августа 1854 года направилось в Англию. К счастью, вскоре часть моряков с «Норт Стар» смогла перебраться на «Феникс» и «Толбот» – корабли экспедиции Эдуарда Инглфилда, посланной Адмиралтейством к острову Бичи для получения сведений о Белчере.

28 сентября 1854 года «Норт Стар», «Феникс» и «Толбот» благополучно прибыли в Англию.

Эдуард Белчер, Генри Келлетт, Роберт Мак-Клюр и другие старшие офицеры предстали перед военным судом – они обвинялись в том, что оставили свои корабли. Всем был вынесен оправдательный приговор, но если Келлетту и Мак-Клюру офицерскую шпагу вернули «с честью», то Белчеру ее отдали в молчании, выражая таким образом недовольство его поведением.

Роберт Мак-Клюр за «открытие Северо-Западного прохода» удостоился больших золотых медалей Лондонского и Парижского географических обществ, а также денежной премии английского правительства.

После экспедиции Белчера английские официальные круги решили прекратить поиски Франклина и его спутников. Еще в марте 1854 года все офицеры с «Эребуса» и «Террора» были объявлены умершими и их имена были вычеркнуты из списков командного состава английского военного флота.

В апреле 1854 года адмирал Уэлкот, выступая в парламенте, сказал: «Все, что требует честь страны, было сделано для того, чтобы отыскать сэра Джона Франклина. Я того мнения, что суда утонули, а экипаж погиб».

Вопрос о том, где именно случилась трагедия, оставался открытым.

Первые данные о месте гибели экспедиции Франклина были получены во время очередного путешествия Джона Рея по заданию Компании Гудзонова залива.

Неутомимому исследователю предстояло произвести съемку всего западного побережья полуострова Бутия.

Летом 1853 года Рей направился на северо-запад Гудзонова залива и провел некоторое время в безуспешных поисках удобного водного пути из залива Честерфилд к устью реки Бек, а затем двинулся к западному берегу полуострова Бутия. Вернувшись к Гудзонову заливу, путешественник через пролив Роус-Уэлкам достиг бухты Рипалс и там зазимовал.

31 марта 1854 года Рей через перешеек полуострова Мелвилл отправился на северо-запад. 17 апреля у залива Пелли участники похода повстречали эскимосов, от которых неожиданно получили сведения о трагическом финале экспедиции Франклина. Рей также купил некоторые предметы, найденные эскимосами в местах гибели английских моряков, в том числе орден, принадлежавший Джону Франклину, и маленькую серебряную пластинку с гравировкой «Sir John Franklin K.C. H.».

От залива Пелли экспедиция пересекла материковую сушу в западном направлении и вышла к проливу Рэ (другая транскрипция фамилии Джона Рея). Следуя на север, Рей произвел съемку западного берега полуострова Бутия до мыса Портер. Затем погода вынудила путешественника отправиться в обратном направлении.

В октябре 1854 года Джон Рей представил Адмиралтейству полученные от эскимосов сведения и предметы, которые проясняли судьбу экспедиции Франклина.

Английское общество вновь было взбудоражено. Газеты требовали от правительства снарядить новую экспедицию в район полуострова Бутия. Однако Адмиралтейство ограничилось тем, что обратилось к Компании Гудзонова залива с просьбой продолжить исследования, начатые Джоном Реем.

Компания пошла Адмиралтейству навстречу и в 1855 году направила к устью реки Бек экспедицию Джеймса Стьюарта и Джеймса Андерсона.

30 июня 1855 года путешественники прибыли на лодках в район работ. Здесь они встретили эскимосов, которые подтвердили сведения, полученные Джоном Реем. По указаниям эскимосов экспедиция провела поиски в низовьях реки Бек и на острове Монреаль в заливе Чантри.

На материке, недалеко от озера Франклин, было найдено множество предметов пропавшей экспедиции: части лодки, жестяная посуда, котлы, фрагменты астрономических приборов, столярные инструменты.

На острове Монреаль были обнаружены лыжи с вырезанным на них именем врача с «Эребуса», кусок дерева с надписью «Террор», корабельные канаты, остатки флага, лопаты и другие предметы. На берегу материка, вблизи острова, экспедиция нашла в песке человеческие кости. До острова Кинг-Вильям Стьюарт и Андерсон добраться не смогли из-за сложной ледовой обстановки.

Результаты поисковых работ 1855 года в заливе Чантри и низовьях реки Бек заставили английское правительство признать достоверность сведений, сообщенных Джоном Реем. Путешественнику выплатили премию 10 тысяч фунтов стерлингов, назначенную тому, кто первым выяснит судьбу франклиновской экспедиции.

В 1855 году мир узнал об итогах еще одного предприятия по поиску Джона Франклина. В Соединенные Штаты вернулись участники экспедиции под руководством Илайши Кейна, которые в мае 1853 года на бриге «Эдванс» отправились исследовать область к северу от пролива Смит. Экспедиция финансировалась в основном Генри Гриннеллом и Джорджем Пибоди. Американское морское министерство предоставило команду численностью десять человек и некоторые приборы.

В августе 1853 года у гренландского берега пролива Кейн-Бесин (Бассейн Кейна) на широте 78°37′ «Эдванс» был остановлен льдами и остался зимовать. Здесь экспедиция провела два трудных года, страдая от холода и цинги.

Несмотря на то что уже во время первой зимовки умерло 98 из 104 ездовых собак, которых предполагалось использовать при исследовании района, санные партии экспедиции Кейна весной и летом 1854 года совершили путешествия на значительные расстояния.

Во второй половине мая 1854 года врач экспедиции Исаак Хейс в сопровождении матроса пересек с санями пролив Кейн-Бесин и снял на карту около 400 километров восточного побережья острова Элсмир, дойдя до широты 79°45′.

В июне 1854 матрос Уильям Мортон и эскимос Ханс Хендрик отправились с санями вдоль гренландского берега в северном направлении и достигли рекордной для того времени широты 80°40′. Путешественники побывали на леднике Гумбольдта, открыли залив Пибоди, Берег Вашингтона, пролив Кеннеди с островами Франклин и Крозье. На западной стороне пролива Кеннеди участникам похода удалось увидеть и нанести на карту около 300 километров побережья острова Элсмир.

После второй зимовки, в мае 1855 года, экспедиция Кейна покинула «Эдванс», добралась до Упернавика и на борту американских военных кораблей «Арктик» и «Рилис» вернулась на родину.

После 1855 года внимание всех, кто еще интересовался судьбой Джона Франклина и его спутников, сосредоточилось на острове Кинг-Вильям, который к тому времени еще не был обследован поисковыми экспедициями.

В 1857 году к острову направилась шхуна «Фокс», купленная на последние средства леди Джейн Франклин. Весь экипаж насчитывал 25 человек. Часть из них, включая руководителя экспедиции Френсиса Мак-Клинтока, согласилась служить без вознаграждения. Запасы продовольствия были рассчитаны на 28 месяцев. В ежедневном рационе присутствовали лимонный сок и консервированные овощи, а раз в три дня – консервированные клюква, яблоки и мясо. В качестве средства от цинги во время экспедиции всем желающим выдавалась маринованная китовая кожа.

Купив на западном побережье Гренландии ездовых собак, экспедиция на «Фоксе» направилась к проливу Ланкастер.

В море Баффина судно попало в дрейфующие льды и до апреля 1858 года двигалось вместе с ними на юг к проливу Дэвиса. Затем «Фокс» некоторое время провел у западного берега Гренландии.

В начале июня 1858 года Мак-Клинток отправился в новое плавание к проливу Ланкастер. 11 августа «Фокс» подошел к острову Бичи, где по поручению Джейн Франклин экспедиция установила памятную доску из мрамора, а также пополнила свои запасы со складов, устроенных здесь предшественниками.

Первоначально Мак-Клинток собирался следовать к острову Кинг-Вильям через пролив Пил, но, встретив там непроходимые льды, направился к цели проливами Принс-Риджент-Инлет и Белло. У западного входа в пролив Белло экспедиция столкнулась с тяжелыми льдами и была вынуждена остановиться на зимовку.

Осенью 1858 года лейтенант Уильям Хобсон с несколькими спутниками совершил две поездки на собачьих упряжках в южном направлении: по западному берегу полуострова Бутия до 70°30′ с. ш. и к магнитному полюсу.

В феврале – марте 1859 года Френсис Мак-Клинток в сопровождении двух человек на собачьих упряжках достиг мыса Виктория на западном побережье полуострова Бутия.

Во время стоянок англичане по примеру эскимосов сооружали снежные хижины: возводились четыре стены высотой пять с половиной футов с наклоном внутрь, а сверху в качестве крыши натягивалась палатка. Сооружение такого убежища занимало около двух часов.

На мысе Виктория партия встретила эскимосов, которые имели сведения о погибших в этих местах «белых» людях и продемонстрировали путешественникам несколько предметов европейского происхождения: серебряные ложки и вилки, часть золотой цепочки, серебряную медаль.

2 апреля 1859 года Френсис Мак-Клинток и Уильям Хобсон направились в новое санное путешествие на юг. В партии было 12 человек, пять саней и 17 собак. Сани тянули две команды по четыре человека и две упряжки по шесть собак под управлением каюра.

Маршруты «Пайэнира» и санных походов Френсиса Мак-Клинтока и Шерарда Осборна.

Еще одними маленькими нартами, в которые впрягли пять молодых необъезженных собак, управлял сам Френсис Мак-Клинток. На каждого человека приходилось 200 фунтов груза, а на собаку – 100 фунтов. Запасы продовольствия состояли в основном из пеммикана, сухарей и чая, а также небольшого количества вареной свинины и рома.

У мыса Виктория партия разделилась.

Хобсон исследовал западную сторону острова Кинг-Вильям от мыса Феликс на юг до окрестностей мыса Хершел. На мысе Виктория, на северо-западном берегу острова, партия обнаружила оловянную трубку с документом, содержащим записи от 28 мая 1947 года и 25 апреля 1848 года, которые проливали свет на историю экспедиции Франклина. Рядом были разбросаны одежда и другие предметы.

Партия Мак-Клинтока вдоль восточного побережья острова Кинг-Вильям проследовала на юг к заливу Чантри. В пути участники похода повстречали эскимосов, которым было известно местонахождение остатков одного из кораблей, покинутых экспедицией Франклина.

24 мая 1858 года Мак-Клинток через пролив Симпсон вернулся на остров Кинг-Вильям и направился к мысу Хершел. На берегу были найдены останки человека, одетого в морскую форму.

К северу от мыса Хершел Мак-Клинток обнаружил гурий с весточкой от Уильяма Хобсона, где сообщалось о находке на мысе Виктория.

Следуя дальше вдоль берега острова, к востоку от мыса Крозье участники похода обнаружили еще одно свидетельство разыгравшейся в этих местах трагедии – большую лодку, установленную на сани, в которой находились останки двух человек. При них было найдено множество предметов, и в частности столовые приборы с гербом Джона Франклина и других офицеров его экспедиции. Записка, вложенная в стоящий неподалеку гурий, сообщала о том, что здесь уже побывал отряд Уильяма Хобсона.

2 июня Мак-Клинток добрался до мыса Виктория и здесь обнаружил новое сообщение от Хобсона, в котором тот писал о находке на южной стороне бухты Бакс еще одной записки лейтенанта Горе, составленной в мае 1847 года. Документ, к сожалению, не содержал никаких ранее не известных сведений. На берегу бухты Хобсон также нашел лежащие в беспорядке корабельные кухонные плиты, лопаты, заступы, куски парусины, железные обручи и ящик с лекарствами. Рядом возвышалась сложенная в кучу одежда.

Между мысом Виктория и мысом Феликс Хобсон обнаружил еще два места, хранивших следы посещения моряками с «Эребуса» и «Террора».

Из залива Уоллс партия Мак-Клинтока пересекла остров Кинг-Вильям к гавани Парри на восточном берегу, где опять нашла письмо Хобсона.

7 апреля 1859 года с судна «Фокс» сошла партия под руководством капитана Аллена Юнга, которая отправилась исследовать южный берег острова Принца Уэльского. Партия располагала двумя санями: одни сани тащили четыре человека, а другие – упряжка из шести собак под управлением гренландского каюра.

Обнаружив южный вход в пролив Мак-Клинтока, Аллен Юнг решил изучить восточную сторону пролива – берег острова Принца Уэльского – до тех мест, которые уже посещались партией Шерарда Осборна в 1851 году. Чтобы сберечь продовольствие, Юнг отправил четырех своих спутников обратно на корабль, а сам в сопровождении всего одного человека на собачьей упряжке направился по берегу на север и достиг мыса Ричард Коллинсон. Партия также предприняла неудачную попытку пересечь пролив Мак-Клинток и достичь берега острова Виктория.

7 июня путешественники вернулись к месту зимовки, а уже через три дня Юнг, несмотря на нездоровье, во главе новой партии опять покинул судно и на двух собачьих упряжках отправился исследовать берег острова Принца Уэльского со стороны пролива Пил. Партия добралась до бухты, носящей теперь имя Юнга, и 27 июня прибыла обратно на корабль.

10 августа 1859 года «Фокс» покинул свою зимнюю стоянку в проливе Белло и направился к родным берегам.

Открытия служащих Компании Гудзонова залива в 50-е годы XIX века

На первый взгляд, может показаться, что история исследования американской Арктики в 50-е годы XIX века – это описание многочисленных экспедиций, отправленных на поиски Джона Франклина и его спутников. Однако исключения все-таки имеются.

В 1850 году агенты Компании Гудзонова залива спустились по Юкону до притока Танана, открытого в 1843 году экспедицией Российско-Американской компании под руководством Лаврентия Загоскина, которая шла со стороны моря. Таким образом, к середине XIX века русскими и англо-канадскими экспедициями была обследована большая часть течения Юкона; исключение составляло лишь верховье реки.

В 1851 году служащий Компании Гудзонова залива Роберт Кемпбелл, совершив путешествие от форта Селкерк к Форт-Юкону, доказал, что река Пелли является притоком Юкона. По пути Кемпбелл открыл места впадения в главную реку Аляски еще нескольких притоков, и среди них реки Стюарт. Путешественник также обнаружил племена индейцев, которые до той поры никогда не встречали европейцев.

От Форт-Юкона Кемпбелл, пройдя нижнее и среднее течение реки Поркьюпайн, перешел через горы Ричардсон и добрался до форта Макферсон, расположенного на реке Пил. Оттуда путешественник отправился вверх по Маккензи к форту Симпсон, а затем вернулся в Селкерк. Экспедиция продолжалась более четырех месяцев.

В 1857 году еще один служащий Компании Гудзонова залива Родерик Макфарлейн с целью расширения района торговли пешком и на каноэ исследовал течение реки Андерсон от устья до верховий. Ранее об этой реке, впадающей в море Бофорта восточнее дельты Маккензи, было известно только из рассказов эскимосов.

Экспедиции Исаака Хейса и Чарльза Холла в американской Арктике в 60-е годы XIX века

Начиная с 50-х годов XIX века среди географов и исследователей Арктики приобретает популярность теория о существовании в высоких широтах Северного полушария «открытого», т. е. незамерзающего, «полярного моря».

В 1860 году сторонник этой теории Исаак Хейс при поддержке нескольких американских научных обществ, а также на средства, собранные по подписке, организовал экспедицию с целью проникновения в незамерзающие воды у Северного полюса через проливы Смит, Кейн-Бесин и Кеннеди. Замысел состоял в следующем: на шхуне «Юнайтед Стейтс» предстояло добраться до побережья Земли Гриннелла на острове Элсмир и во время зимней стоянки судна создать на берегу продовольственные склады до широты 82°, чтобы весной 1861 года на санях и лодках отправиться в путешествие на север к «открытому полярному морю».

Арктика, как часто случается, внесла в план свои коррективы. Из-за сложной ледовой обстановки судну «Юнайтед Стейтс» пришлось зимовать у берега Гренландии, причем южнее, чем ожидалось (78°18′ с. ш.).

Исаак Хейс надеялся осенью частично воплотить свои намерения в жизнь, предприняв поход к берегу Элсмира и создав там склады для путешествия 1861 года, но штормы и постоянные подвижки льда в проливах заставили его отказаться от этой идеи.

Зимой погибло много собак, и пришлось снаряжать специальную партию для закупки новых животных в эскимосских селениях. Этот поход стоил жизни одному из участников, который, упав в ледяную воду, простудился и умер.

Лишь в начале апреля партия из двенадцати человек, включая Исаака Хейса, с двумя санями направилась на северо-северо-восток через пролив Кейн-Бесин к Земле Гриннелла. Переход оказался настолько тяжелым, что на двадцать пятый день большинство членов экспедиции повернуло назад, и лишь троих своих спутников Хейсу с большим трудом удалось уговорить двигаться дальше. Четверо путешественников выбрались на берег Элсмира у мыса Хокс и направились к «открытому полярному морю».

16 мая партия Хейса достигла самого северного пункта побережья, который экспедиция Илайши Кейна посетила в 1854 году (79°45′ с. ш.). Здесь Хейс оставил двоих своих спутников и продолжил путь вдоль берега с одним матросом.

18 мая на широте 81°35′ (по расчетам других исследователей 80°14′) группа была вынуждена повернуть обратно, так как закончилось продовольствие. Перед возвращением американцы установили в рекордной точке своего путешествия государственный флаг. Небо на севере имело цвет, какой бывает над открытой водой. Исаак Хейс пришел к убеждению, что незамерзающее «полярное море» существует.

3 июня 1861 года партия вернулась к месту зимовки.

В середине июля судно освободилась из льдов, и экспедиция отправилась на родину.

Одновременно с экспедицией Исаака Хейса из Соединенных Штатов в арктические широты отправилась еще одна экспедиция. Издатель газеты из Цинциннати Чарльз Холл разработал проект лодочной экспедиции к проливу Фокс-Бесин с целью поисков в селениях эскимосов выживших спутников Джона Франклина или следов их пребывания. Затея финансировалась Генри Гриннеллом и другими благотворителями.

Холл заказал для экспедиции лодку специальной постройки, чем-то схожую с вельботом, осадка которой с полным грузом составляла всего 20 см. Для перевозки лодки по снегу и льду были взяты большие сани.

В июне 1860 года Чарльз Холл вместе с нанятым проводником-эскимосом погрузились на китобойное судно «Джордж Генри», чтобы добраться до залива Камберленд-Саунд (остров Баффинова Земля). Оттуда путешественник собирался двигаться на восток к проливу Фокс-Бесин (Бассейн Фокса).

В пути проводник умер, а судно из-за ледовых условий не смогло дойти до залива Камберленд-Саунд и зазимовало в небольшой бухте на юго-востоке Баффиновой Земли.

Несмотря на неблагоприятное начало, в августе 1860 года Чарльз Холл решил в одиночку отправиться в путешествие по Баффиновой Земле. Исследователь намеревался познакомиться с местными эскимосами и прожить с ними несколько лет, постепенно продвигаясь к проливу Фьюри-энд-Хекла, а затем к реке Бек.

К сожалению, 27 сентября 1860 года Холл потерял лодку, поэтому был вынужден ограничиться в своих странствиях районом залива Фробишера.

Со времен поисков в XVI веке «золотоносной руды» здесь не работала ни одна экспедиция. Оставалось неясным, залив это или пролив.

В зимние месяцы на собачьей упряжке, а летом на лодке Чарльз Холл в 1860–1861 годах обследовал берега открытого Мартином Фробишером водного прохода и установил, что он представляет собой глубоко врезанный в сушу залив.

Холлу удалось обнаружить следы пребывания в этих местах англичан. Летом 1862 года исследователь собрал коллекцию предметов, относящихся к периоду экспедиций Фробишера.

Еще одним результатом стало знакомство Холла с эскимосами. Американец даже уговорил одну эскимосскую супружескую пару отправиться с ним в Соединенные Штаты.

Судно «Джордж Генри» оставалось в ледовом плену у юго-восточного побережья Баффиновой Земли на протяжении двух лет и освободилось лишь в августе 1862 года. На его борту Чарльз Холл вернулся в Соединенные Штаты.

Не прошло и двух лет, как американский путешественник вновь отправился на поиски Джона Франклина.

В августе 1864 года Чарльз Холл вместе с вывезенной им из первой экспедиции эскимосской семьей высадился с китобойного судна «Монтичелло» на берег пролива Роус-Уэлкам южнее бухты Уэджер и презимовал в иглу, питаясь тюленьим мясом и жиром.

К следующей зиме Холл перебрался в бухту Рипалс и оттуда в начале апреля 1866 года в сопровождении трех эскимосов с тремя санями, каждые из которых тащила шестерка собак, стартовал к острову Кинг-Вильям.

К сожалению, в окрестностях залива Пелли Чарльз Холл столкнулся с враждебно настроенными эскимосскими племенами и был вынужден вернуться в бухту Рипалс.

Зиму 1866/67 года, так же как и две предыдущие, американец провел среди эскимосов.

По соседству со стоянкой Холла в бухте Рипалс ожидали начала нового промыслового сезона несколько китобойных судов. С их капитанами была достигнута предварительная договоренность о выделении людей для сопровождения путешественника во время нового похода к острову Кинг-Вильям. В феврале – марте Холл совершил поездку на северо-восток полуострова Мелвилл в эскимосское селение Иглулик, чтобы купить собак для предстоящей экспедиции. Каково же было разочарование исследователя, когда китобои отказались от своего обещания.

Чарльз Холл провел в бухте Рипалс еще одну зиму. От эскимосов он узнал, что в районе Фьюри-энд-Хекла года три назад видели двух белых людей. Чарльз Холл счел, что это вполне могли быть участники экспедиции Франклина.

В марте – июне 1868 года американец в тщетной надежде отыскать виденных эскимосами белых незнакомцев обследовал значительную часть побережья острова Мелвилл.

Позднее, осенью, Холл картировал бухту Лайон на юго-востоке полуострова Мелвилл, уточнив результаты съемки, произведенной в 1821 году экспедицией Уильяма Парри.

После очередной зимовки в бухте Рипалс, весной 1869 года, Холл в сопровождении эскимосов (пятеро мужчин, двое женщин и двое детей) с двумя санями и 18 собаками отправился к острову Кинг-Вильям. 11 мая партия достигла небольшого островка у юго-восточного берега острова Кинг-Вильям и расположилась там лагерем. На островке были обнаружены несколько могил европейцев.

Путешественник дважды переправлялся на остров Кинг-Вильям и разыскивал там следы экспедиции Франклина, расспрашивая местных эскимосов.

13 августа 1869 года Чарльз Холл вместе со своими неизменными спутниками – семьей эскимосов из залива Фробишера – сел на китобойное судно «Ансел Джибс» и отправился на родину.

Чарльз Холл стал первым полярным исследователем в американской Арктике, который для достижения своих целей на пять лет стал «эскимосом», т. е. воспользовался многовековым опытом круглогодичного выживания в экстремальных условиях Крайнего Севера, который был накоплен коренными обитателями этих мест. Потом этот метод еще не раз применялся полярными путешественниками.

Путешествия французского миссионера Эмиля Петито по северу Американского континента в 60—70-е годы XIX века

Немалый вклад в изучение северных окраин Американского континента в 60-е – начале 70-х годов XIX века внес французский католический миссионер Эмиль Петито. В 1864 году он совершил путешествие из форта Резолюшен в малоисследованный район между озерами Большим Невольничьим и Большим Медвежьим. По возвращении Петито был назначен заведовать миссией в форт Гуд-Хоп, расположенный в нижнем течении Маккензи.

Обосновавшись на новом месте, француз в 1865 году занялся изучением реки Андерсон. Дважды в сопровождении эскимосов он спускался из форта Андерсон к устью реки, а также предпринял путешествие вверх по реке Андерсон к озеру Симпсон, а оттуда открыл дорогу к озеру Колвилл.

В следующем году миссионер совершил путешествие из форта Гуд-Хоп к истокам реки Хейр-Индиан, а потом исследовал местность между бухтами Смит-Арм и Кит-Арм озера Большое Медвежье.

В 1867 году Эмиль Петито из форта Гуд-Хоп поднялся к истоку реки Хейр-Индиан и проследовал на север к озерам Колвилл, Бело и реке Андерсон. Оттуда Петито предпринял путешествие на северо-восток и исследовал среднее течение реки Хортон. Возвращаясь в форт Гуд-Хоп, неутомимый миссионер обогнул с востока озеро Большое Медвежье.

Попытка Эмиля Петито летом 1868 года исследовать острова дельты реки Маккензи оказалась неудачной из-за болезни путешественника и враждебных настроений местных эскимосов.

В 1869 году миссионер побывал на озере Колвилл к северу от реки Хейр-Индиан и несколько недель жил среди индейцев. В том же году Петито в сопровождении эскимосов совершил путешествие по восточной части дельты реки Маккензи.

1870 год оказался для миссионера-исследователя не очень удачным. Петито отправился изучать путь из форта Гуд-Хоп к форту Нормен через горы восточнее реки Маккензи. Однако большая часть маршрута еще не была пройдена, когда сопровождавшие миссионера индейцы отказались следовать дальше. Путешественнику пришлось возвратиться обратно.

В том же году Эмиль Петито побывал в Форт-Юконе, где встретил со стороны служащих Компании Гудзонова залива очень прохладный прием.

Переход через горы восточнее реки Маккензи между фортом Гуд-Хоп и фортом Нормен Эмиль Петито в компании еще одного миссионера и агента Компании Гудзонова залива успешно совершил в 1871 году. Из форта Нормен путешественник по суше отправился на юг и достиг форта Симпсон.

Во время последней экспедиции в 1872 году Эмиль Петито побывал к северу от озера Большое Медвежье. Он открыл два озера, которым дал названия Лак-де-Буа и Монуар, путешествовал по реке Андерсон.

Вернувшись через несколько лет во Францию, Эмиль Петито опубликовал ряд трудов, посвященных культуре индейцев и эскимосов, а также географии севера Американского континента.

Открытия на севере Американского континента в 1865–1878 годах

Заметный след в истории исследования Аляски оставил научный отряд экспедиции, организованной в 1865 году Телеграфной компанией из Сан-Франциско.

Перед руководителем отряда Робертом Кенникотом была поставлена цель изучить реку Квикпак, для того чтобы выяснить, является ли она рекой Юкон, и определить возможности ее использования для прокладки по кратчайшему маршруту телеграфной линии, которая должна была связать Соединенные Штаты с Европой через Аляску, Берингов пролив, Чукотку и Сибирь.

В декабре 1865 года несколько участников научного отряда, возглавляемые Уильямом Эннисом на двух собачьих упряжках совершили поездку из селения Уналаклит на восточном побережье залива Нортон-Саунд к полуострову Сьюард. Во время путешествия была открыта река Унгалик, впадающая в залив Нортон-Саунд.

Зиму большинство участников научного отряда, в том числе и Роберт Кенникот, провели в русском форте Нулато, расположенном в нижнем течении Юкона.

Начальник отряда часто в одиночку совершал экскурсии в окрестности форта и из одного такого похода не вернулся. Его безжизненное тело зимовщики нашли 13 мая 1866 года неподалеку от Нулато. Предположительно смерть наступила от сердечного приступа. Научным руководителем экспедиции был назначен Уильям Долл.

26 мая 1866 года двое участников отряда – Франк Кечум и Майкл Лебарж – в сопровождении служащего Русско-Американской компании Ивана Лукина совершили в трехключной байдарке разведочное плавание из Нулато до английского Форт-Юкона.

Весной следующего года Кечум и Лебарж повторили свой путь из Нулато в Форт-Юкон на четырех нартах, в которые было запряжено 14 собак. Отряд сопровождали четыре индейца. Путешествие длилось около двух месяцев.

Из Форт-Юкона Кечум и Лебарж на каноэ поднялись до места впадения в Юкон реки Пелли и посетили форт Селкерк.

Возвратившись в Форт-Юкон, исследователи встретили там двух других участников научного отряда – Уильяма Долла и Фредерика Уимпера, прибывших в лодке из Нулато. Вместе американцы покинули Форт-Юкон и уже через пять дней прибыли в Нулато. Там путешественников ждало распоряжение свернуть работу и следовать в Михайловский редут.

Телеграфная компания отказалась от дальнейших работ по проекту в связи с успешным началом эксплуатации Атлантического кабеля между Америкой и Европой.

В августе 1867 года экспедиция покинула Аляску. Лишь Уильям Долл еще год продолжал научные исследования в низовьях Юкона и на побережье залива Нортон-Саунд.

Американский ученый стал тем человеком, который в феврале 1868 года поднял флаг Соединенных Штатов над бывшим русским фортом Нулато после получения известий о продаже Аляски.

Научный отряд экспедиции Телеграфной компании собрал богатый материал по географии, геологии, метеорологии, гидрологии, зоологии, ботанике, этнографии и экономике Аляски. Рассеялись последние сомнения в том, что открытая русскими река Квикпак и англо-канадский Юкон на самом деле представляют собой единую водную артерию.

В конце 60-х годов XIX века были сделаны открытия и в, казалось бы, уже достаточно изученном Гудзоновом заливе.

Американский китобой Элнатан Фишер, ведя промысел на севере залива, в 1868 году обнаружил, что там, где на карте обозначен один остров, на самом деле существуют два – Саутхемптон и Коутс, разделенные водным проходом, северная часть которого получила название пролив Ивенс, а южная – пролив Фишер.

Несмотря на успехи, достигнутые в исследовании бассейна Юкона к концу 60-х годов XIX века, множество открытий было еще впереди.

Так, в 1872 году Джеймс Мак-Дугалл по заданию Компании Гудзонова залива провел успешные изыскания кратчайшего удобного пути сообщения между речными системами Маккензи и Юкона. Исследователь открыл так называемый Мак-Дугалл Пасс – 55-километровый переход между рекой Рат, впадающей в Маккензи, и рекой Белл, притоком Поркьюпайн. До этого использовался зимний волок между реками Пил и Белл длиной 120 километров.

В 1873–1874 годах группа авантюристов под предводительством американца Артура Харпера в поисках золота на каноэ обследовала Юкон от реки Поркьюпайн до Уайт-Ривер и открыла реку Фортимейл.

Осенью 1874 года Харпер и несколько других подобных ему «искателей» создали компанию, которая занялась торговлей в бассейне верхнего Юкона. Первый свой пост, организованный для скупки мехов, компаньоны устроили на притоке Юкона, который назвали Клондайк.

В 1878 году Артур Харпер и Альфред Мейо в поисках золота впервые исследовали приток Юкона реку Танана на протяжении 400 километров от устья, достигнув окрестностей современного Фэрбенкса. Путешественники увидели вдали гору Мак-Кинли, в речном русле обнаружили золото.

Английские экспедиции в Канадском Арктическом архипелаге в 70-е годы XIX века

В начале 70-х годов XIX века благодаря двум экспедициям англичанина Уильяма Адамса на судне «Арктик», снаряженных обществом китоловов из Данди, подверглась существенной переделке карта северного побережья острова Баффинова Земля.

В 1875–1876 годах в ходе экспедиции под руководством Джозефа Нерса, организованной английским правительством для достижения Северного полюса через проливы Смит, Кейн-Бесин, Кеннеди и Робсон, были получены первые сведения о береговой линии северной части острова Элсмир.

Экспедиция Нерса отправилась из Англии на судах «Алерт» и «Дискавери». Через пролив Смит корабли проследовали на север вблизи восточного берега Элсмира до залива Леди Франклин.

На северной стороне залива «Дискавери» остался на зимовку, а «Алерт» с Джозефом Нерсом на борту продолжил движение до широты 82°28′. Встретив в море Линкольна непроходимые льды, экспедиция зазимовала у берега острова Элсмир за северным входом в пролив Робсон.

В последней декаде сентября – начале октября партия лейтенанта Пелема Олдрича с «Алерта» совершила разведочный поход с санями за мыс Джозеф-Хенри. Было установлено, что берег Элсмира за мысом простирается в северо-западном направлении на расстояние свыше 100 километров, а рельеф местности внутри острова гористый.

Другая партия с «Алерта» под руководством капитана Альберта Маркхема устроила у мыса Джозеф-Хенри склад для предстоящего похода к Северному полюсу.

Во время зимовки офицеры «Алерта» вели регулярные метеорологические и магнитные наблюдения.

3 апреля 1876 года от «Алерта» стартовали две санные партии, которые до мыса Джозеф-Хенри двигались вместе. Затем партия Альберта Маркхема в сопровождении двух вспомогательных групп отправилась с санями-лодкой по морскому льду к Северному полюсу, но смогла достичь только широты 83°20′.

Другой отряд во главе с Пелемом Олдричем последовал вдоль берега Элсмира на запад. До мыса Колан основную группу сопровождала вспомогательная партия.

Движение саней, которые по традиции английских полярных экспедиций имели свое собственное название «Челленджер», затруднял рыхлый снег. Тем не менее партии удалось обследовать берег до залива Йелвертон. Были открыты мысы Колан, Нерс, Олдрич, Колумбия, бухты Маркхем-Инлет, Маркхем, Мак-Клинток, Эйлс, Милн, горы Челленджер, ряд других особенностей побережья и остров Уорд-Хант.

В точке с координатами 82°16′ с. ш., 85°33′ з. д. отряд повернул обратно, так как началось быстрое таяние снегов и низины стали непроходимыми для саней. Кроме того, среди участников похода распространилась цинга.

25 июня 1876 года партия лейтенанта Олдрича вернулась к «Алерту». В последние дни похода путешественники получили помощь высланной им навстречу с корабля спасательной партии.

Еще один отряд экспедиции Нерса весной 1876 года стартовал с места зимовки «Дискавери» и провел исследование северного берега Гренландии до Шерард-Осборн-Фьорд.

Неудачная попытка Маркхема достичь Северного полюса, а также цинга, свирепствовавшая как на «Алерте» и «Дискавери», так и среди участников всех исследовательских партий, заставили Джозефа Нерса принять решение о скорейшем возвращении в Англию.

31 июля «Алерт» направился на юг и 11 августа присоединился к «Дискавери». Через несколько дней оба корабля покинули залив Леди Франклин и устремились к родным берегам.

Середина 70-х годов XIX века стала началом нового этапа в истории открытия и освоения Северо-Западного прохода, когда на первый план выдвинулась проблема судоходности этой арктической трассы.

Летом 1875 года из Англии к проливу Ланкастер направилась неправительственная экспедиция под руководством Аллена Юнга на судне «Пандора». Целью предприятия являлось достижение магнитного полюса, поиск реликвий экспедиции Франклина и преодоление Северо-Западного прохода за одну навигацию.

21 августа 1875 года «Пандора» вошла в пролив Ланкастер. Через несколько дней участники экспедиции высадились на острове Бичи, где обследовали место зимовки Фанклина в 1845–1846 годах.

Затем «Пандора» направилась к проливу Пил. Следуя этим проливом, экспедиция Аллена Юнга произвела съемку западного берега острова Сомерсет. Несмотря на сложную ледовую обстановку, «Пандоре» удалось пройти в пролив Франклин. Там судно встретило непроходимые льды и легло на обратный курс.

На родину «Пандора» вернулась в конце октября 1875 года.

В 1876 году Аллен Юнг собирался предпринять вторую попытку плавания по Северо-Западному проходу, но по просьбе Адмиралтейства направился к проливу Смит ждать известий о ходе экспедиции Нерса. Во время ожидания у мыса Изабел острова Элсмир экипаж «Пандоры» занимался изучением льдов и течений в проливе Смит, а также окрестностей стоянки.

В сентябре экспедиция направилась на юг и уже в Атлантическом океане повстречала корабли Нерса. Вместе «Пандора», «Алерт» и «Дискавери» в начале ноября 1876 года подошли к английским берегам.

Путешествия Эдварда Нельсона по Аляске в конце 70-х – начале 80-х годов XIX века

Покупка Соединенными Штатами у России в 1867 году Аляски способствовала активизации американских исследований в этом районе.

Зимой 1878/79 года квартирующий в Сент-Майкле (бывшем Михайловском редуте) офицер американской службы связи Эдвард Нельсон по собственной инициативе вместе с двумя компаньонами предпринял экспедицию на собачьих упряжках вдоль побережья Аляски к устью Кускоквим, а затем вверх по реке на расстояние около 160 километров. Потом путешественники направилась к Юкону и вернулись в Сент-Майкл.

Эдвард Нельсон подготовил первую карту и описание участка побережья между открытой им во время путешествия бухтой Хупер и рекой Кускоквим.

В феврале 1880 года Нельсон на собачьей упряжке в сопровождении скупщика мехов и двух эскимосов совершил поездку из Сент-Майкла по северной стороне залива Нортон-Саунд. Из-за плохой погоды партия добралась только до острова Следж. По пути исследователь собирал этнографический материал и сведения о топографии местности.

Зимой 1880/81 года Эдвард Нельсон с одним спутником направился на восток от залива Нортон-Саунд. Достигнув реки Анвик и спустившись по ней к Юкону, он по суше добрался до притока Юкона реки Инноко и путешествовал по ней к верховьям, собирая данные по этнографии, географии и зоологии.

Работы Фредерика Шватки в 1878–1880 годах с целью поисков письменных документов пропавшей экспедиции Джона Франклина и открытие американскими китобоями островов Спейсера в проливе Фокс-Бесин

Конец 70-х годов XIX века ознаменовался организацией специальной экспедиции по поискам письменных документов, оставленных погибшими моряками с «Эребуса» и «Террора». Поводом к отправке экспедиции послужило сообщение капитана американского китобойного судна Томаса Барри. В Гудзоновым заливе он услышал от эскимосов рассказ о том, что один из белых людей, погибших на острове Кинг-Вильям, перед смертью сложил книги и бумаги в каменный гурий. У этих же эскимосов Барри приобрел ложку с гербом Джона Франклина.

Летом 1878 года из Нью-Йорка в Гудзонов залив на китобойном судне «Эотен» прибыла экспедиция во главе с лейтенантом армии Соединенных Штатов Фредериком Шваткой. В состав группы, помимо руководителя, входили трое американцев и один эскимос.

Экспедиция высадилась на берег южнее залива Дойли и устроилась там на зимовку. Зимой Фредерик Шватка обследовал залив Дойли и открыл реку Лориллард.

Во время дружеского общения с местными эскимосами участники экспедиции переняли на будущее часть их многовекового опыта существования в полярных условиях.

В конце зимы Фредерик Шватка побывал на острове Марбл-Айленд и закупил там собак.

1 апреля 1879 года участники экспедиции в сопровождении двенадцати эскимосов с тремя санями, запряженными сорока двумя собаками, отправились к острову Кинг-Вильям. Отряд поднялся по реке Лориллард и пересек вершину бухты Уэджер. Следуя дальше на северо-запад, путешественники открыли реку Хейс и по ней спустились к заливу Чантри.

5 июня 1879 года Фредерик Шватка и его спутники достигли острова Кинг-Вильям. До начала августа весь отряд занимался поисками документов экспедиции Франклина на западной стороне острова, а потом Шватка направил часть своих людей на материк для обследования полуострова Аделаида.

Поиски на острове Кинг-Вильям продолжалась до октября. Затем партия Шватки дождалась выпадения снега и перебралась на полуостров Аделаида, где еще некоторое время занималась исследованием берега.

5 декабря 1879 года экспедиция двинулась в обратном направлении. Путешественники поднялись вверх по реке Бек и ее притоку Медоубенк и, следуя дальше на восток, 4 марта 1880 года вышли к заливу Дойли. Затем участники экспедиции совершили переход к острову Марбл-Айленд, откуда 20 марта на борту китобойного судна «Джордж и Мери» отбыли в Соединенные Штаты.

Экспедиция Фредерика Шватки проделала на собачьих упряжках путь в общей сложности длиной около 5300 километров.

Летом 1879 года к северу от Гудзонова залива в проливе Фокс-Бесин попало в ледовый плен американское китобойное судно «Эра» под командованием капитана Джона Спайсера.

В августе вместе с дрейфующими льдами китобоец оказался в центральной части пролива и на расстояние 20 километров приблизился к группе неизвестных островов, лежащих между параллелями 68°10′ и 68°40′ с. ш. Вскоре «Эре» удалось выбраться на чистую воду и покинуть пролив Фокс-Бесин.

Более 60 лет район островов, открытых китобоями с «Эры», никем не посещался, и вопрос об их существовании оставался открытым. Наконец, в 1946 году в результате аэрофотосъемки все сомнения рассеялись, и острова, названные именем капитана Спайсера, заняли прочное положение на географической карте.

Научные исследования природы и населения Аляски в начале 80-х годов XIX века

В начале 80-х годов XIX века американское Переписное бюро в ходе Десятой переписи населения Соединенных Штатов, направило с целью сбора данных в Сент-Майкл на Аляску Ивана Петрова. Переписчик поднялся по Юкону на каяке до притока Новитна, побывал на реке Кускоквим и в заливе Квичак, пересек полуостров Аляска от селения Накнек к проливу Шелихова, переправился на остров Кадьяк и оттуда отбыл в Сан-Франциско. Петров получил большой объем информации о населении Аляски, ее природных богатствах, климате и географии. По оценкам американских специалистов, агент Переписного бюро, вероятно, был первым, кто получил ясное представление о расположении горных цепей Аляски.

В тот же период американцы занялись магнитными наблюдениями на Аляске и сбором данных для составления точной лоции ее побережья.

В 1880 году такие работы велись Уильямом Доллом и астрономом Маркусом Бейкером с борта судна «Юкон». Маршрут пролегал по заливу Кука, у острова Кадьяк, островов Шумагина, острова Уналашка, островов Прибылова, откуда, двигаясь вдоль берега Азиатского материка, «Юкон» прошел Беринговым проливом. В Чукотском море магнитные станции были выполнены у мысов Лисберн, Айси-Кейп и Белчера. Пройти дальше вдоль берега до мыса Барроу «Юкону» не позволил тяжелый паковый лед. На обратном пути станции были выполнены у мыса Крузенштерн, в бухте Порт-Кларенс, на островах Диомида и Св. Матвея.

По заданию Императорского музея в Берлине с целью сбора этнографических коллекций в июне 1882 года в Сент-Майкл прибыл Якоб Якобсен. На небольшом пароходе он поднялся по Юкону до окрестностей реки Танана. Возвращаясь обратно, Якобсен останавливался в многочисленных селениях, расположенных по берегам Юкона, где скупал различные предметы для своей коллекции.

В середине октября 1882 года немецкий исследователь отправился на северный берег залива Нортон-Саунд и до конца года на собачьей упряжке путешествовал по южному берегу полуострова Сьюард до мыса Принца Уэльского, собирая этнографический материал.

В январе 1883 года Якобсен в компании с корреспондентом «Нью-Йорк Геральд», сопровождаемые небольшой группой эскимосов, следуя вдоль рек Коюк и Кивалик на собачьих упряжках пересекли остров Сьюард в направлении залива Коцебу и посетили несколько эскимосских селений, расположенных у озера Селавик.

В заключение своей экспедиции Якобсен предпринял путешествие из Сент-Майкла по морскому берегу на собачьих упряжках к заливу Бристоль. Оттуда на каноэ исследователь последовал в залив Квичак, пересек полуостров Аляска, залив Кука и полуостров Кенай. Затем на борту судна «Три брата» Якобсен добрался до острова Кадьяк, где сел на пароход, отплывающий в Сан-Франциско.

Результатом деятельности Якоба Якобсена стала коллекция из семи тысяч предметов индейской и эскимосской культуры.

Экспедиции Первого международного полярного года (1882–1883) в американской Арктике

1882–1883 годы ознаменовались проведением Первого международного полярного года (МПГ). Для работы по международной научной программе Соединенные Штаты направили в североамериканскую Арктику две экспедиции.

В сентябре 1881 года высадившаяся с судна «Гольден Флик» вблизи мыса Барроу группа исследователей во главе с Патриком Реем основала научную станцию Пойнт Барроу, где начались регулярные научные наблюдения по программе МПГ.

Весной 1882 года Патрик Рей совершил экскурсию в восточном направлении к бухте Диз и по пути открыл реку, которой дал название Мид. Через год Рей в сопровождении одного эскимоса обследовал среднее течение этой реки на собачьей упряжке.

Станция Пойнт Барроу завершила работу в августе 1883 года.

Судьба другой американской экспедиции, организованной по программе МПГ, сложилась трагически.

4 августа 1881 года судно «Протеус» доставило в залив Леди Франклин острова Элсмир 26 человек во главе с Адольфом Грили. На северной стороне залива была организована научная станция Форт-Конджер.

В апреле 1882 года Грили отправился с санями на юго-запад от станции во внутренние районы острова Элсмир и открыл крупное озеро, которое получило название Хейзен. Оттуда путешественник последовал в северо-западном направлении вверх по течению небольшой речки, поднявшись на южные склоны горного хребта Юнайтед-Стейтс-Рендж.

Весной 1883 года партия Джеймса Локвуда пересекла с санями остров Элсмир и на его западной стороне открыла глубоко врезанный в сушу Грили-Фьорд.

Тем временем над сотрудниками станции нависла угроза голодной смерти, так как из-за сложной ледовой обстановки к северу от пролива Смит ни в 1882, ни в 1883 году корабли не смогли подойти к станции. 10 августа 1883 года Адольф Грили в поисках спасения решил двигаться на лодках и санях к проливу Смит. В конце сентября измученные люди достигли мыса Сабин у северного входа в пролив Смит и остались здесь на зимовку.

Зимой 19 человек умерло от голода, цинги и психических расстройств. Семеро выживших, в том числе Адольф Грили, 22 июня 1884 года были спасены китобойным судном, однако по пути на родину один из участников экспедиции скончался.

Во время Международного полярного года научные наблюдения велись также на немецкой станции, расположенной в заливе Камберленд-Саунд острова Баффинова Земля. Весной 1883 года немцы организовали две санные экспедиции для съемки части побережья залива.

Англо-канадская экспедиция работала по программе МПГ в Форт-Рэ на берегу бухты Норт-Арм озера Большое Невольничье.

Американские экспедиции с целью изучения географии и геологии Аляски в 1883–1889 годах

Американской экспедиции из семи человек во главе с Фредериком Шваткой летом 1883 года впервые в истории удалось совершить плавание по Юкону от его истока – реки Льюис – до устья. Предприятие было организовано командованием армии Соединенных Штатов с целью расследования случаев столкновений между индейцами и белыми во внутренних районах Аляски, а также для изучения местности по маршруту движения отряда.

В июне 1883 года экспедиция Шватки прибыла в верховья реки Льюис и, построив плот, отправилась вниз по течению. Отряд произвел первую топографическую съемку верхнего Юкона от истока реки Льюис до форта Селкерк в устье реки Пелли. По пути было обнаружено несколько новых географических объектов, в том числе река Норденшельд.

Двигаясь от форта Селкерк дальше по течению, экспедиция Фредерика Шватки достигла торгового поста вблизи устья Тананы. Оставив плот, путешественники пересели на небольшой пароход, на котором доплыли до поста Анвик в низовьях Юкона. Оттуда другой пароход доставил экспедицию в залив Нортон-Саунд.

Часть территории Аляски летом 1883 года исследовал лейтенант Джордж Стоуни. Он возвращался на борту судна «Томас Корвин», выполнив поручение Конгресса Соединенных Штатов в заливе Св. Лаврентия на Чукотке, связанное с поисками экспедиции Джорджа Де Лонга, и попросил капитана зайти в бухту Хотем залива Коцебу. Стоуни намеревался обследовать впадающую в бухту реку Кобук, устье которой было открыто еще в 1826 году. На лодке вместе с двумя компаньонами и эскимосом-проводником лейтенант изучил 130-километровый участок нижнего течения реки Кобук. Через 15 дней после высадки партия вернулась обратно на борт корабля.

Летом следующего года Джордж Стоуни вновь прибыл в бухту Хотем, чтобы по заданию командования американского флота более тщательно исследовать реку Кобук. В распоряжении экспедиции находился паровой катер.

В июле – августе 1884 года исследователь поднялся по реке до озера Селби, расположенного в верховьях и вернулся обратно в бухту Хотем. Затем некоторое время Стоуни занимался обследованием озера Селавик. 27 августа на судне «Уналашка» путешественник отправился в Сан-Франциско.

Одновременно с Джорджем Стоуни в июле – августе 1884 года реку Кобук исследовала партия из шести человек лейтенанта Джона Кентвелла с морского патрульного судна «Томас Корвин».

Участники этого отряда 9 июля отправились вверх по реке Кобук на паровом катере и двух лодках. В трехстах шестидесяти километрах от устья Кентвелл, оставив катер, продолжил съемку реки на лодках. Экспедиция добралась до верховьев реки и повернула назад. Вскоре исследователи увидели свой катер, поднимающийся по реке им навстречу. На нем 7 августа путешественники вернулись в бухту Хотем.

В ожидании прибытия судна экспедиция Кентвелла занималась изучением дельты реки Кобук, а также озера Селавик и его окрестностей. Было открыто и обследовано озеро Инленд. В конце августа 1884 года Джон Кентвелл вернулся на борт «Томаса Корвина».

Большой вклад в исследование Аляски внесла экспедиция под руководством лейтенанта американской армии Генри Аллена, которая в конце марта 1885 года на пяти каноэ направилась вверх по реке Коппер. Исследуя ее приток Читину, путешественники обследовали также большую часть южного склона гор Врангеля. После отдыха в верховьях Читины, где участники экспедиции встретили радушный прием местного индейского племени, в начале мая отряд вернулся к реке Коппер и продолжил движение на север.

Вскоре экспедиция вступила на неисследованную территорию. Участникам отряда пришлось тянуть свои каноэ против течения, так как скорость потока значительно возросла.

Достигнув реки Слана, Генри Аллен направился через горы восточной части Аляскинского хребта к притоку Тананы реке Тетлин. Около двух недель экспедиция занималась съемкой Тананы, продвигаясь к месту ее впадения в Юкон. В это время путешественникам пришлось питаться исключительно охотничьими трофеями, добытыми по пути.

25 июня отряд добрался до Юкона и по течению спустился до форта Нулато. Здесь Аллен распустил отряд и продолжил путешествие только в сопровождении одного солдата и нескольких нанятых местных жителей.

В конце июля 1885 года исследователь направился к реке Коюкук. Следуя со съемкой на каноэ по этому притоку Юкона, Генри Аллен достиг местности, где несколько рек, спускаясь с гор, образуют собственно Коюкук. По одному из западных ее притоков путешественник поднялся в горы, которые назвал Эндикотт. По Юкону отряд спустился за Нулато и оттуда по суше добрался до Сент-Майкла.

Длина пути, пройденного Генри Алленом в 1885 году, составила свыше 2800 километров. В результате экспедиции на карту достаточно точно были нанесены верховья реки Коппер, русла крупных притоков Юкона рек Тананы и Коюкук, обозначены горы Врангеля, часть Аляскинского хребта, горы Эндикотт.

В 1885 году было также продолжено исследование северо-запада Аляски.

Инженер Самюэль Мак-Линиген в сопровождении всего одного человека на каноэ и пешком обследовал реку Ноатак, впадающую в залив Коцебу. На север от реки, вдали, исследователь обнаружил горы Де-Лонга, а на юге – горы Берд.

Джордж Стоуни продолжил исследование района реки Кобук. Летом 1885 года на небольших паровых судах отряд из семнадцати человек поднялся на 240 километров вверх по реке и основал форт Космос.

В декабре 1885 года исследователь отправился в санную поездку с целью разведать удобный путь к мысу Барроу.

Выйдя к реке Ноатак, Джорж Стоуни по одному из ее притоков проследовал на север, перевалил через горы и оказался в верховьях реки Колвилл. Оттуда партия повернула назад к форту Космос.

В это же время другая партия экспедиции Стоуни разведала путь от реки Кобук на юг к реке Коюкук.

Зимой 1885/86 года Джордж Стоуни исследовал район к юго-западу от форта Космос и верховья реки Селавик.

В конце февраля 1886 года руководитель экспедиции вновь покинул место зимовки и направился к истокам реки Кобук в горах Шуотка, затем проследовал на северо-восток и открыл верховья притока Коюкук реки Алатна. Путешествуя оттуда через горы Эндикотт, Джордж Стоуни обнаружил озеро Чандалар. 18 марта партия повернула в обратном направлении.

В апреле 1886 года из форта Космос на север к арктическому побережью Аляски стартовала партия во главе с Уильямом Ховардом. Отряд пересек реки Ноатак и Колвилл и в итоге вышел к бухте Диз, расположенной восточнее мыса Барроу. Через некоторое время Ховард и его спутники вернулись в бухту Хотем на борту патрульного катера.

В июне 1886 года форт Космос был покинут обитателями. Участники экспедиции направились обратно к устью реки Кобук.

До конца лета Джордж Стоуни и его сотрудники производили топографическую съемку низовий реки Ноатак, района озера Селавик и гор Берд.

В последние десятилетия XIX века в бассейне Юкона работали многочисленные геологические экспедиции, как правительственные, так и частные.

В 1886 году два американца – Говард Франклин и Генри Медисон – с реки Стюарт отправились в поисках золота на другой приток Юкона – реку Фортимайл. Удача улыбнулась разведчикам, река действительно оказалась богата драгоценным металлом. На Фортимайл сразу хлынул поток старателей, и этот приток Юкона до открытия богатств реки Клондайк в 1896 году оставался самым известным районом добычи золота на Аляске.

В 1889 году на Юконе работал американский геолог Израэль Рассел, который произвел первичное геологическое обследование главной реки Аляски с борта парохода «Юкон» до устья Пелли. Затем с группой золотоискателей исследователь поднялся к истокам Юкона и через горы вышел к заливу Линн-Чаннел.

Работы канадской правительственной экспедиции 1887–1888 годов в бассейнах Юкона и Маккензи

В 1887–1888 годах по заданию правительства канадского доминиона была осуществлена экспедиция с целью географической и геологической съемки местности, лежащей между Юконом и Маккензи. Работы велись силами трех самостоятельных отрядов.

Партии Джорджа Доусона и Ричарда Мак-Коннела весной 1887 года высадились на восточном побережье залива Аляска и по реке Стикин направились к озеру Диз. Оттуда путешественники проследовали к месту впадения реки Диз в приток Маккензи Лайард. Здесь пути Доусона и Мак-Коннела разошлись. Первый направился вверх по реке Лайард, второй – вниз.

Отряд Доусона достиг притока Лайард реки Франсес и по ней поднялся до озера Франсес-Лейк. Затем через горы путешественники перебрались на реку Пелли и спустились вниз по ее течению к месту впадения в Юкон.

Здесь Доусон и его спутники повстречали третий отряд экспедиции, которым руководил Уильям Огилви. Эта партия двигалась от побережья залива Аляска через горы к озеру Беннетт, а затем по течению реки Льюис, верхней составляющей Юкона.

После встречи в устье реки Пелли отряд Джорджа Доусона поднялся к истокам реки Льюис и через горы добрался до залива Линн-Чаннел.

Отряд Уильяма Огилви последовал вниз по Юкону до реки Фортимайл, на которой провел зиму 1887/88 года.

Весной партия продолжила движение вниз по главной водной артерии Аляски до реки Поркьюпайн. Оттуда Огилви перебрался на реку Пил, приток Маккензи.

Последнюю часть экспедиции партия посвятила съемке рек Маккензи и Невольничья до форта Чипевайан у озера Атабаска.

Тем временем группа Мак-Коннела, расставшись с отрядом Доусона, последовала по реке Лайард до форта Симпсон, расположенного в ее устье. Затем путешественники спустились по Маккензи до озера Большое Невольничье и несколько месяцев занимались съемкой этого крупного водоема.

Весной 1888 года, продвигаясь на собачьих упряжках и каноэ, отряд перебрался в форт Макферсон на реке Пил. В этот период Мак-Коннел повстречался с партией Огилви.

Из форта Макферсон через Мак-Дугалл-Пасс отряд Мак-Коннела последовал к Форт-Юкону. Затем путешественники направились вверх по течению рек Юкон и Льюис к заливу Аляска.

Первые туристы на севере Американского континента (конец 80-х годов XIX века – начало XX века)

В конце 80-х годов XIX века север Америки, вероятно, впервые посетила туристическая экспедиция.

Лорд Хью С. Л. Лонсдейл, пытаясь погасить скандал в обществе, в котором был замешан он и некая замужняя актриса, отправился в 1888 году в путешествие на север Американского континента.

Из Ливерпуля англичанин на пароходе добрался до Нью-Йорка, затем пересел на поезд, идущий к Саскачевану. Оттуда на собачьих упряжках лорд проследовал к форту Чипевайан у озера Атабаска. Далее Лонсдейл совершил плавание по рекам Невольничья и Маккензи и в июле 1888 года прибыл в форт Макферсон.

Вскоре английский турист предпринял лодочную экскурсию в дельту Маккензи, а затем вдоль морского побережья на восток до бухты Ливерпул.

Через некоторое время после возвращения в форт Макферсон Хью Лонсдейл направился к Юкону и спустился по нему до низовий.

В начале зимы англичанин совершил санное путешествие к полуострову Кенай и весной 1889 года на борту рыболовного судна отбыл в Сан-Франциско.

Скандальная репутация лорда Лонсдейла привлекла к его путешествию повышенное внимание прессы. Но большинство публикаций носило недостоверный характер. Например, писали, что англичанин побывал у островов Банкс и Мелвилл, пытался достичь Северного полюса. В действительности вклад лорда Хью Лонсдейла в изучение американского Крайнего Севера ограничился сбором коллекции предметов индейской и эскимосской культуры, которая была пожертвована Британскому музею.

7 мая 1890 года служащий Компании Гудзонова залива Джеймс Маккинли и охотник-спортсмен Уорбертон Пайк отправились на каноэ из форта Резолюшен к реке Бек. Агент Компании намеревался выяснить перспективы организации торговли с эскимосами, живущими в окрестностях этой реки. Охотника интересовали овцебыки.

Путешественники пересекли на каноэ озеро Большое Невольничье в северном направлении, наняли несколько индейцев-проводников и последовали к реке Бек новым, неизученным маршрутом через озера Маккей, Эйлмер и ряд других. Некоторое время экспедиция двигалась по реке Бек к побережью материка, а затем вернулась обратно через озера Клинтон-Колден и Артиллери.

В последние десятилетия XIX века на севере Американского континента стали появляться экспедиции, организованные редакциями газет и журналов. Среди подобных предприятий одним из самых впечатляющих оказалось путешествие в 1890–1891 годах пяти сотрудников «Иллюстрированной газеты Фрэнка Лесли» из Сан-Франциско.

Прибыв в залив Линн-Чаннел в начале мая 1890 года, путешественники, перебравшись через горы, добрались до бассейна Юкона и озера Кусава. Там двое членов экспедиции остались, чтобы осмотреть неизученный район в окрестностях реки Алсек, текущей к заливу Аляска.

Трое других путешественников построили плот и на нем отправились в плавание к Юкону по одному из его притоков. По пути один из участников плавания заболел. Партия ускорила свое продвижение, чтобы в кратчайшие сроки достичь притока Юкона реки Фортимайл, где можно было рассчитывать на помощь старателей или геологов.

Оставив больного на попечении геологической партии, двое здоровых сотрудников газеты продолжили экспедицию.

Они направились в плавание к верховьям реки Фортимайл. Оттуда исследователи пешком направились к реке Танана. Маршрут пролегал по неисследованной территории. В пути было открыто озеро Мансфилд. Через некоторое время партия пересекла Танану и вышла к ее южному притоку – неисследованной реке Ток. Путешественники поднялись вверх по течению этой реки, однако неудачная охота в верховьях заставила их повернуть обратно. Партия сплавилась на плоту по рекам Ток и Танана до Юкона, где исследователи пересели на пароход, идущий вниз по реке. От устья реки Коюкук путешественники добрались до Сент-Майкла в заливе Нортон-Саунд, но там выяснилось, что последний в навигацию 1890 года пароход уже ушел. Это обстоятельство не смутило участников экспедиции. Они на каноэ и собачьих упряжках предприняли путешествие через внутренние районы Аляски от низовьев Юкона до реки Кускоквим, по ней спустились к морю и следовали вдоль побережья до бухты Гудньюс-Бей, затем по суше добрались до реки Нушагак. На реке они встретили своего товарища, оставленного на Фортимайл. Но объединения группы не произошло, так как выздоровевший участник экспедиции решил самостоятельно обследовать район озера Кларк.

В начале 1891 года сотрудники газеты пересекли полуостров Аляска и добрались до острова Кадьяк, где завершили, наконец, свое странствие.

Публикации участников этой экспедиции значительно способствовали активизации интереса общества к исследованию Аляски.

1892 год примечателен первым туристическим путешествием по канадскому северу, которое совершила женщина – дочь американского консула в Виннипеге Элизабет Тейлор. С борта парохода, принадлежащего Компании Гудзонова залива, она осмотрела реки Атабаска, Невольничья и Маккензи до форта Макферсон и обратно. По пути Тейлор делала фотографии и зарисовки, собирала ботанические и биологические коллекции.

В последнее десятилетие XIX века вошли в моду спортивно-охотничьи экспедиции на север Американского континента. Добычей обычно становились овцебыки.

В 1892–1893 годах подобную экспедицию в местность между реками Лайард и Пелли предпринял уже упоминавшийся Уорбертон Пайк.

В районе озер Атабаска и Большое Невольничье в 1894–1895 годах охотились американец Каспар Уитни и англо-канадцы Генри Манн и Вальтер Гордон-Камминг.

В 1897 году на озеро Большое Невольничье прибыл из Оклахомы шоумен Чарльз «Буффало» Джонс. Около года американец провел на севере Канады. Выслеживая овцебыков, Джонс побывал за рекой Бек, достигнув широты 66°, и добрался до озера Бейкер.

В 1896 году англичанин Гарри Де Уиндт задумал осуществить путешествие из Нью-Йорка в Париж преимущественно по суше, т. е. через Аляску и Сибирь. В сопровождении нескольких спутников он достиг западного побережья Северной Америки, затем на пароходе прибыл в северо-восточную часть залива Аляска, перебрался через горы к верховьям Юкона, путешествовал вниз по реке сначала на лодке, а ниже устья реки Фортимайл на пароходе. Достигнув Сент-Майкла, путешественники перебрались через Берингово море на американском патрульном судне.

8 сентября Гарри Де Уиндт высадился на Чукотском полуострове в районе мыса Чаплина. Как потом оказалось, это была самая крайняя точка его маршрута. Коротая время среди чукчей на мысе Чаплина в ожидании, когда состояние снежного покрова позволит отправиться на санях по Сибири, Де Уиндт пришел к мысли, что такое путешествие неосуществимо и отбыл в Соединенные Штаты на борту китобойного судна.

Летом 1906 года канадский чиновник лесного ведомства Элиу Стюарт предпринял экспедицию для развлечения, а также в целях изучения запасов строевого леса в бассейне Маккензи. Он путешествовал на пароходах по рекам Атабаска, Невольничья, Маккензи и добрался до Макферсона. Оттуда чиновник перебрался в бассейн Юкона и на каноэ спустился по рекам Белл, Поркьюпайн до Форт-Юкона. Потом на пароходах Стюарт проследовал вверх по главной реке Аляски к городку Уайтхорс, где сел на поезд до станции Скагуэй в заливе Линн-Чаннел. Завершая свое турне, канадец совершил плавание на пароходе до Ванкувера.

В начале XX века на канадском Севере продолжались «охотничьи» экспедиции. Так, весной 1908 года в форт Нормен, совершив плавание на лодках по рекам Атабаска, Невольничья и Маккензи, прибыла партия канадца Джеймса Мелвилла. Целью их путешествия являлась охота и торговля с эскимосами. По совету траппера Питера Мак-Коллума, который присоединился к партии, Мелвилл и его компаньоны обосновались у северо-восточной оконечности озера Большое Медвежье. Зимой партия охотилась.

Весной 1909 года Мелвилл отправился к реке Коппермайн, надеясь поохотиться там на овцебыков и произвести торговые операции с эскимосами. К разочарованию участников экспедиции, добыча оказалась скудной, а местных жителей они так и не встретили.

Потерпев неудачу, партия вернулась на собачьих упряжках к реке Маккензи и занялась торговлей в форте Франклин.

Весной 1910 года Мелвилл с двумя компаньонами снова направились к озеру Большое Медвежье и построили торговый пост в бухте Диз, недалеко от развалин форта Конфиденс.

Летом 1911 года, решив, что торговля в этом районе занятие малоприбыльное, большинство участников экспедиции отправилось на юг.

Научные экспедиции на канадском Севере в конце 80-х годов – первой половине 90-х годов XIX века

В 1889–1894 году на канадском Севере работала научная экспедиция француза Эдуарда Сенвилла.

Совершив в мае – июне 1889 года плавание вниз по течению рек Атабаска, Невольничья и Маккензи, исследователь достиг форта Макферсон, который стал базой для его дальнейшей деятельности. Француз вел метеорологические наблюдения, изучал быт индейцев и эскимосов, писал путевые заметки.

Сенвилл несколько раз путешествовал из форта Макферсон к дельте Маккензи, проводил съемку реки Пил до ее притока Уинд-Ривер, а в 1894 году в компании американского исследователя Фрэнка Рассела совершил плавание на каноэ вдоль морского берега к острову Хершел.

В 1893 году в северных районах Канады работала геологоразведочная экспедиция Джозефа и Джеймса Тирреллов.

Из Эдмонтона на реке Норт-Саскачеван геологи направились к реке Атабаска и спустились по ней на каноэ до одноименного озера. Далее партия отправилась на восток к озеру Блэк-Лейк.

Оттуда партия продвигалась в северном направлении, внутрь неисследованной территории. Геологи посетили озера Селуин и Вхолдапа и в начале августа достигли озера Дубонт. Затем партия проследовала на северо-восток и открыла озера Уортон, Абердин и Шульц. Через озеро Бейкер и залив Честерфилд исследователи вышли к Гудзонову заливу. В октябре Тирреллы прибыли в Черчилл.

6 ноября 1893 года участники экспедиции на лыжах направились в Виннипег. К месту назначения партия прибыла 2 января 1894 года.

В 1894 году Джозеф Тиррелл продолжил исследования территории к западу от Гудзонова залива.

Отправной точкой стало озеро Рейндир. Оттуда на каноэ, при необходимости используя волоки, Тиррелл с помощником путешествовал в северном направлении. Геологи побывали на озерах Касба, Эннадай, в сопровождении эскимоса-проводника совершили плавание по реке Казан к озерам Ангикуни и Яткид. Затем экспедиция направилась к Гудзонову заливу и, следуя по его побережью на юг, 1 октября достигла Черчилла.

Весной 1893 года из Эдмонтона стартовала научная экспедиция американца Фрэнка Рассела. Предприятие финансировалось университетом Айовы. Целью экспедиции было изучение природы и населения бассейна реки Маккензи.

Рассел, путешествуя в компании индейцев на каноэ и санях, побывал в фортах по берегу озера Большое Невольничье, охотился в окрестностях озера Контуойто, изучал жизнь эскимосов.

10 мая 1894 года исследователь отправился из Форт-Рэ вдоль реки Маккензи к форту Макферсон, где встретил француза Эдуарда Сенвилла. Вдвоем они совершили плавание на каноэ к острову Хершел. Затем американец некоторое время изучал на материке жизнь эскимосов. В октябре 1894 года Фрэнк Рассел на китобойном судне «Жаннетта» вернулся в Сан-Франциско.

Геологические и топографические изыскания на Аляске и севере Канады в конце XIX – начале XX века

1896 год стал важной вехой в истории Аляски. Канадец Роберт Хендерсон на одном из притоков реки Клондайк обнаружил золото. Приток получил название Gold Bottom — Золотое Дно. Вскоре старатель рассказал о своей находке американцу Джорджу Кармаку, который с двумя индейцами ловил форель в устье Клондайка. Рыболов тут же превратился в золотоискателя и через непродолжительное время обнаружил золото на другом притоке Клондайка реке Бонанза. На Аляске началась «золотая лихорадка», прекрасно описанная в произведениях Джека Лондона.

Открытие запасов золота на Юконе способствовало активизации поисков драгоценного металла и в других районах Аляски. Один из бывших участников экспедиции, организованной Телеграфной компанией, Даниэль Либби вспомнил, что признаки наличия золота были тогда обнаружены на полуострове Сьюард.

Либби организовал небольшую экспедицию, которая в 1897 году высадилась в бухте Головнина и вскоре в бассейне одной из рек полуострова Сьюард действительно обнаружила драгоценный металл. В декабре, под Рождество, когда участники экспедиции направлялись к бухте Головнина, эскимосский проводник показал им золото, которое нашел в другом районе полуострова Сьюард – недалеко от мыса Ном. Эскимоса заставили раскрыть место находки.

В январе 1898 года, прибыв в окрестности мыса Ном, Либби и компания обнаружили сразу несколько «золотых» мест.

Летом 1898 года были поданы первые заявки на разработку участков на полуострове Сьюард.

Вместе с золотоискателями природными богатствами американского Севера на рубеже XIX–XX веков всерьез заинтересовались правительства Соединенных Штатов и Канады. Одна за другой туда направлялись экспедиции, которые занимались топографической и геологической съемкой различных районов Аляски и северной Канады.

В 1898 году Джозеф Тиррелл получил задание канадских властей произвести геологические изыскания в области между верхним Юконом и линией раздела территории Канады и американской Аляски, а также района к югу от устья реки Пелли.

На лошадях партия Тиррелла перебралась через горы с северовосточного побережья залива Аляска к верховьям реки Норденшельд и, следуя вдоль речного русла, достигла Юкона. Участники экспедиции оставили лошадей и совершили плавание по главной реке Аляски до Клондайка.

По дороге Джозеф Тиррелл встретил Ричарда Мак-Коннела, который тоже занимался геологическими изысканиями по заданию канадского правительства на крупных притоках верхнего Юкона и успел произвести геологическое обследование реки Биг-Салмон.

Геологи предприняли совместную двухнедельную разведку на таких известных притоках реки Клондайк, как Бонанза и Эльдорадо. После этого Тиррелл обследовал один из притоков реки Уайт-Ривер, а Мак-Коннел вернулся в верховья Юкона и произвел разведку на реке и озере Теслин, затем перебрался на реку Стикин и по ней спустился к морю.

Одновременно с канадцами в бассейне Юкона работали американские исследователи. Уильям Питерс занимался геологическими изысканиями на реках Уайт-Ривер и Танана. Эдвард Барнард был послан для картирования территории, прилегающей к линии американо-канадского раздела в районе реки Фортимайл.

В 1898–1899 годах на западном побережье полуострова Лабрадор работала канадская геологическая экспедиция во главе с Альбертом Лоу.

Двигаясь на небольшом судне вдоль берега полуострова, геологи посетили устье реки Ковик, высаживались на острове Смит, исследовали северный берег залива Ричмонд. Зимовала партия на реке Грейт-Уэйл. В феврале 1899 года участники экспедиции занялись изучением побережья южнее форта Джордж. Сам Альберт Лоу на собачьей упряжке обследовал устье реки Настапока, расположенной к северу от реки Грейт-Уэйл, потом направился внутрь полуострова Лабрадор и частично осмотрел окрестности озера Минто. В мае 1899 года участники экспедиции предприняли путешествие вверх по реке Грейт-Уэйл. Позднее партия совершила плавание на юг, производя геологические изыскания и географическое описание западного побережья Лабрадора от залива Ричмонд до реки Руперт.

В 1899 году на Аляске работала американская правительственная экспедиция во главе с Фрэнком Шрадером. Партия из шести человек должна была произвести первичную геологическую и топографическую съемку малоизученного района в верховьях рек Чандалар и Коюкук.

22 июня партия Шрадера стартовала из Форт-Юкона к устью реки Чандалар. Передвигая каноэ волоком или на буксире, исследователи поднялись к верховьям реки в горах Эндикотт. Там партия нашла путь к реке Коюкук. Некоторое время Шрадер исследовал верхнее течение этой реки, а затем партия спустилась к Юкону. 14 сентября исследователи прибыли в Нулато.

Канадское правительство в 1899 году отправило экспедицию с целью геологического и географического изучения области между озерами Большое Медвежье и Большое Невольничье, а также местности к востоку от них. Работы велись Робертом Беллом и его племянником Джеймсом Беллом.

В июле – сентябре партия исследовала окрестности бухт Норт-Арм и Маклеод озера Большое Невольничье. Затем Роберт Белл отбыл в Оттаву, а его племянник остался зимовать в форте Резолюшен. Зимой Джеймс Белл совершил несколько экскурсий в бассейне реки Невольничья.

11 апреля 1900 года исследователь на каноэ по реке Маккензи направился к озеру Большое Медвежье и, придерживаясь его северного берега, в конце июля добрался до форта Конфиденс. Оттуда Белл путешествовал к реке Коппермайн, а затем повернул обратно к озеру Большое Невольничье. Маршрут пролегал через озеро Хоттах. 20 сентября исследователь достиг Форт-Рэ в бухте Норт-Арм озера Большое Невольничье и направился дальше к форту Чипевайан на озере Атабаска. Там Джеймс Белл сменил каноэ на собачью упряжку и последовал в Эдмонтон.

В апреле 1900 года из форта Резолюшен стартовала еще одна канадская правительственная экспедиция, задачей которой было исследование района между озером Большое Невольничье и заливом Честерфилд. Во главе отряда находился Джеймс Тиррелл.

Участники экспедиции на санях достигли восточной оконечности озера Большое Невольничье и через озера Артиллери и Клинтон-Колден проследовали к реке Телон. Затем отряд разделился: двое участников экспедиции совершили поход к заливу Честерфилд, а Тиррелл занимался изучением верховьев реки Телон, затем пешком добрался до озера Артиллери. В сентябре экспедиция направилась к форту Резолюшен.

Начиная с 1900 года американские правительственные экспедиции приступили к широкомасштабным работам по топографической и геологической съемке полуострова Сьюард и бассейна Юкона. Изыскания вели партии Эдварда Бэрнарда, Уильяма Питерса, Альфреда Брукса, Томаса Джердайна, Фрэда Моффита и др.

Большой объем работ по разведке района, расположенного между верхним течением реки Коюкук и северным побережьем материка, выполнила в 1901 году американская экспедиция под руководством Уильяма Питерса.

В конце зимы – начале весны исследователи на собачьих упряжках отправились из Форт-Юкона на север по реке Чандалар, а затем перебрались в верховья реки Коюкук. Участники экспедиции пытались найти путь через хребет Брукс-Рейндж. Одна часть отряда безуспешно искала проход к Северному Ледовитому океану за истоком реки Алатна. Другой партии сопутствовал успех, в верховьях реки Джонс она обнаружила проход к притоку реки Колвилл.

В июне 1901 года вся экспедиция отправилась по обнаруженному пути через горы к верховьям реки Анактувик, которая впадает в реку Колвилл, и достигла морского побережья.

Осенью 1901 года в бухте Камден на северном побережье Аляски высадился американский геолог Марш, планируя там перезимовать, а затем на собачьих упряжках обследовать несколько рек, впадающих в море Бофорта.

К сожалению, зимой все собаки в округе погибли во время эпидемии бешенства. Тем не менее в начале апреля 1902 года Марш отправился в одиночный поход. Он шел пешком, неся на себе все снаряжение и продукты. За четыре месяца обследовал северный склон хребта Брукс-Рейндж на протяжении 400 километров и осмотрел несколько рек между меридианами 145 и 149° з. Реку Каннинг геолог изучил от устья до истоков.

Зиму 1902/03 года Марш провел в горах вместе с двумя золотоискателями. Один из них, Нед Ари, провел в северных районах Аляски 11 лет – с 1901 по 1911 год. Он, вероятно, был первым из белых людей, кто имел ясное предствление о географии района, в немалой степени благодаря сведениям, полученным от эскимосов. Составленные им карты местности золотоискатель передал Маршу.

Весной 1903 года американский геолог перебрался к притоку Юкона реке Чандалар. Когда река освободилась от льда, Марш построил плот и спустился до устья. Вскоре он прибыл в Форт-Юкон.

В 1905 году канадский геолог Чарльз Комселл занимался изысканиями в неисследованной области между реками Стюарт и Пил.

На каноэ исследователь поднялся по реке Стюарт, перешел через горы Селуин к верховьям притока Пил реки Уинд и совершил плавание к форту Макферсон. Около двух недель Комселл посвятил съемке одного из рукавов дельты Маккензи, а затем через Мак-Дуггалл-Пасс вернулся на Юкон. Отчет экспедиции содержал данные о геологии и топографии ранее не изученного района.

Одновременно с Комселлом на реку Стюарт прибыл Джозеф Кил. Он провел обследование нижнего течения нескольких притоков реки, в частности Хесс. Были получены данные по геологии, топографии, а также флоре и фауне бассейна реки Стюарт.

Кроме правительственных геологических экспедиций изыскания осуществляли и частные экспедиции. Так, в 1907 году у восточного берега Гудзонова залива в районе островов Настапока и в устье одноименной реки работала партия Уильяма Каррана и Хораса Адамса. Геологи совершили также плавание на каноэ вверх по реке Истмейн. На островах Настапока была обнаружена железная руда.

С 1907 по 1913 год на северо-западе Американского континента работали экспедиции, которые производили проектирование, триангуляцию, картирование, межевание и маркировку границы между Аляской и Канадой по 141° з. д.

В 1907–1908 годах экспедиция геологической службы Канады в составе Джозефа Кила и двух его помощников впервые произвела съемку части верхнего течения реки Пелли, обследовала приток Росс и нашла путь через горы к верховьям реки Кил, впадающей в Маккензи. Горы Маккензи Джозеф Кил пересек зимой, используя для перевозки припасов собак. Впервые была осуществлена съемка реки Кил, о которой до того момента практически ничего не было известно.

Научные экспедиции на Аляске и севере Канады в конце XIX – начале XX века

Характерной особенностью конца XIX – начала XX века в истории исследования американской Арктики стало появление узкоспециализированных научных экспедиций.

В 1893 году департамент сельского хозяйства Соединенных Штатов с целью сбора ботанических коллекций направил в бассейн Юкона Фредерика Фанстона.

В район предстоящих работ исследователь добрался известным путем золотоискателей того времени – с северо-восточного побережья залива Аляска через горы к верховьям Юкона.

В конце весны 1893 года Фанстон прибыл на реку Фортимайл и занялся сбором ботанических коллекций в ее окрестностях, а затем продолжил работу уже на Поркьюпайн.

В марте 1894 года исследователь в сопровождении одного индейца на лыжах добрался до острова Хершел, где зимовала флотилия американских китобойных судов.

После возвращения на реку Поркьюпайн летом 1894 года Фанстон отправился в плавание к дельте Юкона. По пути он собирал коллекции растений. В сентябре путешественник покинул Аляску на борту патрульного катера.

Летом 1896 года Стенфордский университет направил к северному побережью Аляски свою зоологическую экспедицию в составе Элвина Сила и Нормана Скофилда. В Беринговом море исследователи побывали на острове Кинг, в бухте Порт-Кларенс и на мысе Принца Уэльского. К северу от Берингова пролива Сил и Скофилд работали на острове Хершел и на близлежащем участке материкового побережья. Несколько дней экспедиция провела на мысе Барроу.

За время путешествия зоологи собрали прекрасные ихтиологические и орнитологические коллекции, особенно в бухте Порт-Кларенс и на острове Хершел.

Летом 1897 года в залив Фробишера на Баффиновой Земле направился отряд студентов Массачусетского технологического института, возглавляемый Расселом Портером и Альфредом Шоу.

В район работ студенческий научный отряд прибыл на судне экспедиции Роберта Пири «Хоуп», которая направлялась к западному побережью Гренландии.

Высадившись на мысе Хейвен, отряд Портера – Шоу на двух лодках в сопровождении 12 эскимосов перебрался в залив Фробишера.

Следуя вдоль берега, студенческий отряд достиг вершины залива, а затем поднялся по реке Джордан до первого водопада. По пути участники экспедиции изучали географию местности, производили геологические и гляциологические изыскания, собирали палеонтологические коллекции, наблюдали за течением ледника Боус. В сентябре 1897 года отряд на борту «Хоупа» отбыл на родину.

В 1897 году канадское правительство инициировало отправку специальной гидрографической экспедиции на судне «Диана» под руководством Уильяма Уэйкхема для изучения особенностей плавания в Гудзоновом проливе и одноименном заливе в различные периоды навигации.

Со второй половины июня до конца октября «Диана» совершила несколько рейсов по проливу.

В составе экспедиции находилась также небольшая геологическая партия, которая с середины июля до начала сентября занималась геологической и маршрутной съемкой по обоим берегам Гудзонова пролива.

Американский музей естественной истории в 1897 году направил на север Американского континента зоолога Эндрю Стоуна.

Сначала исследователь работал в Британской Колумбии, а весной 1898 года отправился вниз по реке Лайард к форту Симпсон. По реке Маккензи Стоун спустился к форту Нормен, а затем в сопровождении индейцев посетил Скалистые горы. Продвигаясь на север, американский зоолог добрался до форта Макферсон. В октябре Стоун еще раз побывал в Скалистых горах, а через месяц спустился в дельту Маккензи и, путешествуя вдоль морского берега на запад, достиг острова Хершел. В конце 1897 года исследователь вернулся в Макферсон.

Весной 1898 года Эндрю Стоун предпринял путешествие из дельты Маккензи на восток вдоль побережья материка к мысу Лайон.

Летом 1898 года американский зоолог перебрался на реку Поркьюпайн и спустился по ней, а потом по Юкону до Берингова моря.

Эндрю Стоун собрал данные об ареалах обитания и образе жизни различных животных, в том числе овцебыков и оленей-карибу. Также исследователь скорректировал карту побережья Северной Америки на участке от дельты Маккензи до мыса Лайон.

В 1899 году по заданию американских властей в бассейне Юкона работала биологическая экспедиция под руководством Вилфреда Осгуда. Двигаясь вниз по главной реке Аляски на небольшом судне, трое сотрудников научного отряда делали частые остановки для сбора коллекций. К сожалению, ниже Форт-Юкона суденышко перевернулось, и Осгуд был вынужден прервать работу. Экспедиция на пароходе добралась до Сент-Майкла и, прежде чем покинуть Аляску, около месяца занималась сбором биологических коллекций на побережье Берингова моря и в тундре.

Летом 1900 года американский департамент сельского хозяйства направил в Гудзонов залив Эдварда Пребла. Исследователь, путешествуя по юго-западному и западному побережью залива, собирал данные о местной фауне и флоре.

На следующий год Эдвард Пребл и его брат Альберт Пребл получили задание провести наблюдения в окрестностях озер Атабаска и Большое Невольничье. Путешествуя на каноэ из Эдмонтона, братья посетили форты Чипевайан, Смит, Резолюшен. Эдвард Пребл пересек озеро Большое Невольничье и несколько дней проводил биологические наблюдения в окрестностях Форт-Рэ.

Летом 1902 года англичанин Кроуфорд Нобл, который работал на китобойных станциях в заливе Камберленд-Саунд на Баффиновой Земле, совершил путешествие с двумя эскимосскими семьями к неисследованному озеру Неттиллинг и провел на нем некоторое время, составив первую карту и описание.

В 1903 году биолог Вилфред Осгуд отправился в экспедицию с целью изучения фауны Юкона между городками Иглом и Серклом.

Исследователь в сопровождении ассистента стартовал из Игла 17 июня на небольшой лодке. По пути партия делала остановки для наблюдений и сбора коллекций. 5 июля Осгуд прибыл в Серкл и более двух недель работал в его окрестностях. Потом на пароходе экспедиция вернулась в Игл.

В августе Вилфред Осгуд несколько недель провел в горах Огилви и получил едва ли не первые данные о животном и растительном мире горных районов Аляски.

На следующий год Осгуд продолжил работу в бассейне Юкона. В июле – августе 1904 года, выступив из Доусона, экспедиция провела биологические наблюдения в горах Огилви. Затем на пароходе исследователи совершили плавание к притоку Пелли реке Макмиллан. Осгуд поднялся вверх по этой реке на каноэ и до конца сентября работал в горах. Экспедиция составила описание млекопитающих и птиц региона.

Немецкий орнитолог Бернхард Хантцш в 1906 году работал на южной стороне Гудзонова пролива и на восточном побережье полуострова Лабрадор. В дополнение к наблюдениям за птицами исследователь делал заметки по географии, геологии, ботанике и этнографии изучаемых районов.

В 1907 году из Виннипега для проведения биологических наблюдений, а также съемки озер Клинтон-Колден и Эйлмер на канадский Север прибыла экспедиция Эрнста Сетона и Эдварда Пребла.

Около месяца исследователи вели наблюдения за бизонами в окрестностях форта Смит, а затем проследовали на каноэ через озера Большое Невольничье и Артиллери на северо-восток.

Около трех недель экспедиция занималась съемкой озер Клинтон-Колден и Эйлмер, а также изучением оленей-карибу и овцебыков.

Спасательная операция лейтенанта Дэвида Джарвиса на Аляске и зоологическая экспедиция Эдварда Мак-Иллени в 1897–1898 годах

Необычная экспедиция была организована американским правительством на Аляске в конце 1897 года. Целью предприятия являлось оказание помощи командам нескольких китобойных судов, выброшенных на берег или находящихся в ледовом плену в районе мыса Барроу.

16 декабря партия из трех человек под руководством лейтенанта Дэвида Джарвиса высадилась с патрульного судна на мысе Ванкувер (напротив острова Нунивак).

10 января 1898 года спасатели прибыли на собачьих упряжках в район бухты Головнина на южном берегу полуострова Сьюард. Там находилось одно из стад оленей, завезенных из Сибири для разведения на Аляске. Сменив собак на оленей, экспедиция Джарвиса направилась дальше вдоль берега полуострова Сьюард. У мыса Ном и мыса Принца Уэльского партия присоединила к уже имеющимся оленям еще два стада.

К мысу Барроу отряд Джарвиса прибыл в конце марта. Большинство китобоев были здоровы, но страдали от голода. Несколько месяцев участникам экспедиции пришлось заниматься распределением оленьего мяса среди китобоев, а также поддержанием в их рядах дисциплины.

Летом большинство китобойных судов смогло освободиться из ледового плена, а команды погибших кораблей были вывезены американским патрульным судном «Бэр».

Помимо партии лейтенанта Джарвиса, существенную помощь китобоям, зимующим у мыса Барроу, оказали участники зоологической экспедиции Эдварда Мак-Иллени, которая в августе 1897 года прибыла на арктическое побережье Аляски с целью формирования коллекций птиц и млекопитающих для Академии естественных наук Филадельфии.

Мак-Иллени и базирующийся на берегу китобой Чарльз Броуер восстановили часть заброшенной китобойной станции, где нашли приют более 100 вынужденных зимовщиков. Затем, в течение нескольких месяцев, Мак-Иллени и Броуер шефствовали над китобоями: для снабжения моряков продовольствием договаривались с эскимосами об охоте, занимались распределением полученной пищи, а также одежды и медикаментов, разрешали конфликтные ситуации среди зимовщиков.

Несмотря на непредвиденные трудности, Эдвард Мак-Иллени вместе с двумя ассистентами собрал за год работы на мысе Барроу около 1400 образцов различных птиц и животных.

Открытия в Канадском Арктическом архипелаге (1898–1902 годы)

В 1898–1902 году в карты острова Элсмир внесла ряд изменений экспедиция Роберта Пири.

Летом 1898 года известный американский полярный исследователь в очередной раз отправился покорять высокие широты Арктики, мечтая достичь Северного полюса.

На судне «Ундворт» экспедиция добралась до широты 79°30′ и зазимовала у западного побережья острова Элсмир.

В сентябре участники экспедиции обследовали на собачьих упряжках часть северного берега залива Принсесс-Мэри, вершину залива Доббин.

18—26 сентября 1898 года Роберт Пири тщательно изучил район залива Принсесс-Мэри и установил, что остров Бейч на самом деле является полуостровом, а пролив Бьюкенен – заливом.

Зимой Пири с помощником Мэтью Хенсоном предпринял несколько поездок в залив Леди Франклин к Форт-Конджеру с целью организации там базы для будущего похода на Северный полюс. Во время февральского путешествия от Форт-Конджера к месту стоянки «Уиндворта» Роберт Пири потерял в результате обморожения целиком или частично семь пальцев.

В конце апреля 1899 года, стартовав из Форт-Конжера, американский путешественник безуспешно пытался перейти пролив Робсон, чтобы достичь северного берега Гренландии, а потом двигаться к Полюсу.

Летом 1899 года экспедиция Пири завершила съемку залива Принсесс-Мэри и на борту «Уиндворта» направилась на зимовку в гренландское селение Эта.

В марте 1900 года американцы на собачьих упряжках вновь прибыли в Форт-Конджер. В апреле – июне Пири предпринял путешествие на северный берег Гренландии, а оттуда по морскому льду к Полюсу.

16 мая путешественник достиг 83°50′ с. ш., после чего ему пришлось повернуть назад. Американцы добрались до Форт-Конджера и остались там на зимовку.

Тем временем «Уиндворт», который должен был доставить экспедиции дополнительные запасы продовольствия и снаряжения, попав в проливе Смит в ледовый плен, вынужден был остаться там на зимовку. В числе «пленников» оказались жена и дочь Роберта Пири.

6 мая 1901 года к «Уиндворту» прибыли зимовщики из Форт-Конджера. В августе судно направилось на родину, а экспедиция Роберта Пири осталась на зимовку в проливе Смит.

В марте – апреле 1902 американский путешественник предпринял еще одну неудачную попытку достичь Полюса. Партия Пири проследовала через Форт-Конджер к мысу Хекла на северном берегу острова Элсмир, а затем по морскому льду до 84°17′ с. ш.

В августе 1902 года экспедиция в проливе Смит погрузилась на «Уиндворт» и отбыла в Соединенные Штаты.

На рубеже XIX и XX веков значительный вклад в изучение самых северных островов Канадского Арктического архипелага внесла норвежская экспедиция под руководством Отто Свердрупа, организованная при финансовой поддержке промышленников Акселя Хейберга, братьев Эллефа и Амунда Рингнесов.

Норвежцы отправились в путь на знаменитом нансеновском судне «Фрам» летом 1898 года. В соответствии с первоначальным замыслом экспедиция должна была пройти из моря Баффина по проливам в залив Линкольна и далее следовать вдоль северного берега Гренландии, пока позволят льды. Норвежцы располагали запасом продовольствия на пять лет.

В проливе Смит «Фрам» встретил непроходимые льды, и Отто Свердруп решил встать на зимовку у восточного побережья острова Элсмир на широте 78°.

Весной 1899 года от места зимовки во внутренние районы острова вышли две партии.

Отто Свердруп и датский зоолог Эдвард Бей, двигаясь от залива Флагер-Бей, вышли к Бей-Фьорду на западной стороне острова Элсмир. Фьорд простирался на десятки километров в широтном направлении и «впадал» в другой меридиональный «фьорд», а на самом деле пролив Эурика. Путешественники отчетливо рассмотрели на другой стороне пролива высокие горы, расположенные, как выяснилось позднее, на острове Аксель-Хейберг.

Вторая партия в составе Гуннара Исаксена и матроса Уве Браскеруда, стартовавшая с места зимовки «Фрама» весной 1899 года, двигалась на запад южнее, чем Свердруп и Бей. Путешественники проникли во внутренние районы острова Элсмир примерно до 83° з. д.

В июле «Фрам» покинул зимнюю стоянку и направился к северу. Около месяца Свердруп пытался провести судно сквозь тяжелые льды пролива Кейн-Бесин, а потом решил полностью отказаться от осуществления «гренландского» плана и заняться исследованиями области к западу от острова Элсмир.

«Фрам» последовал в пролив Джонс и 1 сентября встал на вторую зимовку в одном из фьордов южного берега острова Элсмир.

В сентябре 1899 года Отто Свердруп на лодке обследовал северную сторону пролива Джонс от места стоянки «Фрама» на запад до долготы 84° и открыл два не известных ранее фьорда острова Элсмир.

Зимой капитан Свердруп с пятью спутниками на собачьей упряжке вновь отправился по южному берегу острова Элсмир на запад. Партия открыла еще несколько фьордов и полуостров, названный в честь участника экспедиции шведского ботаника Германа Симмонса. К западу от полуострова путешественники увидели, по образному выражению Свердрупа, «адские ворота» – пролив Хелл-Гейт, по которому мощное приливно-отливное течение несло с огромной скоростью большие массы льда.

В апреле 1900 года Свердруп с пятью спутниками на собачьей упряжке проник за «адские ворота» и на западной стороне острова Элсмир открыл Бауман-Фьорд, названный в честь помощника капитана «Фрама».

Здесь было решено, что зоолог Пер Схей и гарпунщик Педер Хенриксен отправятся обратно к судну за дополнительным продовольствием и снаряжением, а затем исследуют область к северо-северо-западу от полуострова Симмонс. Эта партия позднее посетила острова Норт-Кент, Грэем и южный берег острова Аксель-Хейберг.

Оставшиеся с Отто Свердрупом участники похода проследовали к острову Аксель-Хейберг.

К западу от острова была замечена еще одна суша. Обследовать ее отправились Гуннар Исаксен и матрос Сверре Хассел.

Сам Свердруп в сопровождении матроса Ивара Фосхейма проследовал по западному берегу острова Аксель-Хейберг до 81° с. ш. 5 мая они повернули назад, так как состояние упряжных собак было плачевным.

Исаксен и Хассел прошли по южной стороне острова Аксель-Хейберг и бегло осмотрели часть острова Амунд-Рингнес.

В августе 1900 года «Фрам» покинул место второй зимовки и направился к проливу Кардиган, разделяющему острова Норт-Кент и Норт-Девон. За проливом судно попало в тяжелые льды и смогло продвинуться только до Артур-Фьорда на северном побережье острова Норт-Девон.

В сентябре «Фрам» вернулся в пролив Джонс и в третий раз зазимовал в фьорде к востоку от полуострова Симмонс.

Весной 1901 года норвежцы продолжили исследования, начатые в предшествующем году. Отто Свердруп с пятью спутниками пересек полуостров Симмонс к заливу Норуиджен-Бей.

Там от отряда отделилась партия в составе Гуннара Исаксена и Сверре Хассела, которая направилась через остров Грэем и мыс Саут-Вест-Кейп острова Аксель-Хейберг к земле, бегло осмотренной ими годом ранее.

Маршрут партии пролегал по южной стороне острова Амунд-Рингнес проливом Хенриксен на запад. Путешественники пересекли пролив Хассел и вышли к мысу Натхорст острова Эллеф-Рингнес. К юго-востоку за проливом Дениш-Стрейт норвежцы увидели остров, который назвали Кинг-Кристиан.

По западному берегу острова Эллеф-Рингнес партия добралась до его северной оконечности мыса Исаксен и, обследовав часть восточного берега, пересекла пролив Хассел к северной оконечности острова Амунд-Рингнес мысу Сверре. Оттуда путешественники двигались к бухте Гуд-Фрайдей на юго-западе острова Аксель-Хейберг, а потом направились к месту зимовки «Фрама».

Основной отряд во главе с Отто Свердрупом некоторое время посвятил изучению Бауман-Фьорда. Затем группа разделилась на две партии.

Ивар Фосхейм и младший помощник капитана Улаф Ронес проследовали вдоль пролива Эурика на север по западному берегу острова Элсмир. Путешественники открыли два полуострова – Ронес и Фосхейм. Когда партия достигла мыса Айсберг, то повернула на восток и занялась обследованием Каньон-Фьорда. Затем партия повернула к «Фраму».

Сам Отто Свердруп в сопровождении Пера Схея проник на север вдоль пролива Эурика по берегу острова Аксель-Хейберг до полуострова Схей.

Еще одна санная партия с «Фрама» в составе Виктора Баумана и Рудольфа Штольца в апреле – мае 1901 года занималась картированием района Бауман-Фьорда.

Летом 1901 года «Фраму» не удалось освободиться из ледового плена, и экспедиция Отто Свердрупа осталась еще на одну зимовку в проливе Джонс.

Весной 1902 года Свердруп и Схей вновь отправились в путешествие на север вдоль восточного берега острова Аксель-Хейберг. Они добрались до мыса Айсберг острова Элсмир, пересекли Грили-Фьорд и оказались у входа в Хейр-Фьорд. Следуя в северо-западном направлении по берегу острова Элсмир до западной оконечности полуострова Клиболт, путешественники открыли пролив Нансена, выходящий прямо в Северный Ледовитый океан. Возвращались Свердруп и Схей по берегу острова Аксель-Хейберг и, таким образом, осмотрели другую сторону пролива Нансена.

Виктор Бауман, Ивар Фосхейм, Улаф Ронес в апреле – мае 1902 года совершили санную поездку к острову Бичи. Они следовали через остров Норт-Кент к Артур-Фьорду на северном побережье острова Норт-Девон. Затем по перешейку полуострова Гриннелла вышли к проливу Веллингтон и далее путешествовали по западному берегу острова Норт-Девон. На острове Бичи норвежцы обнаружили, что склады, оставленные когда-то экспедициями по поискам Джона Франклина, разорены белыми медведями.

Партия Гуннара Исаксена и Эдварда Бея в апреле 1902 года пересекла пролив Джонс и обследовала часть северного побережья острова Норт-Девон.

6 августа «Фрам» смог покинуть место своей стоянки и направился в Норвегию.

Благодаря работам норвежской экспедиции на карте появились крупные острова Канадского Арктического архипелага – Эллеф-Рингнес, Амунд-Рингнес, Аксель-Хейберг. Экспедиция исследовала также южное и западное побережье острова Элсмир, завершив в общих чертах его описание.

Большую ценность представляли собранные участниками экспедиции материалы по геологии, метеорологии, фауне и флоре островов Канадского Арктического архипелага.

Успех норвежцев не был случайностью. Блестящий результат был достигнут благодаря сочетанию таких важных элементов, как удачно подобранный коллектив – от простых матросов до капитана-руководителя – и хорошо продуманное оснащение экспедиции (надежное судно, достаточный запас продовольствия и снаряжения и т. п.).

Путешествия Дэвида Ханбери по канадскому Северу в 1899–1902 годах

В 1899 году обследованием малоизученного района канадского Севера между заливом Честерфилд и озером Большое Невольничье занимался английский путешественник Дэвид Ханбери. Он собрал сведения по топографии, геологии и природе этого района, познакомился с местным населением.

В мае англичанин на собачьей упряжке добрался из Черчилла до острова Марбл-Айленд у западного берега Гудзонова залива.

8 июня Ханбери на каноэ направился через залив Честерфилд к озеру Бейкер, а потом по озерам Шульц и Абердин к неизученным верховьям реки Телон. Путешественник поднялся по притоку этой реки, который теперь назван его именем.

25 сентября, посетив озера Клинтон-Колден и Артиллери, Ханбери прибыл в форт Резолюшен на озере Большое Невольничье. Затем англичанин путешествовал по рекам Невольничья и Атабаска к форту Мак-Маррей. Оттуда на собачьей упряжке исследователь направился к Эдмонтону.

В 1901 Дэвид Ханбери продолжил свою работу.

13 июля он стартовал вместе со своим помощником на каноэ из форта Резолюшен к восточному берегу озера Большое Невольничье и оттуда путешествовал к заливу Честерфилд. Маршрут проходил через озеро Артиллери, реки Ханбери и Телон.

Зимовал Дэвид Ханбери в эскимосском селении у озера Бейкер. В ноябре – декабре он отправился с эскимосами на охоту и дошел до верховий Медоубенка, притока реки Бек.

В марте 1902 года Ханбери со своим помощником покинул озеро Бейкер и отправился в большое путешествие: вверх по реке Телон на север к озеру Пелли, по реке Армак к морю, вдоль побережья на запад к заливу Коронейшен, по реке Коппермайн, а затем к озеру Большое Медвежье. Оттуда экспедиция последовала в августе месяце к форту Нормен на реке Маккензи. В начале декабря 1902 года Ханбери вернулся в Эдмонтон.

Первое сквозное плавание по Северо-Западному проходу норвежской экспедиции на судне «Йоа» под руководством Руала Амундсена в 1903–1906 годах

В 1903–1906 годах соотечественники Отто Свердрупа под руководством Руала Амундсена вписали новую страницу в историю открытия и освоения просторов североамериканской Арктики, совершив первое в истории сквозное плавание по Северо-Западному морскому проходу на судне «Йоа».

Подготовка к экспедиции началась еще в 1900 году, когда Амундсен приобрел небольшую яхту с прочным корпусом округлой формы длиной 22 метра и водоизмещением 47 тонн. После ремонта и дооборудования судна на нем появился двигатель мощностью 13 л. с. Летом 1901 года яхта была испытана в Гренландском море.

Припасы Амундсен приобрел с расчетом на пять лет. С особой тщательностью он отнесся к подбору экипажа численностью всего шесть человек.

«Йоа» вышла в море в ночь с 16 на 17 июля 1903 года, поскольку Амундсен опасался, что в случае промедления его многочисленные кредиторы наложат арест на судно и экспедиция не состоится.

Пройдя проливом Ланкастер, «Йоа» 22 августа 1903 года встала на якорь у острова Бичи. Во время двухдневной стоянки была выполнена серия магнитных наблюдений, после чего норвежское судно проливами Барроу, Пил и Франклин направилось к острову Кинг-Вильям. Учитывая печальный опыт экспедиции Джона Франклина, «Йоа» повернула в пролив Джеймса Росса. Следуя этим проливом и далее проливами Рэ и Симпсон, Амундсен обогнул остров Кинг-Вильям с востока и поставил судно на зимовку в бухте Гьюа-Хейвен. «Йоа» могла беспрепятственно пройти дальше на запад, но по плану экспедиции предполагалось провести серию наблюдений в районе магнитного полюса. Зимовали норвежцы на берегу в сборных домиках.

Весной 1904 года Годфрид Хансен и Педер Ристведт совершили на собачьей упряжке поездку к полуострову Аделаида. В пути они открыли ряд небольших островов.

6 апреля 1904 года Руал Амундсен и Педер Ристведт покинули место зимовки, чтобы выполнить наблюдения в районе магнитного полюса. Они побывали на острове Матти, пересекли пролив Джеймса Росса и некоторое время провели на побережье полуострова Бутия.

6 августа 1904 года Годфрид Хансен и Хелмер Ханссен отправились в плавание на лодке с целью выяснения ледовых условий в проливе Симпсон. Во время путешествия они нашли и захоронили останки двух участников экспедиции Франклина.

Поскольку летом 1904 года в проливе Симпсон сложилась неблагоприятная ледовая обстановка, экспедиция была вынуждена остаться в Гьюа-Хейвен на вторую зимовку.

Зимой 1904/05 года недалеко от места зимовки поселились эскимосы, и участники экспедиции имели возможность ближе познакомиться с языком, бытом и традициями коренных обитателей этого района Арктики.

2 апреля 1905 года Хансен и Ристведт на собачьей упряжке отправились в путь через пролив Виктория, чтобы нанести на карту неисследованный участок восточного побережья одноименного острова к северу от мыса Адмирал Коллинсон. Партия добралась до окрестностей мыса Нансен около 72° с. ш. На обратном пути Хансен и Ристведт посетили остров Дженни-Линд и несколько других небольших островов.

13 августа 1905 года судно «Йоа» покинуло место двухлетней стоянки и направилось на запад. 26 августа в заливе Амундсена норвежцы впервые за долгое время увидели другое судно. Это был китобоец из Сан-Франциско. По воспоминаниям Руала Амундсена, именно тогда он окончательно уверился в успехе своего предприятия. Западнее дельты Маккензи судно встретили непроходимые льды, и Амундсен принял решение зазимовать у острова Хершел. Рядом зимовали несколько американских китобойных судов.

24 октября 1905 года Амундсен в сопровождении двух эскимосов и одного из капитанов-китобоев отправился с места зимовки на телеграфную станцию в городке Игл на Юконе, чтобы известить знаменитого норвежского полярного исследователя Фритьофа Нансена о достижениях своей экспедиции. 12 марта 1906 года Амундсен вернулся на «Йоа».

10 июля 1906 года норвежское судно вышло в плавание к Берингову проливу и 19 октября прибыло в Сан-Франциско, на практике доказав существование Северо-Западного морского прохода и возможность сквозного плавания по нему.

Открытия Роберта Пири на острове Элсмир в 1906 году

В 1905 году Роберт Пири решил предпринять новую попытку достичь Северного полюса. На борту судна «Рузвельт» путешественник направился к проливу Смит. В гренландском селении Эта Пири нанял 40 эскимосов и купил 200 собак. Затем «Рузвельт» направился на север. Судно успешно преодолело пролив Кейн-Бесин, однако неблагоприятная ледовая обстановка в проливах Кеннеди и Робсон вынудила Роберта Пири остаться на зимовку у мыса Шеридан на северо-востоке острова Элсмир. Зимой эскимосы рыбачили и охотились в окрестностях озера Хейзен, обеспечивая экспедицию продовольствием.

В феврале – мае 1906 года Пири предпринял поход к Полюсу. На этот раз ему удалось достичь широты 87°06′.

Возвратившись к месту зимовки, неутомимый американец вскоре отправился изучать неизвестный участок западного побережья острова Элсмир, который не удалось обследовать ни отряду Пелема Олдрича, ни партии Отто Свердрупа, и успешно справился с задачей.

Исследователь также побывал на северной оконечности острова Аксель-Хейберг мысе Столуэрти. Земля, которую он увидел оттуда на северо-западе, была названа им Крокер Ленд.

Экспедиции на северное побережье Америки и острова Канадского Арктического архипелага в 1902–1912 годах

Летом 1902 года англичанин Кроуфорд Ноубл, который работал на китобойных станциях в заливе Камберленд-Саунд на Баффиновой Земле, совершил путешествие с двумя эскимосскими семьями к неисследованному озеру Ноттиллинг и провел на нем некоторое время, составив первую карту и описание.

В 1905 году англичанин Альфред Харрисон решил отправиться в экспедицию, чтобы открыть «полярный континент» или какой-нибудь остров в Северном Ледовитом океане. Он проделал длинный путь, только для того чтобы добраться до северного побережья Америки: пароходом из Ливерпуля в Квебек, поездом до Эдмонтона, в фургоне к реке Атабаска, на грузовом судне вниз по Атабаске и Невольничьей реке, сплавляясь по течению Маккензи.

4 октября англичанин достиг поста Арктик-Ред-Ривер. Оттуда он несколько раз совершал поездки на собачьих упряжках к форту Макферсон.

13 февраля 1906 года Харрисон отправился из форта Макферсон к острову Хершел и провел там некоторое время.

Летом 1906 года на борту китобойного судна «Жаннетта» англичанин совершил плавание вдоль юго-западного берега острова Банкс. По пути он произвел съемку островов Бейли.

Затем Харрисон высадился на острове Хершел, где встретил канадца Вильямура Стефансона и некоторое время путешествовал вместе с ним.

Зимовал английский исследователь восточнее дельты Маккензи на озере Эскимо, район которого он нанес на карту. Летом путешественник отправился из форта Макферсон на юг.

Альфреду Харрисону не удалось стать первооткрывателем арктических земель, но он внес свой вклад в копилку знаний о географии, флоре, фауне и этнографии американского Севера.

Англо-американская экспедиция под руководством Эрнста Леффингвелла и Эйнара Миккелсена была организована в 1906 году с целью проведения научных работ на острове Банкс и исследования моря Бофорта в поисках неизвестных земель.

Экспедиционное судно «Дачис оф Бедфорд» прошло через Берингов пролив и 15 августа 1906 года обогнуло мыс Барроу. Вскоре встретились тяжелые льды, но с помощью китобойного судна судну «Дачис оф Бедфорд» удалось пройти дальше на восток. У острова Флаксман экспедиция зазимовала.

3 марта – 15 мая 1907 года Эрнст Леффингвелл, Эйнар Миккелсен и Сторкер Сторкерсон предприняли путешествие на собачьих упряжках по морскому льду в поисках неизвестной суши до 72°03′ с. ш. Когда путешественники вернулись, то обнаружили, что судно разрушено, а зимовщики поселились на берегу в построенном доме.

В апреле 1907 года зимовку посетил канадский исследователь Вильямур Стефансон. Он прибыл в Арктику, чтобы изучить племя светловолосых и голубоглазых эскимосов на острове Виктория и надеялся использовать для своих передвижений «Дачис оф Бедфорд».

К моменту посещения зимовки экспедиции Леффингвелла— Миккелсена Стефансон уже побывал у озера Эскимо, восточнее дельты Маккензи, где познакомился с местными эскимосскими племенами.

Поскольку «Дачис оф Бедфорд» оказалось непригодным для плавания, Стефансон был вынужден отказаться от планов посещения острова Виктория.

Руал Амундсен

Джордж Бак

Жозеф Белло

Генри Гудзон

Себастьян Кабот

Илайша Кейн

Отто Коцебу

Френсис Мак-Клинток

Роберт Мак-Клюр

Джозеф Нерс

Шерард Осборн

Уильям Парри

Джон Рей

Джеймс Росс

Томас Симпсон

Джейн Франклин

Джон Франклин

Мартин Фробишер

Летом 1907 года большинство участников американо-канадской экспедиции отправились домой. Только Леффингвелл еще год продолжал исследования на севере Аляски, в основном занимаясь геологической и топографической съемкой реки Каннинг.

Канадское правительство начиная с 1903 года с целью закрепления за страной права на территории у Гудзонова залива и арктические острова, а также для осуществления таможенного и полицейского контроля в этих районах организовало специальный морской патруль.

Летом 1906 года патрульное судно «Арктик» под командованием Джозефа Бернье отправилось в очередной рейд. Одной из главных задач плавания являлось присоединение островов Арктического архипелага к канадским владениям.

Бернье обошел вокруг острова Байлот, а затем направился на запад по проливам Ланкастер, Барроу и Викаунт-Мелвилл. По пути производилась высадка на островах Сомерсет, Гриффит, Корнуоллис, Батерст, Байем-Мартин с целью объявления их канадской территорией. На юго-западном берегу острова Мелвилл Джозеф Бернье оставил акт о том, что не только этот остров, но и другие острова, прилегающие к нему, в том числе Эглинтон и Принс-Патрик, являются владениями Канады.

Возвращаясь на восток, участники экспедиции высадились на острове Бичи, затем «Арктик» побывал в заливе Адмиралти, где была открыта бухта Моффет.

Летом 1907 года патруль дважды пытался совершить плавание по проливу Джонс, но ледовая обстановка оказалась для этого неблагоприятной. Остров Кобург, расположенный у входа в пролив, канадцы также объявили территорией своей страны.

Зимой 1908 года к мысу Сабин на восточном побережье острова Элсмир через пролив Смит из гренландского селения Эта выступила экспедиция американца Фредерика Кука, который собирался покорить Северный полюс.

От мыса Сабин путешественник последовал на север к Флагер-Фьорду. Оттуда он повернул на запад и пересек остров Элсмир в направлении Бей-Фьорда. Через пролив Эурика экспедиция переправилась к мысу Столуэрти – северной оконечности острова Аксель-Хейберг. Этот пункт Кук выбрал как место старта к Полюсу.

В марте 1908 года Кук в сопровождении двух эскимосов с двумя санями и 26 собаками отправился в путь по морским льдам. По вычислениям путешественника, он достиг Северного полюса 21 апреля 1908 года.

На обратном пути из-за дрейфа льдов партия Кука не смогла выйти прямо к острову Аксель-Хейберг. Первой сушей, до которой добрался путешественник, оказался остров Амунд-Рингнес.

Дальше Кук последовал по проливу Пенни, пересек северо-западную часть острова Норт-Девон к проливу Джонс и на его южной стороне, у мыса Спарбо, устроил зимовку.

В феврале 1909 года Фредерик Кук через остров Элсмир и пролив Смит двинулся в направлении гренландского берега.

В 1908/09 году на северном побережье острова Элсмир у мыса Шеридан зимовала экспедиция Роберта Пири, который в очередной раз собирался покорять Полюс.

Отправившись 1 марта 1909 в сопровождении нескольких вспомогательных партий с мыса Колумбия по морскому льду, Пири, согласно его расчетам, 6 апреля 1909 года достиг цели вместе со своими спутниками – помощником Мэтью Хенсоном и четырьмя эскимосами. 23 апреля партия вернулась к мысу Колумбия.

18 июля 1909 экспедиционное судно «Рузвельт» отправилось на юг.

В 1908–1909 годах канадский патруль во главе с Джозефом Бернье на судне «Арктик» продолжил работу по присоединению к территории страны арктических островов.

Летом 1908 года патрульное судно совершило плавание по проливам Ланкастер, Барроу и Викаунт-Мелвилл и остановилось на зимовку в бухте Уинтер-Харбор острова Мелвилл.

Весной 1909 года санные партии с судна «Арктик» посетили окрестные острова, утверждая права Канады на эти территории.

Одна партия пересекла пролив Мак-Клюр к мысу Рассел на острове Банкс. Двое из ее участников через пролив Принца Уэльского добрались до мыса Пил на северо-западе острова Виктория.

Другая партия пересекла пролив Мак-Клюр к бухте Мерси на острове Банкс.

В начале августа 1909 года судно покинуло зимнюю стоянку и вернулось в море Баффина.

В 1908 году Американский музей натуральной истории и Геологическая служба Канады финансировали организацию научной экспедиции Вильямура Стефансона и Рудольфа Андерсона с целью изучения культуры эскимосов и природы района залива Коронейшен, а также островов Виктория и Банкс.

Из Нью-Йорка по железной дороге исследователи прибыли в Эдмонтон, а затем на лодках спустились по рекам Атабаска, Невольничья и Маккензи к посту Арктик-Ред-Ривер. Оттуда на небольшом судне экспедиция проследовала к острову Хершел.

Прибыв на остров, научный отряд вскоре разделился. Рудольф Андерсон работал в районе между рекой Колвилл и 141-м меридианом, собирая естественнонаучные коллекции.

Весной 1909 года Андерсон присоединился к Стефансону. Они вместе направились к острову Хершел.

В конце лета научный отряд на борту китобойного судна прибыл к мысу Парри и двинулся по берегу бухты Франклин на запад. Вскоре исследователи открыли устье реки Хортон. В этих местах экспедиция провела зиму.

В апреле 1910 года Рудольф Андерсон отправился к острову Хершел за новыми припасами, а Вильямур Стефансон проследовал вдоль берега на восток в надежде обнаружить неизвестные эскимосские племена.

В середине мая 1910 года он пересек пролив Долфин-энд-Юнион и на острове Виктория встретил племя «белых эскимосов».

Позднее Вильямур Стефансон вернулся на материк и с группой эскимосов путешествовал в районе к северо-востоку от озера Большое Медвежье.

В ноябре исследователь оказался у реки Хортон в ее среднем течении. По реке Стефансон спустился к устью и направился на запад. Вскоре он повстречал Андерсона, который возвращался с острова Хершел с припасами для экспедиции.

Зимовали исследователи рядом с эскимосами в верховьях реки Диз.

Ранней весной 1911 года экспедиция направилась к заливу Коронейшен. Оттуда Вильямур Стефансон проследовал к острову Виктория и пересек его от бухты Симпсон к заливу Принс-Альберт-Саунд. Там исследователь встретил неизвестное племя эскимосов.

Андерсон в это время занимался сбором зоологических коллекций в заливе Коронейшен.

После еще одной зимовки вблизи бухты Лэнгтон экспедиция завершила работу. В марте 1912 года Стефансон отправился на санях к мысу Барроу, а затем на американском патрульном катере в Ном. Андерсон проследовал на родину позднее, погрузив собранные коллекции на китобойное судно.

В 1909 году Географическое общество Дрездена финансировало экспедицию Бернхарда Хантцша, который впервые в истории собирался пересечь остров Баффинова Земля с востока на запад.

Из порта Данди немецкий исследователь направился на борту датского судна к китобойной станции в заливе Камберленд-Саунд.

26 сентября 1909 года при входе в залив корабль потерпел крушение, и большая часть экспедиционного имущества была утрачена. Однако Бернхард Хатцш не сдался. Он приобрел на одной из китобойных станций ездовых собак и 23 апреля 1910 года двинулся в путь с партией эскимосов по южному берегу залива Камберленд-Саунд к озеру Наттиллинг. У озера Хантцш провел большую часть лета.

В середине августа он продолжил путешествие и 20 сентября достиг западного побережья Баффиновой Земли. Пройдя к северу вдоль берега более 150 километров, исследователь остановился на зимовку.

16 апреля 1911 года, несмотря на то что зимой чуть не умер от голода, Хантцш продолжил изучение западного побережья Баффиновой Земли. 8 мая немецкий исследователь достиг самого северного пункта своего маршрута – 68°45′ с. ш.

В начале июня 1911 года на пути к заливу Камберленд-Саунд Бернхард Хантцш скончался от неизвестной болезни и был похоронен в устье реки, которая теперь носит его имя.

Эрнст Леффингвелл, занимавшийся исследованием севера Аляски в 1906–1908 годах, летом 1909 года отправился в новую экспедицию.

Прибыв с двумя помощниками на небольшом судне к острову Флаксман, он организовал там базу для будущих работ. В 1910–1912 годах, путешествуя на санях, пешком и на своем судне, экспедиция занималась картированием северного берега Аляски между мысом Барроу и островом Флаксман.

Экспедиции канадского арктического патруля в 1910–1911 годах

Летом 1910 года Джозеф Бернье, командуя судном «Арктик», отправился на очередное патрулирование.

В надежде преодолеть Северо-Западный проход канадцы совершили плавание по проливам Эклипс, Нейви-Борд, Ланкастер, Барроу и Викаунт-Мелвилл, однако пролив Мак-Клюр судну преодолеть не удалось, и оно осталось на зимовку в проливе Адмиралти.

Зимой 1910/11 года экипаж «Арктик» провел большую работу по исследованию побережья Баффиновой Земли.

10 октября 1910 года от места стоянки судна стартовала партия, которая направилась на юг к вершине залива Адмиралти, а затем достигла берега залива Бутия. Исследовав часть западного побережья полуострова Бродер, отряд вернулся к кораблю.

Весной 1911 года санная партия с судна «Арктик» произвела разведку большей части западного побережья полуострова Бродер, открыв ряд бухт, заливов и мысов.

В июле 1911 года канадское судно покинуло залив Адмиралти и некоторое время провело в проливах Нейви-Борд и Эклипс.

В конце лета «Арктик» вошел в пролив Принс-Риджент-Инлет. Экспедиция еще раз осмотрела западный берег полуострова Бродер до залива Бернье. Канадцы надеялись дойти до пролива Фьюри-энд-Хекла и через него выйти к Гудзонову заливу, но непроходимые льды помешали осуществлению этого плана. Патруль вернулся в пролив Ланкастер, вышел в море Баффина, посетил залив Камберленд-Саунд на восточном побережье Баффиновой Земли и в сентябре направился к Квебеку.

Экспедиции на север Канады в 1907–1912 годах

Большую работу по уточнению карт побережья острова Саутхемптон в 1907–1909 годах проделал американский капитан-китобой Джордж Комер на судне «А.Т. Гиффорт».

Он выяснил, что «остров» Белл у юго-восточной оконечности Саутхемптона на самом деле полуостров, открыл и назвал мыс Лоу на юго-западной стороне острова, в глубине бухты Саут-Бей обнаружил хорошую якорную стоянку в бухте Корал-Харбор. Комер также подтвердил существование в проливе Фишер между Саутхемптоном и Коутс острова Уолес-Айленд.

В 1911 году канадская правительственная экспедиция под руководством Фредерика Андерсона, работая на нескольких судах, изучала ледовую обстановку в Гудзоновом проливе и заливе. Особое внимание было уделено району устья реки Нельсон, так как именно сюда предполагалось подвести железную дорогу. Исследования продолжились ив 1912 году.

Из форта Смит на Невольничьей реке в июне 1911 года стартовала американская частная биологическая экспедиция в составе Гарри Редфорда и его ассистента Томаса Стрита. Путешественники направлялись к северному побережью Америки для исследования фауны и флоры, а также для добычи образцов животных, в частности овцебыков, для американских музеев. По Большому Невольничьему озеру, реке Телон, озерам Абердин и Штольц биологи достигли залива Честерфилд. Там они безуспешно пытались нанять эскимосских проводников для продвижения к Северному Ледовитому океану. Потерпев неудачу, Редфорд и Стрит зазимовали на озере Шульц.

В начале 1912 года биологи нашли двух эскимосов-проводников и отправились к заливу Батёрст. Оттуда экспедиция намеревалась двигаться по морскому берегу к дельте реки Маккензи. План не был реализован, так как оба американца в заливе Батёрст были убиты эскимосами.

Расследование, проведенное канадской полицией показало, что Редфорд сам спровоцировал эскимосов на такой поступок.

В 1911–1912 годах в горах Коппермайн работала неправительственная геологическая экспедиция под руководством Джорджа Дугласа.

Из Эдмонтона на грузовом судне, пароходе и лодке партия в составе трех человек совершила плавание по системе рек и озер к устью реки Диз, впадающей в озеро Большое Медвежье, где была устроена зимняя база.

В конце июля 1911 года Джордж Дуглас и Август Сандберг предприняли разведывательное путешествие вверх по реке Диз на каноэ к горам Коппермайн и неделю занимались там геологическими изысканиями.

После зимовки, в конце апреля 1912 года, экспедиция вновь направилась к горам Коппермайн. Август Сандберг продолжил геологическую разведку, а Джордж Дуглас совершил путешествие вниз по реке Коппермайн к морю.

Сандберг завершил работу в середине июня, и партия отправилась обратно к устью реки Диз, а затем в Эдмонтон.

Путешествие Альфреда Трембли по Баффиновой Земле в 1912–1913 годах

В начале 1912 года в прессе появилась информация о том, что во время экспедиции патрульного судна «Арктик» в 1910–1911 годах один из участников плавания нашел золото на реке Салмон недалеко от пролива Эклипс. В результате была организована частная экспедиция из Квебека на судне «Минни Мауд» под руководством Джозефа Бернье.

В конце августа 1912 года золотоискатели прибыли в пролив Эклипс и зазимовали.

Бернье занимался торговлей с эскимосами и без особого успеха искал золото. Его компаньон Альфред Трембли 25 октября 1912 года отправился в длинное путешествие от пролива Эклипс к острову Иглулик у восточного входа в пролив Фьюри-энд-Хекла, во время которого уточнил карту побережья на протяжении 4 800 километров, открыл и назвал множество мысов, бухт, островов, озер и рек. Маршрут пролегал через пролив Нейви-Борд к бухте Арктик-Бей на восточном берегу залива Адмиралти. Там исследователь оставался более двух месяцев, а в конце января 1913 года двинулся по внутренним районам Баффиновой Земли на юг к Гиффорд-Фьорду, выходящему в пролив Фокс-Бесин. 20 марта 1913 года Альфред Трембли достиг острова Иглулик. Он был первым белым человеком, посетившим эти места со времен Чарльза Холла.

От острова Иглулик канадец совершил две экскурсии: 25 марта – 5 апреля он путешествовал через пролив Фьюри-энд-Хекла к заливу Агу и обратно, а 8—12 апреля – к озеру Холл на полуострове Мелвилл.

15 апреля Трембли покинул остров Иглулик и отправился через внутренние районы Баффиновой Земли на север к проливу Эклипс.

Во время второго своего путешествия в июне – июле 1913 года Альфред Трембли обследовал берега проливов Эклипс и Нейви-Борд.

В конце августа 1913 года канадцы покинули зимовку и направились обратно к Квебеку.

Американские исследования северного побережья Аляски в 1913–1914 годах

В 1913–1914 годах Эрнст Леффингвелл отправился в следующую, третью, экспедицию с целью исследования северного побережья Аляски. Он прибыл на пассажирском судне в Ном и присоединился к Канадской арктической экспедиции на судне «Мэри Сакс», чтобы добраться до острова Флаксман.

18 августа 1913 года американец высадился на острове и провел следующие два месяца, уточняя карту окрестностей. В конце декабря он присоединился к Канадской арктической экспедиции, зимовавшей в бухте Камден.

5 марта—21 апреля 1914 года Эрнст Леффингвелл вместе с помощником-эскимосом предпринял исследование берега до устья реки Купарук, а затем вернулся на свою базу на острове Флаксман.

Во второй половине мая американец вновь прибыл к месту зимовки «южного дивизиона» Канадской арктической экспедиции вблизи устья реки Каннинг и оставался там больше месяца. Потом исследователь направился на родину.

Во время своих экспедиций на север Аляски Эрнст Леффингвелл проделал путь длиной свыше 8000 километров и произвел первую подробную топографическую и геологическую съемку берега между мысом Барроу и 141-м пограничным меридианом. Были получены сведения об ископаемых льдах и ледниках региона, его географии, климате, животном и растительном мире, а также о местном населении.

Весной 1913 года к северному побережью Аляски из Сиэтла отправилось судно «Полар Бер». На его борту находились профессиональный фотограф и кинооператор Уил Хадсон, пять охотников-спортсменов из Гарвардского университета и два зоолога, которые официально числились таксидермистами при охотничьей партии, однако собирались заняться также орнитологическими наблюдениями.

Некоторое время участники экспедиции провели у юго-восточного побережья Аляски, на Алеутских островах, Камчатке и севере Чукотского полуострова.

В июле 1913 года «Полар Бер» подошел к побережью Аляски, обогнул мыс Барроу и направился к острову Хершел. Однако в районе устья реки Каннинг судно вошло в тяжелые льды и с трудом продвигалось дальше на восток. 3 сентября судно «Полар Бей» окончательно остановилось в семидесяти километрах западнее 141-го пограничного меридиана.

Участники экспедиции в течение месяца занимались постройкой дома на берегу и выгрузкой снаряжения и продовольствия.

В октябре руководитель экспедиции Льюйс Лейн, фотограф Уил Хадсон и два охотника-спортсмена покинули зимовку и через внутренние районы Аляски направились обратно в Сиэтл. Зоологи в начале марта 1914 года приступили к воплощению своих научных планов и несколько месяцев занимались наблюдениями и сбором коллекций на побережье в районе американо-канадской границы.

Льюйс Лейн вернулся к месту зимовки через реку Маккензи в конце июля 1914 года, когда «Полар Бер» освободился из ледового плена. Август и часть сентября участники экспедиции провели, промышляя китов и осуществляя торговые операции в морях Бофорта и Чукотском. 22 сентября 1914 года «Полар Бер» прибыл в Ном, а оттуда направился в Сиэтл.

Экспедиции в район Гудзонова залива в 1913–1916 годах

В 1913 году при финансовой поддержке президента Канадской северной железной дороги Уильяма Маккензи была организована экспедиция с целью изучения островов Белчер в восточной части Гудзонова залива. Экспедицию возглавлял Роберт Флаерти. Острова эти в XVIII веке изредка посещались кораблями Компании Гудзонова залива, но на карту были нанесены весьма условно.

Льды помешали экспедиционному судну «Лэдди» в 1913 году пройти через Гудзонов пролив, и оно вернулось в порт Сент-Джонс на острове Ньюфаундленд, высадив участников предприятия на южном берегу Баффиновой Земли.

Во время зимовки канадцы совершили путешествие из бухты Амаджуак к одноименному озеру и сняли фильм о жизни эскимосов, а также собрали этнографическую коллекцию.

В августе 1914 года экспедиция опять погрузилась на судно «Лэдди» и отправилась к островам Белчер. В первой декаде сентября экспедиция приступила к изучению островов, но работы продолжались всего несколько дней – судно было сильно повреждено во время прохода через Гудзонов пролив, а исследователи располагали недостаточным запасом продовольствия. Флаерти принял решение отправиться на зимовку в Мус-Фактори.

Летом 1915 года канадцы вновь отправились к островам Белчер и провели год, занимаясь картированием, геологическими изысканиями и съемкой фильма о местных эскимосах.

На западном и северо-западном побережье Гудзонова залива в 1913–1916 годах работала норвежская антропологическая экспедиция во главе с Кристианом Леденом. Средства на исследования предоставил музей университета Христиании(Осло) и норвежский король Хокон VII.

Участники экспедиции высадились в Черчилле 16 августа 1913 года и в конце сентября с партией эскимосов отправились в путешествие на север. Их странствия длились три года. Экспедиция побывала в районе бухты Ранкин, залива Честерфилд, пролива Роус-Уэлкам, совершила небольшую экскурсию на северо-запад острова Саутхемптон.

16 сентября 1916 года исследователи поднялись на борт судна «Нэскопи», принадлежащего Компании Гудзонова залива, и отправились на юг к порту Нелсон. Оттуда по суше экспедиция последовала в Виннипег.

Канадские и американские исследования северного побережья Америки и островов Канадского Арктического архипелага в 1913–1918 годах

В 1913 году канадское правительство выделило средства на организацию специальной Канадской арктической экспедиции с целью проведения разнообразных научных исследований за полярным кругом. Экспедиция делилась на два «дивизиона» – северный и южный. Первый из них возглавил Вильямур Стефансон, второй – Рудольф Андерсон.

Главной задачей южного дивизиона являлось изучение района залива Коронейшен. К месту предстоящих работ отряд Андерсона следовал из Нома на борту судна «Аляска».

Ледовые условия в море Бофорта летом 1913 года сложились неблагоприятно для плавания судов, и «Аляска» попала в ледовый плен недалеко от мыса Коллинсон. Экспедиция продолжила движение к заливу Коронейшен только в июле 1914 года. В проливе Долфин-энд-Юнион исследователи обнаружили неизвестную бухту Бернард-Харбор и решили в ней обосноваться.

Зимой 1914 года участники экспедиции производили съемку берега к востоку от бухты Бернард-Харбор, а также изучали жизнь местных эскимосов. В апреле 1915 года один из исследователей перебрался на остров Виктория и до ноября занимался там сбором информации этнографического характера. Еще двое участников экспедиции с середины марта производили геологические изыскания к западу от места зимовки.

В апреле – мае 1915 года была картирована часть побережья залива Коронейшен и произведена съемка вверх по реке Рэ на 110 километров от устья.

Летом 1915 года и весной 1916 года участники экспедиции произвели подробную географическую и геологическую разведку района залива Батерст.

13 июня 1916 года южный дивизион покинул Бернард-Харбор и на борту «Аляски» направился в Ном.

Основной целью работ северного дивизиона Канадской арктической экспедиции во главе с Вильямуром Стефансоном являлись географические открытия. Отряд должен был базироваться на борту судна «Карлук», однако обстоятельства сложились таким образом, что судно в августе 1913 года вмерзло в лед у северного берега Аляски в районе бухты Камден и начало дрейфовать.

Стефансон, предполагая, что экспедиции придется зимовать во льдах, решил заняться охотой для создания дополнительного запаса продовольствия.

20 сентября охотничья партия в составе руководителя экспедиции, трех научных работников и двух эскимосов покинула судно. Вскоре после этого «Карлук» вместе со льдами стал дрейфовать на запад к Чукотскому морю, где в январе 1914 года затонул. Партия Стефансона, не обнаружив «Карлук», провела часть зимы с южным дивизионом, зимовавшим вблизи устья реки Каннинг.

22 марта Стефансон в сопровождении пяти человек отправился от мыса Мартин в путешествие на собачьих упряжках по льдам моря Бофорта в поисках новых земель. Ночевал отряд в палатке или снежном иглу. Чтобы не перегружать собак, люди шли рядом с санями, при необходимости помогая упряжкам преодолевать торосы. В начале апреля на широте 70° вспомогательная партия в составе трех человек повернула обратно. Вильямур Стефансон и два его ассистента – Уле Андреасен и Сторкер Сторкенсон, имея примерно месячный запас продовольствия и охотничье снаряжение, двинулись дальше. 25 апреля на широте 75° участники похода взяли курс на остров Банкс, поскольку из-за начавшегося восточного ветра отряду угрожала опасность быть отнесенным вместе со льдами далеко на запад. Через два месяца Стефансон и его спутники достигли острова Норуэй, расположенного с западной стороны острова Банкс. Остаток лета отряд исследовал остров Норуэй, а также близлежащие берега. Открыли остров Бернард. Затем Стефансон направился к мысу Келлетт на юго-западе острова Банкс и встретил там вспомогательное судно своей экспедиции «Мэри Сакс», которое доставило свежие припасы и снаряжение.

В середине февраля 1915 года Вильямур Стефансон отправился в новое путешествие. Его партия пересекла остров Банкс и двигалась затем по морскому льду на северо-запад до середины мая 1915 года, потом повернула к мысу Лендс-Энд острова Принс-Патрик. Следуя дальше в северо-восточном направлении, участники похода открыли неизвестную сушу, которую Стефансон назвал Борден. Спустя четверть века выяснилось, что это три острова: Брок, Борден, Маккензи-Кинг.

22 июня 1915 года Стефансон решил вернуться на юг. Партия двигалась между островами Принс-Патрик и Мелвилл, перешла пролив Мак-Клюр и по острову Банкс дошла до мыса Келлетт.

Вскоре после возвращения из второго похода Стефансон приобрел судно «Полар Бер» и попытался пройти на нем к северу по проливу Принца Уэльского к острову Мелвилл. В проливе судно встретило непроходимые льды и зазимовало.

В январе 1916 года Вильямур Стефансон выступил в третий поход на север. Партия следовала через остров Банкс, пролив Мак-Клюр, остров Мелвилл к «Земле Борден» и далее к мысу Исаксен острова Эллеф-Рингнес. В середине июля 1916 года канадцы открыли остров Мейген.

Возвращаясь на юг, участники похода осмотрели западное побережье острова Амунд-Рингнес, уточнили местоположение и размеры острова Кинг-Кристиан, а также выяснили, что открытая Шерардом Осборном в 1853 году «Земля Финлей» – архипелаг островов.

Зимовала партия на мысе Грасси, расположенном на северном побережье острова Мелвилл.

В марте 1917 года Стефансон покинул место зимовки и направился через «Землю Борден» в северную часть моря Бофорта. Обратный маршрут проходил через мыс Исаксен, остров Лохид, по проливу Байем-Мартин, южному берегу острова Мелвилл, через пролив Мак-Клюр и остров Банкс к мысу Келлетт.

Летом 1917 года группа во главе с Сторкером Сторкерсоном обследовала северо-восточное побережье острова Виктория. На карте появились мысы Бернард, Сторкерсон, залив Хедлей.

Зиму 1917/18 года экспедиция провела у острова Бартер. С наступлением светлого времени года Стефансон планировал отправится в плавание по морю Бофорта на дрейфующей льдине, но заболел воспалением легких и тифом. Его доставили в Форт-Юкон. Дрейф в марте – ноябре 1918 года осуществил его помощник Сторкерсон.

Географическое общество Канады, высоко оценив труды Канадской арктической экспедиции, в декабре 1918 года присудило Вильямуру Стефансону золотую медаль Хэббарда.

Острова Канадского Арктического архипелага в 1911–1917 годах изучала, помимо канадцев, американская экспедиция под руководством Дональда Мак-Миллана. Предприятие финансировалось Американским музеем натуральной истории, Географическим обществом США и университетом Иллинойса.

Основной целью экспедиции являлось отыскание «Земли Крокер», которую якобы видел в 1906 году Роберт Пири к северу от острова Аксель-Хейберг. Американцы также собирались провести научные исследования на островах Свердрупа.

Осенью 1914 года экспедиция обосновалась в гренландском селении Эта. Несколько месяцев велась работа по созданию складов на острове Элсмир для предстоящего путешествия.

В марте 1914 года Мак-Миллан с помощником стартовал к «Земле Крокер». Исследователи пересекли остров Элсмир в направлении Бей-Фьорда и по проливам Эурика и Нансена проследовали к северной оконечности острова Аксель-Хейберг. Оттуда партия двигалась на северо-запад по морскому льду до точки с координатами 82°30′ с. ш., 108°22′ з. д., в тот район, где предположительно находилась земля, увиденная Робертом Пири. Не обнаружив признаков суши, путешественники отправились обратно к селению Эта.

В марте 1915 года одна из партий экспедиции отправилась исследовать Грили-Фьорд острова Элсмир. Были открыты Боруп-Фьорд и Танкуэрти-Фьорд. От вершины Грили-Фьорда партия двигалась через озеро Хейзен к заливу Леди Франклин, а потом по проливам Кеннеди и Кейн-Бесин к Эте.

В марте 1916 года Мак-Миллан выступил в поход к островам Финдлей и острову Кинг-Кристиан. Отряд пересек остров Элсмир в направлении Бей-Фьорда и по южным берегам островов Амунд-Рингнес и Эллеф-Рингнес достиг острова Кинг-Кристиан 17 апреля 1916 года. К сожалению, плохая погода, а также недостаток пищи вынудили Мак-Миллана отказаться от исследований. 22 апреля отряд повернул обратно.

В мае 1917 года Доналд Мак-Миллан обследовал восточный берег острова Элсмир между мысами Сабин и Кларенс-Хед.

Экспедиция Кнуда Расмуссена в североамериканской Арктике (1921–1924 годы)

Самой выдающейся экспедицией в североамериканской Арктике в 1920-е годы, без сомнения, стало путешествие датчанина Кнуда Расмуссена. Целью похода являлось изучение жизни эскимосов канадского Севера и Аляски – антропологии, археологии, этнографии, в особенности фольклора.

В сентябре 1921 года участники экспедиции Кнуда Расмуссена высадились на небольшом острове Датский на северо-западе Гудзонова залива и организовали зимовку. В ноябре руководитель экспедиции отправился в путешествие с собачьей упряжкой: дошел до острова Ванситтард, пересек юго-западную оконечность полуострова Мелвилл и вышел к заливу Хавеланд, где познакомился и подружился с племенем эскимосов. Особенно полезной оказалась встреча со стариком-«географом» из племени иглулик, который начертил карту береговой линии от бухты Рипалс до залива Понд-Инлет на севере Баффиновой Земли.

В марте – июне 1922 года Кнуд Расмуссен совершил путешествие в малоизученные районы к западу от Гудзонова залива. Другие участники экспедиции побывали на Баффиновой Земле и острове Саутхемптон, занимаясь археологическими раскопками.

После второй зимовки на Датском острове, в марте 1923 года Кнуд Расмуссен отправился в свое главное путешествие на собачьих упряжках от Гудзонова залива к берегам Тихого океана. Маршрут проходил через залив Пелли, полуостров Бутия, остров Кинг-Вильям и далее по берегу материка к Берингову проливу. Иногда исследователь останавливался на несколько недель в стойбище какого-нибудь племени, знакомясь с бытом его обитателей, слушая их рассказы и песни, производя раскопки на местах древних стоянок.

Летом 1924 года отряд Расмуссена добрался до городка Коцебу на западном побережье Аляски. Оттуда на шхуне руководитель экспедиции отправился в Ном. Спустя месяц он отплыл в Сиэтл, а затем на родину.

Маршрут длиной в 18 000 километров, пройденный Кнудом Расмуссеном с собачьей упряжкой за 15 месяцев, был назван Великим санным путем. По существу это было второе сквозное преодоление Северо-Западного прохода по суше.

Экспедиции по Северо-Западному морскому проходу и проливам Арктического архипелага в 40—60-е годы XX века

Следующее, уже морское, путешествие по Северо-Западному проходу из Ванкувера в Галифакс за 28 месяцев удалось совершить канадской патрульной шхуне «Сент-Рок» под командованием Генри Ларсена в 1940–1942 годах.

Шхуна водоизмещением 80 тонн имела прочный корпус из «железного» австралийского дерева и была оснащена двигателем мощностью 150 л. с.

За Беринговым проливом плавание проходило в сложных ледовых условиях. Потребовалось 20 дней, чтобы преодолеть расстояние от мыса Барроу к острову Хершел. Ледовые перемычки часто приходилось разрушать при помощи взрывов. В заливе Уолкер у юго-западного побережья острова Виктория шхуна зазимовала.

Летом 1941 года Генри Ларсен попытался обогнуть остров Виктория с севера, но потерпел неудачу. «Сент-Рок» отправился дальше на восток по проливам вдоль материкового побережья до залива Пасли на полуострове Бутия. Там канадцы остановились на вторую зимовку.

Летом 1942 года шхуна проследовала по проливам Белло, Принс-Риджент-Инлет и Ланкастер. В октябре «Сент-Рок» прибыл в Галифакс.

В июле 1944 года канадская шхуна вновь отправилась по Северо-Западному проходу, но на этот раз с востока на запад – из Галифакса в Ванкувер. Теперь на «Сент-Роке» стоял двигатель мощностью 300 л. с. Канадцы двигались на запад по проливам Ланкастер, Барроу и Викаунт-Мелвилл. В конце августа «Сент-Рок» оказался в районе бухты Уинтер-Харбор острова Мелвилл. Пролив Принца Уэльского, обычно забитый льдами, оказался свободен. (Повезло бы так когда-то Уильяму Парри!) Шхуна смогла беспрепятственно пройти по проливу на юг к побережью материка. В октябре 1944 года через Берингов пролив «Сент-Рок» прибыл в Ванкувер. Впервые Северо-Западный проход был преодолен за одну навигацию – за 86 дней.

Сам Генри Ларсен так оценивал свою экспедицию: «плавание «Сент-Рока» показало, что Северо-Западный проход можно преодолеть в одну навигацию, но не доказано, что это можно делать каждый год».

С увеличением мощности ледоколов появились новые возможности. В 1948 году ледокол типа «Уинд» (10 000 л.с.) достиг острова Принс-Патрик. Такие ледоколы также смогли обогнуть с севера остров Элсмир. Построенный в Канаде в 1960 году ледокол «Дж. А. Макдональд» с дизель-электрической установкой мощностью 15 000 л. с. оказался способен пройти в навигацию через пролив Нансена (1961 год) или обогнуть остров Норт-Девон с севера (1962 год).

Работы по уточнению карт Канадского Арктического архипелага в 30-50-е годы XX века

В 1930-е годы значительный вклад в уточнение карт Канадского Арктического архипелага внесли несколько английских экспедиций. Почти все побережье острова Аксель-Хейберг было пройдено со съемкой в 1932 году экспедицией Генри Столуэрти. Контуры острова Элсмир уточнили в 1934–1935 году участники отряда Ноэля Хамфри. Детальное обследование участка западного берега Баффиновой Земли от 67°30′ к северу до бухты Стенсбю выполнил географ и зоолог Томас Маннинг.

По окончании Второй мировой войны канадское правительство организовало экспедицию по аэрофотосъемке островов Арктического архипелага на самолетах и вертолетах, которая завершила работу в 1950 году. Был сделан ряд географических открытий: в проливе Фокс-Бесин обнаружены острова Принс-Чарлз и Военно-воздушных сил, на месте одного острова Батерст открыт архипелаг островов разного размера, северо-восточная часть острова Виктория оказалась отдельным островом Стефансон и др.

В 1947 году Геологическая служба Канады приступила к съемке Канадского Арктического архипелага. За 12 лет, путешествуя на судах и самолетах, вельботах и каноэ, на собачьих упряжках или пешком, геологи произвели работы по обследованию почти всех островов.

В 1950–1954 году американские гляциологи изучали оледенение Канадского Арктического архипелага, особое внимание уделяя ледникам Баффиновой Земли и острова Элсмир. Было установлено, что площадь оледенения составляет 155 тысяч квадратных километров.

Сквозные плавания по Северо-Западному морскому проходу во второй половине XX века

Удивительно, но проблема, сформулированная капитаном «Сент-Рока» в 40-е годы XX века, остается до конца не решенной и по сей день. Несмотря на то что число сквозных плаваний по Северо-Западному проходу в обоих направлениях на судах разных типов перевалило за сотню, этот путь так и не превратился в оживленную трассу. По-прежнему каждое плавание по нему с востока на запад или с запада на восток является в чем-то уникальной операцией.

Так, например, в 1954 году сквозное плавание по Северо-Западному проходу было впервые совершено на таком крупном судне, как дизель-электрический ледокол канадского военно-морского флота «Лабрадор» (длина 82 м, ширина 19 м, водоизмещение 6500 т, мощность энергоустановки 10 500 л. с.) под командованием Оуэна Робертсона. Ледокол вышел в рейс в конце июля из Галифакса. Доставив грузы на несколько полярных станций Канады, 23 августа, находясь у острова Корнуоллис, «Лабрадор» приступил к выполнению своей главной задачи – переходу в Тихий океан. Ледокол успешно справился с тяжелыми льдами в проливе Викаунт-Мелвилл и через пролив Принца Уэльского вышел в море Бофорта. У берегов Аляски судну вновь пришлось столкнуться со сложными ледовыми условиями, но в итоге рейс завершился благополучно: «Лабрадор», миновав Берингов пролив, вышел в Тихий океан и 27 сентября прибыл на военно-морскую базу в Эскимо.

В 1957 году впервые Северо-Западный проход преодолела целая группа судов. Экспедиция была организована военно-морским командованием США, которые в условиях холодной войны стали рассматривать Арктику как арену вероятного конфликта с СССР, а Северо-Западный проход как первую линию американской обороны.

1 июля 1957 года из Сиэтла на север вышли катера береговой охраны США «Сторис» (капитан Харольд Л. Вуд), «Брамбл» (Гарри X. Картер), «Спар» (Чарльз В. Коуинг).

После захода в Ном суда направились к Берингову проливу, а затем на восток, имея целью достижение Атлантического океана и производство гидрографических работ у северного побережья Америки и в проливах Канадского Арктического архипелага.

12 июля «Сторис», «Брамбл» и «Спар» достигли мыса Барроу, где встретились с ледоколом «Бертон Айленд», который некоторое время сопровождал экспедицию в море Бофорта.

17 июля ледокол повернул назад, к мысу Барроу, а катера начали самостоятельно пробиваться вдоль материкового побережья на восток. Ледовая обстановка временами становилась настолько сложной, что экипажи были готовы в любой момент эвакуироваться с кораблей. Маршрут проходил через залив Амундсена, пролив Долфин-энд-Юнион, залив Коронейшен, пролив Диз, залив Куин-Мод, проливы Симпсон, Рей, Джеймс Росс и Франклин.

У западного входа в пролив Белло «Сторис», «Брамбл» и «Спар» в последнюю декаду августа встретились с канадским ледоколом «Лабрадор» под командованием Томаса С. Пуллена.

Утром 6 сентября 1957 года наступил кульминационный этап экспедиции: катера вслед за ледоколом проследовали по узкому 17-мильному проливу Белло, расположенному между самым северным участком побережья Американского континента и островом Сомерсет. Канадцы хорошо ориентировались в проливе, так как 24 августа уже прошли по нему с востока на запад и обнаружили пригодный для плавания фарватер. Успеху операции способствовало также то обстоятельство, что проход оказался свободен от льдов. В результате плавание по проливу Белло заняло всего два часа.

Через проливы Принс-Риджент-Инлет и Ланкастер американская экспедиция затем благополучно достигла Атлантического океана.

Позднее корабли береговой охраны США еще несколько раз совершали сквозные плавания по Северо-Западному проходу.

В 1960 году из Атлантики в Тихий океан через проливы Канадского Арктического архипелага впервые проследовала американская атомная подводная лодка «Си Дрэгон» под командованием Джорджа Стила. В походе, кроме военных моряков, участвовали ученые – океанографы и гидрологи.

1 августа лодка покинула Портсмут и последовала в море Баффина, где выполнила задание по изучению условий плавания и способов маневрирования среди скоплений айсбергов. Затем «Си Дрэгон» направилась к проливу Ланкастер. 16 августа лодка встала на рейде Резолют-Бей (о. Корнуоллис). Состоялась встреча подводников с представителями канадской военно-воздушной базы и американской метеорологической полярной станции. Дальнейший маршрут «Си Дрэгон» проходил под водой проливов Барроу, Викаунт-Мелвилл и Мак-Клюр. Во время плавания изучался рельеф дна, производились промеры глубин с помощью эхолота. Оставив позади Канадский Арктический архипелаг, подводная лодка 25 августа всплыла в районе Северного полюса, затем, пройдя вблизи американской дрейфующей станции «Т-3», которая находилась в тот момент в Чукотском море севернее мыса Барроу, направилась в Тихий океан. 3 сентября лодка всплыла в Беринговом море.

Арктическая навигация 1969 года ознаменовалась первым сквозным плаванием по Северо-Западному проходу в обоих направлениях крупнотоннажного грузового судна. Консорциум трех американских нефтяных компаний опытным путем решил выяснить возможность доставки добываемого на севере Аляски «черного золота» в порты восточного побережья США по морской арктической трассе. Для экспериментального рейса был куплен самый большой американский танкер «Манхэттен» водоизмещением 150 000 тонн, который имел силовую установку мощностью 43 000 л.с.

Перед плаванием судно переоборудовали. Был перестроен нос танкера: форштевень под ватерлинией приобрел характерный для ледоколов угол наклона 30°. Весь корпус изнутри укрепили стальными бимсами, а снаружи – ледовым поясом. Гребные валы и винты изготовили из очень прочных материалов. Танкер снабдили креповой системой, а на палубе оборудовали взлетно-посадочную площадку для двух вертолетов ледовой разведки.

25 августа 1969 года «Манхэттен» покинул Филадельфию и направился на север. На борту танкера находились канадские ученые, представители нефтяных компаний, военные специалисты. Во льдах «Манхэттен» двигался в сопровождении ледокола береговой охраны США «Вествинд» и канадского ледокола «Джон А. Макдональд».

Предполагалось, что маршрут экспедиции пройдет по проливам Ланкастер, Барроу, Викаунт-Мелвилл и Мак-Клюр. На практике же выяснилось: в последнем из названных проливов ледовые условия настолько тяжелые, что даже при поддержке ледоколов танкер за три дня смог продвинуться к западу всего на 100 миль.

11 сентября «Манхэттен» изменил курс и направился в пролив Принца Уэльского. Решение оказалось правильным. Уже 20 сентября танкер прибыл в пункт назначения – бухту Прадхо на северном побережье Аляски. За 28 суток плавания было пройдено 4500 миль, из них 750 во льдах.

Взяв на борт символическую бочку нефти, «Манхэттен» 22 сентября вновь вышел в плавание по Северо-Западному проходу в обратном направлении. Во время рейса танкер сопровождал все тот же канадский ледокол «Джон А. Макдональд» и ледокол береговой охраны США «Норвинд» (Northwind). Самым проблемным участком пути на этот раз оказался пролив Ланкастер, где «Манхэттен» при навале на айсберг получил две пробоины.

12 ноября танкер прибыл в Нью-Йорк.

Несмотря на, казалось бы, положительные итоги экспериментальных рейсов «Манхэттена», нефтяные компании отказались от идеи использования Северо-Западного прохода и предпочли вложить средства в создание Трансаляскинского нефтепровода.

В 1977 году Северо-Западный проход был впервые успешно преодолен на яхте с востока на запад за одну навигацию. Бельгиец Вилли де Роос готовился к этому путешествию два года. Яхту со стальным корпусом «Уилливо» длиной 13,8 ми водоизмещением 18 т оснастили эхолотом, который работал на глубину 400 метров, радаром и автопилотом. Форштевень усилили, добавили «ледовый зуб», который защищал район ватерлинии при движении во льдах и смягчал удары в носовую часть судна. Была улучшена теплоизоляция корпуса и палубы, установлены дополнительные керосиновые баки. Яхту также оснастили ветровым и дизельным генераторами. На борту находились запасы продовольствия и снаряжения на три года.

В июне 1977 года яхта «Уилливо» отправилась в плавание от английских берегов. Роос в одиночку пересек Атлантический океан по направлению к Гренландии. В Эгедесминде к яхтсмену присоединился его друг Жан-Луи Жерлаш – прямой потомок знаменитых полярных исследователей.

В Эгедесминде бельгийцы встретили канадский 11-тонный стальной шлюп «Ж. Э. Бернье II» с экипажем из пяти человек во главе с Риалом Бувье. Судно еще в июне 1976 года покинуло Монреаль, чтобы тоже пройти по Северо-Западному проходу, но к началу навигации 1977 года канадцы были все еще только на подступах к намеченной цели.

Часть пути из Атлантики в Тихий океан «Уилливо» и «Ж. Э. Бернье II» проделали вместе. Бельгийское судно не раз выручало канадцев. В заливе Мелвилл яхта «Уилливо» исполнила для шлюпа роль ледокола. Когда же у того отказал двигатель, яхта превратилась в буксир. Потом суда расстались, и Вилли де Роос ушел вперед, снабжая канадцев сведениями о погоде и ледовой обстановке, которые ожидали их при дальнейшем движении по курсу.

Маршрут судов «Уилливо» и «Ж. Э. Бернье II» прошел через проливы Ланкастер, Барроу, Пил, Франклин и Джеймс Росс. Затем и бельгийцы, и канадцы обогнули с востока остров Кинг-Вильям и посетили Йоа-Хейвен. В этом пункте Жан-Луи Жерлаш покинул «Уилливо», и дальше Вилли де Роос путешествовал в одиночестве.

18 сентября 1977 года бельгийская яхта благополучно вышла в Тихий океан.

Экипажу «Ж. Э. Бернье II» повезло меньше, чем бельгийскому яхтсмену. 12 сентября канадцы были вынуждены остановиться на зимовку в канадском поселке Тактояктак у устья реки Маккензи и через Берингов пролив проследовали только в следующем году. 15 октября 1978 года шлюп прибыл в Ванкувер.

Со времен плавания Вилли де Рооса более десятка яхт из разных стран мира покорили Северо-Западный проход как с востока на запад, так и в обратном направлении.

В 2002 году Северо-Западный проход был впервые преодолен российской яхтой «Апостол Андрей» под командованием Николая Литау, которая совершала кругосветное плавание. Экспедиция стартовала в октябре 2001 года из Петербурга, пересекла Атлантический океан и достигла берегов Бразилии. Вдоль восточного побережья Южной Америки «Апостол Андрей» проследовал к берегам Антарктиды, где посетил российскую научную станцию Беллинсгаузен. Весной 2002 года яхта покинула Антарктику, пересекла Тихий океан и после стоянки в Петропавловске-Камчатском направилась к Берингову проливу.

2 августа «Апостол Андрей» миновал мыс Дежнева и направился на восток вдоль северного побережья Аляски. Ледовая обстановка была сложной. «Апостол Андрей» продвигался вперед короткими переходами. Николай Литау потом писал: «…день-два плавания – неделя стоянки в ожидании улучшения ледовой обстановки. На подходе к острову Хершел лед сплотился до 9 баллов, яхта встала на ледовые якоря и отдалась на волю судьбы. За ночь продрейфовали 20 миль и в устье реки Маккензи вырвались на свободу с тем, чтобы к обеду вновь попасть в ледовый плен, на этот раз уже более серьезный. Началось сжатие и торошение льдов. Нос яхты выдавило, она получила крен на левый борт, повредив винт и руль. Освободиться удалось только на третьи сутки».

После ремонтных работ в поселке Тактояктак 27 августа «Апостол Андрей» направился через залив Амундсена в проливы Канадского Арктического архипелага. 4 сентября яхта благополучно прибыла к поселку Кембридж-Бей (остров Виктория). Оттуда после непродолжительной стоянки по чистой воде и при хорошем ветре «Апостол Андрей» проследовал к проливу Белло, который миновал 8 сентября. В заливе Бутия, ожидая улучшения ледовой обстановки в проливе Принс-Риджент-Инлет, яхта неделю простояла у заброшенного селения Форт-Росс. В это же время туда прибыла французская яхта «Нуаж» с женским экипажем на борту, которая также совершала плавание по Северо-Западному проходу. 14 сентября на помощь яхтам пришел дизель-электрический ледокол канадской береговой охраны «Луи С. Сан-Лоран» (27 000 л. с.) и провел их через льды пролива Принс-Риджент-Инлет на север к проливу Ланкастер. 19 сентября 2002 года «Апостол Андрей» пересек условную границу моря Баффина. Северо-Западный проход остался позади! 14 ноября 2002 года экспедиция вернулась в Петербург.

В 1984 году впервые по Северо-Западному проходу проследовало пассажирское судно «Линдблад Эксплорер». На его борту находились туристы, совершающие круиз из Сент-Джонса, расположенного на острове Ньюфаундленд, до японского города Йокогама. Рейс продолжался 40 дней. Длина маршрута составила 16 520 км.

В 1992 году туристический рейс по Северо-Западному проходу впервые совершил российский дизель-электрический ледокол «Капитан Хлебников» (22 000 л. с.) под командованием опытного судоводителя Петра Геннадьевича Голикова.

8 августа 1992 года ледокол оставил порт Провидения – начальную точку похода – и утром следующего дня миновал Берингов пролив. Оттуда судно направилось вдоль берега Аляски на восток в район острова Хершел, где туристы ознакомились с достопримечательностями расположенного в этом районе обширного природного заповедника. 12 августа «Капитан Хлебников» перешел к мысу Батерст, а затем к западной оконечности острова Банкс – мысу Келлетт. Далее судно проследовало к поселку Кембридж-Бей на южной стороне острова Виктория. Здесь к участникам похода присоединилась еще одна группа туристов.

16 августа ледокол обогнул остров Виктория с востока и по проливу Пил поднялся на север, продвигаясь во льдах сплоченностью до 10 баллов. В канале Парри (проливы Мак-Клюр, Викаунт-Мелвилл, Барроу, Ланкастер) лед стал более разреженным. «Капитан Хлебников» совершил заход в Резолют-Бей, а затем направился по проливу Ланкастер к выходу в море Баффина. 19 августа туристы посетили станцию Понд-Инлет. Путь от Берингова пролива до моря Баффина со всеми предусмотренными программой остановками занял всего 10 дней.

Плаванием по Северо-Западному проходу рейс «Капитана Хлебникова» в североамериканскую Арктику не ограничивался. Ледоколу предстояло пройти вдоль западного берега острова Элсмир к району, где расположен самый северный в мире национальный парк-заповедник.

20 августа российское судно направилось в пролив Джонс и далее, преодолевая невзломанный припай, по узким проливам западнее острова Элсмир до фьорда Грили. Туристы часами с восторгом наблюдали, как «Капитан Хлебников» продвигается во льдах. К утру 22 августа ледокол оказался в самой северо-восточной части фьорда Грили, носящей название Танкуэри-Фьорд. Это стало заметным событием арктической навигации 1992 года, так как, по словам канадского лоцмана, сказанным капитану Голикову, такой тяжелой ледовой обстановки в этом районе не было 22 года.

23 августа «Капитан Хлебников» по своему каналу проследовал в обратном направлении. На следующий день ледокол посетил Мёкка-Фьорд, расположенный на восточной стороне острова Аксель-Хейберг, после чего направился в пролив Джонс. Затем судно побывало у западного побережья Гренландии.

29 августа, приняв в Готхобе на борт новую группу туристов, «Капитан Хлебников» взял курс на полярную станцию Алерт, расположенную на северо-восточном берегу острова Элсмир.

2 сентября ледокол находился у входа в пролив Смит. С каждой пройденной на север милей ледовая обстановка становилась все более сложной.

Несмотря на трудности, «Капитан Хлебников» поднялся до выхода из канала Робсона. Здесь, в точке с координатами 81°38′ с. ш., 63°03′ з. д., ледокол повернул обратно на юг. Такое решение было связано с временными ограничениями в программе рейса, а также запретом на полеты вертолета в радиусе 100 миль от станции Алерт.

Обогнув Гренландию с юга, «Капитан Хлебников» пересек Атлантический океан и 21 сентября 1992 года прибыл в Санкт-Петербург.

Экспедиции в североамериканскую Арктику во второй половине XX века – XXI веке

Ко второй половине XX века эпоха первооткрывателей в истории североамериканской Арктики осталась в прошлом, но десятки научных, спортивных, туристических экспедиций, используя самые разные средства и способы передвижения, продолжают посещать эту область планеты.

В 1972–1973 годах к 50-летнему юбилею экспедиции Кнуда Расмуссена английский исследователь Колин Д. Ирвин вместе с эскимосским проводником совершил путешествие на собачьей упряжке и моторной лодке от Рипалс-Бей до мыса Барроу.

Впечатляет тренировочная экспедиция, предпринятая японцем Наоми Уэмурой перед его знаменитым одиночным путешествием 1978 года с собачьей упряжкой к Северному полюсу.

С декабря 1974 по май 1976 года Уэмура в два этапа пересек североамериканскую Арктику от гренландского Якобсхавна до залива Коцебу на Аляске. Как и впоследствии, во время похода к Полюсу, японца сопровождали только собаки. Ужасно, но он был вынужден нескольких из них, самых ослабленных и больных, скормить другим собакам. Длина маршрута составила 7452 мили (около 12 000 км). В пути Уэмура провел 363 дня. Для сравнения, в 1978 году японский путешественник, стартовав с мыса Колумбия (остров Элсмир) и преодолев 450 миль, добрался до Северного полюса за 57 дней.

28 апреля 1982 года из залива Фробишера на юге Баффиновой Земли началось путешествие Франсуа Варигаса по североамериканской Арктике. Идея этой экспедиции зародилась во время чтения произведений Джека Лондона. На подготовку к походу Варигас потратил пять лет. Он жил в северных районах Скандинавии, приобретая необходимый опыт, в первую очередь в управлении ездовыми собаками.

За год Франсуа Варигас с упряжкой из десяти собак проделал путь длиной 7000 км до приграничного с Аляской канадского города Доусон, получившего известность во времена золотой лихорадки.

В то же время, в 1982–1983 годах, американец Уилл Стигер, ныне известный во всем мире специалист по экспедициям на собачьих упряжках, совершил одно из первых своих путешествий такого рода. За 18 месяцев было пройдено 6000 миль (свыше 9650 км) по просторам Северо-Западных территорий Канады и Аляски.

В 1984 году состоялось первое в истории одиночное путешествие к северному магнитному полюсу без использования собак и снегоходов, а также без дополнительного снабжения на маршруте. Анличанин Дэвид Хемплемэн-Адамс за 22 дня прошел 250 миль (400 км).

В 1985 году Уилл Стигер возглавил новую экспедицию на собачьих упряжках от города Или в Миннесоте до мыса Барроу на северном побережье Аляски. Путешествие длиной 5000 миль (более 8000 км) носило тренировочный характер. Тестировались снаряжение и степень подготовленности команды участников предстоящего в 1986 году похода к Северному полюсу.

Неординарная экспедиция состоялась в канадской Арктике весной 1988 года. Пятидесятилетняя жительница Новой Зеландии Хелен Таер за 27 дней пешком и на лыжах, волоча за собой сани с продовольствием и снаряжением весом более 70 кг, проделала путь длиной 364 мили (около 585 км) по маршруту остров Литл-Корнуоллис – остров Кинг-Кристиан – остров Хелена. Главной целью похода являлось достижение Северного магнитного полюса, который в тот момент находился на юге острова Кинг-Кристиан.

За три дня до начала экспедиции в Резолют-Бей местный охотник дал Хелен Таер для защиты от белых медведей специально натренированного черного хаски (Canadian Eskimo husky) по имени Чарли. Собака оказалась замечательным компаньоном. Она не только помогла путешественнице остаться в живых после семи столкновений с белыми медведями, но и оказала огромную психологическую поддержку во время нелегкого странствия.

Хелен и Чарли вместе пережили не одну пургу, сорокоградусные морозы, едва не утонули. В последнюю неделю путешествия во время сильной бури была потеряна большая часть продовольствия и снаряжения. Семь суток ежедневный рацион Хелин Таер состоял из пригоршни грецких орехов и половины литра воды. Борясь с обезвоживанием и голодом, путешественница держала во рту лед, что привело к сильнейшему воспалению.

Хелен Таер не только стала первой женщиной, достигшей в одиночном походе без поддержки извне Северного магнитного полюса. Она была старше всех путешественников, кто сделал это до нее.

23 октября 1991 года из Прадхо-Бей, расположенного на северном побережье Аляски, стартовала американская экспедиция в составе Лонни Дюпре и Малкольма Ванса. Участники предприятия, используя лыжи и ездовых собак, намеревались впервые в истории совершить путешествие вдоль Северо-Западного прохода в условиях арктической зимы. Лонни Дюпре также интересовали изменения в культуре эскимосов, произошедшие со времен экспедиции Кнуда Расмуссена.

Маршрут был проложен вдоль побережья Северного Ледовитого океана через поселки Кактовик, Тактояктак, Полатук к Кембридж-Бей (остров Виктория) и Йоа-Хейвен (остров Кинг-Вильям). Затем путешественники повернули на юго-восток и по материковой суше дошли до озера Бейкер, а оттуда направились к заливу Честерфилд. На последнем этапе экспедиция двигалась вдоль западного побережья Гудзонова залива через Уэйл-Коув и Эскимо-Пойнт.

25 апреля 1992 года путешественники благополучно прибыли в Черчилл. За 185 дней Лонни Дюпре и Малкольм Ванс преодолели 5665 км.

В основе испанской экспедиции под руководством Рамона Эрнандо де Лараменди лежала идея пересечь североамериканскую Арктику от Гренландии до Аляски, используя только традиционные эскимосские методы передвижения: с собачьей упряжкой, на каяке и пешком.

В 1990 году Лараменди прилетел в Гренландию и провел там год, совершая тренировочные походы с собачьей упряжкой и плавания на каяке, изучая эскимосский язык и образ жизни. В подготовке участвовали также Рафаэль Пече и Мануэль Оливера. Испанцы продвигались вдоль гренландского побережья с юга все дальше и дальше на север.

В феврале 1991 года Рамон де Лараменди и Мануэль Оливера с двумя упряжками по 12 собак отправились в большое путешествие. Их маршрут проходил сначала вдоль берега Гренландии, а затем на запад к острову Элсмир.

Экспедиция почти сразу пошла не по плану. Незамерзающая полынья, которая существует в проливах между Гренландией и Элсмиром, в 1991 году распространилась на север далее обычного. Путешественникам пришлось удлинить свой маршрут, чтобы ее обойти, медленно передвигаясь в торосах или по очень тонкому льду. Предполагалось также, что сопровождающие экспедицию во время перехода от Гренландии к Элсмиру два эскимоса-охотника обеспечат собак и людей свежим мясом. По этой причине испанцы захватили только 10-дневный запас продовольствия. Однако охота была неудачной. Когда экспедиция добралась до восточного побережья острова Элсмир, провизия была на исходе. Эскимосы отправились обратно в Гренландию, а Лараменди и Оливера предприняли полный драматизма 14-дневный переход через Элсмир к научной станции у пролива Эурека.

Испанцы прошли по не хоженному никем до них 300-километровому маршруту, имея только карту масштаба 1: 1 000 000. Переходы длились по 10–12 часов. Охота не приносила результатов, и собаки гибли от истощения. Путешественники были вынуждены нескольких самых слабых животных скормить их собратьям. Еще несколько собак загрызли волки. Когда Лараменди и Оливера достигли станции, из 24 собак в живых осталось только 13.

Восстановив силы, испанцы продолжили свой маршрут в направлении Грис-Фьорда на южном побережье острова Элсмир. В этом месте Мануэль Оливера покинул экспедицию и отправился в Испанию, а к Рамону де Лараменди присоединились Рафаэль Пече и Антонио Маритнес.

Втроем, с одними санями и 16 собаками, путешественники за 21 день совершили переход к Резолют-Бей, которого достигли 1 июля 1991 года. Через некоторое время участники экспедиции перебазировались в селение Кресуэлл-Бей на острове Сомерсет и занялись подготовкой к следующему этапу путешествия.

С наступлением новой зимы испанцы возобновили движение по маршруту. Экспедиция проследовала через полуостров Бутия, побывала в Йоа-Хейвен, Кембридж-Бей, Коппермайне, Полатуке, Тактояктаке.

В июне 1992 года путешественники достигли Инувика в дельте Маккензи. Здесь к команде вновь присоединился Мануэль Оливера, а собак заменили на каяки. По плану предполагалось за один сезон совершить плавание вокруг Аляски и достичь конечной цели экспедиции – города Валдес в заливе Принц Вильям. Завершение путешествия именно в Валдесе имело особый, символический смысл. Это была самая северная точка на западном побережье Америки, которую смогли посетить испанские мореплаватели в XVIII веке.

1 июля 1992 года экспедиция покинула Инувик и направилась на запад. Самой серьезной проблемой некоторое время были только тучи гнуса, одолевавшего путешественников. В районе мыса Барроу море оказалось покрытым льдом, и пришлось передвигаться, то волоча каяки по тундре, то переплывая на них через озера и морские лагуны.

В начале сентября 1992 года экспедиция достигла залива Коцебу. В это время стало ясно, что совершить плавание на каяках до самого Валдеса в этом сезоне уже не удастся, так как в море начался активный процесс образования нового льда. Было решено зимой пересечь Аляску от залива Коцебу до окрестностей Анкориджа при помощи собак.

Мануэль Оливера вновь на некоторое время покинул экспедицию, а Рамон де Лараменди и Антонио Мартинес в январе 1993 года отправились в путешествие по внутренним районам Аляски. По условиям передвижения оно отличалось от прежних зимних походов: пятидесятиградусные морозы, глубокий снег, бескрайние леса, и селения по дороге не эскимосские, а индейские. Собак в упряжку ставили не веером, как это было во время путешествия по СевероЗападному проходу, а по двое. Такой упряжке удобнее передвигаться в глубоком снегу среди деревьев.

Испанцы преодолели с собаками около 2000 км до селения Кник. Оттуда Рамон де Лараменди в одиночку пешком прошел еще 200 км до Уиттиера на западной стороне залива Принц Вильям.

Из Уиттиера при участии возвратившегося Мануэля Оливера был совершен последний переход на каяке по спокойным водам залива Принц Вильям до города Валдес, где экспедиция наконец финишировала 25 марта 1993 года. Позади остались 38 месяцев жизни в Арктике и 14 тысяч километров пути с юга Гренландии до юга Аляски, пройденного с собачьими упряжками, на каяках и пешком, без использования механических изобретений и аэроснабжения, а также при полном отсутствии электронных навигационных приборов.

14 февраля 1993 года американка Пэм Флауэрс с упряжкой из восьми собак покинула мыс Барроу на Аляске. Она задумала в одиночку повторить маршрут знаменитого путешествия Кнуда Расмуссена по северу Американского континента в 1923–1924 годах, но двигаться при этом не с востока на запад как датчанин, а с запада на восток.

Отважной женщине предстояло преодолеть две с половиной тысячи миль до канадского поселка Рипалс-Бей. На пути ее ждали такие испытания, как мрак полярной ночи, холод, от которого «ресницы смерзлись, и глаза не открыть», снежные бури, встреча с белым медведем, ненадежный весенний лед под ногами. Надеяться можно было только на себя и на свою упряжку. Поэтому Пэм очень тщательно следила за тем, чтобы собаки каждый день получали достаточно пищи и воды, хорошо отдыхали и ощущали любовь своей хозяйки. Четвероногие компаньоны не раз выручали путешественницу из беды. Так, Пэм позднее с благодарностью вспоминала о вожаке упряжки по имени Доги, который умел найти правильное направление движения в то время, когда она сама была не в состоянии это сделать.

Маршрут путешествия прошел через арктические поселки Прадхо-Бей, Кактовик, Тактояктак, Полатук, Коппермайн, Бей-Чимо, Кембридж-Бей. Там Пэм делала остановки для отдыха и пополнения запасов.

Когда американка добралась до Йоа-Хейвен, местные жители посоветовали ей на некоторое время прервать поездку. Весна пришла в те края на пять недель раньше обычного, и путешествие по интенсивно тающему морскому льду было очень опасным. Пэм Флауэрс, скрепя сердце, последовала совету и следующие пять с половиной месяцев провела в Йоа-Хейвен, живя в эскимосской семье.

В начале декабря 1993 года американка вновь отправилась в путь. Через пролив Рэ и полуостров Бутия она добралась до Пелли-Бей, где встретила Рождество.

9 января 1994 года Пэм Флауэрс благополучно достигла конечного пункта своего маршрута – поселка Рипалс-Бей. Она стала первой женщиной и первым представителем своей страны, которая совершила 2500-мильное (более 4000 км) одиночное путешествие на собачьей упряжке по североамериканской Арктике.

Современные покорители арктических просторов во время своих странствий иногда используют несколько средств передвижения.

Например, американец Джонатан Уотерман, совершая одиночное путешествие по Северо-Западному проходу в 1997–1999 годах, задействовал лодку, лыжи, собачью упряжку, снегоход и каяк.

Целью экспедиции было знакомство с арктической природой, а также с современной культурой эскимосов.

В 1997 году Джонатан Уотерман предпринял плавание на лодке в западном направлении из дельты реки Маккензи до бухты Прадхо. Весной и летом следующего года, отправившись из поселка Тактояктак, он путешествовал на восток, передвигаясь на каяке, лыжах, собачьей упряжке и снегоходе. В 1999 году Уотерман завершил свой маршрут, пройдя 500 миль на каяке и пешком от Бей-Чимо до залива Лорд-Мэр, расположенного на восточной стороне полуострова Бутия.

Последний этап пути оказался особенно трудным, так как в 1999 году по образному выражению эскимосов «лето забыло прийти». Плохие погодные и ледовые условия не способствовали быстрому продвижению вперед. Уотерман стартовал из Бей-Чимо только 16 июля и добрался до острова Кинг-Вильям совершенно изможденным.

Путешественник провел некоторое время в Йоа-Хейвен, дожидаясь улучшения ледовой обстановки, чтобы переправиться на полуостров Бутия. Пролив Рэ Джонатан Уотерман пересек на небольшом парусном судне в компании двух французских моряков. Последним испытанием стали 25 миль, которые американец преодолел, переправляя каяк волоком через перешеек полуострова Бутия. 8 сентября 1999 года путешествие длиной 3541 км по Северо-Западному проходу завершилось в заливе Лорд-Мэр. Погода и состояние льда на тот момент были таковы, что Джонатан Уотерман не рискнул продлить свой маршрут до Пелли-Бей, как намеревался первоначально.

В 1999 году француз Франсуа Беже предпринял не совсем обычное по целям путешествие по западному и северному побережью полуострова Лабрадор.

19 января путешественник с упряжкой из 16 сибирских лаек и эскимосских собак покинул индейскую деревню Чисасиби, расположенную на берегу залива Джемс недалеко от устья реки Ла-Гранд, и по льду и суше направился к Гудзонову проливу, чтобы затем повернуть на восток к заливу Унгава.

Район Лабрадора к северу от 55-й параллели, по которому двигался Беже, носит название Нунавик, и его коренными обитателями являются эскимосы. В настоящее время они живут в 14 поселениях. Одной из целей экспедиции «Нунавик 99» было посещение большинства этих населенных пунктов для того, чтобы таким образом продемонстрировать их культурную общность.

В каждом поселении путешественник встречался с местными руководителями, старейшинами, отдельными семьями, детьми, стремясь понять, что ждет эскимосов как народ в XXI веке. Беже пытался выяснить, о чем думают и на что надеются эскимосы, превратившись из кочевников в оседлых людей, которые живут не в иглу, а в современных комфортабельных домах и выходят на промысел рыбы не на каяках, сделанных из шкур животных, а на каноэ или лодках с мотором.

Еще одной оригинальной целью экспедиции было выполнение миссии гуманитарного характера. Сын Франсуа Беже страдает синдромом Дауна, поэтому путешественнику хорошо знакомы проблемы людей с ограниченными возможностями. Беже много лет активно занимается вопросами расширения тех тесных рамок, в которых такие люди вынуждены существовать. Поэтому во время экспедиции «Нунавик 99» при поддержке «Fondation Perce-Neige» француз организовал поездку четырех детей с ограниченными возможностями в эскимосское поселение Куджуарапик. Вместе с эскимосами путешественник подготовил для необычных гостей увлекательную четырехдневную программу, куда входило строительство иглу, зимняя рыбалка, встреча с эскимосскими детьми и катание на собачьей упряжке.

Экспедиция продолжалась 82 дня. За это время Франсуа Беже проделал вместе со своей упряжкой путь длиной 2800 километров, посетив 13 эскимосских селений Нунавика. Конечным пунктом маршрута стал Куджуак, расположенный на юге залива Унгава, куда путешественник добрался 9 апреля 1999 года.

Горы Аляски и севера Канады постоянно привлекают внимание альпинистов из разных стран мира. Особой популярностью пользуется высочайшая вершина Северной Америки гора Мак-Кинли (6194 м) на Аляске. Каждый год на ее штурм отправляется около тысячи человек, но далеко не всем удается завершить подъем.

В мае 2002 года впервые в мире на вершину Мак-Кинли поднялась российско-украино-киргизская команда, в состав которой входили два человека с травмой позвоночника, в обычной жизни передвигающиеся на инвалидных колясках. Экспедиция под руководством Матвея Шпаро была организована московским клубом «Приключение».

Восхождение началось 14 мая 2002 года из базового лагеря на высоте 2200 метров. Первоначально команда из 11 человек двигалась по классическому маршруту. Затем на высоте 4200 метров альпинисты избрали путь, который обычно не используется для восхождения. Маршрут отличался от традиционного большей крутизной и протяженностью, но позволял обойти острый гребень и скальные выходы, представлявшие непреодолимое препятствие для Игоря Ушакова и Григория Царькова, которые передвигались в специальных креслах, установленных на лыжах.

15 июня 2002 года из лагеря на высоте 5900 м начался последний этап восхождения. Не имея возможности двигаться обычным путем, по гребню, команда штурмовала вершину напрямую. Последние 300 метров по вертикали были пройдены за 6 часов.

Известный путешественник Майк Хорн, гражданин ЮАР, в 2002–2004 годах осуществил необычный экспедиционный проект под названием «Арктика». Стартовав 4 августа 2002 года с мыса Нордкап в Норвегии, южноафриканец за 27 месяцев в одиночку обогнул земной шар вдоль Северного полярного круга пешком, на лыжах, лодке, каяке и горном велосипеде. Во время пеших и лыжных переходов, когда позволяли условия, путешественник использовал парус-кайт.

Значительная часть экспедиции проходила в североамериканской Арктике. От западного побережья Гренландии Хорн к 30 сентября 2002 года на лодке добрался до бухты Арктик в заливе Адмиралти на Баффиновой Земле. В небольшом селении Нансивик он провел два месяца, ожидая, пока лед станет настолько прочным, чтобы выдержать вес человека, тянущего за собой тяжело груженые сани.

26 ноября 2002 года южноафриканец покинул бухту Арктик, чтобы пересечь Баффинову Землю по направлению к поселку Иглулик. Во время этого перехода 10 января 2003 года Майк Хорн из-за пожара в палатке потерял значительную часть снаряжения. К счастью, спутниковый телефон и GPS-навигатор не пострадали, и путешественник смог из Иглулика вызвать помощь. Ожидая спасателей, Хорн построил иглу и повысил внутри него температуру горящей свечой.

28 февраля 2003 года, после трудного перехода при температуре минус 45–60 °C, Хорн достиг поселка Пелли-Бей на юге одноименного залива. Оттуда путешественник проследовал уже в западном направлении, постепенно приближаясь к Аляске.

В дельте реки Маккензи южноафриканец решил сменить сани на каяк, так как с наступлением весны началось интенсивное таяние льда и снега. Передвигаться пешком стало опасно. Однако недалеко от границы Канады с Аляской путешественнику пришлось на довольно длительное время отказаться от плавания на каяке, поскольку море у побережья материка не освободилось от льда. Хорн был вынужден идти пешком, волоча каяк за собой, как сани.

13 августа 2003 года южноафриканец достиг мыса Хоп на западном побережье Аляски. Там он встретился со своей женой и двумя дочерьми.

Впереди у Хорна был Берингов пролив, тысячи километров пути по российской Арктике и триумфальное возвращение к точке старта – мысу Нордкап – 21 октября 2004 года. Длина маршрута, пройденного южноафриканским путешественником, составила 20 000 км.

К столетнему юбилею плавания Руала Амундсена на шхуне «Йоа» по Северо-Западному проходу соотечественники великого норвежца Рандулф Валле и Бенгт Эгил Ротмо организовали лыжную экспедицию в канадской Арктике.

Путешествие началось в Коппермайне 28 февраля 2003 года. На первом этапе Рандулфу Валле и Бенгту Ротмо предстояло преодолеть свыше 400 км до Кембридж-Бей.

Норвежцы шли по маршруту в условиях морозной (при температуре ниже минус 30 °C) и ветреной погоды. Иногда для ускорения движения использовались паруса-кайты, но на некоторых участках состояние снега и льда было таким, что следовать прямым курсом становились невозможно. Первое время путешественники приближались к своей цели очень медленно, но постепенно скорость передвижения возросла. Валле и Ротмо ежедневно проводили в пути по 11–12 часов. 8 апреля 2003 года экспедиция достигла Кембридж-Бей, где ее радушно встретили местные эскимосы.

Через два дня норвежцы вышли в путь по направлению к Йоа-Хейвен. Оттуда по плану предполагалось следовать через Спенс-Бей и бухту Арктик к Понд-Инлет, так как главной целью всей экспедиции был выход к Атлантическому океану. На самом деле из-за сложных ледовых условий, с которыми путешественники столкнулись на отрезке между Спенс-Бей и бухтой Арктик, им пришлось изменить маршрут. В результате длина пути увеличилась на 600–700 км.

21 мая Рандулф Валле и Бенгт Ротмо прибыли в Рипалс-Бей. 29 мая лыжники проследовали к Иглулику. За день норвежцы преодолевали 50–60 км и достигли цели через 10 суток.

В Иглулике путешественники приняли решение не отказываться от плана завершить экспедицию в Понд-Инлет. Путь к заветной цели пролегал через пролив Фьюри-энд-Хекла и северную часть Баффиновой Земли. Норвежцы шли по 18 часов в сутки. Условия продвижения были тяжелыми. Снег интенсивно таял, кругом стояла вода, все чаще встречались пространства, полностью лишенные снежного покрова. Через вскрывшиеся реки путешественники перебирались, используя свои сани (pulk) как каноэ.

12 июня Рандулф Валле и Бенгт Ротмо финишировали в заливе Милн, который на севере сообщается с проливом Эклипс. Несмотря ни на что, они дошли до Атлантического океана! Длина маршрута составила 2500 км.

Задачи, которые ставят перед собой современные путешественники по североамериканской Арктике, все чаще оказываются связаны с проблемой глобального потепления климата. Так, 31 декабря 2003 года из населенного пункта Йеллоунайф, расположенного у Большого Невольничьего озера, стартовала экспедиция на собачьих упряжках «Арктик Трансект 2004» (Arctic Transect 2004) во главе с Уиллом Стигером. Кроме еще трех американцев – Аарона Деринга, Пола Прегонта, Эрика Дейтона, в предприятии также участвовали канадец Хью Дейл-Харрис и датчанка Мил Порсилд.

Проект носил образовательный характер. Посещая во время путешествия арктические поселки, Уилл Стигер и его команда собирали сведения о влиянии климатических изменений на образ жизни эскимосов. Полученную информацию участники экспедиции в режиме реального времени передавали примерно трем миллионам посетителей web-сайта специальной образовательной программы, разработанной университетом Миннесоты.

Путешественники в компании 31 собаки за 155 дней проделали путь длиной 4800 км от Большого Невольничьего озера к озеру Бейкер, затем к заливу Пелли и далее к полуострову Мелвилл и северной части Баффиновой Земли. Никто еще не путешествовал таким маршрутом в разгар зимы. Температура иногда достигала минус 60 °C.

2 июня 2004 года экспедиция финишировала в Понд-Инлет.

Цели, которые преследуют современные путешественники, отправляясь в экспедицию по североамериканской Арктике, бывают иногда очень далеки от сферы спортивных достижений, туризма или науки.

Итальянский горный проводник и альпинист Арио Сциолари в одиночку прошел на лыжах по Аляске 1500 миль (более 2500 км), чтобы привлечь внимание к угрозе, нависшей над Арктическим национальным заповедником дикой природы в результате выделения правительством США части его земель под строительство нефтяных скважин. Решение властей вызвало негативную реакцию со стороны исконно проживающих на территории заповедника индейцев гвичин, которые полагали, что добыча в этих местах нефти вряд ли приведет к снижению цен на бензин или исчезновению зависимости США от иностранных энергоносителей, но причинит невосполнимый ущерб природе. Путешествие Арио Сциолари, по его собственным словам, стало маршем протеста, целью которого было помочь индейцам спасти свой народ и заповедник.

Итальянец отправился в путь в декабре 2005 года от селения Гленналлен в северном направлении. Все свое снаряжение и запас продовольствия Сциолари вез на небольших санках. Путешествие проходило в условиях полярной ночи при сильных морозах по малонаселенной местности со сложным рельефом. Временами попадались участки, где снег был глубоким и рыхлым. Тогда Сциолари, двигаясь 8—10 часов в день, удавалось преодолевать лишь незначительное расстояние.

Во второй половине января 2006 года путешественник оставил позади Аляскинский хребет и сделал остановку в Фэрбенксе. Там он пополнил свои запасы продовольствия и снаряжения и, в частности, приобрел дровяную печку.

Продолжив движение на север, Сциолари испытал на себе воздействие 40—50-градусного мороза. Итальянец надеялся перебраться через горы Уайт-Маунтинс к реке Бивер-Крик вдоль русла Уилоу-Крик, но путь преградил лесоповал на месте старого пожарища. Пришлось менять план и двигаться по горам.

На Бивер-Крик путешественника ждали новые испытания. Снег оказался настолько рыхлым и глубоким, что иногда итальянец проваливался в него по колено, даже имея на ногах лыжи. Движение вперед затрудняли бесконечные изгибы реки и встречающиеся на пути обширные разливы воды.

Сциолари был счастлив, когда достиг расположенной восточнее Бивер-Крик деревни Бёрч-Крик. Недалеко от деревни путешественник обнаружил укатанную снегоходами трассу, которая ускорила темпы продвижения.

В марте Сциолари пересек реку Юкон и направился к хребту Брукс-Рейндж. На северном склоне хребта, обращенного к Северному Ледовитому океану, условия для лыжного похода оказались прекрасными: плотный снег, солнечная погода и вполне удовлетворительная для этих мест температура воздуха.

В мае 2006 года путешественник достиг конечной точки своего маршрута – селения Кактовик.

Указатель географических названий

Указатель названий судов

Примечания

1

Эта поэма была прочитана Марву по радио. Как она выглядела на приемном конце с учетом перебоев в связи и моего грузинского произношения, судить не берусь. Скорее всего, никак, потому что по приходе в Черчилл Марв деликатно попросил меня написать текст на бумаге.

Content

Виктор Ильич Боярский
NWT. Три путешествия по канадской Арктике

Пролог

1992 год Путешествие первое: Черчилл – Арвиат – Черчилл

16 апреля

17 апреля

18 апреля

19 апреля

20 апреля

21 апреля

22 апреля

23 апреля

24 апреля

25 апреля

27 апреля, утро

27 апреля, вечер

29 апреля

30 апреля

1 мая

3 мая

3 мая, вечер

4 мая

5 мая

7 мая

1993 год Путешествие второе: Йеллоунайф – Арвиат – Черчилл

22 марта

23 марта

24 марта

26 марта, раннее утро

26 марта, день

28 марта

29 марта

31 марта, утро

31 марта, вечер

1 апреля! Никому не верю!

1 апреля

1 апреля

2 апреля

3 апреля

4 апреля

5 апреля

6 апреля

7 апреля

8 апреля

9 апреля

10 апреля

11 апреля

12 апреля

13 апреля

14 апреля

15 апреля

16 апреля

17 апреля

18 апреля

22 апреля

28 апреля

29 апреля

2 мая

3 мая

4 мая

6 мая, утро

6 мая, вечер

7 мая

8 мая

9 мая

10 мая

11 мая

12 мая

13 мая

1994 год Путешествие третье: Йеллоунайф – Коппермайн – Тактояктак

13 апреля

14 апреля

15 апреля

17 апреля, утро

17 апреля, вечер

18 апреля

19 апреля

20 апреля

21 апреля

22 апреля

23 апреля

24 апреля

25 апреля

26 апреля

27 апреля

2 мая

3 мая

4 мая

5 мая

6 мая

7 мая

8 мая

10 мая

11 мая

12 мая

13 мая

15 мая

16 мая

17 мая

18 мая

19 мая

20 мая

21 мая

22 мая

24 мая

25 мая

Эпилог

Экспедиции в североамериканскую Арктику (986—2006 годы)

Указатель географических названий

Указатель названий судов

Примечания