Андрей Митрофанов

Очерки из истории канонического права XI–XII вв.: Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон, Нерсес Лампронский: монография

Санкт-Петербургская духовная академия

Рекомендовано к публикации

Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р18-805-0188

Рекомендовано к публикации Ученым советом Санкт-Петербургской Духовной Академии Русской Православной Церкви

Выписка из Журнала № 4 (966) от 28 декабря 2017 г.

Рекомендовано к публикации

кафедрой церковной истории Санкт-Петербургской Духовной Академии

Русской Православной Церкви

Выписка из Протокола № 3 (66) от 24 ноября 2017 г.

Рецензенты:

Елена Константиновна Пиотровская – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского Института Истории РАН.

Галина Евгеньевна Лебедева – доктор исторических наук, профессор.

© Издательство Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии, 2018

Предисловие

История канонического права и его развитие в средневековую эпоху, вне всякого сомнения, представляет интерес не только с историко-правовой, но, прежде всего, с культурно-исторической и религиозной точек зрения. Сопоставление церковных канонов, вырабатывавшихся в различные периоды истории христианской Церкви – прежде всего на переломных этапах ее истории, – во многом позволяет приблизиться к пониманию внутреннего содержания канонического права и его духовно-религиозного предназначения.

В эпоху иконоборчества некоторые православные писатели размышляли о том, что каноны Кафолической Церкви обладают той же ценностью для христиан, что и догматы, принятые на Вселенских Соборах. Эта мысль находила свое обоснование в том, что предназначение канонов – воплощать догматическое содержание православной веры в практической повседневной жизни каждого христианина. Подобная точка зрения на природу канонов, при том значительном влиянии, которое оказала на православное богословие римская юридическая традиция в эпоху императора Юстиниана, скорее всего, уходила своими корнями в эпоху эллинизма. Несмотря на скудость наших знаний о юридическом строе греческих монархий в эпоху эллинизма, существует вероятность того, что правовая система некоторых из этих монархий, например, религиозно-правовая система державы Селевкидов или Греко-Бактрийского царства, испытала известное влияние иранской религии. Примером подобного влияния может быть традиция обожествления царей в государстве Селевкидов. Зороастрийские храмы соседствовали там с греко-македонскими святилищами Зевса Боттея. Антиох I Великий отдавал приказы своей армии справлять «персидские праздники»[1]. В зороастризме откровения пророка Заратуштры, изложенные в Гатах – специальных гимнах в честь Ахурамазды, – в недрах авестийского канона приобретали характер практического императива, воплотившегося в кодексе ритуальных предписаний Видевдате. И хотя канон Авесты в том виде, в котором он дошел до наших дней, сформировался сравнительно поздно – в эпоху парфянского царя Вологеза (I в. по Р. Х.)[2], по самым ранним датировкам, – влияние иранских религиозных воззрений на греческую религиозную мысль, причем не только на языческую, но также и на христианскую, представляется доказанным фактом[3]. Однако юридизм религиозной мысли, предполагавший сакрализацию закона, вступал в очевидное противоречие с богословской системой апостола Павла, учившего о том, что оправдание не может быть достигнуто внешним соблюдением религиозного закона. Подобное противоречие было предметом критических размышлений многочисленных христианских канонистов в эпоху средневековья.

Особенно остро проблема противоречия веры и юридических форм выражения этой веры была обозначена в латинском христианстве в эпоху борьбы за инвеституру, когда папство в лице Александра II и Григория VII пыталось оспаривать право императора – верховного сюзерена христианского рыцарства – претендовать на лавры императора Константина и даровать посох и перстень христианским архипастырям.

Монография представляет собой очерки по истории канонического права, опирающиеся на результаты собственных исследований автора, и являющиеся своеобразным творческим продолжением размышлений об исторических судьбах христианской Церкви. Рассказывая на страницах данной книги о столь разных канонистах как Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон и Нерсес Лампронский, мы намеренно предлагаем читателю самому сделать некоторые выводы, относящиеся к их деятельности, во многом подчеркнувшей конфессиональные различия между латинянами, греками и армянами в XI–XII вв.

Ансельм Луккский – крупнейший канонист Римской Церкви в эпоху Григория VII – занимает в монографии центральное место, так как именно он оказал определяющее влияние на развитие канонического права на латинском Западе в эпоху крестовых походов и заложил правовые основы папской теократической системы. Исследование рукописной традиции «Собрания канонов» Ансельма Луккского позволяет сделать ряд важных выводов, касающихся эволюции памятника в последующие после смерти Ансельма десятилетия.

Феодор Вальсамон – византийский канонист XII в., и Нерсес Лампронский – армянский канонист этого же времени рассматриваются нами в контексте противопоставления экклезиологии Ансельма Луккского канонической традиции Восточных Церквей. Изучение правовых воззрений Вальсамона и Нерсеса требует отдельного исследования, которое предполагает необходимость обращения к рукописной традиции их текстов, к описанию исторического контекста их деятельности и творчества. Мы сознательно воздержались от решения подобной задачи в рамках настоящей монографии и ограничились рассмотрением лишь некоторых идей Вальсамона и Нерсеса, имеющих отношение к проблеме «симфонии» и границ Церкви. Понимание этих идей позволяет более отчетливо и внятно осознать меру радикализма экклезиологии Ансельма Луккского.

* * *

Борьба за инвеституру, представлявшая собой масштабное вооруженное противостояние Римской Церкви в лице ее законного предстоятеля папы Григория VII, и Священной Римской империи в лице ее коронованного императора Генриха IV, стала ключевым моментом последующей истории Западной Церкви и Западной Европы. Эта борьба, являвшаяся следствием политического столкновения двух различных принципов существования земной Церкви – принципов церковной свободы и цезарепапизма, – знаменует собой начало совершенно новой эпохи в истории западного христианства. Кровопролитная борьба между папой и императором вспыхнула после того, как Римский архиерей потребовал у императорской власти на Западе возвращения исконных прав и прерогатив, принадлежащих епископской иерархии в соответствии с заповедями самого Евангелия. Отказавшийся удовлетворить это требование император обрек свою империю на многовековое противостояние с Папством, которое, принимая в последующие века форму борьбы между гвельфами и гибеллинами, наложило неизгладимый отпечаток на всю итальянскую и немецкую историю. Вместе с тем, это противостояние вошло в анналы европейской культуры, будучи переосмыслено и воспето гением Данте и Шекспира. Драматическая борьба между Папством и Империей влияла на сознание мыслящих христиан Западной Европы даже спустя много веков после ее окончания. Для представителей католической историографии XIX столетия К. Гефеле, П. Баттифоля, А. Аркиллера эта борьба привела Западную Церковь к юридической свободе и политической независимости от феодального Левиафана, олицетворяемого Священной Римской империей. Достоинство Церкви как Невесты Христовой было спасено жертвенным трудом ее верных чад, и вознесено на пьедестал средневековой универсальной иерархии. Подобная восторженная характеристика григорианской реформы во многом проистекала из агиографических источников, происхождение которых было связано с поэтическим творчеством современников борьбы за инвеституру – Доницоне и Рангерия Луккского. Для сторонников протестантской историографии, в то же время, указанная борьба представлялась зловещим проявлением папацезаризма – претензии Римских епископов на светскую власть достигли своего гротескного проявления в фигуре Бонифация VIII и были навеки похоронены проповедью Мартина Лютера. Характеризуя историографию, представители которой критиковали папацезаризм, необходимо учитывать, что эта критика детища григорианской реформы родилась не на пустом месте. Еще в начале XIV столетия современники папы Бонифация VIII нещадно бичевали непримиримого Римского архиерея, отвергая в его лице то теократическое учение, основы которого были заложены в XI в. Григорием VII и его единомышленниками. В частности, Данте Алигьери, поместивший Бонифация VIII в один из кругов Ада, вложил в уста апостола Петра такие слова:

Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,

На мой престол, на мой престол, который

Пуст перед Сыном Божиим, возвел

На кладбище моем сплошные горы

Кровавой грязи; сверженный с высот,

Любуясь этим, утешает взоры…

Невеста божья не затем взросла

Моею кровью, кровью Лина, Клета,

Чтоб золото стяжалось без числа;

И только чтоб стяжать блаженство это,

Сикст, Пий, Каликст и праведный Урбан,

Стеня, пролили кровь в былые лета.

Не мы хотели, чтобы христиан

Преемник наш пристрастною рукою

Делил на правый и на левый стан;

Ни чтоб ключи, полученные мною,

Могли гербом на ратном стяге стать,

Который на крещеных поднят к бою;

Ни чтобы образ мой скреплял печать

Для льготных грамот, покупных и лживых,

Меня краснеть неволя и пылать! …[4]

В другом месте Данте, рассказывая о несчастной судьбе кондотьера Гвидо да Монтефельтро, называл папу Бонифация «первоначальником новых фарисеев»:

Первоначальник новых фарисеев,

Воюя в тех местах, где Латеран,

Не против сарацин иль иудеев,

Затем что в битву шел на христиан,

Не виноватых в том, что Акра взята,

Не торговавших в землях басурман…[5]

Гневные филиппики в адрес Бонифация VIII встречаются в «Божественной Комедии» неоднократно. Старший современник Данте францисканский поэт и юродивый Якопоне да Тоди был более откровенен. Для него папа, который довел до апогея теократическое учение – новый Люцифер, безжалостный и нечестивый.

О папа Бонифаций, – я ношу твой префаций

Проклятья и отлучения…

Благодатью прошу тебя о том, чтобы ты изрек мне: Отпущение!

И иные кары мне ослабил до тех пор, пока я мир не оставил…[6]

Новый Люцифер – на папском седалище,

Богохульный язык – им ты отравил мир…[7]

Несмотря на изменившиеся культурно-исторические и социально-политические условия, антипапская литература раннего Возрождения, написанная на народном языке – тосканском или умбрийском, – поразительным образом перекликается с антиреформаторскими памфлетами второй половины XI столетия, написанными на латыни и направленными против церковных преобразований Александра II и Григория VII. Некогда римских архиереев-реформаторов уже называли «новыми люциферами» те епископы, которые готовы были на все ради того, чтобы только услужить очередному «удерживающему» в его германском национальном воплощении – императору Священной Римской империи. Бенцо из Альбы писал во второй половине XI в.:

Рим, прежде глава мира, стал Вавилоном

Слушая короля, диктующего заветы закона,

Он пошлет против него двух демонов…[8]

Под двумя демонами Бенцо подразумевал Папу Александра II и архидиакона Гильдебрандта – будущего Григория VII.

Борьба между сторонниками теократии и ее противниками продолжалась на протяжении многих столетий после кончины Григория VII, Матильды Тосканской и Ансельма Луккского. Эта борьба нередко видоизменялась. В XII столетии она принимала характер политического противостояния между Александром III и Фридрихом Барбароссой за обладание Ломбардией, а в XIII–XIV вв. историческая инерция этой борьбы стимулировала вражду между гвельфами и гиббелинами, которая стала уже неотъемлемой частью повседневной жизни итальянского общества. Политическое поражение Папства в первой половине XVI в., поход на Рим армии Карла де Бурбона, sacco di Roma, учиненное войсками императора Карла V в мае 1527 г., крушение религиозно-политической мечты Карла после поражения во второй Шмалькальденской войне и Тридентский Собор ознаменовали собой завершение политического противостояния Римской Церкви и Священной Римской империи. Однако полемика между апологетами теократического учения и его критиками продолжалась в исторической публицистике Нового времени до тех пор, пока церковно-политическим претензиям Папства не был положен конец императором Наполеоном I. Именно Наполеон, воссоздавший независимое итальянское государство, коронованный Пием VII как император Франции, предопределил будущую судьбу папской теократии в Европе.

По мере того, как исторические исследования в XX в. постепенно освобождались от общественной миссии, возлагавшейся на них поколениями предыдущего столетия, по мере того, как историческая наука становилась в XX в. уделом избранных интеллектуалов, оттесненных «восстанием масс» на периферию общественной и политической жизни, остывал и широкий публичный интерес к истории борьбы Церкви и Империи в Средние века. Однако именно в первой половине XX столетия крупнейшие представители русской религиозной философии обратили внимание на драматические страницы истории Западной Церкви и попытались дать им оценку, опираясь на духовный опыт и традицию мысли Православной Восточной Церкви.

Как известно, борьба между Папством и Империей разразилась спустя всего несколько лет после Великой схизмы 1054 г. Это обстоятельство подогревало интерес исследователей к истории борьбы за инвеституру. Однако большинство отечественных историков XIX столетия воспринимало историю противостояния Папства и Империи сквозь призму отношения к ней крупнейших немецких медиевистов, в первую очередь Л. фон Ранке. Для таких ученых как Т. Н. Грановский, А. П. Лебедев, Ф. А. Курганов, В. В. Болотов это противостояние было лишь институционным конфликтом, подчеркивающим безмерность претензий средневекового Папства на политическую власть, и косвенно оправдывающим византийский протест против Папства, на который Константинопольский патриарх Михаил Керулларий оказался способен гораздо раньше, чем германские короли. Только в начале XX столетия, как будто предчувствуя грядущую катастрофу Российской монархии – монархии, которая, согласно своду законов Российской Империи, воспринималась в качестве верховной охранительницы православной кафолической веры, – выдающийся русский религиозный философ Е. Н. Трубецкой обратил свое пристальное внимание и попытался обратить внимание современников на генезис и историю борьбы между Папством и Империей в Средние века.

Главный вывод Е. Н. Трубецкого заключался в том, что способность Папства оказать вооруженное сопротивление авторитету императорской власти, освященной почитанием с Каролингских времен, зиждилась на богословском учении блаженного Августина о Граде Божьем. Именно это учение было в XI столетии воспринято как руководство к действию такими последователями идей блаж. Августина как Петр Дамиани и Гильдебрандт. Спустя два с лишним века то же учение было подвергнуто беспощадной критике и развенчанию итальянскими мыслителями раннего Возрождения Якопоне да Тоди и Данте Алигьери. Как отмечал Е. Н. Трубецкой, «аскетическая реформа церкви неизбежно должна была повлечь за собой увеличение земного могущества церкви в сфере экономической и политической; в этом бы еще не было никакого противоречия, если бы сторонники преобразований умели уловить отличие между порядком сверхчувственным и порядком материальным, между царством не от мира сего, которое берется силой свободного подвига человека, и той чувственной материальной сферой, где властвует естественная необходимость. На самом деле это различие не сознается ясно ни теоретиками-писателями, ни практическими деятелями-иерархами»[9]. Далее философ продолжал свою мысль: «Пользуясь услугами империи против римской знати, опираясь на меч норманнов против той же знати, а при Григории – и против империи, и прибегая к защите герцога Готфрида против норманнов, Папы вынуждены беспрестанно опираться на мирские власти, меняя одну зависимость на другую. Искусно пользуясь соперничеством мирских властителей между собой, апостольский престол может беспрестанно менять своих союзников, а потому не может быть ни порабощен, ни подчинен на долгое время исключительному господству кого-либо из них. Но эта относительная независимость Папства далеко не соответствует тому идеалу церкви, свободной от мира, о котором мечтают сторонники преобразований. Главным препятствием к совершенному и всестороннему осуществлению идеала святительской теократии служат его глубокие внутренние противоречия»[10].

Увы, нам остается только предполагать, вспоминал ли Е. Н. Трубецкой о христианском подвиге Матильды Тосканской, Ансельма Луккского и горстки верных им рыцарей в тот момент, когда он в марте 1920 года находился у последней черты в осажденном большевиками Новороссийске, и когда вместе с ним оказалась у этой черты вся Добровольческая армия, воплощавшая рыцарские устремления русских офицеров и солдат, которые, по выражению И. Ильина, отказались от права на бесчестие? Думал ли он о том, почему сбылись предчувствия В. С. Соловьева, и почему в отличие от Римской Церкви XI в. Православная Российская Церковь XX в. подобно своей матери – великой Церкви Константинопольской – оказалась предана безбожным гонителям?

Спустя некоторое время после крушения в России христианской государственности другой выдающийся русский философ А. Ф. Лосев, рассуждая о мировоззренческих основах римско-католического духовного опыта и невольно развивая идеи Е. Н. Трубецкого, пришел к выводу о том, что в основе римско-католической традиции лежит неизжитый и непреображенный христианским опытом платонизм. Этот платонизм, воспринятый через посредничество блаженного Августина деятелями Клюнийской реформы в XI в., привел, по мнению А. Ф. Лосева, к идейному и практическому противопоставлению духовной и плотской жизни и, как следствие, предопределил насильственное внедрение целибата, клерикализацию церковной жизни и политическую борьбу между Папством и Империей. Бесспорно, в подобном утверждении кроется определенное ущербное упрощение всей сложной гаммы идей и движений, характерных для эволюции латинского богословия. Несомненно также и то, что в предложенную А. Ф. Лосевым схему не укладывается теологическая система Фомы Аквинского и его творческий метод христианского переосмысления Аристотеля, философия которого активно использовалась и Восточными Отцами Церкви в IV в. Однако, очевидно, что история борьбы между Папством и Империей в Средние века, деятельность наиболее выдающихся представителей Римской Церкви – к которым, без сомнения, принадлежит упоминавшийся Ансельм Луккский – является в значительной степени ключевым, поворотным пунктом в истории христианства. Не кроются ли причины внешнего авторитета и миссионерской инициативы Римской Церкви, сохраняющиеся и в нынешние времена, в том, что некогда ее сыны сумели отстоять достоинство и свободу своей духовной матери с мечем в руках? Насколько оправдан подобный метод христианского делания с православной точки зрения, если в традиции Православной Восточной Церкви убийство на поле брани, политическое и военное принуждение воспринималось такими церковными иерархами как патриарх Тарасий и патриарх Полиевкт в качестве зла, которое не может благословляться Церковью. Если святитель Василий Великий отрицал саму возможность ведения Священной войны, если патриарх Тарасий призывал своих пасомых расценивать «победу как беду», если патриарх Полиевкт отказался принимать предложение императора Никифора Фоки о канонизации воинов, погибших в боях с иноверцами как мучеников, то не является ли, в таком случае, трагическая судьба православной государственности как в Византии, так и в России внутренне закономерной? Не является ли сам принцип земного авторитета и политической победы ничтожным по сравнению с «сокровищем иже на небеси»? Насколько соблазнителен оказался в связи с этим начертанный Ф. М. Достоевским «идеал великого инквизитора», который в различные эпохи стремились воплощать некоторые иерархи как Римско-Католической, так и Православной Восточной Церквей?

С нашей точки зрения, исчерпывающий ответ на подобные вопросы уже дан Е. Н. Трубецким в работе, посвященной миросозерцанию В. С. Соловьева. По словам мыслителя, «Православие есть христианство по преимуществу мистическое, а римское католичество, наоборот, – христианство по преимуществу практическое. В этом и состоит наиболее глубокая разница между обеими церквями… Римско-Католическая Церковь утверждает свой центр в мире, а Православная вне мира»[11]. Коль скоро это так, следовательно, обеим Церквям свойственны исторические искушения, проистекающие из особенностей их призвания.

Настоящее исследование представляет собой попытку представить историю главного эпизода противостояния Папства и Империи в Средние века – борьбы за инвеституру в конце XI в. – сквозь призму жизни и творческого наследия выдающегося канониста и писателя средневековой Италии Ансельма Луккского, деятельность которого во многом характеризует григорианскую реформу и ее практические результаты. Отчужденность Ансельма Луккского от традиции Восточного христианства, невольная полемика с византийскими канонистами, свойственная его юридическим компиляциям, приверженность Ансельма духу латинского богословия делают его достаточно типовым и, вместе с тем, по-своему ярким персонажем истории латинского Запада в период разделения Церквей.

Отношение Ансельма Луккского к схизматикам и еретикам, на многие века определившее канонический централизм Римско-Католической Церкви, ансельмовская концепция взаимоотношений Церкви и государства заслуживает сравнения с тем, как воспринимались раскольники, еретики, светская власть – внешний мир в целом – в церковно-общественном сознании на христианском Востоке в эпоху, современную – или почти современную – борьбе за инвеституру. Положение Византийской Империи, осмыслявшейся ее гражданами в качестве единственного законного правопреемника Великого Рима, отношения Православной Восточной Церкви с Армянской Апостольской Церковью и с армянами в целом являют иную модель диалога между христианскими общинами, пребывающими в расколе, нежели концепция, предлагавшаяся Ансельмом Луккским в условиях борьбы за инвеституру. Во многом это обстоятельство было связано с традиционным для Ближнего Востока религиозным синкретизмом, и соседством представителей самых разных христианских церквей: Православной Восточной Церкви, Армянской Апостольской Церкви, Сиро-Яковитской Церкви и Ассирийской Церкви Востока. Через полтора века после кончины Ансельма Луккского его своеобразными оппонентами станут Альберт Великий и Фома Аквинский. Великие схоласты были воспитаны в иных исторических условиях – в условиях непрекращавшихся Крестовых Походов. Они опирались на реальный опыт сосуществования франков и ромеев, франков и сарацин, что давало им основания признавать право самостоятельного существования Церкви Византийской Империи при условии, разумеется, признания ею примата Папы.

На христианском Востоке своеобразными оппонентами Ансельма Луккского очень скоро, в следующем XII столетии, станут Феодор Вальсамон и Нерсэс Лампронский.

Сравнение латинского и восточно-христианского опыта отношений Церкви к схизматикам и светской власти, формировавшегося во второй половине XI в. – вскоре после т. н. Восточной схизмы, – предпринятое нами на основании сопоставления приводимых в настоящей монографии очерков, позволит выделить определенные специфические черты, характерные для византийской и армянской церковно-политической практики и ее отличие от принципов Римско-Католической Церкви.

Париж, Семинер де Карм,

4 сентября 2017 г.

Ансельм Луккский: экклезиология и политика

Церковная история Италии в XI столетии представляет собой череду драматических событий, расколовших христианский мир. Эти события были обусловлены Клюнийской реформой, Великой Схизмой 1054 г. между Римом и Константинополем, и борьбой за инвеституру между Папством и императорами Священной Римской империи. Историографическая традиция изучения истории средневековой Церкви в лице наиболее крупных своих представителей: Л. фон Ранке, А. М. Грановского, Н. Д. Фюстель де Куланжа, И. М. Гревса, Й. Лортца и многих других единодушно признает, что Римская Церковь входила в XI столетие, будучи подвластной принципам «германского цезарепапизма», – цезарепапизма во много раз более жесткого, чем византийский цезарепапизм. В то же время указанное столетие завершалось для Римской Церкви той упорной борьбой за церковное обновление и свободу от светской власти, которой повсеместно приписывается наименование «борьбы за инвеституру». Действительно, противостояние Римских епископов и светской императорской власти, окончательно принявшее при Григории VII внешнюю форму вооруженной борьбы за право инвеституры епископов и аббатов, оказала важнейшее влияние как на всю Западную Церковь, так и на средневековое итальянское общество. Можно с уверенностью утверждать, что эта борьба, начавшись как канонический конфликт Папы и Императора, очень быстро превратилась в конфликт между двумя принципами существования земной Церкви. В значительной степени этот конфликт уже был предопределен движением патаров против клира Миланской архиепископии, лидеры которого, пожалуй, впервые попытались воплотить идеалы Клюнийского движения в общественной и политической жизни, попытались изменить – причем изменить насильственно, а не соборно – привычный для раннесредневековых поколений церковный modus vivendi. Борьба за инвеституру позволила в определенный исторический момент каждому активно мыслившему христианину, как в Италии, так и за ее пределами, публично обнаружить свое понимание устройства церковной жизни; дала возможность, образно выражаясь, «сорвать маску» условной, прививавшейся еще с эпохи Каролингов, церковно-имперской благопристойности.

Ансельм Луккский молится Деве Марии.

Картина Франческо Боргани – мантуанского мастера 17-го века

Многие талантливые духовные мыслители и церковные писатели в Италии шли на этот риск, за который им вскоре пришлось отвечать, и отвечать не жизнью или политической карьерой, а личным спасением души. Неслучайно именно в эпоху борьбы за инвеституру отлучение от Церкви, раздававшееся направо и налево представителями обеих враждующих сторон, окончательно перестало быть крайним каноническим средством врачевания грешников, превратившись при этом в сознании большинства в своеобразное духовное клеймо, обрекавшее отлученного от церковного общения – и тем самым заклейменного противника – на адские муки. Одним из таких участников церковно-политической борьбы второй половины XI столетия стал достаточно малоизвестный в широкой историографии латинский церковный иерарх Ансельм Луккский (1036–1086 гг.)[12]. Именно Ансельм являлся одним из самых преданных сподвижников папы Григория VII. Именно он, осуществляя на страницах своих сочинений рецепцию канонов древней Церкви, зримо направлял церковные и общественные судьбы в период схизмы Гвиберта Равеннского. Проблема рецепции греко-римского права в юридических компиляциях Ансельма Луккского была частично затронута в статье испанского канониста Ф. Мартинес Мартинеса. В своей работе автор анализировал эволюцию юридической терминологии в раннее Средневековье, в том числе и в «Собрании канонов» Ансельма[13]. Тем не менее, на сегодняшний день не существует ни одного монографического исследования, которое было бы посвящено биографии Ансельма Луккского. При этом в отечественных энциклопедических изданиях, таких как Православная и Католическая Энциклопедии, Ансельм Луккский не удостоился даже краткой статьи. Под этим именем в указанных изданиях неизменно скрывается дядя нашего героя – Ансельм Луккский старший, будущий Папа Александр II. Указанное обстоятельство особенно парадоксально на фоне той активной церковной и политической роли, которую Ансельм Луккский младший играл в 1080–1086 гг. в качестве легата Григория VII на территориях, оккупированных войсками враждебного Папе Генриха IV, императора Священной Римской империи.

Исторической науке хорошо известны причины и следствия борьбы за инвеституру, на фоне которой происходила григорианская реформа Западной Церкви[14]. Характер этой борьбы также ясен, однако целостный и четкий портрет Ансельма Луккского как канониста и общественного деятеля, игравшего одну из основных ролей в этой борьбе, до сих пор еще не сложился. В связи с этим в настоящей монографии предполагается осуществить систематический анализ того корпуса источников и историографических исследований, который в перспективе призван стать основой для полномасштабной научной биографии Ансельма Луккского.

Богословско-каноническое наследие Ансельма Луккского

Исторические источники, проливающие свет на обстоятельства жизни Ансельма Луккского, его биографию, церковно-политическую и литературную деятельность, а также касающиеся его эпохи в целом, представляют собой чрезвычайно пестрый в жанровом отношении корпус памятников. Эти источники следовало бы классифицировать, разделив на три типа. К первому типу источников необходимо отнести документы, которые содержат биографические сведения, относящиеся к жизни и карьере Ансельма. Ко второму типу – документы, вышедшие непосредственно из-под его пера, т. е. трактаты Ансельма, его стихи и составленные им юридические сборники. Наконец, к третьему типу – все оставшиеся нарративные или литургические памятники, проливающие свет на деятельность Ансельма Луккского.

Первая категория источников включает в себя два жизнеописания Ансельма Луккского. Одно из них известно под названием «Vita Anselmi Luccensis». Долгое время, начиная с первых издателей, ее авторство ошибочно приписывалось пресвитеру Бардоне, являвшемуся исповедником заказавшей указанное «Житие» Матильды, маркграфини Тосканской. Матильда же, со своей стороны, была духовной дочерью Ансельма Луккского[15]. Документ сохранился в нескольких рукописях, которые представляют собой полную и сокращенную редакцию жизнеописания[16]. Жизнеописание Псевдо-Бардоне, в основном, переписывалось в рамках монашеских лекционариев и распространилось в бенедиктинских монастырях и капитулах Ломбардии и Тосканы. В частности, оно использовалось в богослужебной практике в Мантуе, Полиронском аббатстве, Новаре, Флоренции и Падуе[17].

Как уже было отмечено, «Житие» сохранилось в двух редакциях – пространной и краткой. Пространная редакция отличается от краткой, прежде всего, наличием документов, предназначенных для обоснования канонизации Ансельма спустя несколько лет после его смерти. Впрочем, как полагала Э. Пастор, «Житие» само по себе было написано, с целью подготовки последующей канонизации Ансельма, анонимным автором, возможно, одним из капелланов Матильды Тосканской[18]. «Житие» является классическим образцом средневековой латинской агиографии, в силу чего повествование Псевдо-Бардоне не связано определенным хронологическим порядком. Главное внимание уделяется автором духовному облику Ансельма, сквозь призму которого осмысляются различные события его жизни.

Другое жизнеописание Ансельма Луккского, не менее важное, чем «Житие» Псевдо-Бардоне, представляет собой поэму, весьма значительную по объему и озаглавленную «Vita metrica Anselmi Luccensis»[19]. Автором поэмы стал епископ Рангерий (даты понтификата 1087–1112 гг.), который был вторым после Годефрида преемником Ансельма на Луккском архиерейском престоле[20]. История памятника чрезвычайно сложна. Поэма была написана между 1096 и 1099 гг. Авторство Рангерия не вызывает сомнений, ибо оно подтверждалось еще его современниками, а именно – самим поэтом Доницоне, автором известного стихотворного «Жизнеописания маркграфини Матильды»[21]. Следует отметить, что Рангерий стал, со временем, весьма известным церковным писателем, также умевшим облекать свои богословские и канонические идеи в стихотворную форму. Поэтическое искусство и традиции латинской просодии он усвоил в совершенстве, ибо в молодости изучал во Франции творчество древнеримских поэтов, прежде всего Вергилия[22]. Спустя десять с лишним лет после создания поэмы, посвященной Ансельму, Рангерий напишет в ответ на послание настроенного проимператорски льежского клира свою знаменитую книгу «De anulo et baculo». В ней он будет отстаивать теократические «ультрамонтанские» взгляды на инвеституру[23].

Поэма Рангерия, посвященная жизни Ансельма, первоначально сохранилась в т. н. Риполльском кодексе XII в. – по-видимому, итальянского происхождения, – который был обнаружен в начале XIX столетия в библиотеке монастыря Святой Марии Риполльской в Каталонии. В 1806 г. рукопись была переписана И. Еррерой и Я. Виллануевой, а в 1839 г. описана Г. Перцом. Однако, первое печатное издание поэмы увидело свет только в 1868 г. в Мадриде[24]. Это издание было осуществлено благодаря трудам Я. де ля Фуенте, который воспроизвел текст памятника по копии 1806 г., ибо оригинал рукописи погиб при пожаре в начале 1830-х гг. Впоследствии поэма была переиздана в 1929 г. германскими исследователями в серии «Monumenta Germaniae Historica». Поэма Рангерия не стала простым переложением «Жития» Ансельма в стихотворной форме. Памятник насчитывает более 7300 строф[25] и представляет собой развернутую поэтическую панораму драматических событий, связанных с григорианской реформой и борьбой за инвеституру, рассмотренных в связи с жизнью Ансельма Луккского. Как отмечалось выше, существует еще краткий вариант «Жития» Ансельма, приписываемый Доницоне, одному из капелланов Матильды Тосканской. Небольшой по объему текст, представляющий собой краткий пересказ «Жития» Псевдо-Бардоне, был издан Н. Арндтом в XIX столетии[26]. Однако этот вариант «Жития» слабо репрезентативен по сравнению с трудами Псевдо-Бардоне и, тем более, Рангерия.

Вторая категория источников, объединяющая памятники, которые стали итогом литературного и энциклопедического творчества Ансельма Луккского, вне всякого сомнения, формируется вокруг его важнейшего литературного и юридического труда. Этот компилятивный труд известен как «Собрание канонов». Можно с уверенностью сказать, что ни один из канонических сборников такого уровня, как сборник Ансельма Луккского, не был столь длительное время подвергнут забвению научным сообществом и, вместе с тем, не вызывал столько споров. Еще в XVI столетии ученый-эрудит Антонио Августин, а вслед за ним ряд других итальянских антикваров, обратили внимание на важность «Собрания канонов», автором которого, по всей видимости, являлся Ансельм[27]. «Собрание канонов» хорошо сохранилось в нескольких редакциях. Исследователи XIX в. кардинал А. Май и А. Тейнер полагали, что древнейшей «авторской» редакцией памятника следует считать т. н. «В» редакцию, представленную рядом списков: Vat. Lat. 1364, Vat. Lat. 6381, Berlin. lat. fol. 597, и фрагмент Bologna, Biblioteca Universitaria 375, а также родственную ей редакцию «С», представленную лишь списком XVI в. – Vat. Lat. 4983. Однако, как доказал К. Цехиль-Экес, «В» редакция была составлена в конце XI в. в Ломбардии, по всей вероятности, в Милане, и была связана с копиями «Собрания канонов», изготовленными в скриптории Полиронского аббатства, ставшего местом упокоения Ансельма.

По мнению современных ученых Ж. Франсена и Л. Фоулер-Магерль, первоначальной редакцией является т. н. редакция «A», по классификации П. Ландау и Ж. Фурнье считавшаяся лишь самой близкой редакцией к утраченному протографу[28]. Эта редакция объединяет три старейшие рукописи рубежа XI–XII вв.: Vat. Lat. 1363, Paris. Bibl. Nat. 12519 и Cambridge Corpus Christi 269. В начале XX в. рукописная традиция памятника была систематизирована трудами Ж. Фурнье[29]. Ученый признавал впоследствии, что даже вышеназванные рукописи, принадлежащие к группе «А», содержат не исходный протограф «Собрания канонов», а вторичную Versio Vulgata, созданную, возможно, еще при жизни Ансельма Луккского. Указанное обстоятельство стимулировало дискуссию и дало один из поводов сомневаться в том, что Ансельм действительно является автором «Собрания канонов»[30]. Спустя несколько лет Ф. Танеру удалось подготовить неполное издание «Собрания канонов», причем это издание не было в полной мере критическим[31]. Р. Танер опубликовал в 1906 и 1915 гг. десять книг «Собрания канонов» и часть одиннадцатой, не успев завершить работу над двумя последними книгами. Издание Ф. Танера положило начало интенсивному изучению «Собрания канонов» Ансельма как исторического источника в контексте Григорианской реформы и Клюнийского движения. Ярким примером этого служат труды А. Штиклера и А Флиша[32]. В 1986 г. знаменитая исследовательница наследия Ансельма Э. Пастор предприняла издание последней, 13-й, книги «Собрания канонов» в рамках материалов юбилейной конференции, посвященной Ансельму[33]. Издание было осуществлено по Ватиканскому кодексу Vat. Lat. 1363 («А» редакция), сверенному с другой рукописью Vat. Lat. 4983 («С» редакция).

В состав вторичной рукописной семьи «A’», созданной около 1123 г. и учитывающей декреты I Латеранского Собора, входит достаточно большое количество списков: Грацкий кодекс (Grazensis II 351), Неаполитанский кодекс (Neapolitanus XII A 37–39), Пармский кодекс (Parmensis 976), Флорентийский кодекс Святого Марка Лаурентианской библиотеки (Florentinus Laurentianus Sancti Marci 499)[34]. Указанная рукописная семья, по мнению Л. Фоулер-Магерл, сформировалась в Тоскане. Сопоставление редакции «А» и «A’» позволяет выявить характер интерполяций и рецепции «Собрания канонов» Ансельма Луккского, связанных с эволюцией церковных институтов накануне I Латеранского Собора. Если тексты канонов в обеих редакциях, в общем, идентичны, то титулы имеют существенные различия. В частности, титулы редакции «A’» как правило, более лаконичны, чем титулы редакции «А». Редакция «A’», ставшая своеобразным результатом деятельности Собора всей Римско-Католической Церкви, по мнению П. Ландау, была использована Грацианом в начале 1140-х гг. при составлении «Декрета». Кроме того, на основе «A’» редакции был создан новый список «Собрания канонов», который был изготовлен в Бергамо в 1135 г.

Одной из важнейших редакций «Собрания канонов», созданной на базе «А» редакции, является редакция «Bb», представленная рукописью – Vat. Barb. Lat. 535 и его списками. Рукопись была изготовлена в начале XII в. в Лукке. Она содержит первые семь книг «Собрания канонов», которые на основании результатов текстологической критики могут быть приписаны творчеству Ансельма Луккского. Указанная рукопись носит на себе отпечаток редакторской правки, выполненной под влиянием различных декреталий Урбана II и Пасхалия II[35]. Однако, как справедливо отмечала К. Кашинг, именно первые семь книг, вошедшие в редакцию «Bb», были увенчаны инципитом, который встречается лишь в рукописи Vaticanus Barberinus latinus 535. Этот инципит свидетельствует о редакции «Bb», как об «autentica collectio».

Инципит гласит: «Incipit autentica et compendiosa collectio regularum et sententiarum sanctorum patrum et auctorabilium conciliorum facta tempore VII Gregorii sanctissimi papae a beatissimo Anselmo Lucensi episcopo eius diligenti imitatore et discipulo cuius iussione et precepto desiderante consummauit hoc opus»[36]. Таким образом, редакция «Bb» выявляет «Собрание канонов» как «подлинное и подробное собрание», составленное Ансельмом по повелению самого Григория VII. Время и место создания этого «подлинного собрания» подтверждают мнение о том, что «Bb» редакция в наибольшей степени отражает школьную редакцию «Собрания канонов» Ансельма Луккского, по утверждению К. Кашинг[37]. Рубрикация книг, присутствующая в редакции «Bb», но отсутствующая в редакции “A», свидетельствует о том, что «Bb» имела практическое церковно-юридическое значение, а “A» представляла собой что-то вроде Versio Vulgata и служила материалом для позднейших интерполяций. Существуют также списки указанного списка «Bb» редакции, среди которых следует отметить Лейпцигский апограф 3528 XIX в., использованный Ф. Танером, а также более ранний Парижский апограф 12450, датируемый XVII в. и происходящий из библиотеки аббатства Сен-Жермен де Пре (939). Эта рукопись содержит также интерполяции и маргиналии, заимствованные из Ватиканского кодекса 4983 XVI в., представляющего собой единственный список «С» редакции «Собрания канонов» Ансельма Луккского[38].

Подводя итог степени распространения и влияния редакции «A», необходимо отметить, что, по всей вероятности, эта редакция была положена в основу следующей группы манускриптов, которые составляют т. н. группу «A aucta». Сформированная в конце XI в. в Полиронском аббатстве близ Мантуи[39], отмеченная рукописная группа была представлена следующими кодексами: Венецианский Святого Марка (Venetianus Sancti Marci Cl.IV, LV) и Мантуанский (Mantuanus C II 23)[40]. Эта группа, в свою очередь, повлияла на составление т. н. «Канонического собрания в 13 книгах», которое содержится в единственном Берлинском кодексе (Berolinus Savignianus 3).

Перечисленные выше рукописные семьи «Собрания канонов» исчерпывают сферу распространения старейшей редакции «A». По мнению Л. Фоулер-Магерл и П. Ландау, утраченный архетип «Собрания канонов» повлиял на создание еще одной копии, также ныне утерянной, которую П. Ландау отмечает как Y копию. Указанная копия, в свою очередь, стала прообразом для составления двух старейших независимых друг от друга редакций «Собрания канонов» – «А» и «В».

Богатая рукописная традиция «Собрания канонов» Ансельма Луккского, бесспорно, нуждается в дальнейшем изучении. С этой точки зрения главной задачей исследований, посвященных «Собранию канонов», является подготовка и осуществление критического издания «Собрания канонов», или, во всяком случае, отдельных ее редакций. На наш взгляд, при проведении текстологического анализа списков и редакций «Собрания канонов» наиболее плодотворным станет метод поэтапного сравнения рукописей и отраженных в них редакций памятника, в зависимости от времени их составления. Подобный метод подразумевает восприятие таких рукописных семей как «А», «Bb», «С» и «B» в качестве приоритетных, и позволяет приблизиться к реконструкции авторского исходного архетипа, принадлежавшего Ансельму Луккскому. Дальнейший этап работы предполагает, с нашей точки зрения, сравнение результатов реконструкции архетипа с позднейшими формами «Собрания канонов», такими как «A’», “С» и «A Ven.». Это сравнение позволит выяснить степень и характер рецепции «Собрания канонов» и содержавшегося в нем церковно-юридического материала в период, предшествовавший появлению «Декрета Грациана» (до 1142 г.). Исследование одного из основных списков редакции «A» – упоминавшегося выше Парижского кодекса 12519, – и сравнение его с «Bb» редакцией уже позволило нам сделать вывод относительно возможного географического и политического влияния этих форм «Собрания канонов». В частности, отсутствие титулов в Парижском кодексе 12519, соответствующих книгам сборника, отсутствие выделенной рубрикации в ряде канонов кодекса свидетельствует, с нашей точки зрения, о следующем обстоятельстве. Содержащаяся в нем форма редакции «A» не могла играть роль практического руководства по каноническому праву в условиях Схизмы, поразившей Римскую Церковь в 1080-х гг. в северной Италии. Возможно, редакция представляла собой каноническую компиляцию, сформированную в Тоскане с целью ее дальнейшего расширения.

Со второй половины XX столетия в историографии вновь возник спор об авторстве «Собрания канонов». Среди историков, отстаивавших авторство Ансельма, должны быть упомянуты, в первую очередь, Дж. Пикассо, Ч. Виоланте, Л. Гамильтон, А. Сцуроми и К. Кашинг. В частности, Дж. Пикассо признавал автором сборника Ансельма Луккского, на основании сообщения «Жития» Псевдо-Бардоне. В этом сообщении среди сочинений Ансельма упоминался некий «апологетический сборник», который включал отрывки из произведений святых отцов, и был призван защитить папу Григория VII от нападок императора Генриха IV на основании доводов канонического права[41]. Ученый вслед за многими своими предшественниками отождествлял «Собрание канонов» с подобным «апологетическим сборником».

Ч. Виоланте полагал, что идентифицировать «Собрание канонов» с «апологетическим сборником» представляется возможным, учитывая содержание книг, из которых состоит «Собрание канонов». Первые две книги сборника всецело посвящены оправданию учения о первенстве Римской Церкви. Следующая, III-я книга, содержит привилегии, дарованные Римской Церкви различными западными императорами от Людовика Благочестивого до Генриха II. Отдельно исследователь отметил XIII-ю книгу «Собрания канонов», в которой обосновывалось право Церкви защищать веру и канонический церковный мир с оружием в руках, при помощи благочестивых мирян[42]. Именно эта книга, как уже отмечалось выше, привлекала особое внимание Э. Пастор, осуществившей ее издание. По свидетельству Ч. Виоланте, в медиевистике высказывались две гипотезы, касавшиеся VII-й книги «Собрания канонов», посвященной устроению общинной жизни клириков. Согласно одной из них (Е. Перель), эта книга должна быть идентифицирована как тот самый сборник «libellus», который, по сообщению Боницоне Сутрийского[43], был составлен Ансельмом Луккским в качестве руководства для общин каноников, принявших церковную реформу. В соответствии с другой точкой зрения (Ж. Леклерк), ансельмовский «libellus» следует отождествлять со сборником правил для каноников «regula canonicorum», который был обнаружен в Оттобонском кодексе Otto. Lat. 175[44]. В целом, характеризуя «Собрание канонов» Ансельма как самое важное произведение нашего героя, Ч. Вьоланте не сомневался в принадлежности этого канонического сборника Луккскому архипастырю[45]. А. Сцуроми вслед за К. Кашинг полагал, что при соборном капитуле Святого Мартина в Лукке[46], по-видимому, существовала школа для клириков. Эта школа была основана еще при Льве IX и играла роль лаборатории, или, правильнее сказать, церковно-юридической кафедры для преемников Ансельма. С ее помощью он мог привлекать ученых и составлять «Собрание канонов», на котором лежит – наряду с радикальным политическим ультрамонтанством – слишком явный отпечаток его собственной теократической теории, не позволяющий отрицать авторство Ансельма[47].

В то же время противниками авторства Ансельма выступили такие известные специалисты в области истории средневековой латинской Церкви, как – отчасти – Э. Пастор и, в особенности, Ж. Франсен. Посвятившая многие годы изучению творческого наследия Ансельма Луккского, Э. Пастор утверждала, что не представляется возможным отождествлять столь сложное произведение, как «Собрание канонов», во всей его полноте с «апологетическим сборником», о котором писал Псевдо-Бардоне. При этом исследовательница ссылалась на результаты палеографических и кодикологических изысканий П. Ландау[48]. Профессор Лувенского университета Ж. Франсен шел дальше и ставил под вопрос авторство Ансельма, имея в виду «Собрание канонов» во всей его совокупности. В статье, опубликованной по материалам доклада, которая была риторически озаглавлена «Ансельм Луккский – канонист?», историк высказал ряд четких аргументов против ансельмовского авторства. Для Ж. Франсена представлялось сомнительным, чтобы Ансельм мог быть составителем «Собрания канонов», если учесть при этом, что структура «Собрания» крайне неоднородна. Например, материал, помещенный в первых семи книгах «Собрания», никак не был систематизирован, в отличие от последующих шести книг. Первые семь книг содержали лишь незначительные фрагменты из «Декрета» Бурхарда Вормсского (германского церковно-юридического сборника первой половины XI в.), в то время как в последующих книгах «Собрания канонов» подобных выдержек из Бурхарда становилось в несколько раз больше. Цитаты из сочинений блаженного Августина встречаются в сборнике компактными «блоками», начиная только с восьмой книги «Собрания». Фрагменты из «Книги против Гвиберта» – вне всякого сомнения, подлинного произведения Ансельма, – встречаются в «Собрании канонов» в более пространном виде, чем это можно было бы предположить, признавая Ансельма автором рассматриваемой компиляции и т. д. Наконец, авторство Ансельма засвидетельствовано лишь в одной рукописи, достаточно поздней (эпоха Пасхалия II) и носящей следы серьезной редакторской работы – Vat. Barb. Lat. 535 («Bb» редакция). Однако, выдвигая подобные аргументы, Ж. Франсен не высказал никаких предположений о том, кто же мог быть автором «Собрания канонов»[49]. Сомнения Ж. Франсена представляются чрезвычайно полезными для того, чтобы оживить научную дискуссию вокруг структуры и текстологии «Собрания канонов», которые еще недостаточно освещены в научной традиции. Однако, на наш взгляд, аргументы ученого, направленные против авторства Ансельма, не вполне убедительны. Особенности литературного стиля, характерного для Ансельма Луккского, предполагали определенную «ассиметрию» в цитировании источников. Кроме того, большинство произведений Ансельма, в аутентичности которых никто из ученых-медиевистов не сомневается, не имеют стройного логического плана изложения так же, как и «Собрание канонов». После 1083 г. – наиболее ранней из приемлемых дат написания «Собрания канонов» – мы не сможем обнаружить в итальянском епископате фигуры, равной Ансельму по степени канонической и патрологической эрудиции, кроме, быть может, Рангерия. Этот иерарх, впрочем, был поэтом и историком в гораздо большей степени, чем юристом. «Собрание канонов» было подчинено теократическим идеям, которые в последние десятилетия XI в. никто, кроме Ансельма и Григория VII, не формулировал столь категорическим образом. Однако Григорий VII не мог быть автором «Собрания канонов» по объективным причинам. Препятствиями для этого стали его изгнание и скорая смерть. Поэтому, в принципе отрицая авторство Ансельма применительно к «Собранию канонов», исследователь в итоге рискует оказаться на зыбкой почве исторических фантазий, пытаясь приписать составление сборника тому или иному неизвестному скрипторию, в то время как имя автора опирается на давнюю традицию, а категорических причин отрицать это авторство в историографии не существует.

Вместе с тем, нам представляется очевидным, что «Собрание канонов» в том виде, в каком оно сохранилось, безусловно, является результатом работы, проделанной компиляторами после смерти Ансельма. Сам Ансельм был, по-видимому, составителем своеобразного ядра «Собрания канонов», выделить которое чрезвычайно непросто. Основаниями для подобного заключения являются вышеупомянутые результаты исследований Ж. Фурнье и П. Ландау, а также текстологические выводы Э. Пастор о том, что ΙΧ-я книга «Собрания канонов» по содержанию и характеру приведенных в ней канонов серьезно отличается от первых и последних книг, и никак не может принадлежать Ансельму. Предшествующая VIII-я книга, а также последующие книги с X-й по XII-ю также не могут быть однозначно признаны результатом его трудов[50].

Именно «Собрание канонов» Ансельма Луккского являет нам прекрасный пример того, в каком направлении развивался процесс рецепции греко-римского церковного права в Италии, охваченной церковной реформой и борьбой за инвеституру. В «Собрание» попало большое количество канонов Вселенских и Поместных Соборов ранневизантийского времени. Они были заимствованы Ансельмом, в основном, из канонических сборников Дионисия Малого и Анастасия Библиотекаря[51]. Значительную роль в рецепции греко-римского церковного права, предпринятой Ансельмом или последующими компиляторами, играли достаточно широко распространившиеся в XI в. систематические сборники канонов, в том числе и т. н. «григорианские сборники». Среди ранних памятников подобного рода следует упомянуть «Декрет» Бурхарда Вормсского, а из «григорианских сборников» нужно назвать, прежде всего, «Собрание 74 титулов»[52]. Однако практически никто из историков, занимавшихся изучением «Собрания канонов» Ансельма Луккского, – кроме, быть может, К. Кашинг, – не охарактеризовал непосредственного значения, которое имела эта рецепция для последующего развития канонического права Западной Церкви. Решение подобной задачи представляется делом будущего.

Следующим важнейшим после «Собрания канонов» (если признавать Ансельма его автором) произведением Ансельма Луккского является полемическое сочинение, направленное против антипапы Климента III (Гвиберта Равеннского) – «Книга против Гвиберта». Это произведение стало вторым посланием Ансельма к антипапе Клименту III, представлявшим собой гневное обличение. Переписка между Луккским епископом и антипапой началась с того, что Ансельм направил ему письмо с увещеванием, в котором призывал его отказаться от узурпации церковной власти и подчиниться Григорию VII. Р. Соммервилль обнаружил первое письмо Ансельма в рукописи Harley 3052 XII в., однако оно до сих пор не опубликовано. Гвиберт составил жесткий и грубый ответ, в котором обвинял Ансельма и Григория VII в различных нравственных грехах и в мятеже против суверена – императора Генриха IV. Именно в ответ на это не сохранившееся письмо Ансельм написал «Книгу против Гвиберта»[53]. В «Книге против Гвиберта» взгляды Ансельма Луккского на папскую теократию и на принципы организации христианского общества сформулированы и выражены наиболее явным образом. Этот трактат был издан Е. Бернхеймом на основании двух рукописей и старого издания эпохи ученых-эрудитов[54]. Одна из этих рукописей – Лувенский кодекс, по-видимому, была утрачена в августе 1914 г. в результате боев за город и пожара, возникшего при вторжении германской армии в пределы Бельгийского королевства.

В «Книге против Гвиберта» автором была затронута чрезвычайно важная проблема, которая не ставилась в раннесредневековых трактатах, в особенности она не была характерна для канонистов и юристов раннесредневековой эпохи. В указанном сочинении впервые была поставлена проблема «справедливой войны», которую может вести сама Церковь для усмирения грешников или схизматиков[55]. Подобная идея Ансельма Луккского, вызванная к жизни борьбой за инвеституру, без сомнения, предвосхищала Первый Крестовый поход. «Книга против Гвиберта» содержит также апологию Ансельма, в которой он разъяснял суть своих отношений с маркграфиней Матильдой Тосканской. Подобная апология вполне согласуется с сообщениями Рангерия или Доницоне о духовном руководстве Матильдой, которое осуществлял Ансельм[56].

Своеобразным дополнением к «Книге против Гвиберта» стал сборник святоотеческих фрагментов под названием «Собрание из различных церковных авторитетов». Книга также имела полемическое антиимперское предназначение, но была написана кардиналом Деусдедитом ранее, чем произведение Ансельма Луккского. Этот сборник был впервые опубликован также, как и «Книга против Гвиберта», И. Канисием в Ингольштадте в 1604 г.[57]

Богословские воззрения Ансельма Луккского, формировавшиеся, по всей видимости, под влиянием Григория VII – хотя и отличавшиеся от воззрений Григория VII в ряде вопросов, – нашли свое отражение в молитвенных текстах, автором которых мог быть Ансельм. Следует отметить, что уже среди ученых XVII–XVIII вв. не существовало единого мнения относительно того, насколько справедливо можно считать автором этих памятников именно Ансельма. Среди них следует выделить первую группу документов, к которым относятся богословские комментарии Ансельма на литургические гимны. Эти комментарии перепечатаны Ж. Минем в 149-м томе «Латинской Патрологии» под наименованием «Апокрифических произведений», с учетом отсутствия единого мнения относительно их авторства среди ученых-эрудитов[58]. К их числу относятся такие небольшие трактаты, как «Размышление на молитву Господню», «Размышление на Ave Maria», «Размышление на Salve Regina», поэтическое «Размышление о деяниях Господа нашего Иисуса Христа». Все перечисленные памятники были впервые выпущены в свет францисканцем Л. Ваддингом в 1634 г. Однако, как уже было сказано, авторство памятников вызывало вопросы. Так, например, первые три комментария были впервые опубликованы в 1521 г. Ж. Бадд под именем некоего Martinus de Magistris. В Венецианском издании 1568 г. творений св. Бернарда Клервосского именно за ним, а не за Ансельмом Луккским признавалось авторство «Размышления на Salve Regina», которое, действительно, напоминает стиль бернардинских молитвенных медитаций. По мнению П. Ришара, четвертое поэтическое произведение, под названием «Размышление о деяниях Господа нашего Иисуса Христа», вряд ли могло принадлежать Ансельму из-за некоторых до конца не проясненных частностей, не подобающих столь достойному и святому мужу[59]. Более определенно ученый не разъяснил суть своих сомнений, однако темное и неподтвержденное происхождение указанных памятников делает их автономными произведениями средневековой мистики, и не позволяет привлечь их для рассмотрения индивидуальных черт мистики Ансельма Луккского. Современные исследователи не выдвигают никаких аргументов, которые бы свидетельствовали в пользу принадлежности этих памятников Ансельму.

Во вторую группу богословских сочинений Ансельма вошли тексты его молитв, авторство которых не вызывает совершенно никаких сомнений, в отличие от авторства вышеупомянутых «апокрифических произведений». Эти молитвы были написаны Ансельмом специально для маркграфини Матильды Тосканской в тот период, когда он уже являлся ее духовником. По мнению С. Кантелли, написание молитв было связано с письмом папы Григория VII к Матильде, в котором Григорий призывал ее как можно чаще причащаться и обращаться с молитвой к Деве Марии в личной духовной жизни[60]. Эти молитвы, обращенные ко Христу и к Деве Марии, позволяют сделать вывод о том, что характерными принципами духовной жизни Ансельма были практика частого причащения (возможно, совмещавшаяся с практикой адорации – поклонения Святым Дарам), и почитание Девы Марии, которое уже включало в себя идею о телесном вознесении Богоматери[61]. Сохранилось пять таких молитв, написанных Ансельмом для маркграфини Матильды. Две из них были изданы А. Рота в 1733 г. по Моденскому кодексу[62]. В 1938 г. А. Вилмарт, изучая рукописную традицию молитвенных произведений Ансельма Кентерберийского, обнаружил в Библиотеке Арсенала в Париже в одном целестинском кодексе XIII века группу из четырех молитв, каждая из которых была озаглавлена как «Oratio Venerabilis Anselmi». При этом заглавие второй молитвы содержало уточнение «Luccensis». Счастливое уточнение, сделанное переписчиком, позволило ученому легко определить их действительного автора, на которого косвенно указывал и сам текст[63]. В указанных молитвах обращение ко Христу и к Деве Марии велось от первого лица в женском роде, что позволяло без труда догадаться о том, для кого эти молитвы были написаны. А. Вилмарт издал тексты молитв, которые дают очень богатую пищу для размышлений относительно мировоззрения и духовного опыта Ансельма. Список молитв открывался первой «Молитвой на утешение госпожи графини Матильды», затем следовали «Молитва на принятие Тела Христова», две молитвы «К Святой Марии» и, наконец, «Иная молитву Телу Христову, которую упомянутая госпожа произносила, когда должна была приступить ко причащению»[64]. Первая и пятая молитвы входили в Моденский кодекс и были известны ученым еще по изданию А. Рота, выполненному в XVIII столетии.

Кроме указанных литургических памятников Ансельм Луккский оставил в наследство латинской церковной традиции несколько богословских трактатов по нравственному и литургическому богословию, а также по экзегетике. Одним из таких произведений, в частности, стал его труд, известный как «Беседа о любви» (Sermo de caritate). Это сочинение было издано Э. Пастор, вероятно, по единственному сохранившемуся списку, который содержится в Брюссельском кодексе[65]. Издание было снабжено подробными комментариями, в которых исследовательница раскрывала смысл и содержание экклезиологических воззрений Ансельма Луккского[66]. По мнению Э. Пастор, указанный трактат был написан Ансельмом в самом конце жизни – между 25 мая 1085 г. и 18 марта 1086 г. Подобное мнение было основано на том, что в трактате автор постоянно писал не о верности папе (как в «Книге против Гвиберта»), а о верности Римской Церкви, не упоминая имени понтифика. Указанное обстоятельство косвенно свидетельствует о примерной датировке памятника – он мог быть создан в период между кончиной Григория VII и избранием Виктора III[67].

Другим не менее интересным богословским произведением Ансельма следует признать трактат об евхаристии «De corpore et sanguine Christi», единственный список которого был обнаружен в 1777 г. Бандини в Лаврентиевской библиотеке во Флоренции. Хотя, по замечанию П. Ришара, Бандини отметил рукопись в каталоге, указанное произведение до сих пор не издано[68].

Ансельм Луккский был также автором двух произведений, посвященных экзегетике Ветхого Завета, а именно автором «Толкования на псалмы» и «Толкования на Плачь Иеремии»[69]. К сожалению, от первого сочинения остался лишь один фрагмент, который сохранился до наших дней благодаря Павлу Бернриедскому – автору «Жития Григория VII». Этот средневековый агиограф поместил отрывок, представляющий собой комментарий на первые два стиха второго псалма Давида, в своем произведении[70]. Этот отрывок тесно перекликается по смыслу с «Книгой против Гвиберта». Ансельм использует слова псалмопевца как иллюстрацию, как повод для характеристики современного ему положения Церкви, обличая антипапу Климента III (Гвиберта) и сравнивая гонения на Григория VII с осуждением Христа. Второе произведение – толкование на «Плачь Иеремии», – к несчастью, утрачено. Однако, исходя из цитат, заимствованных из «Плача Иеремии», которые Ансельм поместил в «Книгу против Гвиберта», достаточно правдоподобным выглядит предположение о том, что «Плач Иеремии» также использовался Ансельмом как аллегорическая иллюстрация современного ему состояния Римской Церкви. Эта иллюстрация могла служить ему для сравнения Римской Церкви с плененным Иерусалимом, и для осуждения тех преследований, которые претерпели Григорий VII и дело церковной реформы в начале 1080-х гг. от традиционалистов, сторонников императора Генриха IV.

Наконец, еще одну важную группу источников, оставленных Ансельмом и позволяющих исследовать его творчество, образуют немногие сохранившиеся письма Луккского архипастыря. Исследователи располагают тремя письмами Ансельма. Два из них опубликовал К. Эрдманн по Ганноверскому кодексу ΧΙ 671 в 1950 г.[71] Первое письмо Ансельма было адресовано королю Англии Вильгельму Завоевателю. В нем Луккский епископ поздравлял короля с победой над врагами и наставлял его в послушании и почитании Римской Церкви. Второе письмо было направлено епископу Меца Герману, в нем Ансельм сетовал на разделение в Римской Церкви и на беззакония сторонников антипапы и императора. Третье письмо сохранилось благодаря «Хронике» Гуго де Флавиньи, который привел его на 117-м листе под событиями 1078 г.[72] Письмо представляет собой ответ Ансельма аббату Фросcинорского монастыря по имени Понцио, который собирался покинуть аббатство из-за того, что императорские союзники терроризировали его. В целом эти письма очень хорошо дополняют известный из источников облик Ансельма.

Третья категория памятников, касающихся фигуры Ансельма Луккского, представляется, на первый взгляд, более ограниченной, хотя вместе с тем, практически любой документ, оставшийся от эпохи борьбы за инвеституру, позволяет делать определенные выводы о тех исторических условиях, в которых протекала церковно-политическая деятельность Ансельма. В частности, Ансельм Луккский несколько раз упоминался в письмах папы Григория VII[73]. Сигeберт из Жамблу в сочинении под названием «Книга о церковных писателях»[74] дал хвалебную характеристику Ансельму как автору канонических трактатов. Еще более пространное упоминание об Ансельме и его деятельности можно обнаружить в «Хронике» Фрутольфа[75]. Неоднократно об Ансельме Луккском идет речь в «Хронике» Бертольда фон Рейхенау[76], в двухчастной поэме «Жизнеописание Матильды» Доницоне[77] и во «Всемирной Хронике» Гуго де Флавиньи[78].

Очевидно, что адекватное осмысление личности Ансельма Луккского и значения его творчества возможно лишь в контексте церковной и общественной жизни Италии конца XI в. и, вместе с тем, нельзя игнорировать тот факт, что Ансельм не был «проходным персонажем» своей эпохи, а внес в нее значительный вклад как канонист, духовный писатель и церковный политик. Подводя итог обзору источников, связанных с творческой деятельностью Ансельма Луккского, следует отметить, что сам герой нашего повествования стал автором очень большого количества произведений, однако след, оставленный им в церковной истории, был столь значителен, что нашел отражение в наиболее значительных исторических памятниках современной ему эпохи.

Подобное обстоятельство обязывает нас предложить читателю сжатое описание того образа Ансельма Луккского, который сложился к настоящему моменту в исторической науке. «Ансельм, муж литературных сочинений, просветленный ученым знанием», – эти слова Сигеберта из Жамблу, характеризующие Ансельма Луккского, на протяжении столетий в полной мере выражали то почтительное отношение, которое проявлялось к нашему герою на средневековом Западе. Высокая оценка Ансельма, данная Сигебертом, тем более примечательна, что сам ее автор, будучи бенедиктинцем и насельником одного из лотарингских монастырей, был идейным противником Ансельма[79] и Клюнийских преобразований, которые тот последовательно отстаивал на протяжении всей своей жизни. Лотарингский монах определенно выражал свою резкую критику патарского движения в поддержку целибата духовенства как движения, подрывавшего устои благочестия, а также скепсис в отношении антиимперских нововведений папы Григория VII. Позиция Сигеберта из Жамблу была представлена в таких его сочинениях как «Хроника»[80] или как знаменитый трактат в защиту месс, совершавшихся женатыми священниками[81]. Рассказывая в «Хронике» о кончине Ансельма, лотарингский бенедиктинец беспристрастно свидетельствовал о том, что «Ансельм, епископ Лукки, неустанный соработник папы Гильдебрандта, преставился, находясь в ссылке в Мантуе. Он издал комментарии на Псалмы и Иеремию, и подтверждал ясной для понимания книгой учение Гильдебрандта. Его святость засвидетельствована многочисленными чудесами»[82].

Рассуждения Сигеберта об Ансельме являются, пожалуй, единственной достойной внимания характеристикой, данной Ансельму в оппозиционном лагере. Все остальные сколь бы то ни было весомые упоминания о Луккском архипастыре, как правило, носившие панегирический характер, принадлежали сторонникам григорианской реформы и Клюнийских преобразований. В связи с этим наиболее показательными являются слова Павла Бернриедского – автора «Жития Григория VII». Павел рассказывал об Ансельме как «о совершенном наследнике и блаженном продолжателе добродетелей папы Григория». По выражению писателя, «Ансельм, будучи архиереем Луккской церкви, прежде всего, усердствовал, дабы подражать Григорию во всем… Григорий словно был источником, а Ансельм истекающей рекой, и орошал землю. Григорий как глава управлял всем телом, а Ансельм как старательная рука, которая осуществляет действия хозяина. Григорий как солнце просвещал все, а Ансельм как сияние освещал частные предметы. Как некогда Илия, перейдя из обиталища мертвых, передал Елисею свой палий, орудие пророческого служения, таким же образом и Григорий, отходя из этой смертной жизни, передал Ансельму знаки архиерейской власти, а именно митру с главы своей…»[83]. Возвышенный агиографический стиль сочинения Павла Бернриедского доминирует и в «Житии» самого Ансельма, составленном Псевдо-Бардоне. Автор жития неоднократно подчеркивал аскетизм и различные добродетели Ансельма, восклицая: «Как же мне рассказать о его воздержании»? Для Псевдо-Бардоне Ансельм – в первую очередь праведник, который искренне и честно помогал законному Папе. Примерно так же его личность осмыслялась и Рангерием Луккским. Рангерий постоянно подчеркивал в своем «Метрическом житии», насколько прочно был связан Ансельм со своим дядей Александром II, у которого он получал образование и преемником которого он стал. Рангерий начинал первую главу своего сочинения следующими словами:

Светлейший среди благородных

От сиятельной крови отцовской

Был архипастырь Ансельм в городе нашем,

Александров достойный преемник, —

Чадо того, кого Рим для службы Господской

В пределы свои призывает от пажити сродных[84].

Поскольку Гильдебрандт, став папой, продолжал в более радикальном виде политику Александра II, вполне логично, что Ансельм стал его соратником и последователем.

Доницоне, воспевавший в своей поэме маркграфиню Матильду, также оставил восторженные отклики о праведности и душевных качествах нашего героя. Он сравнивал его вслед за Псевдо-Бардоне с евангелистом Иоанном и, рассказывая про его кончину, писал так:

В марта осьмнадцатый день Царь небесный – Господь

призывает в горние выси Ансельма,

Верю, что нет в веке сем среди нас сему мужу подобных,

Тело свое умерщвлял как врага, совершая служенье

Денно и нощно святителей и преподобных,

Был он безбрачен, католиком был,

Благосерд, воздержания полон,

Верными в смерти оплакан он был,

А схизматиков сонм околдован

Радостью велей, – ведь враг им он был[85].

Подобные хвалебные оценки личности Ансельма в более сдержанном виде можно встретить у Гуго де Флавиньи и у Фрутольфа, принадлежавших григорианской партии. В частности, Гуго де Флавиньи, лично знавший Ансельма, оставил о нем такие отзывы: «господин Ансельм, избранный епископом Лукки, муж достойный всякого похвального украшения, ныне блажен от счастливой кончины, в которой ему расточают спокойно всевозможные похвалы»[86]. Следует отметить, что сам Гуго весьма напоминал Ансельма своим литературным стилем, в частности, для обоих был характерен метод использования текстов Священного Писания в полемических целях против антипапы Гвиберта и императора Генриха IV[87]. Фрутольф на страницах своей «Всемирной хроники» упомянул о непримиримой оппозиции Ансельма Луккского Гвиберту. Хронист при этом привел цитату из письма Ансельма Гвиберту, в котором Ансельм предлагал антипапе те же самые тексты Киприана Карфагенского, которые он использовал в «Книге против Гвиберта». По словам Фрутольфа, Ансельм «был, прежде всего, ученым в литературе, был человеком, в высшей степени утонченным посредством душевных качеств, предупредительным в красноречии, и что более всего, в страхе Божьем и в святой молитве искуснейшим, благодаря чему как при жизни, так и после смерти он просиял чудесами»[88]. Об эрудиции и начитанности Ансельма упоминал также сам Григорий VII[89].

Эти оценки в последующий период слились с агиографическим образом Ансельма, стали «общим местом», которое транслировалось и передавалось уже в связи с почитанием Ансельма как святого. Для потомков было очевидно, что Ансельм – праведник, который совершал аскетические подвиги и был преданным соратником папы Григория. В известном смысле такой «портрет» Ансельма соответствовал действительности, однако, как часто бывает с агиографическими образами, из этого «портрета» исчезла живая личность Ансельма, личность духовная, обладавшая определенным миросозерцанием, а также личность историческая, прошедшая сложный путь внутреннего становления.

Ансельм Луккский и историографическая традиция

Ансельм Луккский скончался 18 марта 1086 г., исполняя на тот момент обязанности папского легата в Ломбардии. Именно на его плечи легла тяжесть политической борьбы против императора и его сторонников. Во многом именно поэтому, а также, несомненно, и за его личные качества он был канонизирован папой Виктором III уже через год после смерти. С этого момента в общественном сознании образ Ансельма неразрывно связывается с личностью Григория VII, и Ансельм становится святым покровителем Мантуи – города, в котором он некогда обрел пристанище после своего изгнания из Лукки. Однако, подобное почитание, сохранявшееся на протяжении веков, так и оставалось литургическим почитанием[90]. В период интенсивного развития церковно-исторических штудий, связанных с именами эрудитов, образ Ансельма Луккского прочно ассоциировался с политикой Григория VII. В сознании ученых-эрудитов, таких как Ц. Бароний, A. Тейнер, Л. Ваддинг, Ф. Угелли, А. Рота, Таленти, кардинал Р. Беллармин, Ф-М. Фьорентини, Сч. Маффео Ансельм был не более чем праведным соратником и учеником Григория VII, и его историческое значение, несомненно, меркло на фоне великого понтифика[91]. Отчасти с этим было связано то, что в XVII–XVIII вв. издавались полемические и духовные произведения Ансельма «Книга против Гвиберта», сборники молитвенных текстов, опубликовали даже «Житие» Псевдо-Бардоне, но никто не вспоминал об основном творении Ансельма – «Собрании канонов». Этот сборник в наибольшей степени помог бы определить самостоятельную экклезиологическую позицию Луккского епископа, а также степень его интеллектуальной эрудиции, включая особенность восприятия им памятников византийского церковного права.

Даже после того, как упоминавшийся выше профессор Грацского университета Ф. Танер осуществил неполное издание одиннадцати книг «Собрания канонов», в историографии не было ни одной научной статьи, целиком посвященной Ансельму Луккскому, в которой Ансельм рассматривался бы независимо от политической биографии своего дяди Александра II или своего учителя Григория VII. Лишь в 1924 г. в третьем томе известного «Словаря церковной истории и географии» под редакцией А. Бодриллара появилась статья П. Ришара, в которой ученый обобщил все имеющиеся сведения, касающиеся биографии Ансельма Луккского. По сути, это было первое, пусть краткое, но серьезное жизнеописание Ансельма, написанное в соответствии с требованиями современной исторической науки, с обобщением почти всех источников, упоминающих об Ансельме. Статья не была лишена недостатков. В частности, автор, оказавшись перед необходимостью дать максимально полный curriculum vitae своего героя, в сущности, ограничился пересказом сведений, сообщаемых источниками. В статье отсутствовала критика этих источников, их сопоставление. В перечне произведений Ансельма П. Ришар также воздержался от того, чтобы как-то комментировать их церковное и общественное значение.

Следующей подробной научной статьей, героем которой стал Ансельм Луккский, была публикация А. Аманье, написанная – спустя десять лет после биографической статьи П. Ришара – для первого тома «Словаря канонического права», выходившего под редакцией Р. Нац[92]. В отличие от П. Ришара, А. Аманье не ставил своей целью создать альтернативную краткую биографию Ансельма. Для автора было важно прокомментировать ученый метод Ансельма как канониста, описать те документы, которые Ансельм поместил в свое «Собрание канонов». С этой задачей А. Аманье справился превосходно, опираясь на издание Ф. Танера и на собственную эрудицию в области канонического права. Однако, как уже отмечалось выше, издание Ф. Танера не соответствовало критериям критического издания, к тому же оно не было полным. Поэтому и статья А. Аманье оказалась в известном смысле поверхностным описанием «Собрания канонов». Автору не удалось предложить читателю анализ методологии Ансельма как канониста.

Гораздо более успешно с этой задачей спустя двадцать с лишним лет справился Ж. Бернар. Ученый решил указанную задачу на страницах фундаментального исследования, посвященного сравнительному анализу «Собрания канонов» Ансельма Луккского и малоизвестного «Собрания канонов в двух книгах», которое сохранилось всего в одном списке[93]. В этой работе историку удалось на основании конкретных текстологических примеров продемонстрировать особенности методологии Ансельма. Автор смог безошибочно выявить основные источники «Собрания канонов» Ансельма. Однако к биографии Ансельма подобные исследования отношения не имели, несмотря на то, что еще в 1948 г. бельгийский медиевист А. Флиш опубликовал обстоятельную статью, в которой поставил всерьез вопрос относительно исторической ценности «Собрания канонов» Ансельма Луккского[94].

Своеобразный научный прорыв в области изучения и осмысления произведений Ансельма в контексте его биографии произошел в начале 60-х гг. XX в. благодаря исследованиям итальянских медиевистов. В 1961 г. в третьем томе «Биографического словаря итальянцев» вышла упоминавшаяся выше статья Ч. Вьоланте, посвященная жизнеописанию Ансельма Луккского[95]. Статья представляла собой, по отзывам историков, прекрасный критический анализ биографии Ансельма, снабженный необходимым научным аппаратом. Статья охватывала эпоху и социальную среду, в которой жил Ансельм. Можно сказать, что эта публикация стала плодотворным итогом многолетнего изучения итальянского общества в эпоху борьбы за инвеституру[96]. Восприятие и осмысление борьбы за инвеституру как общественного катаклизма, определившего дальнейшую итальянскую историю, способствовало пробуждению интереса к личности Ансельма Луккского. Теперь Ансельм ожил, выступил из-за покрывшегося пылью времен занавеса своих канонических и полемических произведений. Ансельм перестал быть тенью Александра II и Григория VII, и за ним, наконец, признали самостоятельную историческую роль, имевшую колоссальное значение для проведения церковной реформы в Ломбардии. Неслучайно же, в конечном итоге, именно Ансельма Григорий VII видел своим возможным преемником. Одновременно с Ч. Вьоланте биография Ансельма Луккского, церковное и общественное значение его произведений стали темой научных изысканий итальянской исследовательницы Э. Пастор. В ряде статей автор обозначила очень важные исторические проблемы, связанные с мировоззрением Ансельма. Например, Э. Пастор подробно осветила систему его собственных экклезиологических воззрений, которые в ряде пунктов отличались от традиционной Клюнийской идеологии и существенно дополняли ее[97].

Э. Пастор пришла к выводу о том, что источники, связанные с деятельностью Ансельма – в частности, «Житие» Псевдо-Бардоне, – позволяют осмыслить глубокие канонические темы, которые волновали Ансельма, например, вопрос отношений священства и царства. Неслучайно Ансельм поместил в «Собрание канонов» целый ряд отрывков из ранневизантийских законов, регламентировавших эти отношения. В начале 80-х гг. XX в. вышло еще несколько публикаций, посвященных различным аспектам церковно-политической деятельности Ансельма. В частности, биографическая статья Т. Кельцера, статья Р. Сомервилла, освещающая противостояние Ансельма и антипапы Гвиберта, а также статья К. Мертла, посвященная «Книге против Гвиберта»[98]. Тем не менее, настоящей историографической базы, которая позволила бы в будущем написать пространную научную биографию Ансельма Луккского, все же не существовало, несмотря на богатый корпус источников.

С целью обобщения усилий историков, занимающихся Ансельмом Луккским и его эпохой, итальянское сообщество медиевистов подготовило и провело две специальные международные конференции. Эти конференции оказались приурочены к девятисотлетию со дня кончины Ансельма. Первая конференция проходила в Мантуе с 23 по 25 мая 1986 г. Спустя год был выпущен в свет сборник, содержавший ее материалы[99]. Вторая конференция, организованная под эгидой Луккской архиепископии и Итальянской Академии наук, филологии и искусств, состоялась в Лукке с 25 по 28 сентября 1986 г. Сборник материалов этой конференции был опубликован только в 1992 г.[100] Следует признать без преувеличения – никогда прежде фигура Ансельма не получала такого разностороннего научного освещения. Участники обеих конференций подробнейшим образом анализировали в своих докладах такие важнейшие темы как происхождение Ансельма, его канонические и политические взгляды, историческое и юридическое значение его «Собрания канонов», социальная обстановка в Лукке и в Ломбардии, сопровождавшая епископство Ансельма, археологические исследования Лукки и Мантуи эпохи борьбы за инвеституру. Не осталась без внимания история участия Ансельма в войне против императора Генриха IV и в церковной реформе. Ученые не обошли молчанием также духовный опыт Луккского пастыря, традицию его посмертного почитания, а также литературные памятники, которые воздвигли в честь Ансельма его младшие современники. В конференциях приняли участие такие ведущие специалисты по итальянской средневековой истории, как Ч. Вьоланте, Э. Пастор, П. Голинелли, Г. Северино, П. Ландау, Дж. Пикассо, Ж. Франсен и некоторые другие, статьи которых уже упоминались. В итоге Ансельм предстал в докладах обеих конференций как личность чрезвычайно сложная, сочетавшая в себе кающегося аскета, ревнителя нравственной чистоты и церковной реформы, ученого юриста, духовника и политического трибуна. Кого же в нем было больше? Вряд ли на этот вопрос найдется окончательный ответ.

В значительной степени, благодаря результатам упомянутых юбилейных конференций, в последние годы появилось два англоязычных научных исследования, которые касаются в первую очередь юридической методологии Ансельма, а также исторической обстановки, в которой протекала его жизнь. Первая из подобных публикаций вышла в свет в Оксфорде в 1998 г. благодаря трудам К. Г. Кашинг[101]. Автор осмысляет значение Папства как юридической институции и значение канонического права в целом, в процессе Григорианской реформы. В качестве главного источника ученый использует, конечно же, «Собрание канонов» Ансельма. Вторая публикация принадлежит перу венгерского премонстранта А. Сцуроми. Этот ученый выпустил в 2006 г. во Франкфурте-на-Майне подробную работу[102], на страницах которой буквально «препарировал» главы «Собрания канонов» Ансельма, классифицируя каноны по определенному принципу, пытаясь подобрать ключ к методологии Ансельма как канониста. При всей научной новизне и прочих очевидных достоинствах указанных произведений, к сожалению, ни в одном из них не ставится вопрос о том, какова была специфика рецепции канонов древней Церкви, которую осуществлял Ансельм. Его богословским воззрениям в этих работах также уделяется слабое внимание.

Несмотря на серьезную источниковую базу и богатую историографическую традицию, фигура Ансельма Луккского еще не обрела своего подлинного места в широкой панораме исследований, посвященных борьбе за инвеституру и Клюнийским реформам. Рассматривая историческое значение Ансельма в контексте эволюции институтов Римской Церкви накануне Крестовых походов, необходимо учитывать, что главное его произведение – «Собрание канонов» – до сих пор не стало объектом критического издания. Место Ансельма Луккского в церковно-исторической традиции сегодня не может быть определено в полной мере, однако его богословское и каноническое наследие бесспорно оказывало влияние на церковно-политический контекст событий второй половины XI столетия. Главным выводом настоящего исследования должна стать мысль о том, что для более адекватного понимания значения богословского и канонического наследия Ансельма для церковной истории XI в. следует вернуться к традиционной для XIX столетия методологии текстологических исследований его произведений. Иными словами, необходимо вспомнить старый призыв прославленного итальянского иезуита Л. Муратори, который около трех столетий назад вслед за Вергилием обращался к потомкам. Этот призыв представляется сегодня в высшей степени актуальным и для отечественной исторической науки – «Antiquam requirite matrem».

Жизненные вехи Ансельма Луккского. Штрихи к историческому портрету

Проблема общественного и семейного происхождения Ансельма во многом является ключевой для понимания его дальнейшей жизни. Указанная проблема была достаточно подробно рассмотрена Х. Келлером, который представил результаты своих научных изысканий на конференции в Лукке в 1986 г.[103] Ученый пришел к совершенно оправданному выводу о том, что уже с самого детства семья и общественное окружение приуготовляли то поприще церковного служения, на котором Ансельму предстояло потрудиться и самореализоваться в будущем. Источники не сообщают обстоятельных сведений – в полном смысле этого слова, – касающихся семьи Ансельма, который родился в 1036 г. Точно известно, что Ансельм был отпрыском знатной миланской семьи Да Бадджьо (da Baggio), небольшие владения которой располагались недалеко от Милана. В «Житии» Псевдо-Бардоне прямо сказано о том, что Ансельм «indigena fuit, et nobilis prosapia»[104]. Родным дядей Ансельма был Луккский епископ (с 1056 г.), которого также звали Ансельм. Именно он был фактическим воспитателем юного племянника, а затем его наставником. Ансельм-старший был истовым поборником церковной реформы, в частности, именно он всячески поддерживал движение патаров в Ломбардии, их различные выступления против миланского клира. С этой точки зрения далеко неслучайным выглядит то, что Ансельм-младший должен был продолжить его дело после того, как дядя в октябре 1061 г. стал Римским понтификом Александром II. Рангерий в своей поэме, посвященной жизнеописанию Ансельма, называл его «dignus Alexandri successoreiquepropinquus»[105].

Имена родителей Ансельма остались неизвестны, также как, например, неизвестно точно, чьим братом являлся Александр II – братом отца Ансельма или братом его матери. В письме Александра II Ланфранку содержится рекомендация принять в школу своего «fratruelis». Если идентифицировать Ансельма с этим безымянным персонажем, можно предположить, что он был сыном брата папы Александра II[106]. Возможно, у Ансельма был брат Ариальд, вскользь упомянутый в «Житии Псевдо-Бардонe»[107]. Дедом Ансельма и отцом Александра II был мирянин по имени Ардерик, умевший писать, как и его отец Таццон и брат Адельрик. Этот Ардерик исполнял обязанности императорского представителя в графствах Миланском и Сеприйском в 1014–1015 гг. Он обладал при этом особым титулом «рыцаря святого Амвросия» («miles sancti Ambrosi»). Х. Келлер связывал возвышение семьи Да Бадджьо с выступлением миланцев против архиепископа Ландульфа. Во время этого выступления отец Ландульфа «Ambrosius qui et Bonizo» был убит слугой некоего Таццона (не исключено, что того самого Таццона, который был отцом Ардерика и прадедом Ансельма)[108]. Очевидно, что семья Ансельма принадлежала к молодой миланской знати. Владения этой семьи находились на периферии городской общины. Семья обладала капитанством «diCesanoBoscone» и стремилась оттеснить старинные семьи от городского управления. Между тем, именно к старинным миланским семьям принадлежало в начале и в середине XI в. большинство миланских клириков, в том числе и сам архиепископ Ландульф.

Житие Ансельма сообщает очень мало сведений о его детстве и воспитании. О его юных годах известно только то, что воспитание будущего канониста проходило под наблюдением Ансельма-старшего[109]. К моменту возникновения «патарии» – движения, ставшего тяжелым потрясением для Миланской архиепископии и всего ломбардского общества – Ансельм был уже клириком базилики св. Амвросия. После того, как патары под началом диакона Ариальда и Ландульфа Котта выступили против женатого духовенства и симонии, Ансельм-старший (будущий Александр II) оказывал им полную поддержку. Хотя Ч. Вьоланте постоянно подчеркивал, что миланский клир не был единодушен в своем отвержении проповеди «pauperes Christi» патаров[110], однако большая часть духовенства архиепископии, во главе со своим епископом Гвидоном, категорически осудила патарскую проповедь. Патары, в действительности, в глазах многих миланских женатых священников, среди которых появлялись отпрыски знатных проимперски настроенных семейств, представляли собой сборище невежественной черни. Эта чернь, воодушевляемая псевдоаскетической демагогией, нередко стремилась оправдать самочиние в Церкви, свою зависть к знати и банальную жажду разбоя мнимым радением за чистоту нравов духовенства[111]. Патары нарушали вековой общественный порядок, оскорбляя, с точки зрения миланского нобилитета, память св. Амвросия[112], которого патары, тем не менее, лицемерно почитали. В этих сложных условиях двадцатилетний Ансельм должен был выбирать между сослужителями – противниками движения патаров, и дядей, который пытался направить неистовство патарских вождей в русло Клюнийской реформы. Поскольку Ансельм был воспитан в духе Клюнийских идей, оправдывавших распространение любыми средствами аскетического монашеского образа жизни на весь клир, он выбрал сторону патаров. К сожалению, источники не сообщают практически ничего определенного об этом периоде жизни Ансельма. Как покажет его дальнейшее поведение, дух движения патаров не овладел им еще полностью, быть может, из-за того, что Ансельм имел возможность лично наблюдать бесчинства фанатиков, водимых Ариальдом в Милане. Эти фанатики отрицали благодатность месс, совершавшихся женатыми священниками, тем самым отступая от католической веры в таинства, совершающиеся независимо от личного образа жизни священника (позднее ex opere operato). Они оскорбляли таинство брака, называя женатое духовенство «прелюбодеями и николаитами». Они приравнивали брак священников к не имеющему благословения сожительству, чем искажали учение древней неразделенной Церкви о браке. Противостояние между патарами и традиционалистами в миланской архиепископии и в других регионах Ломбардии привело к тому, что между ними начались вооруженные столкновения, закончившиеся в итоге насильственной смертью их предводителей Ариальда, Эрлембальда и Ландульфа-младшего. В ходе этих столкновений патары опирались на поддержку Тосканской маркграфини Беатрисы, а затем и ее дочери Матильды. В движении патаров легко угадываются черты будущих антицерковных движений черни, характерных для XII в., однако деятели Клюнийского движения не стеснялись оказывать им покровительство, ибо видели в малоуправляемых патарских фанатиках эффективное орудие политической борьбы за церковную реформу. Неслучайно Александр II благословил Ариальда, а кардинал Гильдебрандт – будущий папа Григорий VII – прислал Эрлембальду стяг с изображением апостола Петра. Возникало дикое для многих современников противоречие, о котором справедливо писал Сигеберт из Жамблу – первый епископ Католической Церкви поддерживал выступления мирян против своих пастырей! Причем, эти выступления были направлены не только против отдельных представителей духовенства, которые казались недостойными, а против всей системы отношений клира и светской знати, складывавшейся веками и основанной на семейных узах между одними и другими. Хотя патары временно проиграли как политическая сила – благодаря вооруженной интервенции императора Генриха IV в ходе борьбы за инвеституру, – их чаяния исполнились позже, когда при Викторе III и Урбане II вооруженные отряды Матильды Тосканской подавили всякое сопротивление церковной реформе. Впрочем, это произошло уже после смерти Ансельма Луккского.

Оказавшийся в юности в лагере реформаторов, пребывая подле влиятельного дяди, Ансельм долгие годы не имел возможности проявлять себя независимо. В то же время дядя, по-видимому, не слишком стремился отпускать племянника и доверять ему поприще самостоятельного церковного служения. Исходя из письма священника Гуго Убальдо епископу Мантуи, написанного уже после смерти Ансельма в связи с его грядущей канонизацией, можно сделать вывод о том, что будущий Луккский епископ получил первоначальное образование в соборной школе, существовавшей в Милане при базилике св. Амвросия[113]. Неслучайно Псевдо-Бардоне писал о том, что Ансельм «был искусным в школьных книгах, которые надлежало прочесть»[114]. Став папой в 1061 г., Александр II был озабочен тем, чтобы успешно противостоять антипапе Пьетро Кадало, который опирался на императрицу Агнессу – мать юного императора Генриха IV – и ее окружение. В этих условиях он, вероятно, уже не мог лично следить за образованием племянника. В связи с этим понтифик решил отправить Ансельма учиться за границу. Как свидетельствует Ч. Вьоланте, в 1063–1065 гг. Беренгарий Турский писал кардиналу Стефану с просьбой убедить папу направить своего племянника в школу Беренгария, существовавшую в Анжере[115]. Однако Александр II пожелал направить племянника в другую прославленную школу той эпохи, а именно к Ланфранку в Бекский монастырь. Об этом говорится в недатированном письме папы[116]. Впрочем, нет никаких более точных сведений о том, учился ли Ансельм в Нормандии в действительности или нет. В период получения образования, и даже после того, как Ансельм через некоторое время заменил своего дядю на епископской кафедре в Лукке, он не имел возможности проявить себя как церковно-общественный деятель или писатель. Возможно, именно с этим отсутствием поля для самостоятельной деятельности связано происшествие, которое сильно потрясло тридцатисемилетнего епископа Ансельма и наложило отпечаток на его дальнейшее церковное служение.

Примерно в начале 1073 г., т. е. незадолго перед смертью Александра II, Ансельм получил приказание своего дяди занять его место в Лукке на епископской кафедре. Это распоряжение было вызвано тем, что сам папа уже не мог совмещать служение понтифика и окормление Луккского диоцеза. Между 18 марта и 21 апреля того же года Ансельм был клиром и жителями избран епископом Лукки. Спустя некоторое время он отправился – вероятнее всего, по поручению дяди – к германскому королю Генриху IV, чтобы подтвердить свое избрание на епископскую кафедру в Лукке полагавшейся по обычаю инвеститурой, т. е. посохом и перстнем[117]. В «Житии» Псевдо-Бардоне обстоятельства этой поездки были изложены чрезвычайно путано. Там было сказано, что Ансельм поехал в сопровождении некоего Менегарда, кардинала и епископа Святой Руфины и Сильвакандиды, обладавшего, к тому же, графским титулом. Однако Ансельм уже тогда отвергал для себя возможность получить инвеституру из рук светского правителя, а потому возвратился домой, не дожидаясь получения епископских инсигний[118]. Этим он вызвал гнев короля, который впоследствии перерастет в открытое противостояние. Сама поездка Ансельма к королю вызвала недовольство нового папы, которым 22 апреля 1073 г. стал пламенный поборник церковной реформы кардинал Гильдебрандт, принявший имя Григория VII. Следует отметить, что обычай принимать посох и перстень из рук монарха и в самом деле вступал в непримиримое противоречие с фундаментальными принципами Клюнийского движения. Эти принципы предполагали совершенную независимость и, более того, превосходство церковной иерархии над светской властью в вопросах церковного управления и даже общественной жизни[119]. Как напишет впоследствии Рангерий:

Перстень и посох – знака два священных,

И нельзя их принимать из рук непосвященных,

Перстень жениха, невесте даруется перстень,

Да решиться из них каждый не желать иного…

Посох знак являет пастырский и дело,

Дабы поднимал он павших и ленивцев гневом.

Христос держит их обоих: имя и служенье,

У Христа невеста [Церковь], Христос правит овчарней[120].

К этому следует добавить, что с точки зрения сторонников церковной реформы клир и двор императора Генриха погрязли в распутстве и других грехах. Псевдо-Бардоне не жалел красок, дабы описать состояние разложения придворного немецкого и ломбардского духовенства. По его словам, там, при императорском дворе, ценился тот клирик, сожительница которого была ослепительнее, и тот рыцарь, который как можно чаще преступал данную клятву[121]. Григорий VII пригласил Ансельма в Рим, поддержав его отказ от инвеституры на основании того, что Генрих был отлучен от Церкви. В августе того же 1073 г. Ансельм, который был нареченным епископом, не получившим еще рукоположения в епископский сан, предпринял поездку в Верону. Там он участвовал в переговорах между Григорием VII и Генрихом IV, проходивших при посредничестве маркграфини Беатрисы Тосканской и ее дочери Матильды. По замечанию Ч. Вьоланте, Беатриса и Матильда были заинтересованы в том, чтобы папа дал свое согласие на получение Ансельмом светской инвеституры. Владетельные госпожи Тосканы были в тот момент заинтересованы в мире с сувереном империи[122].

Григорий VII был недоволен самой возможностью подобного компромисса, ибо, вероятно, рассчитывал на Ансельма как на сторонника церковной реформы. Скрытый упрек в адрес тосканской владетельницы был высказан понтификом ранее. Он звучал в письме папы маркграфине Беатрисе Тосканской от 27 июня 1073 г.[123] В этом письме папа возлагал надежду на образованность Ансельма и на его способность отличать правильные поступки от неправедных. Тем самым он ставил Ансельма, отказавшегося от инвеституры, в пример Беатрисе. В связи с этим следует отметить, что среди ученых нет единого мнения относительно того, что конкретно имел в виду папа в письме, когда указывал, что Ансельм пребывает «в знании божественной литературы» (in eo tantam divinarum litterarum scientiam). Дж. Форнасари полагал, что под этой фразой папы следует понимать предположение о том, что Ансельм умел отличать поступки, подобающие христианину, от неподобающих деяний, в соответствии с идеалами Клюнийского движения и, более того, умел следовать правильному пути. Тем досаднее для Григория VII был бы компромисс, на который пошел бы Ансельм в вопросе принятия императорской инвеституры, если бы уступил чаяниям Беатрисы[124]. Некоторые историки выдвигали, на наш взгляд, весьма поверхностный вывод о том, что Григорий VII имел в виду каноническую акривию, выраженную в «Собрании канонов» Ансельма, от которой Луккский епископ почему-то отступил. Подобная точка зрения не выдерживает критики, поскольку современными исследователями установлено, что «Собрание канонов» было составлено Ансельмом не ранее 1083 г.

С нашей точки зрения, папа давал понять упомянутой фразой то, что Ансельм провел юные годы, будучи диаконом при дворе своего дяди, папы Александра II, и должен был научиться тому, как поступать в ситуациях с инвеститурой, исходя из принципов Клюнийской реформы. Опасаясь давления на Ансельма со стороны светской правительницы Тосканы маркграфини Беатрисы, Григорий VII повелел ему в письме от 1 сентября того же года, отправленном из Капуи, воздержаться от королевской инвеституры, оставить кафедру и немедленно прибыть в Рим[125]. Ансельм исполнил повеление понтифика, и октябрь 1073 г. застал его в Риме возле папы, где он пребывал как его родственник. Об этом вспоминал Гуго де Флавиньи в своей «Хронике»[126].

В декабре 1073 г. Григорий VII оказался в весьма сложном положении – король Генрих был отлучен, а королевские послы, прибывшие в Рим, привезли прошение своего сюзерена о том, чтобы отлучение было снято. При этом послы настаивали, что покаяние короля должно быть компенсировано тем, что папа не станет рукополагать Ансельма для Луккского диоцеза – и Гуго для диоцеза Ди – без полагавшейся по имперским обычаям королевской инвеституры. При этом Беатриса Тосканская – единственный светский сеньор в Италии, готовый выступить тогда на стороны папы – также просила о компромиссе, вступавшем в противоречие с принципами Клюнийского движения. В то время как тянулись переговоры с представителями Генриха о примирении его с Римской Церковью, Григорий VII успел 16 марта 1074 г. рукоположить Гуго де Ди без инвеституры. Однако ситуация с Ансельмом была намного сложнее, ибо Беатриса Тосканская категорически не желала осложнений со сторонниками короля в своих владениях, и тем более в тосканской столице. Папа не желал идти на обострение и рукополагать второго архиерея – причем архиерея тосканского – вопреки просьбам Генриха о соблюдении его королевских привилегий. С другой стороны, понтифик не хотел поступать вопреки своим богословским и каноническим принципам. После того как во второй половине апреля 1074 г. Генрих примирился с Римской Церковью, Ансельм был вынужден пойти на компромисс со своими идеями и ради политического мира принять королевскую инвеституру посохом и перстнем[127]. Вскоре состоялось рукоположение Ансельма в епископский сан, совершенное 23 октября 1074 г. лично Григорием VII. Последний раз Ансельм упоминался в документах диоцеза Лукки как нареченный епископ «episcopus electus» 29 сентября того же года, а действующим епископом он был назван впервые 25 января 1075 г.[128] Первым канцелярским документом, упоминающим Ансельма в качестве епископа, является акт земельного дарения монастырю св. Зенона Веронского, оформленный от лица Тосканской маркграфини Беатрисы и ее дочери Матильды.

Однако, подобно любому компромиссу в вопросах веры, незначительная уступка, связанная с получением инвеституры, создала для Григория VII и Ансельма сложности в будущем. На Латеранском Соборе в конце февраля 1075 г. папа опубликовал декрет против светской инвеституры епископов и аббатов. Получение оной приравнивалось к симонии, а рукоположение архиерея, получившего инвеституру, признавалось незаконным. Ансельм был смущен постановлением канонического Собора и счел свою хиротонию недействительной. Ансельм, которого мучило раскаяние за нравственный компромисс, на который он пошел, получив королевскую инвеституру – ведь он воспитывался в Клюнийских принципах ее отвержения, – покинул свое епископство. 7 мая 1075 г. он приехал во Флоренцию ко двору Беатрисы и Матильды, перед которыми объявил о своем отказе от епископии. Затем Ансельм покинул Тоскану и удалился в монастырь св. Эгидия в устье Роны, который был устроен по реформированному Клюнийскому уставу[129]. Возможно, он усмотрел в своем епископстве нечто, неугодное Богу, и хотел теперь воплотить идеалы Клюнийского движения, оградив себя в монашеской келье от соблазнов. Тем более, у Ансельма, как показало его дальнейшее литературное творчество, кроме склонностей к аскетическому образу жизни был чрезвычайно развит духовный и поэтический талант, а также дарования экзегета. Однако, долго пробыть в Клюнийском монастыре ему не пришлось. Григорий VII на Рождество 1075 г. своей властью призвал Ансельма вновь исполнять епископские обязанности. После этого Григорий даровал Ансельму папскую инвеституру для управления диоцезом ex novo.

Получив инвеституру от самого папы, Ансельм старался оправдать этот знак доверия, и вся его дальнейшая епископская деятельность отныне была направлена на то, чтобы с жаром утверждать среди своего духовенства идеалы Клюнийского движения. Можно говорить о том, что к концу 1075 г. Ансельм сделал свой окончательный жизненный выбор, к которому его столь долго готовили с юности, но который он сделал лишь тогда, когда обе альтернативы столкнулись в неразрешимом противоречии. Выбор этот заключался в принятии решения – пребывать ли на стороне традиционалистов, презрев заветы своего покойного дяди, отказаться ли от Григория VII и остаться в монастыре, или принять сторону реформаторов, теперь уже вполне осознанно и окончательно вступив в лагерь, к которому его в молодости привлекал Александр ΙΙ и, вероятнее всего, вожди патаров.

Первыми шагами Ансельма по распространению церковной реформы стало создание общины каноников при кафедральном соборе св. Мартина в Лукке. Эта община должна была объединять всех священников главного диоцезального храма, которые вели бы монашеский образ жизни, оставив свое имущество и свои семьи (те, кто был женат). В своих стремлениях Ансельм опирался на буллу, которую еще в 1054 г. направил каноникам Лукки папа Лев ΙΧ, повелевавший учредить для них квазимонашескую общину[130]. «Житие» Псевдо-Бардоне в высшей степени красочно описывает тщетные усилия Ансельма, который уговаривал своих каноников создать общину. Он пытался увлечь этих клириков примером личного аскетизма. Не жалея красноречия, обосновывал духовные преимущества монашеского образа жизни, стращал их папскими отлучительными грамотами и, наконец, дошел даже до того, что сулил родственникам нерадивых каноников материальные блага, а самим упрямцам обещал высокие церковные должности. Ничего не помогало, ибо каноники упорно не желали создавать никакой «регулярной» монашеской общины, а хотели придерживаться привычного свободного образа жизни, сочетавшегося у них с различными светскими привычками.

Попытки Луккского епископа провести реформу в своем диоцезе предпринимались на фоне грозных церковно-политических событий. Генрих IV, возмущенный покушениями Григория VII на императорское право инвеституры, 24 января 1076 г. на Вормсском Соборе обвинил папу в том, что он был избран народом, но не был утвержден императором. Генрих ссылался на древний обычай, в силу которого он как римский патриций имел право утверждать избранного понтифика. К этому добавились обвинения в клятвопреступлении и в безнравственном поведении. В ответ Григорий в феврале 1076 г. отлучил Генриха от Церкви и наложил на его владения интердикт[131].

Именно в этот исторический момент реформы Ансельма нашли поддержку в лице местной светской власти, точнее, в лице маркграфини Матильды и, наконец, в лице самого папы, который посетил Тоскану в 1076 г. Капитул дал папе притворное согласие на создание общины, однако прошел год, а обещание так и осталось пустым звуком. Дважды Григорий VII напоминал каноникам Лукки об их ручательствах – первый раз в письме от 11 августа 1077 г., второй в послании от 28 ноября 1078 г. Понтифик грозил отлучить их от Церкви, а в тот момент подобная угроза воспринималась в Италии очень серьезно. Совсем еще недавно, 25 января 1077 г. всесильный, как казалось доселе, император Генрих IV, опора церковных традиционалистов, униженно просил прощения у папы возле ворот Каносского замка[132]. У церковной реформы в тот момент были большие перспективы на будущее, если сам духовник императора – Гуго Клюнийский – выступал за церковный мир.

Генрих IV, император Священно-Римской Империи, приносит покаяние в Каноссе перед маркграфиней Матильдой Тосканской и аббатом Гуго Клюнийским. Миниатюра из рукописи «Житие Матильды» пресвитера Доницоне из Сутри

Тем не менее, каноники ответили на угрозы Григория VII молчанием. В итоге Ансельм, как местный епископ, был вынужден прибегнуть к крайнему средству. Он созвал собор тосканских прелатов в замке Сан-Джинезио ди Маммоли, предоставленном Матильдой. На соборе, который проходил под председательством друга Ансельма, кардинала Петра Игнея, упорствующие каноники-традиционалисты были отлучены от Церкви[133]. Однако, будущее показало Ансельму, какими духовными потерями обходятся попытки принудить кого-либо к аскетической жизни при помощи дисциплинарных внешних мер.

В начале 1077 г., после Каноссы и примирения Григория VII и Генриха IV, Ансельм, который особенно не проявлял себя во время первого противостояния папы и императора, отправился в качестве легата в Германию и Милан вместе с кардиналом Герардом. Как повествует Арнульф Миланский, в своем родном городе Ансельму предстояло прекратить схизму традиционалиста архиепископа Теодальда[134], который в сентябре 1075 г. императором был возведен на кафедру вместо сторонника реформы епископа Аттона. Добрался ли Ансельм до Германии, сказать сложно. Скорее всего, произошедший с ним в Милане инцидент воспрепятствовал его путешествию к императору. По приезде легатов в град св. Амвросия, кардинал Герард был арестован по приказу Генриха[135]. Самого Ансельма арестовать не решились, ибо миланцы видели в нем соотечественника, несмотря ни на какие политические разногласия.

В марте 1077 г. папа, невзирая на прощение, дарованное Генриху в Каноссе, благословил восстание Рудольфа Швабского и признал его королем Германии. Понтифик отправил ему знаменитую диадему с надписью «Христос даровал камень Петру, а Петр дарует диадему Рудольфу»[136]. Германия погрузилась в хаос гражданской войны, и за успех григорианской реформы в Италии вроде бы можно было не беспокоиться. В марте 1080 г. Григорий VII вновь отлучил от Церкви Генриха IV. Борьба за инвеституру вступала в решающую кровопролитную фазу, ибо Генрих сумел отстоять свои монаршие права в Саксонии. В июле того же года император, прибывший с войском в Ломбардию, провел собор в Фрессаноне, на котором вторично низложил Григория VII и фактически повелел избрать Равеннского архиепископа Гвиберта папой под именем Климента III. В условиях императорского вторжения и начавшегося церковного раскола в Италии Ансельм, следуя своим Клюнийским реформаторским убеждениям, безоговорочно поддержал папу Григория и принял участие в Римском Соборе 1080 г. против антипапы Гвиберта. Однако каноники Лукки, непокорные реформам, выступили теперь на стороне антипапы и императора, который мог их легко защитить от насилия со стороны воинов Матильды Тосканской. В итоге Ансельм в 1083 г. не смог уехать в Рим из-за начавшихся в Тоскане волнений, которые вскоре переросли в восстание. Клирики-традиционалисты изгнали Ансельма из города за год до упомянутого Римского Собора, а епископом Луккским был избран каноник по имени Петр, получивший из рук Генриха инвеституру. Отметим, что для характеристики этого Петра автор «Жития» Псевдо-Бардоне не пожалел самых резких выражений.

После своего изгнания Ансельм 14 октября 1080 г. нашел пристанище в замке Санта-Мария аль Монте, а затем в замке Мариано, принадлежавших Матильде[137]. Затем он поселился в Мантуе под защитой войск маркграфини, духовником которой Ансельм стал по поручению самого папы Григория. В «Житии» Псевдо-Бардоне приводится трогательное сравнение этого эпизода с другим эпизодом, когда Христос вверял Пресвятую Деву апостолу Иоанну. Сверх того, Ансельм был назначен специальным легатом Григория VII в Ломбардии, с целью сопротивления схизме Гвиберта[138].

С этого момента начинается период активного литературного творчества Ансельма, который завершается лишь с его кончиной. Это творчество развивалось на фоне боевых действий, которые развернулись между войсками Матильды и итальянскими союзниками императора в Тоскане и в Ломбардии. Необходимо отметить, что еще за два года до того, как Ансельм после своего изгнания поселился в Мантуе, военные отряды Матильды Тосканской 15 октября 1080 г. потерпели жестокое поражение от традиционалистов в сражении при Мантуанской башне (Volta Mantovana). Армия сторонников церковной реформы, которыми, по свидетельству Рангерия, предводительствовала сама маркграфиня[139], была разгромлена наголову ломбардскими войсками, верными императору. Ломбардская рыцарская конница опрокинула перемешанные конные и пешие тосканские отряды. Это событие произошло в тот самый день, когда в Германии скончался смертельно раненый в битве при Эльстере Рудольф Швабский, которого Григорий VII все еще признавал германским королем. На символическое значение подобного совпадения указывал еще современник событий хронист Бернольд Констанцкий[140].

Расправившийся со своими противниками в Германии, Генрих IV мог беспрепятственно начать поход на Рим, и тосканские войска Матильды не были ему помехой. В сложившейся благоприятной стратегической обстановке императору было крайне важно выиграть время и успеть под стены Рима до того, как Григорий VII успеет заключить прочный союз с норманнским сицилийским графом. Поэтому император отложил штурм Мантуи до того, как Григорий будет побежден окончательно. Указанное обстоятельство позволило Ансельму и Матильде превратить Мантую в укрепленный центр сопротивления императору и традиционалистам. В июле 1081 г., по дороге на Рим, Генрих IV во главе рыцарских отрядов, сформированных из числа традиционалистов Лукки, приблизился к Мантуе и потребовал от Матильды согласия на конфискацию всех ее владений, в том числе и аллодиальных. Матильда отказалась сдаться и решила сопротивляться до конца. Общее военное положение складывалось, как уже было отмечено, не в пользу реформаторов. Практически вся Тоскана была потеряна, Флоренция, например, даже не сопротивлялась императору. В большинстве городов епископские кафедры были захвачены традиционалистами, верными антипапе Клименту III (Гвиберту) и, конечно же, Генриху IV. В частности, так было в Ареццо, Пистойе, Вольтере, Сиене, Лукке, Пьяченце, Парме, Реджьо, Модене и в Вероне. На стороне Матильды и Ансельма оставались только мелкие сеньоры, владения которых растянулись тонкой цепью укрепленных замков в труднодоступных для императорских отрядов Апеннинских горах (Каносса, Карпинети, Монтебаранцоне, Монтевельо)[141].

Однако Ансельм и Матильда продолжали военное сопротивление традиционалистам, и Ансельм как легат Григория VII предавал анафеме всех «схизматических» священников, т. е. сторонников антипапы Климента III. Когда Ансельм и маркграфиня запоздало узнали о том, что с апреля 1082 г. Рим находится в осаде, они решились на отчаянный шаг, имевший, вместе с тем, большое символическое значение для реформаторской партии. По приказу Матильды, с согласия Ансельма и местных аббатов была произведена конфискация сокровищ храма св. Аполлония в Каноссе и еще в некоторых монастырях, с целью пожертвования средств на оборону Рима от Генриха. Подобная жертва дала повод традиционалистскому епископу Бенцону Альбийскому обвинить Ансельма и Матильду в том, что они «ограбили монастыри»[142]. Антипапа Климент III прямо объяснял столь упорное сопротивление сторонников Григория VII в Тоскане «дьявольским» влиянием Ансельма на Матильду и допускал двусмысленные намеки на их отношения, которые Ансельм гневно развенчивал в «Книге против Гвиберта»[143].

В марте 1084 г. Рим был взят войском Генриха IV, и Климент III получил окончательную интронизацию[144]. Спустя два месяца к стенам Вечного Города подошла союзная Григорию VII армия норманнов под предводительством Роберта Гвискара, а также отряды сицилийских сарацин. Войска императора Генриха были уже слишком малочисленны и оторваны от своих баз, чтобы оборонять Рим. Генрих отступил вместе с Климентом III, а норманны ворвались в Вечный Город, сожгли его и разграбили[145]. Сигналом для погрома послужило убийство кем-то из горожан норманнского рыцаря. Причем арабские наемники, служившие под стягом Роберта Гвискара, въехали на конях в Базилику апостола Петра и пели там суры из Корана, что было потрясением для всего латинского христианского мира. Распря между христианами повлекла за собой падение великой христианской столицы[146]. На фоне этих драматических перипетий войны Ансельм и Матильда приняли решение перейти от обороны к более активным боевым действиям. Уже 2 июля 1084 г. войска маркграфини и отряды ее вассалов, которыми командовали лично Ансельм и Матильда, предприняли неожиданное наступление и совершенно разгромили в битве при Сорбаре, недалеко от Модены, не успевшее приготовиться к бою и застигнутое врасплох полусонное войско традиционалистов. Победа была полной – в плен к тосканцам попал «схизматический» епископ Пармы Эверард, а также тяжелораненый командующий армией традиционалистов маркиз Альберт и еще шесть капитанов. Победоносный клич войск Ансельма и Матильды «San Pietro!» вскоре разносился по всей Тоскане[147].

Казалось бы, у историка должен возникнуть вопрос – чем же можно объяснить то обстоятельство, что Ансельм, который первоначально отнюдь не был ненавистником «тирании Генриха» и даже принял из его рук инвеституру, который более тяготел к монашеству, чем к общественному пастырскому служению, в условиях разгоревшейся войны вдруг оказался столь непреклонным борцом, политическим и даже военным лидером?

«Житие» Псевдо-Бардоне содержит достаточно подробный для агиографического жанра психологический портрет Ансельма. Ансельм предстает в «Житии» и в сообщении Гуго де Флавиньи прежде всего аскетом, который воздерживается от изысканной пищи, проводит долгие часы в молитве, ежедневно совершает мессу, привлекая к себе людей одновременно добрым обхождением и духовными наставлениями. Как видно, Ансельм был далек от того психологического типа «аскета-каннибала», который, к сожалению, распространился среди некоторых поборников Клюнийского движения. Своеобразный манихействующий аскетизм, проявлявшийся в некоторых высказываниях Петра Дамиани или Гумберта Сильвакандитского, был лично Ансельму глубоко чужд. Его никак нельзя было назвать «святым сатаной» – прозвищем, прилагавшимся к тому же Петру Дамиани, который наносил себе сотни ударов бичом и отрицал брак священников на том основании, что супружеское житие якобы оскверняет пресвитера после служения мессы[148]. Однако, именно в период войны против Генриха IV Ансельм вырабатывал свою концепцию церковной жизни, которая, будучи всецело реформаторской, не оставляла места никаким компромиссам с традиционалистами. Эта концепция, нашедшая свое отражение в «Книге против Гвиберта», в «Собрании канонов» и в трактате «De caritate», написанных Ансельмом после 1082 г., включала в себя понятие «справедливой войны», которую Церковь может благословлять и даже непосредственно вести против схизматиков. Под схизматиками Ансельм, естественно, прежде всего подразумевал сторонников Климента III. Возможно, Ансельм почерпнул идею «справедливой войны» у своего дяди, ибо именно папа Александр II, еще будучи епископом Лукки, поддерживал радикальные выступления патаров в Милане, а затем, став Римским понтификом, благословил Кастильского короля Санчо Сильного на продолжение Реконкисты против испанских мавров. Но именно Ансельм сформулировал концепцию «справедливой войны» как каноническую доктрину, обосновав ее выдержками из творений отцов Церкви. В значительной степени эта концепция повлияла на политическую доктрину всей Католической Церкви. Уже через десять лет после кончины самого Ансельма его доктрина «справедливой войны» будет применена на практике папой Урбаном II на знаменитом Клермонском Соборе, результаты которого слишком хорошо известны, чтобы о них напоминать[149].

Следуя идеалам Клюнийского движения, Ансельм исповедовал, что именно Римская Церковь ведет своих чад к спасению, что именно Римская Церковь поставлена Богом над всеми Церквями. При этом Ансельма, по-видимому, не интересовал вопрос об отношении к римскому первенству православных восточных патриархатов. Он был слишком погружен в местный итальянский исторический контекст, и вопрос об отношениях с Константинопольской Церковью являлся для него вопросом сугубо теоретическим, в отличие, например, от Григория VII или Урбана II[150]. Главными схизматиками, отпавшими от единства с Римской Церковью в лице Григория VII, оставались для Ансельма ломбардские традиционалисты и германские имперские богословы, отвергшие Григория и признавшие антипапу Климента III. Против них он вел борьбу. Увлекаясь этой борьбой, он определенно заявлял о безблагодатности схизматиков, которые не имеют истинной евхаристии и которые обречены на адские муки[151]. Подобный канонический радикализм противоречил учению Католической Церкви о действительности таинств за пределами канонической церковной ограды и был в равной степени чужд преданию Восточной Церкви.

25 мая 1085 г. в Салерно умер Григорий VII. Изгнанный из Рима жителями после норманнского погрома, он нашел убежище на юге Италии. Перед смертью Григорий, вопреки канонам Латеранского Собора 1059 г., назвал троих своих возможных преемников. Одним из них стал Ансельм, двое других также являлись преданными сторонниками григорианской реформы – Одо Остийский, который через некоторое время станет папой Урбаном II, и Гуго Лионский[152].

Однако Ансельм ненамного пережил своего наставника – он почил в Мантуе спустя девять с лишним месяцев, 10 марта 1086 г., в возрасте около пятидесяти лет. По настоянию жителей Мантуи тело Ансельма было погребено в городском соборе, вопреки завещанию самого иерарха, который хотел, дабы его останки упокоились в Полиронском бенедиктинском монастыре. Авторитет Ансельма как главного борца за церковную реформу был к этому времени настолько серьезным, что спустя год он был канонизирован папой Виктором III, а спустя три года появилось его «Житие» сочинения Псевдо-Бардоне, в котором было упомянуто большое количество чудес, произошедших благодаря его заступничеству. В 1392 г. распоряжением Антонио дельи Убальди, епископа Мантуанского, гробница была вскрыта и тело, хорошо сохранившееся, было помещено ближе к алтарю, в правой части апсиды. В 1565 г. мощи были положены прямо под алтарь Мантуанского собора, где находятся до настоящего времени. Празднование памяти Ансельма Луккского совершается Римско-Католической Церковью 18 марта, хотя за пределами Италии, как отмечали болландисты, Ансельма Луккского часто путали с его великим современником и тезкой Ансельмом Кентерберийским.

Ансельм, став проповедником и борцом за Клюнийскую реформу, пойдя в начале своего епископства на компромисс с императорской властью, в дальнейшем последовательно старался отстаивать теократические идеалы, характерные для Клюнийского движения, не только пером, но и мечом. Трудно определить степень его личного участия в боевых действиях между войсками Матильды и Генриха, однако из источников становится ясно, что Ансельм проповедовал вооруженную борьбу против схизматиков, направлял военную политику Матильды как ее духовник и присутствовал в войсках маркграфини как епископ ее капелланов.

Жизненный путь Ансельма можно разделить на три периода. Первый, «миланский» период, включающий детство, юность и молодые годы (1036–1073 гг.), характеризуется усиленным влиянием Александра II на Ансельма, служением в Милане в Амвросиевской базилике и, возможно, ограниченным участием в движении патаров. Второй, «луккский» период (1073–1080 гг.), был связан с епископством Ансельма, которое досталось ему после внутреннего кризиса, вначале выразившегося в отходе от принципов Клюнийского движения, а затем в попытках удалиться в Полиронский монастырь. Продолжился этот период попытками Ансельма провести клерикальную реформу в своем диоцезе и завершился изгнанием. Третий, «мантуанский» период (1080–1086 гг.), одарил Ансельма славой духовного воителя за торжество григорианской реформы и беспощадного обличителя схизмы. Ансельм стал преемником Григория VII в северной Италии как легат. Он, по-видимому, лично участвовал в походах войск Матильды и в это время написал практически все свои канонические произведения. В итоге Ансельм в полной мере реализовал церковно-политические и общественные идеи своего дяди Александра II, по сути, продолжая осуществлять те меры, к которым прибегали в период его молодости миланские патары Ариальд и Эрлембальд. О внутреннем противоречии между движением патаров и той поддержкой, которую оказывали ему римские кардиналы, мы уже писали выше.

Однако, каким же образом Ансельм мог разрешить главное противоречие между латинской церковной традицией и Клюнийской реформой, о котором много писали современники, в частности Сигеберт из Жамблу? Как Ансельм мог согласовать Предание и реформу, если многие действия Клюнийских реформаторов, последовательных в своем исповедании доктрины блаженного Августина о «Граде Божьем», не находили своего обоснования в каноническом праве древней неразделенной Церкви? Ответ на эти вопросы является задачей будущих исследований, посвященных богословию и мировоззрению Ансельма Луккского. Сложность его мировоззрения проявляется в полной мере при освещении его еще очень малоизученной биографии и наследия.

Экклезиология и общественно-политические воззрения Ансельма Луккского

Еще задолго до Миланского эдикта 313 г., в эпоху языческих гонений, экклезиологическая тема стала доминирующей в богословии латинских церковных писателей. Причем, эта тема приобрела особенную актуальность в середине III столетия, когда христианская Церковь вынуждена была столкнуться не только с язычниками, но и с различными еретиками: манихеями, савелианами и монархианами. Экклезиология, как ключ к пониманию принципов существования христианского общества в языческом государстве, неизбежно сводилась тогда к вопросу о границах Церкви. Именно вопрос о церковных границах – границах сакраментальных – стал камнем преткновения в знаменитой полемике между св. Киприаном Карфагенским и св. Стефаном Римским. Спустя столетие этот же вопрос был по-новому поставлен в условиях, когда Церковь из гонимой религиозной коллегии превратилась в коллегию господствующую. В этот момент и родилось учение о границах Церкви блаженного Августина, которое с различными уточнениями и дополнениями стало основой для формирования экклезиологии как в Византии (Трулльский Собор 692 г.), так и на Западе. Менялись эпохи и исторические условия. Канула в лету Западная Римская Империя, исчезли и варварские королевства, пришедшие ей на смену. В новой средневековой Европе проблема границ Церкви была поставлена вновь в эпоху борьбы за инвеституру. Именно в условиях раскола христианского мира, разделившего сперва Рим и Византию в 1054 г. (конфликт Гумберта и Керуллария), а затем и западных христиан в 1061 и в 1080 г. (схизмы Кадала и Гвиберта), средневековое христианское сознание на Западе нуждалось в новом определении границ Церкви. Такое определение попытался предложить главный соратник и помощник папы Григория VII, его легат Ансельм, епископ Лукки.

Экклезиологические идеи Ансельма в значительной степени определяли и его общественно-политические воззрения. Знаменитая исследовательница экклезиологии Ансельма Э. Пастор неоднократно справедливо подчеркивала, что как богослов и церковно-общественный деятель Ансельм был убежденным «григорианцем» – сторонником реформ Григория VII[153]. Причем сторонником, не только всецело разделявшим римскую экклезиологию, которой придерживался Григорий VII, но и лично участвовавшим в войне против Генриха IV[154]. Э. Пастор, предпринявшая в рамках сборника конференции, проходившей в мае 1986 г. в Мантуе, издание XIII книги «Собрания канонов» Ансельма[155], на основании этого документа, а также «Книги против Гвиберта» сформулировала основные тезисы, в которых можно было бы выразить ансельмовскую экклезиологию.

Тезисы эти, в сущности, сводятся к тому, что Ансельм вслед за остальными деятелями Клюнийского движения отождествлял Вселенскую Церковь с Церковью Римской. В этом отождествлении Ансельм шел гораздо дальше старших представителей Клюнийского движения и утверждал концепцию «справедливой войны», которую может вести Церковь. Для Ансельма, как и для Григория VII, представлялось неоспоримым, что Римская Церковь основана Богом и никто из мирян не может основывать другую Церковь. Для них Римская Церковь являлась «princeps, magistra, et domina» над всеми остальными церквями, ибо она твердо придерживалась традиционной римской экклезиологии св. Льва Великого и Геласия. Ей подвластны все народы и их правители. Она застрахована от заблуждений в вере. Она пребудет в правой вере до скончания века, только она обладает правом «вязать и разрешать», только в ней есть законный клир, только в ней совершается действительная евхаристическая жертва. Врата ада не одолеют ее[156]. В подобных воззрениях Ансельма не содержалось ничего оригинального, однако Ансельм был, пожалуй, единственным из всех соратников Григория VII, кто наиболее радикально отошел от традиционного римского отношения к вопросу о границах Церкви, в определенной степени перейдя на «киприановскую» точку зрения. К сожалению, Э. Пастор воздержалась от того, чтобы подробно проанализировать взгляды Ансельма на границы Церкви в контексте развития полемики между двумя древними типами экклезиологического мышления – доктриной св. Киприана Карфагенского и учением св. папы Стефана. Исследовательница ограничилась признанием того, что экклезиология Ансельма носила христоцентрический характер, связанный непосредственно с его концепцией «справедливой войны» против схизматиков (сторонников антипапы Климента III)[157].

Быть может, в этом проявлялись следы раннесредневекового германского восприятия Церкви как небесного воинства, которое возглавляется Христом как конунгом. Уже в эпоху Крестовых походов, спустя пятьдесят – сто лет после кончины Ансельма, стали появляться миниатюры, на которых был изображен Христос на коне, предводительствовавший войском крестоносцев. Однако констатация того, что экклезиология Ансельма была христоцентрична, еще недостаточна для внятного раскрытия ее богословского и юридического содержания. В конечном итоге, любая христианская экклезиология христоцентрична. Однако специфику экклезиологии Ансельма, которая закономерно вытекала из всего Клюнийского мировоззрения, можно раскрыть лишь в контексте рассмотрения вопроса о границах Церкви. Именно эта сторона экклезиологии представляет собой наиболее сложную сторону указанной богословской дисциплины. Рассматривать экклезиологию Ансельма в связи с проблемой границ Церкви представляется необходимым, учитывая развитие указанной проблемы, как в предшествующие, так и в последующие века.

Как уже было отмечено, экклезиология Ансельма Луккского была наиболее полно отражена в «Книге против Гвиберта», ибо «Собрание канонов» – не являющееся плодом трудов Ансельма во всей своей полноте – является компиляциями, в которых собственные рассуждения автора присутствуют лишь в рубриках. Впрочем, и «Книга против Гвиберта» представляет собой в значительной степени компилятивный труд. Трактат не отличается четкостью логической структуры. По существу, он представляет собой конспект латинской святоотеческой литературы, посвященной единству Церкви. Трактат является вторым письмом Ансельма, адресованным антипапе Гвиберту. Как уже было отмечено, первое письмо антипапе было обнаружено британским исследователем Р. Соммервиллем в рукописи Harley 3052, но не было опубликовано.

Во втором письме Ансельм начинает повествование обличением Гвиберта и рассуждениями о нравственной несостоятельности схизмы. Избрание Гвиберта вместо Григория было, по мнению Ансельма, узурпацией епископской кафедры[158]. Затем в текст произведения автором были помещены отрывки из сочинений св. Киприана Карфагенского (письмо к Магну), блаженного Августина (против донатистов, письмо к Донату, письмо к Бонифацию, комментарии на псалмы), блаженного Иеронима (комментарии на книгу Иезекииля), св. Григория Великого (письмо магистру Велоксу), фрагменты из писем св. Льва Великого, Иннокентия I, фрагменты из Псевдо-Климента, Псевдо-Пелагия, Псевдо-Геласия и некоторых других менее важных «авторитетов».

Перечень «авторитетов», на которых опирался Ансельм, свидетельствует о его широкой эрудиции в области латинской патристики. Большинство цитировавшихся Ансельмом текстов в видоизмененном виде будет включено в «Собрание канонов». Как уже отмечалось выше, более пространное цитирование этих текстов в «Собрании канонов» заставило Ж. Франсена сравнить их с цитатами из «Книги против Гвиберта». На основании подобного сопоставления, а также ряда других аргументов, Ж. Франсен подвергал сомнению тот факт, что Ансельм в действительности являлся автором «Собрания канонов»[159]. Несмотря на громадную начитанность и эрудицию Ансельма, «Книга против Гвиберта», очевидно, была написана им в большей степени под влиянием эмоций, чем спокойной критики оппонента. «Книга» представляет собой пламенный призыв к покаянию[160], поэтому отрывки из «авторитетов» иногда плохо согласуются между собой. Ансельм постоянно переходит с одной темы на другую, причем избранные фрагменты порой лишь затемняют его первоначальную мысль. Структура и стиль трактата вообще очень далеки от структуры и стиля церковно-политических произведений, которые появятся в XII–XIII вв. Содержание «Книги против Гвиберта» в полной мере раскрыто и проанализировано Э. Пастор в уже упоминавшихся публикациях. Выделим важнейшие мысли самого Ансельма по поводу границ Церкви, которые он иллюстрировал фрагментами «авторитетов» на протяжении всего сочинения.

Собственные главные выводы Ансельма, касавшиеся границ Церкви, сводились к следующему. Отлученные схизматики, под которыми Луккский епископ подразумевал, прежде всего, поборников Климента III, не принадлежат Христу, ибо не подчиняются его викарию – законному папе[161]. У них нет законного священства, нет власти «вязать и разрешать». Они не составляют часть истинно верующих и не могут совершать истинную евхаристию. Все их добрые деяния не приносят плодов для души. Они предопределены к аду, даже если умрут как мученики. Они не могут получать отпущения грехов. Беззаконие схизматиков падет на них, поскольку они лишены благодати. Однако, схизматики в случае покаяния могут быть вновь приняты в лоно Церкви. При этом у них не будут требовать удовлетворения, которого все равно не будет достаточно, дабы загладить их греховную вину, ибо они получат прощение по милосердию Божию[162].

К сожалению, Э. Пастор оставила в своей статье, посвященной понятию «ius belli» у Ансельма, без должного внимания чрезвычайно интересный документ – отрывок утраченного «Комментария на псалмы», автором которого был Ансельм. Псевдо-Бардоне в «Житии Ансельма» сообщал о том, что, наряду с апологетическим каноническим сочинением «apologeticum», Ансельм был автором ряда других произведений, в частности «Комментария на Псалмы», который он начал составлять по просьбе Матильды Тосканской в период осады Рима войсками императора Генриха. Он не успел довести трактат до конца, остановившись на 128 псалме[163]. Указанный отрывок сохранился благодаря Павлу Бернриедскому, автору «Жития» Григория VII, который, рассказывая об Ансельме Луккском, поместил в текст «Жития» отмеченный фрагмент его сочинения. Павел объяснял это желанием продемонстрировать преданность Ансельма лично Григорию VII и его церковным реформам[164]. Фрагмент, содержащий толкование на второй Псалом, являющийся плодом собственных рассуждений Ансельма, практически не опосредованных «авторитетами», но, вместе с тем, продолжающий развивать обличительный мотив «Книги против Гвиберта», достаточно ярко характеризует его экклезиологию.

«Предсташа царие земстии и князи собрашася вкупе на Господа и на Христа Его», – земные цари, очевидно, – члены того, кто царствует над всеми сынами противления, не только пришли, но и объявили о своем прибытии и осадили своим войском Римскую Церковь. И князья священников собрались во едино, будучи в сговоре, против святого Петра и против наместника его Григория, и без сомнения, против Того, Кто сказал: «Слушаяй вас, мене слушает, и отметаяйся вас, мене отметается» (Лк. 10, 16), предадут Сына Божия на распятие. Ведь ясно, что Глава наш страждет в своих членах, в членах немощствует, как сказал Он [Христос] блаженному Петру: «Гряду в Рим на новое распятие». Неужели тебе не представилось, как князи священнические созвали собор в доме Пилата, чтобы предать на смерть Христа в тот момент, когда Генрих приуготовлял ложные свидетельства против верховного Архиерея, как [тогда], когда все кричали: «Повинен есть смерти»? Неужели снова избран Варавва, а Христос приговаривается к смерти при Пилате, когда избрали Гвиберта Равеннского, а папу Григория отвергли? Так они просят разбойника, который осужден по закону, а осуждают Праведного, благодаря Которому все спасаются. Неужели не представилось тебе снова, как Пилат умыл руки свои и молвил: «Чист я от крови сей, ни единой вины в Нем не обретаю» в тот момент, когда Генрих воздал почести верховному Архиерею под видом ложного покаяния, а затем приказал своим лжеепископам: «По закону вашему судите его»? Далее [в псалме], «Отвержем узы их» и т. д. Предадим попранию, – продолжают они, – мужа праведного, поскольку он противится нашим деяниям. Ведь если отпустим его просто так, придут римляне и нападут на наши владения и наш род. Следовательно: если папа Григорий выживет, отправит он против нас своих проповедников истины, которые, опровергнув в споре наш образ жизни и наши деяния, вырвут овец Христовых из рук наших. И праведные затянут нас в ярмо и помогут приносящим плоды в Церкви»[165]. В тексте комментария критика Гвиберта и обличение его как схизматика доведены до предела. Ансельм отождествил папу Григория с Самим Христом, Который был предан на распятие так же, как Григорий был предан императором Генрихом – новым Пилатом. Очевидно, что развитие сравнения Генриха с Пилатом, а Гвиберта с иудейскими первосвященниками появилось в комментарии на второй Псалом совершенно обоснованно. Второй Псалом был самым непосредственным образом связан с темой Страстей Христовых, благодаря своему литургическому употреблению в Римской Церкви. В ночь на Великую Пятницу в период полунощницы «Респонсальная книга» св. Григория Великого предписывала прочитывать начальный антифон первой ноктурны, который представлял собой второй стих второго Псалма: «Предсташа царие земстии и князи собрашася вкупе на Господа и на Христа Его»[166]. После антифона полагался сам Псалом[167]. Ансельм, разумеется, знал традицию подобного толкования Псалма и использовал привычный для всякого католика литургический мотив Страстной Седмицы, сравнивая современное ему положение Церкви с преданием Христа на суд.

Конечно, если бы Гвиберт захотел ответить Ансельму, он мог бы резонно указать на то, что Христос не оказывал сопротивления своим палачам с оружем в руках, в Гефсиманском саду приказав Петру вложить меч в ножны. В то же время Григорий решил обороняться вооруженным путем и в начавшейся войне сам Ансельм принимал деятельное участие. К тому же император Генрих вряд ли собирался лишать папу Григория жизни. Аналогия выдает скорее риторический прием Ансельма, чем реальное положение вещей. Впрочем, не только Ансельм, но и многие его современники очень широко пользовались в тот момент герменевтикой Священного Писания. Показательно, насколько определенно Ансельм в этом отрывке, как и в «Книге против Гвиберта», отождествляет полноту Церкви как Тела Христова с юрисдикцией Григория VII, настаивая на том, что его противники, в том числе и сам антипапа, уже вне Церкви, уже отпали от нее.

В этих воззрениях Ансельм еще раз продемонстрировал свою приверженность экклезиологии св. Киприана Карфагенского и подобно ему ответил на вопрос о границах Церкви, исходя из формально канонической юрисдикции, которая ограничивает круг литургического общения. В связи с этим вполне закономерно то, что в «Книге против Гвиберта» Ансельм приводил знаменитые слова св. Киприана, адресованные Магну в связи с новатианским расколом: «Церковь одна, невозможно быть внутри Ее, находясь вовне. Если кто-то находится у Новатиана, его нет у Корнелия. Если же он находится у Корнелия, который наследовал через законное поставление епископу Фабиану, – Новатиана нет в Церкви, и он не может считаться епископом»[168]. Если христианин находится вместе со схизматиком, следовательно, он пребывает вне Церкви. А в таком случае он уже лишен благодати, ибо «Тот, кто отделяется от Церкви, соединяется с блудницей, он отделяется от обетований церковных. Он не достигает награды Христовой, которая составляет Церковь Христову. Он чужд, лишен благодати, враг. Не может считать Бога отцом тот, для кого Церковь не является матерью»[169]. Таким образом, в «киприановской» экклезиологии благодатность и действенность таинства ставилась в зависимость от пребывания внутри канонической церковной границы. Как известно, мнение св. Киприана и некоторых малоазийских епископов о недействительности еретического или схизматического крещения, поддержанное участниками Карфагенского Собора 256 г., вызвало в ту эпоху осуждение св. папы Стефана[170]. Экклезиология, которой придерживался св. папа Стефан, предполагала признание любого крещения, совершаемого во Имя Троицы на основании евангельских слов Христа (Мф. 28:19)[171].

Последующие события церковной истории продемонстрировали, что именно взгляд св. папы Стефана был востребован церковным сознанием. В частности, Арльский Собор 314 г. постановил принимать донатистов в Кафолическую Церковь через возложение рук, т. е. «вторым чином», признавая действительность донатистского крещения[172]. Спустя полвека Римский епископ Дамас отверг крайнюю позицию Люцифера Калаританского. Этот епископ отрицал благодатность таинств, совершавшихся епископами, которые согласились с омийским вероопределением Ариминского Собора 359 г.[173] В 392 г. Собор в Капуе, проходивший по благословению Римского папы Сириция под председательством св. Амвросия Медиоланского, осудил практику повторных крещений и повторных рукоположений, по-прежнему совершавшихся в Карфагенской Церкви над донатистами и христианами, уклонившимися в раскол[174].

Очевидно, Ансельм Луккский не доходил до отрицания крещения, совершавшегося схизматиками, ибо оно, естественно, совершалось во имя Троицы – в этом вопросе он оставался верным общепринятому богословию древней неразделенной Церкви, – однако, отрицая благодатность священства и евхаристии у схизматиков, Ансельм невольно становился на точку зрения св. Киприана Карфагенского относительно раскольников и еретиков. Безусловно, в этом вопросе проявилось созвучие идей Ансельма с идеями кардинала Гумберта, который отрицал действительность рукоположения симониаков, ставя благодатность таинств в зависимость от личных качеств или личных предпочтений епископа. И Ансельм и Гумберт считали условием действительности священства и евхаристии пребывание священника в согласии с каноническим правом, т. е. принадлежность совершителя таинств к легитимной иерархии. Однако подобная точка зрения также существенно отличалась от позиции древней Церкви, о чем подробнее будет сказано ниже.

Прежде всего, позиция Ансельма Луккского и Гумберта противоречила учению блаженного Августина, который четко различал признание объективной благодатности таинств у схизматиков in potentia и отрицание их спасительности in actu, ибо схизматики утратили дар любви, который у блаженного Августина обозначался термином caritas[175]. В IX книге «Собрания канонов» Ансельма содержится выдержка из блаженного Августина, в которой говорится о том, что «Дар Божий, который является любовью, не может преподаваться вне святой Церкви… у еретиков и схизматиков есть все, что угодно, но нет любви»[176]. Однако после исследований Э. Пастор возникли обоснованные сомнения относительно того, что IX книга была включена в «Собрание канонов» самим Ансельмом[177].

Учение Ансельма о границах Церкви, по сути, совершенно отлично от экклезиологии блаженного Августина, несмотря на то, что Клюнийская реформа, противопоставлявшая клир светской власти и мирскому обществу, основывалась на августиновском понимании иерархической Церкви как «Града Божьего»[178].

Известный православный богослов протоиерей Георгий Флоровский очень точно сформулировал богословскую сущность учения блаженного Августина о границах Церкви – учения, признанного справедливым всей Православной Церковью, в противовес ригоризму св. Киприана и Люцифера: «Первое, что у Августина привлекает внимание, – вопрос о значимости таинств Августин органически связывает с общим учением о Церкви. Действительность таинств, совершаемых у схизматиков, означает для Августина непрерванность с Церковью. Он прямо утверждает, что в таинствах раскольников действует Церковь: одних она рождает у себя, других рождает вне, – и именно потому значимо схизматическое крещение, что совершает его Церковь (см.: S. Augustini De baptism 1, 15, 23). Значимо в расколах то, что в них из Церкви, что и в их руках остается достоянием и святыней Церкви и через что и они еще с Церковью, in quibusdam rebus nobiscum sunt… Единство Церкви созидается двоякой связью: единством Духа и союзом мира (ср.: Еф. 4:3). И вот союз мира разрывается и расторгается в расколе и разделении, но единство Духа в таинствах еще не прекращается. В этом своеобразный парадокс раскольнического бытия: раскол остается соединенным с Церковью в благодати таинств, это обращается в осуждение, раз иссякает любовь и соборная взаимность. И с этим связано второе основное различение блаженного Августина – различение “значимости” (или “действительности”, реальности) и “действенности” таинств»[179]. Впоследствии, в схоластический период, учение блаженного Августина подверглось переработке, которая осуществлялась под влиянием аристотелизма. Однако блаженный Августин, рассуждая о действительности еретических или схизматических таинств, имел в виду, прежде всего, крещение. Такие выводы можно было бы сделать из его учения относительно действительности у еретиков или раскольников других таинств – прежде всего евхаристии и священства, – ибо действительность именно этих таинств у еретиков и схизматиков-традиционалистов или симониаков отрицалась Ансельмом Луккским и Гумбертом[180].

В схоластическую эпоху учение блаженного Августина о таинствах стало основой для сакраментального богословия Римской Церкви, по которому post factum окончательно опровергалось «киприановское» учение о границах Церкви, разделявшееся Ансельмом Луккским. Согласно практически всем западным богословам от Петра Ломбардского и Фомы Аквинского до Франсиско Суареса, Беллармина и новейшей эпохи, таинства церковные совершаются ex opere operato, т. е. в силу самого действия, поэтому их действительность не зависит от нравственых или иных качеств священнослужителя[181]. В связи с этим наличие у схизматиков или еретиков апостольского преемства – отлучение не отменяет неизгладимость печати священства, «character indelebilis» – при условии правильного совершения таинств евхаристии и священства обеспечивает их действительность.

Отрицание Ансельмом благодатности таинства священства и евхаристии у схизматиков (сторонников Климента III)[182] заставляет признать, что он был далек не только от принятия учения блаженного Августина о границах Церкви, но, в неменьшей степени, и от традиционного отношения к границам Церкви, свойственного восточному святоотеческому богословию. Это богословие также предполагало признание благодатности священства и евхаристии, в определенных случаях, вне формальной канонической ограды Православной Церкви.

В частности, именно такая позиция была выражена Трулльским Собором в 692 г., который был признан в Византии имеющим вселенское значение (Пято-Шестой Собор). Согласно 95 канону Трулльского Собора еретики подразделялись на группы, в зависимости от степени их отдаленности от Православной Церкви[183]. В рамках этой классификации желавшие воссоединения с Православной Церковью несториане-ассирийцы, принадлежавшие к Ктесифонскому патриархату, а также монофизиты различных видов – армяне, сиро-яковиты, копты, абиссинцы – должны были присоединяться «третьим чином» через покаяние и отречение от заблуждений, но не через повторение над ними таинства крещения и миропомазания или же священства для клириков. Тем самым признавалось миропомазание ассирийцев, армян, сиро-яковитов, коптов и абиссинцев и, следовательно, наличие у них апостольского преемства, то есть таинства священства, а также, следуя логике, наличие подлинной евхаристии – главного таинства, для которого и установлено Христом священство.

Постановление Трулльского Собора позволяет сделать вывод о том, что объективное наличие сакраментальной благодати еще не свидетельствует о спасительности того пути, по которому следуют отделившиеся от Кафолической Церкви сообщества. Сохраняющаяся в силу апостольского преемства благодатность таинств, спасая искренне преданных Богу отдельных членов этих сообществ, может служить во осуждение и обличение виновникам ереси и отделения от Вселенской церковной Полноты. Вместе с тем, неодолимость сакраментальной благодати, сохраняющейся даже у монофизитов и несториан, является залогом грядущего воссоединения этих христиан с Кафолической Церковью.

Вся история христианского Востока в период первых Вселенских Соборов представляла собой непрерывные расколы и последующие воссоединения христиан между собой. Достаточно упомянуть некоторые примеры таких временных разделений:

1. Раскол между Римской Церковью, признавшей омоусианский догмат I Никейского Собора, защищавший Афанасия Александрийского, и восточными Церквями, склонявшимися к омиусианскому, в большей степени субординатическому пониманию отношений между Лицами Троицы, с 343 по 379 гг.

2. Раскол Антиохийской Церкви между Мелетием и Павлином в середине IV в.

3. Раскол между Римской и Александрийской Церквями с одной стороны и Антиохийской Церковью с другой из-за осуждения Нестория в 431 г.

4. «Акакиевская схизма» – раскол между Римской и Константинопольской Церквями из-за промонофизитского «Энотикона» императора Зенона.

5. Раскол между Римской и Константинопольской Церквями в VII в., начавшийся после того, как папа Мартин отверг монофелитский екфесис патриарха Сергия.

Вышеперечисленные расколы, часто вызванные ересью отдельных иерархов, заканчивались примирением и воссоединением христиан на почве нового формулирования православной веры. Во время таких воссоединений никто никого не перекрещивал и не рукополагал заново. Тем самым de facto признавалась взаимная благодатность, которая, благодаря дарам Христовым, неодолима и неподвержена оскудению из-за человеческих заблуждений и прегрешений.

Как известно, многие постановления Трулльского Собора носили антиримский характер. В этих постановлениях подвергались критике некоторые частные обычаи Римской Церкви, такие как безбрачие духовенства, субботний пост и др. Долгое время Римские епископы отказывались признать Трулльский Собор, и только в 711 г. папа Иоанн уступил настойчивым просьбам императора Юстиниана II и подписал акты Трулльского Собора с известными оговорками. Тем не менее, в вопросе о границах Церкви Трулльский Собор проявил полное единомыслие с учением и практикой Римских епископов. Реалии церковной жизни свидетельствовали о невозможности принять киприановскую экклезиологию там, где речь шла о границах Церкви. Несмотря на то, что о канонах Трулльского Собора было известно на Западе и следы постановлений этого Собора встречаются в канонических сборниках XI в. – например, у Ивона Шартрского[184], – Ансельм Луккский не был знаком с документами этого Собора. По крайней мере, нет никаких свидетельств, которые позволили бы нам утверждать обратное. Кроме того, Ансельм был совершенным сторонником Клюнийского понимания церковного строя, которое всецело исходило из убеждения об исключительности римской церковной традиции. После посольства кардинала Гумберта и драмы 1054 г. не могло быть и речи о признании какого-либо авторитета за Собором, который еще современники единодушно считали антиримским по духу многих своих решений[185]. По-видимому, именно из-за этого Ансельм, отрицая благодатность таинства священства и евхаристии у схизматиков-последователей антипапы, ставил тем самым их, исповедовавших католическую веру, несравненно ниже, чем неразделенная Кафолическая Церковь ставила восточных еретиков-нехалкидонитов[186].

Учение Ансельма Луккского о границах Церкви, повторяющее, на первый взгляд, учение св. Киприана, носит на себе яркий отпечаток богословского ригоризма, которым отличалась проповедь патаров – в частности, Ариальда в Милане – в период его юности. Следует признать, что Ансельм был в большей степени полемистом, чем богословом. Оправдывая концепцию «справедливой войны», которую может вести Церковь против схизматиков, Ансельм прибегал к выдержкам из отдельных церковных авторитетов. Сравнивая вслед за блаженным Августином истинную Церковь с Сарой, а схизматическую с Агарью, Ансельм развивал идеи латинских отцов IV–VI вв. о юридической вине схизматиков перед светским правом. Однако он шел гораздо дальше них, признавая за иерархической Церковью право непосредственно силой оружия останавливать преступления схизматиков, даже если подобные меры связаны с effusio sanguinis (пролитием крови). Преследование схизматиков не было persecutio iniusta, но становилось persecutio beata[187].

Применение подобной доктрины Ансельма против христиан стало своеобразным последствием его экклезиологии, т. е. отождествления полноты истинной Церкви с определенной иерархической юрисдикцией, продолжением ее канонического централизма. Доктрина «справедливой войны», направленной против христиан, впавших в раскол и не признающих Григория VII, является политическим проявлением его учения о сакраментальных границах Церкви, в котором, как было сказано выше, Ансельм серьезно отошел как от блаженного Августина, так и от дисциплины древней неразделенной Церкви. К сожалению, как Э. Пастор, так и А. Штиклер ограничились рассмотрением текстов блаженного Августина против донатистов, использовавшихся Ансельмом в полемических целях, оставив без серьезного внимания указанное противоречие между блаженным Августином и Ансельмом в вопросе о действительности таинств за пределами канонической церковной границы. Наличие подобного противоречия заставляет признать, что применение доктрины «справедливой войны» против христиан, исповедующих православную и кафолическую веру – даже если они состоят в расколе, – никак не связано непосредственно с генезисом концепции «крестового похода», «священной войны».

Юридическим основанием для объявления на Клермонском Соборе Первого Крестового похода, спустя десять лет после смерти Ансельма, послужила не его доктрина и не григорианская реформа, но прежде всего опыт христианской Реконкисты в Испании, и просьба о помощи византийского императора Алексея Комнина. Только в начале XIII в. идея «крестового похода», получившая историческую апробацию в Палестине и развившаяся там, была привнесена внутрь церковной ограды на Западе, вылившись в проповедь крестового похода против еретиков (альбигойцев). В то же время применение Ансельмом доктрины «справедливой войны» против христиан было обусловлено как неверным прочтением им блаженного Августина, так и влиянием идеологии патаров, которую Ансельм впитывал в молодые годы в Милане.

Вопрос о том, насколько доктрина «благого преследования» и «справедливой войны» в отношении схизматиков или недолжным образом верующих христиан в действительности соответствовали миросозерцанию Отцов древней неразделенной Церкви, представляется достаточно важным для того, чтобы определить значение общественных взглядов Ансельма в период борьбы между сторонниками григорианской реформы и традицией имперской Церкви. Ведя упорную полемику против еретиков и схизматиков – как Августин против донатистов или Афанасий против ариан, – утверждая даже, что подвергающийся преследованиям еретик не может стяжать мученической славы, Отцы Церкви как на Западе, так и на Востоке выступали против насильственных мер по отношению к еретикам. Например, Амвросий Медиоланский, Мартин Турский и папа Сириций осудили казнь еретика Присциллиана, совершенную, по приказу правителя Галлии Максима, после осуждения Присциллиана Собором в Бордо (concilium Burdigalense) в 385 г. Амвросий и Сириций даже разорвали литургическое общение с епископом Итацием – главным виновником осуждения Присциллиана. В 390 г. на Медиоланском Соборе Амвросий разбирал вопрос о единомышленниках епископа Итация, причастных к казни Присциллиана, и осудил императора Феодосия за знаменитую резню в Фессалонике, во время которой погибло много ариан-готов. Примерно в это же время Иоанн Златоуст принял в общение нескольких монахов – последователей Оригена, которые подвергались преследованиям со стороны канонического епископа Феофила Александрийского за свои богословские воззрения. Поддержка, оказанная беглецам, в итоге стоила самому Златоусту кафедры, ибо послужила причиной его осуждения на Соборе «под Дубом» в 400 г. Свв. Иоанн Златоуст и Василий Великий выступали против репрессий в отношении еретиков. Даже в тех случаях, когда в Церкви возникало вооруженное противостояние между двумя приверженцами двух епископских партий или между православными и еретиками, вынужденное кровопролитие всегда осуждалось как нарушение основ канонического права. Само же противостояние разрешалось при помощи церковных судов. Эти суды санкционировали преследование еретиков как лиц, отлученных от Церкви, светской властью.

Наиболее показательными примерами применения в древней Церкви силы как полемического средства служат такие эпизоды как борьба между Дамасом и Урсином за епископский престол в Риме в 364 г., вооруженный конфликт между Симмахом и Лаврентием в 499–502 гг., торжество православия в Константинополе в 843 г. В IV столетии Аммиан Марцеллин, римский офицер и выдающийся историк позднеантичного мира, писал о религиозной политике императора Юлиана и характеризовал христиан весьма нелицеприятно: «Хотя Юлиан с раннего детства был склонен к почитанию богов и по мере того, как он мужал, в нем становилась все сильнее эта потребность, из-за разных опасений он отправлял относящиеся к богопочитанию культы по возможности в глубочайшей тайне. Когда же исчезли всякие препятствия, и он видел, что настало время, когда он может свободно осуществлять свои желания, он раскрыл тайну своего сердца и издал ясные и определенные указы, разрешавшие открыть храмы, приносить жертвы и восстановить культы богов. Чтобы придать бoльшую силу своим распоряжениям, он созвал во дворец пребывавших в раздоре между собой христианских епископов вместе с народом, раздираемым ересями, и дружественно увещевал их, чтобы они предали забвению свои распри и каждый, беспрепятственно и не навлекая тем на себя опасности, отправлял свою религию. Он выставлял этот пункт с тем большей настойчивостью в расчете, что, когда свобода увеличит раздоры и несогласия, можно будет не опасаться единодушного настроения черни. Он знал по опыту, что дикие звери не проявляют такой ярости к людям, как большинство христиан в своих разномыслиях»[188]. При этом Аммиан Марцеллин не был враждебен самому учению Христа. Отвергая христианскую Церковь, Аммиан, тем не менее, признает Иисуса величайшим философом и мудрецом, соперником Юпитера. «Благодаря египетской мудрости Анаксагор смог предсказать каменный дождь и, потрогав ил из колодца, – предстоящее землетрясение. И Солон, воспользовавшись изречениями египетских жрецов, издал свои справедливые законы и оказал ими великую помощь римскому праву. Из этих источников черпал, не повидав Египта, Иисус в возвышенном полете своих речей, он – соперник Юпитера, герой достославной мудрости»[189]. Хотя Вольфганг Сейфарт исправляет имя «Иисус» на имя «Платон», предполагая, что имя «Иисус» в тексте Аммиана представляет собой средневековую каролингскую конъюнктуру, однако нам представляется более верным в данном случае доверять изданию Виктора Гардтхаузена 1874 года и рукописной традиции. Тем более, исходя из контекста, в высшей степени сомнительно, что Аммиан именовал бы соперником Юпитера Платона, которого официально не причисляли к богам в Римской Империи и мудрость которого не грозила ему пролитием собственной крови.

Однако, несмотря на склонность определенной категории христиан к применению насилия в период существования Римской Империи, обнаружить исторические прецеденты, которые бы свидетельствовали о существовании доктрины «справедливой войны» в отношении схизматиков, до патарского движения и до Ансельма Луккского не представляется возможным. Подобная доктрина, выражавшаяся лично Ансельмом, нашла также широкое отражение в исторических произведениях, посвященных Ансельму и маркграфине Матильде – в поэмах Рангерия и Доницоне, и наложила свой отпечаток на последующие принципы отношений между папством и империей вплоть до Вормсского конкордата.

Византийская антитеза григорианской реформе: Анна Комнина и Ансельм Луккский

Доктрина инициаторов григорианской реформы, охватившей Западную Церковь во второй половине XI в., встретила очень серьезное идейное сопротивление. Как известно, принципы церковного обновления, которые последовательно отстаивались Григорием VII, Ансельмом Луккским и Боницоне из Сутри, подверглись жесткой критике со стороны сторонников императора Генриха IV – Бенцона Альбигского, Петра Красса и Сигеберта из Жамблу. Однако, отмечая данное обстоятельство, необходимо иметь ввиду, что наряду с крупнейшими представителями «имперского» лагеря, ситуация, сложившаяся в Римской Церкви в связи с реформой и борьбой за инвеституру, также подверглась рассмотрению сторонним наблюдателем. Этот наблюдатель, не будучи вовлечен в борьбу, пытался объективно – насколько позволяли рамки его произведения – осветить события той эпохи. Речь идет, конечно же, о византийской принцессе Анне, дочери императора Алексeя Комнина, которая в своем знаменитом историческом сочинении, посвященном отцу, представила византийский взгляд на проблемы Римской Церкви. Алексей Комнин стал императором в 1081 г. в результате военного переворота и кратковременной гражданской войны. Именно в это время в Тоскане и Кампании шли активные боевые действия между григорианцами и имперцами. По следам недавних событий Анна составила небольшой рассказ о противостоянии между папой и императором, хотя раскол Римской Церкви интересовал ее, прежде всего, в связи с норманнским вопросом, а также в связи с греко-латинскими спорами. Прислушиваясь к мнению Анны, следует учесть, что Сицилийское королевство норманнов, союзное Григорию VII, Ансельму и Матильде, было главным врагом Византийской империи на Западе, а Григорий VII воспринимался в Константинополе как епископ латинян – т. е. неблагочестивых варваров, – сеющий раскол и своими вселенскими претензиями превышающий компетенцию патриарха латинской Церкви. Впрочем, и на императора Генриха писательница смотрела свысока, как на варварского правителя. Следуя византийской традиции, она не признавала за Генрихом императорского достоинства, а обозначала его титул при помощи неологизма «король Алемании», а не император[190].

Как повествует Анна, весь Запад был разделен вследствие распри между Римским папой и королем Алемании. Княжество папы вовсе не было слабым, но охранялось серьезными военными отрядами, под которыми царственная писательница подразумевала рыцарские отряды, вассальные Матильде Тосканской. Папа, тем не менее, заключил союз с Робертом Сицилийским. Сущность же конфликта между папой и королем Алемании сводилась к следующему: папа обвинил Генриха в том, что он раздавал церкви, монастыри, церковные степени и доходы (февраль 1076 г.). В свою очередь, король обвинил папу в том, что он, вопреки королевскому согласию, узурпировал Апостольский Престол. Узнав об этом, папа пришел в ярость и подверг тяжким оскорблениям королевских послов, которым выдергивали бороды и всячески варварски унижали. Об этих унижениях, по выражению Анны, ей не пристало подробно писать, как женщине и принцессе, дабы не осквернить «перо и бумагу»[191]. Все это недостойно не только архиерея, но и того, кто себя именует христианином. Царевна негодовала: «И это [творил] архиерей, о нравы, к тому же верховный архиерей, который сделал себя наместником [Христа] во всей вселенной, как теперь говорят и утверждают латиняне, ибо сие утверждение проистекает от их бахвальства»[192]. Далее Анна ссылалась на Халкидонский Собор, даровавший Константинопольскому патриаршему престолу право первенства как престолу новой столицы Римской империи, а затем перешла к описанию военно-политического противостояния между Генрихом и Робертом Сицилийским.

Как отмечал еще Д. Дюканж, Генрих IV в письме к Кельнскому архиепископу Анно действительно упоминал о притеснениях, которым подверглись его послы в Риме со стороны ультрамонтанов. Несмотря на то, что Ц. Бароний отрицал подлинность письма[193], у современных ученых нет оснований не доверять ему. Тем самым сообщение Анны Комниной находит свое подтверждение. В контексте настоящего рассмотрения важно подчеркнуть, что Анна, оставаясь сторонней наблюдательницей конфликта и, вероятно, никогда не бывая в Италии, не зная лично ни Ансельма Луккского, ни Матильды, правильно отметила сущность борьбы между Григорием VII и Генрихом IV. Вместе с тем царевна взирала на раскол Римской Церкви с явным чувством снисходительного высокомерия. Анна, касаясь вскользь экклезиологической проблемы, отрицала какое бы то ни было первенство Римского епископа. Следует подчеркнуть, что позиция Анны отражает не столько православную экклезиологическую позицию, сколько позицию византийскую, сугубо патриотическую. Как верно отмечал Я. Н. Любарский, преуменьшая значение раскола 1054 г., Анна отрицала какое-либо право папы претендовать на духовный авторитет в Кафолической Церкви[194]. Тот же Я. Н. Любарский свидетельствовал о том, что Анна, описывая итальянские события, использовала те же латинские источники, на которые опирался Вильгельм Апулийский. Последнее обстоятельство лишь подтверждает историческое значение сообщения порфирородной писательницы.

Православная экклезиология в лице св. Игнатия Антиохийского, св. Иоанна Златоуста, св. Максима Исповедника, св. Феодора Студита, Феодора Вальсамона традиционно признавала за Римским епископом определенный духовный авторитет, понимаемый лишь как «председательство в любви», как «первенство чести». Анна же отрицала право Римского архиерея претендовать на любое первенство, признавая учение о папском примате плодом «латинского бахвальства». В итоге позицию Анны Комниной по отношению к борьбе за инвеституру можно признать позицией «третьей силы», для которой и Григорий VII и Генрих IV узурпировали себе права – права первенствующей кафедры и императорского престола, – по канонам Церкви и по греко-римскому праву принадлежащие Константинополю.

Ансельм Луккский и каноны Древней Церкви

Ансельм Луккский, выдерживая жестокую идейную борьбу с противниками церковной реформы, стремился создать новый кодекс канонического права. Этот кодекс должен был отвечать тем задачам, которые были поставлены перед Римской Церковью Григорием VII. Действительно, Ансельм включил в «Собрание канонов» – по крайней мере, в первые книги, авторство которых почти не вызывает сомнений – значительное количество церковных правил, принятых греческими Соборами, дисциплина и внутренний строй которых во многом противоречили тенденциям Клюнийского движения и мировоззрению самого Ансельма. Каким же образом он осуществил рецепцию греко-римского церковного права, какое место он отводил византийской канонической традиции в своем труде? Практически все исследователи, занимавшиеся изучением «Собрания канонов», отмечали отсутствие четкой композиционной структуры этого памятника. Характерная для метода Ансельма бессистемность, случайность в расположении некоторых канонов наложила отпечаток и на рецепцию греко-римского церковного права. Каково же было отношение Ансельма к этому праву в контексте своего собственного мировоззрения и Клюнийского движения?

Многие титулы, встречающиеся в заглавии канонов, недвусмысленно объясняли привлечение того или иного документа тем, что он подтверждал принципы григорианской реформы, и византийские каноны не были в данном случае исключением. Наиболее показательны в этом смысле титулы первой книги «Собрания канонов». В частности, в заглавии к одному из отрывков из творений св. Григория Великого встречается следующее утверждение: «Quod in una catholica ecclesia, apostolicae sedi subiecta, Vera Christi hostia immolatur»[195]. Выше уже было отмечено, насколько радикально подобное утверждение противоречило, с одной стороны, учению блаженного Августина о границах Церкви, а с другой – учению о границах Церкви Трулльского Собора, акты которого все-таки были подписаны папой Иоанном, несмотря на известные оговорки. Действительность таинства ставилась Ансельмом, в очередной раз, в зависимость от юрисдикции. Кроме того, как явствует из титула, Ансельм говорил даже не об общении «communio» с Римским епископом как о критерии принадлежности к Католической церкви, а о подчинении «subiectio», подчеркивая исключительность юридического критерия в определении границ Церкви. Последнее обстоятельство свидетельствует о кардинальном отличии восприятия Ансельмом древних византийских канонов от того, как они воспринимались в Константинопольской Церкви и вообще на христианском Востоке. В этом отношении формулировка, предложенная в наше время в «Кодексе канонического права восточных Церквей», в гораздо большей степени соответствует традиционной восточной богословской терминологии[196]. Следующим каноном Ансельм аргументировал вышеуказанный тезис выдержкой из письма св. папы Льва Великого, в котором Римский епископ еще в V в. обосновывал верховенство и авторитет преемников апостола Петра в вопросах веры. Ансельм обобщил содержание письма в следующем титуле: «Quod ab apostolica sede fidei Veritas est inquirenda tamquam ab ipso Petro, qui fidei plenitudinem breviter complexus est dicens: Tu es Christus»[197]. И далее, в качестве исторического примера, иллюстрирующего то, как осуществлялся авторитет Римского епископа в древней Церкви, Ансельм привел ряд документов эпохи Первого Вселенского (Никейского) Собора – петицию Осия Кордубского от лица Собора и послание египетских епископов во главе с Афанасием Александрийским Римскому епископу. Точно таким же образом Ансельм ссылался на прецедент Четвертого Вселенского (Халкидонского) Собора, как на пример того, насколько важно хранить общение с Римским епископом, ибо «… Dioscorus non est dampnatus propter fidem, sed quia in dominum papa Leonem fecit excommunicationem»[198]. Действительно, именно так о Диоскоре Александрийском, который исповедовал монофизитскую христологию, высказался архиепископ Константинопольский Анатолий на пятом заседании Халкидонского Собора. Для Ансельма слова Анатолия Константинопольского были доказательством того, что он – верный и послушный сын Римской Церкви – осудил на Соборе перед папскими легатами нечестивого епископа Александрии, посмевшего осудить наместника Христова. Подлинного контекста эпохи, исторических реалий, связанных с Халкидонским Собором, Ансельм, вероятнее всего, просто не знал. Действительно, именно папа Лев, как известно, предложил Халкидонскому Собору наиболее удачную христологическую формулу, ставшую основной для соборного Ороса. К тому же папа Лев обладал колоссальным духовным авторитетом именно как преемник апостола Петра, что признавали Медиоланский Собор 451 г. и тот же Халкидонский Собор. Однако совершеннейшая каноническая самостоятельность Константинопольской Церкви проявилась на Халкидонском Соборе в полной мере тогда, когда 28-м каноном была проведена реформа «пентархии» и Константинопольскому архиепископу даровались права чести, равные правам Римского епископа. Причем в каноне говорилось о том, что прежние преимущества перед остальными архиепископами Римский архиерей имел по причине того, что Рим был старой столицей империи. Теперь же архиепископу нового Рима надлежало даровать такие же преимущества. О «преемстве Петра» в каноне Халкидонского Собора не говорилось ни слова и, хотя папа Лев был возмущен каноном и отказался его признавать, в Константинопольской Церкви, а также в других православных восточных Церквях 28-й канон получил авторитет наравне с остальными. Поскольку св. Лев Великий не признал 28-й канон, он не был включен Дионисием Малым в перевод канонов Собора на латинский язык и просто не был известен Ансельму Луккскому. Впрочем, даже если бы он и был ему известен, вряд ли бы Ансельм уделил ему внимание, ибо в вопросах экклезиологии, там, где речь шла о первенстве Римской Церкви, он был верным учеником Александра II и Григория VII. Поэтому для Ансельма Луккского традиционалисты в Италии – как приверженцы Кадала, так и сторонники Гвиберта – были не только раскольниками, узурпирующими епископскую кафедру, но схизматиками и врагами всей Церкви, ибо они восставали против наместника Христа. Вряд ли Ансельм осознавал принципиальную разницу между ними и византийскими христианами также, как и Григорий VII, хотя последний, а вслед за ним и Урбан II были к Константинопольской Церкви более снисходительны. «Собрание канонов» Ансельма, за исключением его учения о таинствах и о сакраментальных границах Церкви, в конечном итоге стало апофеозом выражения римско-католической экклезиологии.

Именно Ансельм стал в кульминационный период борьбы между Григорием и Генрихом выразителем тех идей, которые, несмотря на кризис папства в XIV–XV вв. и несмотря на противодействие ему в виде соборного движения, развивались в течение столетий и были доведены до своего логического завершения на Первом Ватиканском Соборе. Экклезиология, подобная доктрине Ансельма, основывалась на богословской традиции Римской Церкви, которая начала формироваться еще в V в. в эпоху Льва Великого и Геласия. По справедливому замечанию К. Кашинг и Л. Гамильтон, теократическая идея, которую провозгласил Григорий VII и которую отстаивал Ансельм, представляла собой приспособление идеи папы Геласия к нуждам своего времени. В условиях военно-политического противостояния со Священной Римской империей, в условиях борьбы за очищение Церкви – как его понимали Александр II, Ансельм и Гильдебрандт – геласиевская идея должна была превратиться в манифест. Этот манифест возвещал о том, что вся церковная институция, вся иерархическая конструкция должна основываться на абсолютной теократически понимаемой монархии Римского епископа как наместника и преемника апостола Петра, и наместника Христа[199]. Этот тезис не мог найти себе обоснования и оправдания в традиции Византийской Церкви, ибо, как уже отмечалось выше, для православного восточного богословия первенство Римского епископа было председательством любви, первенством чести, но никак не монархической властью. Еще св. Игнатий Антиохийский писал о том, что Римская Церковь председательствует в любви. Римский папа очень часто становился третейским судьей, к которому прибегали восточные епископы, он был защитником православной веры для византийцев на протяжении веков. Об этом писали такие отцы Восточной Церкви как св. Иоанн Златоуст, св. Максим Исповедник и св. Феодор Студит. Но Римский епископ не был для них монархом, не был властителем для тех, кто апеллировал к нему из Византии, ибо для православного восточного сознания духовный авторитет не включал, а исключал наличие юридически определенных и предписанных властных прерогатив. Именно поэтому законодатели и комментаторы византийского права не знали римского учения о священной власти Петра и традиционно признавали лишь первенство чести за Римским епископом. Это первенство чести с формальной точки зрения основывалось на том, что Рим был некогда имперской столицей. Византийская современница Ансельма Луккского Анна Комнина настаивала на том, что 28-й канон Халкидонского Собора передал старшинство Константинопольской Церкви как Церкви имперской[200]. Пуссен в комментариях к «Алексиаде», полемизируя с порфирородной писательницей, писал: «Кто любит, тот строит себе мечты. Этот канон… дарует Константинопольской церкви второе место после Римской». Доводы Пуссена не представляются серьезными, ибо, во-первых, он a priori обвинял Анну в наличии «схизматического духа», а во-вторых, текст 28-го канона говорит скорее в пользу царевны. Спустя несколько десятилетий после Анны византийский канонист Феодор Вальсамон, патриарх Антиохийский, формулируя в своих комментариях к Синтагме канонов основные принципы экклезиологии Православной Церкви, отводил 28-му канону Халкидонского Собора большое значение. Этот канон, давший Константинопольскому патриарху преимущества, равные преимуществам Римского епископа, демонстрировал наиболее явственно, что в рамках пентархии юридические привилегии патриархов могут меняться, ибо от них не зависит главный принцип православной экклезиологии – каноническое равенство всех епископов в священстве. Литургическое общение этих епископов и обеспечивает единство Поместных Церквей, в каждой из которых благодаря таинству евхаристии присутствует вся полнота кафоличности[201].

Главный вывод настоящего исследования заключается именно в том, что различные экклезиологические системы предопределили различие методов при толковании позднеантичных и ранневизантийских памятников церковного права, которые использовали Анна Комнина и Вальсамон с одной стороны, и Ансельм, а также его преемники вплоть до Грациана, с другой[202]. Следует подчеркнуть при этом, что Вальсамон признавал «Константинов дар» и ничего не имел ни против светской власти папы в Италии, ни против церковной власти папы над Западной Церковью. Последнее не оспаривалось даже Анной Комниной. Точно таким же образом ригоризм и ультрамонтанство Ансельма, основанное на принятии «киприановской» экклезиологии и «киприановского» учения о границах Церкви, были отброшены латинской богословской традицией, что наиболее явственно проявилось на исходе Средневековья на Флорентийском Соборе 1438-39 гг.

Духовные основы «григорианской реформы»: духовно-аскетические взгляды епископа Ансельма Луккского

Известная парадоксальность творческого наследия Ансельма Луккского заключается в том, что его духовно-аскетические воззрения по духу своему не вполне соотносились с характерным для него ригористическим ультрамонтанством в экклезиологии. В статье современного итальянского исследователя Дж. Форнассари была затронута очень важная для всего наследия Ансельма Луккского тема – тема «любви», а точнее, деятельной благотворительной любви, которую в латинской церковной литературе традиционно выражали словом «caritas»[203]. На первый взгляд, в подобной констатации нет ничего оригинального, ибо тема любви является одной из главных в богословии вообще – Сам Бог есть Любовь. Однако тема любви приобретает в произведениях Ансельма своеобразное раскрытие, которое позволяет глубже понять его духовный опыт и его богословские воззрения. Как показал ученый, Ансельм, по сути, отождествлял любовь и послушание. В его мировоззрении любовь к Богу неизменно должна была проявляться во внешнем и внутреннем послушании Римскому епископу как наместнику апостола Петра, а также в послушании ежедневным требованиям долга. Однако это послушание, как и любовь, должны были прежде всего проявляться во внешнем служении, во внешней деятельности и преобразовывать церковную жизнь. Согласно Дж. Форнассари, в этом заключалось существенное отличие нравственного богословия Ансельма от духовной традиции преподобного Бенедикта Нурсийского, для которого внешнее послушание было лишь средством для внутреннего, духовного стяжания любви и очищения сердца[204]. В этом отношении преподобный Бенедикт был гораздо ближе к традиции восточного египетского монашества, чем Ансельм. Очень важным условием для осуществления любви – которая является действием Святого Духа – Ансельм признавал, наряду с внутрицерковным послушанием, внешнюю церковную свободу. Именно поэтому для него столь важное значение имела независимость Римской Церкви от «тирании» Генриха и от схизматического лжепапы Климента III.

В учении о духовной свободе Ансельм непосредственно соотносил идею любви с действием Святого Духа, с Истиной, которая делает людей свободными. Неслучайно он писал в «Беседе о любви»: «Только истинная любовь является любовью, которая управляется действием Духа, а не поддерживается человеческим мнением и усилием воли. Такая любовь распространяется шире настолько, насколько будет свободнее ум, в котором любовь укореняется»[205]. Благодаря этому пневматологическому восприятию любви и свободы Ансельма – в нравственных вопросах, не касающихся экклезиологии – можно признать последователем блаженного Августина.

Ансельм Луккский был горячим поборником активного внешнего служения Церкви. Для Ансельма, как для ультрамонтана, вся полнота Церкви Христовой отождествлялась с Римской Церковью. Церковь в представлении Ансельма была прежде всего Церковью воинствующей, именно поэтому он оправдывал «праведное преследование» схизматиков, пошедших за Климентом III, и кровопролитие на поле брани во имя защиты Церкви. При этом Ансельм полагал, что важнейшей задачей для христианина является дело по спасению ближних – понимаемое достаточно широко, – по сравнению с которым вторичным представляется даже личное спасение. В «Беседе о любви» Ансельм задавал риторический вопрос на эту тему: «В силу какого рассуждения раб Христов предпочитает свое спасение пользе ближних в то время, как Сам Единородный [Сын] Отчий, дабы явиться многим, исшел из недр Отчих для рода нашего»?[206] Действительно, если августиновский «Град Божий», каковым представлялась Ансельму иерархическая Церковь, объединившаяся вокруг Григория VII, противостоит князю мира сего, то долг каждого христианина состоит в проявлении своей любви ко Христу и к ближним, т. е. в активном служении Церкви, в служении общественном и политическом. Нравственные идеи Ансельма были непосредственно связаны с его политическим мировоззрением.

По общему мнению Дж. Форнассари и Э. Пастор, трактат «Беседа о любви» был написан Ансельмом в 1085 – первых месяцах 1086 гг., т. е. накануне кончины[207]. К этому времени Григорий VII уже умер в Салерно, и императорская партия готовилась праздновать окончательную победу над реформаторами, несмотря на достигнутые военные успехи Ансельма и маркграфини Матильды в Тоскане. Неслучайно в связи с этим сравнение Римской Церкви с кораблем, совершающим плаванье по охваченному бурей морю, которое использовал Ансельм в трактате вслед за покойным Григорием VII. Именно это сравнение станет впоследствии очень важной аллегорией для изображения христианского сообщества. Согласно Ансельму, «Вот снова в море поднимается буря, корабль посреди моря колеблется на волнах. Спит Христос в глубине корабля, а Петр смущен, ибо на корабле до сего времени присутствует Иуда»[208]. Под Иудой Ансельм, очевидно, подразумевал антипапу Климента III.

Ансельм выражал свои нравственные идеи не только в трактатах, но и в письмах, на которые также совершенно справедливо обратил внимание Дж. Форнассари[209]. Впрочем, исследователь, к сожалению, ограничился рассмотрением лишь одного письма в контексте учения Ансельма о любви, послушании и свободе. Между тем, по нашему мнению, вся немногочисленная сохранившаяся переписка Луккского епископа достаточно показательна для того, чтобы на основании ее рассмотрения сделать ряд обобщений, касающихся нравственного богословия Ансельма Луккского. Наибольшее политическое значение в переписке, бесспорно, имеет письмо, направленное Ансельмом королю Англии Вильгельму Завоевателю. Это письмо было датировано К. Эрдманном 1085 годом, т. е. также последним периодом творчества Ансельма. Что могло побудить Луккского епископа, который вел напряженную борьбу в Тоскане и Ломбардии – как пером, так и мечом – против антипапы, писать в далекую Англию? Однако в этом нет ничего удивительного, если учесть, что Ансельм как легат Григория VII обязался продолжать его церковную политику и проповедовать его идеи (а заодно и свои собственные) от лица законного предстоятеля Римской Церкви. Мировоззрение Григория VII предполагало, что Римский епископ как наместник апостола Петра имеет право учить монархов всего христианского мира, наставляя их в самых различных вопросах. Если монарх христианин, следовательно, он должен соизмерять свою политику с учением Римского епископа. Подобное утверждение неоднократно декларировалось Григорием VII в «Dictatus Papae» и именно оно стало идейной основой для сопротивления императору в споре об инвеституре. Григорий, ведя борьбу против императора Генриха, постоянно подчеркивал универсальный характер своего юридического авторитета, который должен был, по его замыслу, распространиться на весь христианский мир. В связи с этим в высшей степени показательной является позиция Григория по отношению к Константинопольской Церкви и Византии. Разделяя антигреческие настроения своих единомышленников по Клюнийскому движению – таких, как Гумберт, – считая Константинопольскую Церковь уклонившейся в схизму, Григорий одновременно продолжал признавать ее составной частью христианского мира. В «Dictatus Papаe» от 16 декабря 1074 года он призывал западных христианских государей помочь восточным братьям из Константинопольской заморской империи в условиях нашествия сельджуков, несмотря на то, «диавол пытается отвратить их (восточных братьев) от католической веры»[210]. Спустя несколько лет на Римском Соборе 19 ноября 1078 года Григорий отлучил от Церкви византийского императора Никифора III Вотаниата, который совершил переворот, сверг Михаила VII и взял в супруги его жену Марию Аланскую[211]. Все это было сделано невзирая на то, что Никифор как православный василевс после раскола 1054 года не считал себя пасомым Римской Церкви, а над самим Григорием уже был произнесен приговор Вормсского Собора, после чего от него самого отпала добрая половина католических епископов в Италии и в Германии[212].

Григорий VII, помимо Византийской империи, активно вмешивался в дела других отдаленных от Рима стран. В частности, папа благословил поход Вильгельма Завоевателя, герцога Нормандского, против англосаксонского короля Гарольда в 1066 году, ссылаясь на завещание св. Эдуарда Исповедника. Тем самым нормандское завоевание Англии приобрело высшую церковную санкцию. Для последователей григорианской реформы было важно удержать в послушании Римскому Престолу самые отдаленные уголки христианского мира, особенно в условиях схизмы, терзавшей Италию и Германию. Победа Вильгельма над Гарольдом в битве при Гастингсе 14 октября 1066 года и его коронация в Лондоне в качестве короля Англии открывали Папству широкие перспективы распространения своего влияния в завоеванной стране. В то же время нормандские и франкские рыцари, получавшие феоды в Англии, превращались в естественных союзников новой церковной политики Папства. Свидетельства Ордерика Виталия и Вильяма Мальмсберийского позволяют сделать вывод о том, что король Вильгельм предпринял в завоеванной стране серьезную реорганизацию церковной жизни по нормандскому образцу[213]. Продолжая политику Григория VII, Ансельм Луккский обратился в 1085 году с письмом к Вильгельму, королю Англии, дабы заручиться союзом с ним, вероятно, опасаясь, как бы английский король не признал антипапу Климента III. В этом письме Ансельм изложил свои взгляды относительно духовного и нравственного облика, который приличествует христианскому государю.

Письмо начинается с восхваления десницы Божией, которая вознесла Вильгельма к столь славному могуществу. «Сколь непобедимая десница Божия силою доблести и славой торжества вознесла тебя…», – писал Ансельм, говоря о том, что Вильгельму подчинились не только западные земли (Англия), но и прочие страны, где он вершил памятные деяния. Однако после признания столь лестной для английского короля реальности Ансельм настойчиво призывал его воздать хвалу Богу и служить силой своего оружия Ему и Его Церкви. «Следовательно, я к тому побуждаю тебя, того чаю, о светлейший король, чтобы не случилось тебе возгордиться когда-либо в чем-нибудь из числа твоих деяний, чтобы твое сердце, которому преданны твои люди, не возносилось, но чтобы ты принес всю надежду и славу твою Тому, Кто с небес для тебя и победу управил, и украсил тебя множеством племен [подчиненных тебе], и возвысил тебя могуществом владений. Украшай различными дарениями церкви, которые доверило тебе во владение Божественное Владычество, с благодарностью почитай священников, в них служащих, и клир, вспоминай о вдовицах и бедных, даруй подданным справедивые законы со спокойствием милосердия. Удерживай украшения милосердия, блаженство смирения. Продолжай угождать Богу всеми способами, которые тебе соответствуют, дабы ты от сего проходящего жития и тщетной славы совершил путь к той славе, которая бесконечна. Я же не устану вспоминать о твоих благодеяниях, которые на меня излила твоя добрая воля, не устану посвящать твоему достоинству, если позволишь, службу мою в соответствии с повелениями Божьими посредством оказания любой поддержки»[214].

В этих словах Ансельм, выказывая Вильгельму благодарность за отказ признать антипапу Климента, предложил ему в сжатом виде тот самый идеал христианского воина, который спустя несколько десятилетий будет с таким рвением проповедовать св. Бернард Клервосский. В сущности, письмо Ансельма стало одним из первых документов, который содержал все те моральные требования, предъявляемые к монарху, которые спустя какие-то пятнадцать-двадцать лет – с началом Крестовых походов – составят основу для этического кодекса христианского рыцаря. Три задачи, сформулированные Ансельмом в письме к Вильгельму, со временем, уже в эпоху Высокого Средневековья, претерпят трансформацию в рамках светской рыцарской культуры. Процесс этой болезненной трансформации начнется уже в XII столетии, в результате чего св. Бернард Клервосский вынужден будет в знаменитой «Похвале новому рыцарству» противопоставить светскому, мирскому рыцарству (malitia) подлинное христианское воинство духовно-рыцарских орденов (militia)[215]. Однако и в традиционных добродетелях светского рыцарства – которые мы знаем, прежде всего, из памятников рыцарского эпоса – будут проступать черты духовных подвигов, о которых Ансельм писал Вильгельму. Триада светских рыцарских добродетелей – верность (также учтивость как верность сеньору), щедрость, проповеданная Гийомом де Пуатье и Амбруазом, а также куртуазность, восхвалявшаяся Кретьеном де Труа – непосредственно проистекали из ансельмовских духовных добродетелей: преданности Богу, бескорыстия при благоукрашении церквей, защиты вдовиц и слабых[216].

Христианское церковное понимание рыцарских добродетелей в полной мере соответствовало учению Ансельма Луккского о праве Церкви вести «справедливую войну». Случившаяся после Первого Крестового похода быстрая секуляризация рыцарского сознания, встречавшая обличение св. Бернарда Клервосского, нередко с горечью осмыслялась и в поэзии трубадуров. В частности, Гийом ΙΧ де Пуатье, который участвовал в Крестовом походе в Испании против Альморавидов по благословению Пасхалия II, опасаясь скорой смерти, говорил о готовности оставить светские рыцарские добродетели во Имя Божье: «Tot ai guerpit cant amar sueill, Cavalaria et orgueill; E pos Dieu platz, tot o acueill; E prec li que-m reteng’am si…»[217] (Все то, что любил, – оставил я ныне: рыцарство, гордость… Что Богу угодно, то ныне приял, и молю, чтоб с Собою меня примирял [пер. авт.]).

Спустя семьдесят лет соотечественник Гийома де Пуатье Амбруаз также объяснял своим слушателям, анжуйским и пуатевинским рыцарям, причину утраты Иерусалима, захваченного Саладином в 1187 г., указывая на то, что грех христиан был причиной несчастья: «Et des paens aillors tornee. Qu’el pais ou ele selt estre, Ou Deus deigna morir e nestre…»[218] (Язычники Крест сей вывезли вон из страны, в которой хранился он, в которой Бог соблаговолил умереть и родиться… [пер. авт.]).

Концепция христианских рыцарских добродетелей, рождавшаяся в письме Ансельма, обосновывалась им, прежде всего, при помощи Священного Писания. Ставя в пример Вильгельму Завоевателю ахеменидского царя Кира Великого, Ансельм цитировал пророка Исаию и стремился объяснить Вильгельму духовные истоки его успехов. «Вся дела наши, Господи, ты сотворил в нас» (Ис. 26:12). В конце письма Луккский епископ напоминал Вильгельму о долге служить Богу с оружием, перефразируя слова апостола Павла из Послания к Римлянам, а также слова из первого Послания апостола Петра (Рим. 13:4; I Петр. 2:14). Также указывал ему на необходимость хранить верность Престолу апостола Петра[219]. Все эти повеления имели бы определенный смысл, если бы они были адресованы Матильде Тосканской. Вильгельму же явно не подходила репутация доброго христианина, учитывая его пороки и конфликты с предстоятелем Английской Церкви Ансельмом Кентерберийским. Письмо Ансельма Луккского имело скорее программное, чем политическое значение.

Тема церковной жизни как духовной брани, столь часто занимавшая ум Ансельма Луккского, обрела яркое выражение в его письме Герману, епископу Меца. Письмо было написано до 1085 года (по датировке К. Эрдманна) и представляло собой описание положения в Церкви, каким оно виделось Ансельму в условиях противостояния между Григорием VII и антипапой Климентом III. Преамбула к письму, в котором автор именует себя «брат Ансельм, грешный монах и некоторым образом Луккский епископ»[220], является типичным примером средневекового монашеского эпистолярного жанра. С другой стороны, в этом формальном представлении себя Ансельм остался верен своему смиренному самовосприятию, которое он не переставал подчеркивать после своего «греха», заключавшегося в получении императорской инвеституры в 1070-е гг.

Матильда Тосканская. Гробница работы Бернини

После приветствий, адресованных Герману, Ансельм кратко изобразил для него ту безрадостную для реформаторской партии картину, которую созерцал в Италии после вторжения войск императора. Описания Ансельма наполнены эсхатологизмом, который звучал также в его «Беседе о любви», когда Ансельм сравнивал Церковь с кораблем, объятым бурей, на который пробрался Иуда. Как явствует из письма, близился решающий час для Церкви: «Вот Христос Один в поле, вновь взывает Он вместе с псалмопевцем: «Погибе бегство от мене, и несть взыскаяй душу мою, несть творяй благостыню, несть до единаго» (Пс. 141, 5; Пс. 13, 1,3). Ищут вновь Иисуса не для того, чтобы обрести Его, а для того, чтобы погубить. Но Он через псалмопевца провозглашает: «да постыдятся и обратятся вси, ищущие душу мою» (Пс. 39:15)»[221]. Ансельм далее, вновь в ультрамонтанском духе, сравнивает Христа и Григория VII, как канонического преемника апостола Петра: «Не кажется ли тебе, – писал он Герману Мецкому, – что Христа распинают и предают поношению те, которые восстают при помощи нового и неслыханного рода богохульств против самого князя апостолов, попирая наследство его, виноградник Господа Саваофа, а именно Вселенскую Петрову Церковь? Они восстают и пытаются уменьшить честь того, которому дана власть на небе и на земле в то время, как Сама Истина, выступая на страдание, глаголет: Иду в Рим на новое распятие»»?[222] Как справедливо указывал К. Эрдманн, указанный фрагмент письма был непосредственно связан с ансельмовским «Комментарием на псалмы», ибо сохранившийся в «Житии Григория VII» Павла Бернриедского отрывок этого произведения, обращенный к антипапе, содержит такую же интерпретацию апокрифического предания «Quo Vadis» («Куда идешь, Петр») о встрече Христа и апостола Петра у стен Рима[223].

Письмо Ансельма к Герману обладает не только нравственным, но и политическим содержанием. Ансельм передавал Герману приветствие от Матильды Тосканской. Он повествовал о том, что Матильда почитала Германа с искренней любовью и через Ансельма умоляла его до конца поддерживать Григория VII в борьбе против антипапы и императора[224].

Поддержка Германа была очень важна для сторонников григорианской реформы, ибо Герман как епископ города, подвластного Священной Римской империи, мог стать своеобразным символом церковной оппозиции императору внутри Германии, несмотря на военные победы Генриха над Рудольфом Швабским и его сторонниками.

Нравственная бескомпромиссность по отношению к сторонникам императора, характерная для всех произведений Ансельма Луккского, наиболее ярко выразилась в его письме, которое было написано аббату Понцио Фрессанонскому. Первоначально в исторической науке аббат Понцио ошибочно идентифицировался с аббатом Понсо де Френе (согласно мнению Пертц, издателя «Хроники» Гуго де Флавиньи). Это мнение было обусловлено невнятным латинским наименованием аббатства в «Хронике» Гуго де Флавиньи, который назвал Понцио «Pontius abbas Fraxinensis». Однако благодаря исследованиям А. Меркати, П. Голинелли и Дж. Форнассари можно с уверенностью сказать, что адресатом Ансельма был аббат Понцио, который являлся настоятелем аббатства Фрассиноро в моденских Апеннинах[225].

Письмо было составлено несколько ранее чем письма, рассмотренные выше. Гуго де Флавиньи поместил в своей «Хронике» текст этого письма в части, посвященной событиям 1078 года и уточнил, что письмо было написано через несколько лет после того, как папа Григорий VII благословил Понцио быть аббатом[226]. В письме Ансельм отвечал на вопрос аббата о том, позволительно ли ему как настоятелю монастыря покинуть обитель из-за невыносимых притеснений, которым подвергается он сам и аббатство от пришедших вместе с немецкими рыцарями сторонников антипапы. Можно предположить, что ответ был составлен Ансельмом где-то между 1080 и 1084 годами, а именно в период между поражением войск Матильды и Ансельма при Вольта Мантована (14 октября 1080 года) и их победой над императорскими рыцарями при Сарбаре (2 июля 1084 года). В это время большая часть Тосканы и Апениннского хребта (вместе с аббатством Фрассиноро) находилась под контролем отрядов епископа Пармского, преданного антипапе и императору.

В ответе Ансельма нравственные аргументы играют важнейшую роль. Дж. Форнассари объяснял эти аргументы при помощи идеи «caritas», центральной в мировоззрении Ансельма, которая была неразрывно связана в его сознании с идеей «discretio» и идеей «oboedientia»[227]. Ансельм не навязывал аббату собственного мнения. Он не заставлял аббата оставаться на своем посту и высказывал свое мнение как духовный наставник, ссылаясь на традиционный для него высший авторитет: «Верил я, что послушание господина аббата и святого братства дома Божия, а также почтенного отца нашего Германа архиепископа Лионского с апостольским благословением блаженнейшего отца нашего Григория важнее всех беззаконных притеснений, и этого послушания может быть достаточно для того, чтобы заслужить [тебе] вечное упокоение, а не только для того, чтобы избежать [тебе] любого запятнания беззаконными помыслами, если, конечно, ты не оказался недостойным, не имея веры, и не принял втуне благодать Божью. Ведь все, что не по вере – грех»[228]. Перефразируя апостола Павла, Ансельм упрекал аббата в недостатке веры и решимости, который привел его в состояние малодушия, мешавшего сделать правильный выбор. Вслед за блаженным Августином Ансельм указал аббату, что именно вера может помочь ему в двусмысленной ситуации. Ансельм тем самым просил у аббата совершить подвиг веры и самому решить по совести, оставаться ли в монастыре. Это августиновское понимание веры как дерзновенного подвига в дальнейшем наполнит смыслом размышления многих богословов и философов – от Мартина Лютера до Серена Кьеркегора.

Ансельм воздержался от запрещения аббату покидать место своего служения, хотя явно не мог одобрить его желание. Он оставил ему свободу выбора и право принять самостоятельное решение – оставаться ли в монастыре, – выразив надежду, что Господь ниспошлет аббату твердость духа. «Нам представляется лучшим, – писал Луккский епископ, – чтобы поток твоего доброго стремления совершал свое течение, чем подвергся осуждению на вечное осушение, повернув наперекор запрещению. Ведь для нас более терпимо, чтобы погиб ты один, чем чтобы ты сегодня таким же образом ввел в соблазн всех, вверенных тебе. Однако, мы верим, что Господь дарует тебе по сердцу твоему то, чего не обретает в поведении других по сердцу своему. Если же тебе более угодна другая дорога, по нашему позволению отложи в сторону свою поклажу, которую возложила на тебя одна только нужда без любви, и святыми молитвами твоими помоги мне, труждающемуся на другом корабле»[229].

Как видим, Ансельм вновь, как и в «Беседе о любви», использовал образ корабля для обозначения Церкви. Именно Ансельм в условиях императорского нашествия оставался единственным кормчим на этом корабле, единственным легатом папы Григория VII для всех стран, лежащих севернее Рима. Поэтому он противопоставлял нужду и оскудение любви, которые заставляли аббата уступить притеснениям сторонников антипапы и покинуть монастырь, любви, которая предполагает верность законному папе и послушание долгу. По меткому замечанию Дж. Форнассари, «корабль любви», на котором плыл Ансельм, отличался от «корабля нужды», который нес по потоку соблазна аббата Понцио[230]. По мнению ученого, Ансельм своим отождествлением любви как богословской добродетели и послушания как ее внешнего церковного проявления предвосхитил нравственное богословие Франциска Ассизского[231].

Сохранившаяся переписка епископа Ансельма Луккского дает нам возможность судить о том, как его представления о добродетели влияли на его отношения с людьми, чаще всего весьма высокого социального уровня. Но для суждения о том, как мыслил и воспринимал Ансельм духовную жизнь и молитвенный опыт, нам необходимо обратиться к его литургическим произведениям.

Пространные молитвы, составленные епископом Ансельмом для Матильды Тосканской (изданы А. Вильмартом в 1938 году[232]), представляют собой чрезвычайно важный источник для рассмотрения духовного облика самого Ансельма и его духовной дочери. Итальянская исследовательница С. Кантелли в статье, посвященной указанным молитвам, обращенным ко Христу и Деве Марии, выделила две основные, характерные для этих текстов темы[233]. Во-первых, в молитвах весьма отчетливо звучит мотив предстательства и заступничества Девы Марии за молящуюся (молитва была написана для маркграфини Матильды). В молитвах Ансельма, впервые в латинской аскетической традиции, идея духовного материнства Девы Марии по отношению ко всему роду человеческому была выражена наиболее явственно. Во-вторых, молитвы Ансельма и Матильды представляют собой, по сути, молитвы перед причащением. В них говорится не только о нравственном значении предстательства Девы Марии. В них находит онтологическое обоснование необходимость обращения с молитвой к Той, Которая родила Богочеловека, именно тогда, когда молящиеся готовятся к приобщению Тела и Крови Христовой. Подобное соотнесение Евхаристии и предстательства Приснодевы как условия для достойного причащения не было характерно для латинской литургической традиции в предшествующие века[234]. По мнению С. Кантелли, содержание и характер молитв соответствовали «новому» духовному настроению и благочестию, распространенному при тосканском дворе. Это благочестивое настроение разделялось Ансельмом и Матильдой под влиянием самого папы Григория VII, который в знаменитом письме Матильде от 16 февраля 1074 года указывал ей на то, что по возможности более частое причащение и сугубое почитание Девы Марии составляют основы подобающей христианской жизни[235].

Ансельм наиболее полно раскрыл эту мысль папы Григория VIΙ в первой молитве «на утешение госпожи графини Матильды», которая чрезвычайно насыщена по содержанию. В этой молитве маркграфиня обращается вначале ко Христу со смиренной просьбой не вменить ей в вину ее бесчисленные прегрешения. «Господи Иисусе Христе, Царю царствующих, Судие праведный, Пастырю добрый, Отче преблагий, Начальниче милосерднейший, Врачу прекроткий, Вседержителю страшный поклоняемый, Создателю всех, терпящий и истребляющий грехи наша через покаяние… Уже несмь достойна, Господи, во еже призывати Имя Святое Твое, ниже обратити к небесам падшие очи, яко оскверних храм твой святый, повредих образ твой…»[236]. Начало молитвы (по замечанию А. Вильмарта) напоминает молитвенный стих известного средневекового схоластика Беренгария Турского «Судие праведный, Иисусе Христе, Царю царствующих и Господи…», а также антифон св. Агнессы, полагающийся, по римскому обряду, на входную песнь (интроит) пепельной среды «Вседержителю, поклоняемый, страшный, благословлю Тя…»[237].

Затем молящаяся обращается к Деве Марии, прося Ее о предстательстве и о достойном причащении. По замечанию С. Кантелли, для епископа Ансельма евангельской основой признания заступничества Приснодевы как необходимого условия достойного причащения служил отрывок из Евангелия от Иоанна, в котором Христос вверил Деву Марию апостолу Иоанну (Ин. 19, 25–27). В этом отрывке Христос сказал апостолу: «Се матерь твоя», тем самым в лице евангелиста Иоанна весь род человеческий усыновлен Приснодевой. Поскольку же, приобщаясь Тела и Крови Христовых, христиане, по словам апостола Павла, «смерть Господню возвещают» подобно Деве Марии и апостолу Иоанну, стоявшим возле Креста, посему каждый раз в момент причащения усыновление Девой Марией рода христианского бывает засвидетельствовано Христом. Именно поэтому обращение к Деве Марии в тексте молитвы содержало воспоминание о вышеупомянутом евангельском эпизоде: «О честнейшая Госпоже моя, непорочная Мати Господа моего, не вем каковым души устроением дерзаю призывати помощь твоего заступления… Марие, – рече Иисус, – се сын твой, апостоле, се матерь твоя, да предстательствует преславная Матерь таковым благочестивым чувством за всех правую веру хранящих и сохранит сугубым попечением плененных [ныне же] искупленных, сделавшихся сынами в усыновлении…»[238].

Завершается молитва исповеданием веры в истинное присутствие Тела и Крови Христовых в Евхаристии: «Верую и исповедую, яко сей святейший хлеб содержит естество животворящей Твоея плоти и славу, юже ты составил и приял сообразно Духу освящения во чреве Девы Матери от плоти Ея. Ты, Христе, Единородный Сыне Отчий соедини себе [плоть сию во единстве лица [Твоего]… Вем бо, Господи Иисусе Христе, яко ты, седяй на небесех, пребываеши в сей гостии неизменным и непостижимым образом не токмо человекам, но и ангелам, и содержиши Себе всецело под сими знамениями и видами хлеба»[239]. Не исключено, что епископ Ансельм намеренно стремился подчеркнуть реальность присутствия Христа в Евхаристии, имея известия из Франции, где распространялось еретическое учение Беренгария Турского о символическом понимании причащения. Вместе с тем в тексте Ансельма нет упоминания о пресуществлении (transsubstantiatio), понятие о котором будет связано с попытками схоластического богословия в последующие века объяснить таинство Евхаристии. Ансельм ограничивается исповеданием веры в реальное присутствие Тела и Крови Христовых в Евхаристии.

В связи с приведенным отрывком невольно вспоминается византийская молитва перед причащением, автором которой был св. Иоанн Златоуст, который также ограничивался простым исповеданием веры в реальность присутствия Тела и Крови Христа в Святых Дарах: «еще верую, яко сие есть Тело Твое, и сия есть Самая честная Кровь Твоя».

В византийской литургической традиции – особенно в связи с полемикой против монофизитства – также очень часто подчеркивалось то, что Тело Христово было воспринято Им не внешне, не призрачно, а реально и материально от Приснодевы. В Акафисте, шедевре византийской богородичной гимнографии первой половины VII в., эта идея выражена наиболее ярко в наименовании Девы Марии «одушевленным храмом»: «Поющее Твое Рождество, воспеваем Тя яко Одушевленный Храм, Богородице, во Твоем бо чреве обитал содержаяй вся рукою Господь». Именно эта идея выражена Ансельмом на сухом латинском языке. Конечно, поскольку греческого языка он не знал, нет никаких оснований предполагать, что Ансельм был знаком с византийской литургической традицией. Однако его молитвы вдохновлялись тем же Преданием древней Церкви, которым вдохновлялись Георгий Писида и Роман Сладкопевец. Завершалась молитва Ансельма особым прошением о даровании достойного причащения: «Посему даруй, Господи, да не будет мне [причащение] в суд и во осуждение, но в превечную радость спасения, да во время благопотребно приведет мя от века и сподобит достигнути отечества Твоея светлости, да в украшении Его узрю Царя всех веков и волю Господню со всеми святыми твоими ангелы. Аминь»[240]. Прошение (по замечанию А. Вильмарта) перекликается с третьей молитвой перед причащением Римского Миссала, автором которой является Фома Аквинский. На основании терминологического анализа исследователь пришел к выводу, что прошение написано под влиянием обычной богослужебной Псалтири, ибо молящаяся просит о том, чтобы увидеть «волю Господню» в соответствии с выражением, принятым в ΧΙ в. в Римской, Амвросиевской и Мозарабской Псалтири, а не «радость Господню» в соответствии с Тридентским бревиарием[241].

Вторая и пятая молитвы Ансельма также представляют собой молитвы перед причащением. Оба текста чрезвычайно многословны, что составляет отличительную особенность молитвенных творений епископа Ансельма Луккского. В первой молитве молящаяся просит Христа о достойном причащении, как бы ссылаясь на многочисленные примеры из Евангелия, в частности, на слова Спасителя «Аз есмь путь, истина и живот» (Ин. 14:6) и на покаяние блудного сына (Лк. 15:18). На воспоминании слов Христа строится весь диалог с Ним в тексте молитвы: «Рекоста истина Твоя: Царство Божие внутри вас; мы же видим, яко царствует недруг. Молитва Твоя ко Отцу бысть: Да приидет Царствие Твое, да будет Воля Твоя, яко на небеси и на земли; но Ты не был услышан. Каковым же дерзновением аз возопию к Тебе? Но Ты рек: вопиши ко Мне, [но] не призываеши в правде? Рцы ми: елико хощу от тебе на земли? Благовествовах и благовествую веку и всей славе его. Ты веси, яко в Тя токмо верую, о тебе радуется дух мой…»[242]. Завершается молитва предвкушением милости Христовой словами пророка Иезекииля (Иез. 55:9).

Пятая молитва содержит покаянное прошение, в котором присутствуют мотивы, общие для рассмотренных выше текстов. Однако в этой молитве в большей степени затронута богословская тема, связанная со снисхождением Сына Божия с небес до ада для спасения грешников. В молитве говорится: «Ты бо еси Сам… пред Которым трепещут ангели, преклоняются архангели». По справедливому замечанию А. Вильмарта, эти слова являются очевидной парафразой из Римского канона мессы перед «Sanctus». В начале молитвы акцентируется контраст между грешником и Вседержителем, преодолеваемый любовью Христа, Который воплотился от Девы, сошел во ад и умертвил смерть[243]: «Вем Тя, ад разрушившаго и смерть умертвившаго»[244]. Общехристианская идея о том, что воплощение Христа, Его смерть и воскресение позволяют грешнику приступать к причащению в силу произошедшего восстановления и грядущего обожения человечества, находит в молитвах Ансельма непосредственное выражение. Правда, эта мысль раскрывается Ансельмом не вполне четко, скорее постепенно, при помощи повторений и смиренных, в чем-то эмоциональных прошений. Очевидно, автор учитывал психологию своей пасомой – маркграфини Матильды. В этом смысле византийские молитвы перед причащением предлагают гораздо более насыщенный богословскими идеями и гораздо более краткий по форме образец. Например, молитвы св. Василия Великого «Владыко Господи Иисусе Христе Боже наш, источниче жизни и безсмертия» и «Вем Господи, яко недостойнее причащаюся», молитва Симеона Метафраста «Едине чистый и нетленный Господи» или стих Симеона Нового Богослова «От скверных устен, от мерзкаго сердца», будучи несравненно более краткими, чем молитвы Ансельма, в гораздо большей степени обогащены богословским содержанием и парафразами из Священного Писания. Однако, как византийским молитвам, так и молитвам Ансельма свойственна единая богословская основа. Это парадоксально, учитывая, что Ансельм не знал византийской литургической традиции и составлял свои молитвы в период напряженной полемики между греками и латинянами о способе совершения Евхаристии (спор об опресноках).

Третья и четвертая молитвы Ансельма, обращенные к Деве Марии, в сущности, повторяют первую. Из текста молитв становится ясно, сколь важное значение отводил в своем духовном руководстве Ансельм личному покаянию и заступничеству Девы Марии. В этих молитвах отсутствует мотив, характерный для итальянских мистиков XIV в., в частности для Якопоне да Тоди или Екатерины Сиенской, мотив, предполагавший духовное соучастие и сопереживание плачу Девы Марии перед Крестом[245]. Ансельм предлагал Матильде обращаться к Деве Марии, ибо Приснодева усыновила всех немощных грешников: «Удостой, Милосерднейшая Госпоже, приложить Твои спасительныя руки к моим скорбям и пластырь твоего успокоения прилепить к моим ранам, яко Ты еси едина надежда моя по Спасении Божьем, Сыне Твоем Иисусе Христе»[246]. Однако следует отметить, что в христианской традиции уже до XI в. признавалось чрезвычайно важное духовное значение плача Девы Марии при Кресте как примера верности покинутому всеми Христу, как знаку духовного единства Спасителя и Приснодевы. В византийской традиции с X в. существовал знаменитый канон на плач Пресвятой Богородицы, написанный Симеоном Логофетом, читаемый на повечерии Великой Пятницы. Для Ансельма Луккского присутствие Девы Марии возле Креста и усыновление Ею апостола Иоанна, как уже отмечалось выше, становилось знаком всеобщего усыновления.

Молитвы Ансельма, в отличие, например, от подобных текстов итальянских мистиков XIV в., перегружены скрытыми цитатами из Священного Писания, причем не только из Евангелия, но и из Ветхого Завета. Эта черта свидетельствует о том, что Ансельм как мистик в несравненно большей степени принадлежал еще старой традиции латинской патристики посткаролингской эпохи, чем мистической традиции Высокого Средневековья, символами которой станут Бернард Клервосский или Иоахим Флорский. Например, фраза из покаянной молитвы Манассии повторяется в текстах дважды: в третьей и в четвертой молитвах. «Согреших паче числа песка морскаго и несмь достойна внити в число раб твоих»[247], – говорится в третьей молитве. “Аз есмь, иже согреших паче числа песка морскаго»[248], – исповедовалась Матильда в следующей, четвертой молитве.

На основании молитвенных текстов, написанных Ансельмом для Матильды Тосканской, следует признать его мистику традиционной для бенедиктинской посткаролингской традиции. Его молитвы пропитаны духом монашеского богослужения, псалмопением. Они также пропитаны богословскими идеями, характерными для патристической литературы и для византийской литургической традиции. Вместе с тем в текстах Ансельма уже проступают отчетливые черты индивидуального мистического благочестия, нетипичные для западной раннесредневековой духовной жизни. В частности, в этих текстах ощущается призыв к личному внутреннему покаянию, который окончательно оформится на Западе в понтификат папы Иннокентия III и выльется в форму обязательной индивидуальной исповеди. Отметим, что в Византии традиция регулярной индивидуальной исповеди возникла гораздо раньше, в IX веке, под влиянием студийского монашества.

Как уже отмечалось, рассмотренные выше молитвы были исследованы в должной мере лишь в XX веке. Авторство Ансельма было точно установлено и не вызывает никаких сомнений. Духовный облик Ансельма Луккского мог бы быть представлен нами не только на основании этих молитв, но также на основании нескольких богословских и молитвенных размышлений, относительно авторства которых, к сожалению, нельзя прийти к однозначному мнению. Такие богатые по содержанию сочинения как «Размышления на молитву Господню», «Размышление на Ave Maria», «Размышления на Salve Regina», «Размышления о деяниях Господа нашего Иисуса Христа» могут быть признаны творениями Ансельма с большой долей сомнений. Л. Ваддинг предполагал, что эти сочинения принадлежат Ансельму, ссылаясь на Поссевино, а также на то, что указанные сочинения, найденные еще в конце XVI в. в библиотеке киновии св. Бенедикта в Мантуе, были подписаны именем Ансельма. Однако его доводы вызывали многочисленные возражения литургистов и филологов, поэтому Ж. Минь опубликовал эти сочинения среди произведений Ансельма под заголовком «Спорные произведения». Эти тексты, опубликованные Ж. Минем, вряд ли могут добавить что-либо существенно новое к нашему главному выводу.

Духовно-аскетические взгляды Ансельма выдают в нем богослова отнюдь не схоластического, не школьного философа, а традиционного для каролингского времени знатока-начетчика святоотеческой литературы. Тем парадоксальнее выглядят его специфические взгляды, которые в экклезиологическом отношении представляли собой переработанную доктрину Киприана, а в мистическом богословии ориентировались на литургическое благочестие, характерное уже в большей степени для эпохи Высокого Средневековья, чем для XI века.

Феодор Вальсамон: отношение к Армянской Апостольской церкви, схизматикам и светской власти

Биография Феодора Вальсамона достаточно хорошо известна. Родившийся около 1140 г. в Константинополе и умерший там же после 1199 г., побывавший хартофилаксом Великой Церкви и Антиохийским патриархом, он стяжал наибольшую известность своими схолиями – толкованиями на Номоканон XIV титулов, – составленными по приказу патриарха Михаила Анхиала и императора Мануила I Комнина, а позднее – толкованиями на Синтагму канонов Православной Восточной Церкви, подготовленными им по указанию патриарха Иоанна Каматира и императора Исаака Ангела. Среди малых произведений Вальсамона наибольшую известность у канонистов имеют канонические ответы Марку Александрийскому. Толкования Вальсамона обладают исключительной важностью для понимания того, как осмысляло византийское каноническое сознание светскую власть, а также схизматиков и еретиков, под которыми в XII в. в первую очередь подразумевались восточные христиане-нехалкидониты.

Мануил I Комнин – портрет из византийской иллюминированной рукописи. Мануил был патроном Вальсамона

Выдающийся российский ученый В. А. Нарбеков в своем капитальном исследовании, посвященном «Номоканону патриарха Фотия», составил подробный индекс ссылок на сборники императорских законов и новелл, которые встречаются в Номоканоне и в схолиях Вальсамона. Прославленный канонист нередко цитировал «Василики» и Новеллы императоров XI–XII вв., что оказало неоценимую услугу реконструкции ряда книг «Василик» и некоторых императорских Новелл, предпринятой Э. Цахариэ фон Лингенталем и братьями Хеймбахами в XIX столетии. Позднее, в царствование императора Исаака Ангела Вальсамон, уже ставший к тому времени патриархом Антиохийским, составил схолии ко всей Синтагме канонов, тем самым подведя итог систематизации греко-римского церковного права накануне падения Византийской империи. Анализ схолий Вальсамона представляется нам необходимым условием для адекватного понимания той правоприменительной практики, которая существовала в Православной Восточной Церкви в условиях господства «Номоканона патриарха Фотия». Как полагал В. А. Нарбеков, Номоканон XIV титулов с комментарием Вальсамона представляет собою свод всего церковно-гражданского законодательства, действовавшего в XII веке в Восточной Церкви[249].

Однако история формирования Номоканона не исчерпывается вышеупомянутыми этапами, связанными с расширением титулов Номоканона, состава Синтагмы и с появлением толкований Вальсамона. Чрезвычайно важное значение для формирования церковного права в Византии имели сборники императорских законов, относящихся к Церкви. Эти сборники являлись гражданским дополнением к Номоканону. По справедливому замечанию А. Г. Бондача, византийская система церковного права была примечательна именно тем, что она, в отличие от системы права Римско-Католической Церкви, неразрывно связывала церковное и императорское законодательство: «с этим связано и противопоставление в католической юриспруденции права церковного и канонического: для первого субъектом правотворчества выступает светская власть, для второго – церковная. Для Византии подобная оппозиция совершенно чужда; каноническое и церковное право здесь соотносились как часть и целое, что и выразилось в Номоканоне»[250].

Как справедливо полагал Ж. Дагрон, исследуя церковно-политические воззрения Вальсамона, права, признаваемые Церковью за императором, более не рассматривались в Византийской империи как нечто исключительное, но эти права были проявлением почти епископской природы императорской власти. Взятые в своей совокупности, они придавали императорской власти особый статус и усиливали убежденность в том, что если император и не является, собственно говоря, священником «по чину Ааронову», то уж, во всяком случае, он не является обычным мирянином[251]. С другой стороны, Э. Калделлис, рассматривая политическую теорию и эволюцию Византийской империи, склонен нивелировать значение христианского восприятия власти василевса в византийском обществе. Э. Калделлис ссылается на актуальное значение римской правовой системы для ромеев, а также на рудименты римского понимания природы государства как республики, которые сохранялись в византийской политической теории[252]. Действительно, традиции восприятия власти византийского императора как «епископа внешних дел церкви», как «эпистемонарха», в полной мере были канонически обоснованы именно Вальсамоном. Как известно, Вальсамон опирался в своем обосновании на широчайшую правовую традицию. Постановления Кодекса Юстиниана (CJ, 1.2.12; 1.3.44.1), VI Новелла императора Юстиниана (NJ. Pr.), CXXXI Новелла Юстиниана (NJ. 131.1), «Василики» (B.5.3.2.), «Эпанагога», декларация императора Иоанна Цимисхия, сохранившаяся в изложении Льва Диакона, говорили о равенстве церковных канонов и светских законов, о равночестности духовной власти, пекущейся о душах, и императорской власти, заботящейся о телах. При этом, как показал И. П. Медведев, Вальсамон отдавал предпочтение канонам перед светскими законами и, в частности, настаивал на применении церковных наказаний по отношению к клирикам, преступившим закон, смягчая светские законы в той части, в которой они предписывали преступникам смертную казнь[253].

В период своей молодости, составляя схолии на Номоканон XIV титулов, Вальсамон достаточно подробно исследовал проблему первенства церковных канонов и императорских законов. Примечательно, что из толкований на Номоканон следовало – каноны обладают силой, равной той, которую имеют законы в церковных делах. Разъясняя «текст» Феодора Веста, включенный в качестве светского юридического комментария в состав Номоканона в конце XI в., Вальсамон цитировал нормы светского законодательства, подтверждающие юридическое равенство канонов и законов: «3-е Постановление 2-го титула Новеллы [упомянутой Вестом – А. М.] есть 131-я Юстинианова Новелла (глава 1), помещенная в V-й Книге Василик, титуле 3-м, главе 1-й, положении 1-м, которое читается так: «Повелеваем, чтобы имели силу государственных законов святые церковные правила, изложенные или утвержденные святыми семью соборами, а именно: Никейским собором из 318 отцев, на котором предан анафеме Арий – соименный безумству, собором Константинопольским из 150 отцев, которыми предан анафеме Македоний – духоборец, Эфесским 1-м, на котором осужден Несторий, Халкидонским, на котором преданы анафеме Евтихий с Несторием, далее – Константинопольким 2-м, на котором преданы бесславию Ориген со своими сочинениями и другие нечестивые, Константинопольским 3-м, который торжествовал победу над разными ересями и утвердил божественные догматы прежних святых соборов, и наконец, Никейским 2-м, на котором неистовствавшие против святых икон наравне с прежними еретиками отвергнуты от Кафолической Божией церкви. Догматы вышеупомянутых святых соборов мы принимаем как св. Писание, и правила соблюдаем, как законы государственные. 44-е Постановление 3-го титула I-й книги Кодекса не помещено в Василиках, не помещены и 1-е и 4-е постановление 1-го титула Новелл, из которых первое есть 6-я Юстинианова Новелла, а последнее 83-я Новелла. Равным образом не помещено в Василиках и 12-е постановление 2-го титула 1-й книги Кодекса. И ты не обращай внимания на них, во-первых, потому что они не противоречат 131-й Юстиниановой Новелле, а во-вторых, потому что не приняты в Василиках. [Заметь настоящую новеллу, которая говорит, что не только правила, изложенные семью святыми соборами, имеют силу гражданских законов, но и утвержденные ими, т. е. правила поместных соборов; и читай 2-е правило 6-го собора, которое утверждает не только поместные соборы, но и постановления других святых отцев]»[254] (здесь и далее пер. В. А. Нарбекова). Итак, Вальсамон опирался в первую очередь на рецепцию светского византийского права, предпринятую в рамках составления «Василик». В рассматриваемом разделе Номоканона XIV титулов в рукописях содержится «другое толкование», которое, возможно, не принадлежит Вальсамону. Автор толкования говорил о дискуссии, имевшей место в патриаршем суде относительно того, имеют ли после опубликования «Василик» церковные правила силу законов. Как утверждал автор схолии, «о законах, изложенных в настоящей 2-й главе, написано, что следует. Однако знай, что некоторые говорили иначе и при том в присутствии святого нашего императора, что правила не должны иметь силы, когда они противоречат законам, потому что они написаны прежде ревизии законов, и что таким образом правила, несогласные с законами, не имеют силы. Другие же, указав правила, которые противоречат законам, и воспользовавшись 131-й Юстиниановой Новеллой, помещенной в V-й книге Василик, титуле 3-ем, главе 1-й, которая говорит, что правила должны быть соблюдаемы, как законы и как св. Писание, заградили уста своих противников. Когда же те сказали, что не следует принимать эту новеллу, так как она считается изданной Юстинианом, а между тем упоминает и о соборах, бывших после Юстиниана, что, по их мнению, очевидная нелепость, эти сказали, что они тем больше принимают эту новеллу, что содержание ее привел от себя император, который пересмотрел и исправил законы. Ибо если бы это было не так, он не присоединил бы, что и правила последующих соборов должны иметь силу, как законы и св. Писание, но и эту новеллу, как и другие Юстиниановы Новеллы, упразднил бы, не поместив ее в Василиках. – Это мнение было принято и святым императором. [Заметь настоящее толкование и, содержа его в памяти, говори, что правила имеют больше силы, чем законы, потому что первые, т. е. правила, изданные и утвержденные императорами и святыми отцами, принимаются, как св. Писание, законы же приняты или составлены только императорами и поэтому не имеют преимущества ни перед св. Писанием, ни перед правилами]»[255]. Таким образом, в схолиях на Номоканон Вальсамон придерживался взгляда о равенстве церковных канонов и императорских законов, изложенного в памятниках законодательства Восточно-Римской империи.

Однако впоследствии – по-видимому, уже после занятия патриаршей кафедры – взгляды Вальсамона на сущность императорской власти и ее роли в церковной жизни переменились и эволюционировали в сторону явного цезарепапизма. Схолии Вальсамона на Синтагму дают возможность убедиться в том, насколько тесным образом в сознании позднего Вальсамона были переплетены священство и царство. В толковании на 69-е правило Трулльского Собора Вальсамон писал: «Настоящее правило запрещает мирянам входить внутрь божественного алтаря, потому что он отделен для одних священных лиц. Но царю, хотя он и мирянин, по некоторому древнему преданию, дозволено, говорит, это, когда он пожелает принести дары Богу. А каким образом в божественное святилище преславного храма Господа нашего Иисуса Христа на острове Халки беспрепятственно входит всякий желающий, я не знаю. А о латинянах знаю, что не только миряне мужчины, но и женщины входят во святый алтарь и сидят даже часто и тогда, когда стоят священнодействующие. Относительно царей некоторые держась буквы сего правила говорили, что им не должно возбранять входить внутрь алтаря тогда, когда хотят принести дар Богу, но не тогда, когда захотели бы войти в него для одного поклонения. А мне представляется это не так. Ибо православные императоры, с призыванием Святыя Троицы назначая патриархов, и будучи помазанниками Господа, невозбранно, когда захотят, входят во святый алтарь, и ходят и делают знамение креста с трикирием, как архиереи. Они предлагают народу и катехизическое учение, что предоставлено одним местным архиереям. В 19-м слове иудейских древностей Иосифа Флавия находится следующая императорская подпись: Тиверий Клавдий, Кесарь Август, Германик, величайший архиерей, консул, во второй раз обличенный трибунскою властию. А как царствующий император есть и помазанник Господень по причине помазания на царство, а Христос и Бог наш есть между прочим и архиерей; то благословно и император украшается архиерейскими дарованиями»[256]. По мнению В. А. Нарбекова, согласно теории Вальсамона василевс, в сущности, не только василевс, но и первосвященник, поскольку ему свойственна и епископская власть, за исключением власти совершать богослужение. И это епископское достоинство принадлежит, по Вальсамону, ему вследствие помазания миром, которое приравнивается к хиротонии архиереев.

Следуя своей логике, Вальсамон делал из цезарепапистической доктрины практические выводы. В частности, в толковании на 12-е правило Антиохийского Собора он писал: «сам патриарх может быть судим царем, как блюстителем церкви, если бы, например, был обвиняем в святотатстве, или неправославии, или в каком-нибудь другом преступлении; ибо мы видели это на практике в разные времена; но суд его не должен подлежать отчету ради величия его престола»[257]. При этом Вальсамон цитировал мнение некоторых византийских судей и ссылался, в частности, на светское законодательство об ответственности патриарха перед василевсом за рукоположение клириков сверх полагающегося штата: «в третьей книге Василик, титуле 2-м, в которой определяется, что патриарх подлежит ответственности пред царем, если рукоположит клириков сверх определенного числа»[258].

В толковании на 38-е правило Трулльского Собора Вальсамон, ссылаясь на Новеллу императора Алексея Комнина, писал: «В двенадцатом правиле халкидонского собора мы написали сколько должно было написать. А так как настоящее правило определяет, чтобы царскою властию воздвигнутые, или имеющие быть воздвигнутыми города и в церковном отношении были почитаемы так, как предпишет царское повеление, то есть, имели достоинство епископии, или митрополии (ибо церковное распределение должно следовать гражданскому и народному распределению, то есть царским повелениям); то мы говорим, что настоящим правилом предоставлено царю вновь устроять епископии, а иные возводить в достоинство митрополии, и делать распоряжения касательно замещения их по выбору и касательно прочего управления, по его усмотрению»[259].

В толковании на 17-е правило Халкидонского Собора Вальсамон говорил: «Заметь из настоящего правила, что царю дозволяется отменять церковные преимущества. Ибо если им дозволено делать, какие им угодно распоряжения о приходах в городах, им вновь устрояемых; то тем более, по моему мнению, они могут возводить епископию в достоинство митрополии, предписывать постановления игуменов и давать действительные повеления о другом сему подобном»[260].

Оставляя в стороне проблему византийского цезарепапизма, достаточно подробно и обстоятельно изучавшуюся со второй половины XIX столетия в мировом византиноведении, остановимся на том, как воспринимал Вальсамон положение восточных христиан-нехалкидонитов, бывших когда-то подданными Восточно-Римской империи. С точки зрения Вальсамона, который опирался в этом вопросе на православную каноническую традицию в большей степени чем тогда, когда писал об императорской власти, христиане-нехалкидониты воспринимались как религиозные и политические диссиденты-схизматики. Самое важное место в схолиях Вальсамона на Синтагму занимают армяне, т. е. члены Армянской Апостольской церкви, но лишь в той степени, в которой они упоминались в самой Синтагме. Впрочем, Вальсамон критиковал армян преимущественно в связи с теми или иными литургическими традициями и обычаями, чуждыми или противоречившими греческой церковной традиции.

В толковании на 32-е правило Трулльского Собора, имеющим ярко выраженную антиармянскую направленность, Вальсамон осуждает обычай Армянской Апостольской Церкви воздерживаться от добавления воды в вино во время совершения литургии. Как явствует из самого соборного канона, традиция Армянской Апостольской Церкви опиралась на комментарий св. Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея, в котором святитель вел полемику против еретиков-гидропапастатов, выступавших за совершение евхаристии на воде, и с точки зрения армянского предания был сторонником совершения этого главного таинства на одном вине. Вальсамон обосновывал важное литургическое значение добавления теплоты в евхаристическую чашу, упоминая о решениях патриаршего синода, обязавших грузинский клир употреблять теплоту и запрещавших служение литургий апостола Иакова и апостола Марка в Константинополе на основании отсутствия в них традиции вливания теплоты в евхаристическую чашу. Как разъяснял канонист, «армяне, вместе с другими, существующими у них ересями, употребляют одно вино во святых тайнах; и говорят, что они делают это, следуя написанному великим учителем церкви и златым по языку Иоанном в его изъяснении на евангелие от Матфея, где говорится, что святая чаша приносится не с водою, но с вином, но при этом святый не учит, чтобы приношение совершалось чрез одно вино. Итак, отвергая совершаемую таким образом у армян жертву, божественные отцы определили приносить священную чашу чрез вино и воду, изъяснив; что слова Златоуста не означают того, что говорят армяне, но написаны в опровержение ереси идропарастатов, совершающих приношение святыя чаши чрез одну воду. Собрав определенное касательно сего как из других многих мест, так из предания о жертве, из сказанного святого отца нашего и из Василия Великого, они подвергли извержению епископов и пресвитеров, совершающих жертву святыя чаши не чрез соединение воды и вина. Это повелели они по божественному указанию; ибо во время божественного страдания Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа божественное ребро Его, пронзенное копием, извело не одну кровь, но и воду, дабы показать неслиянное единение двух естеств Его. Итак, заметь, что настоящим правилом опровергаются две ереси: одна – идропарастатов, употребляющих в жертве святыя чаши одну воду, а другая – армян, совершающих оную чрез одно вино. Поелику же не только армяне, но и латиняне обвиняют за влитие теплоты во святую чашу, говоря, что оно не предано евангельским, или каноническим предписанием, и посему совершается неправильно и именно вопреки тому божественному преданию, которое определяет совершать приношение святыя чаши чрез воду и вино: то пусть услышат, что присоединяемая теплота не изменяет соединения воды и вина во святой чаше и не есть что-либо отличное от воды; а вливается для большего удостоверения в том, что истекшее из святого ребра Господа нашего Исуса Христа, то есть кровь и вода, есть животворящее, а не мертвое; потому что из сего и открывается величие сего чуда; ибо тогда как из мертвого тела, обыкновенно, не истекает теплая кровь, из тела Господня и после смерти истекла теплая кровь и вода, как животворящее из животворящего тела. Если же кто-либо скажет: почему теплота вливается в соединение не прежде освящения святыя чаши, но после освящения? То пусть услышит, что если бы теплота была влита во время соединения, то до причащения святых Таин она могла бы охладиться, и дело придет в прежнее положение. Итак, по этой причине теплота вливается во святую чашу после возношения, и верные причащаются ея, как животворящия. Но иверские священники не вливают теплоты во святую чашу, пребывая православнейшими и при этом. И как некогда они спрошены были собором: почему это делают; то сказали, что никогда ни один житель Иверии при питии вина не употреблял теплой воды по давнему местному обычаю, и что поэтому они не употребляют теплоты и во святых тайнах. Но по изъяснении силы таинства, им было предписано непременно вливать во святую чашу теплоту во время святого причащения. Заметь из настоящего правила, что первый святый Иаков, брат Божий, как бывший первым архиереем иерусалимской церкви, предал божественное священнодействие, которое неизвестно у нас, а у иерусалимлян и палестинских христиан совершается в великие праздники. А александрийцы говорят, что есть священнослужение и святого Марка, которое у них в большом употреблении. А я на соборе и даже пред святым императором говорил об этом, когда александрийский патриарх прибыл в царствующий град; ибо, надмеваясь служить вместе с нами и вселенским патриархам в великой церкви, он хотел было служить по чину литургии Иакова, но был удержан им и обещал служить как и мы»[261].

Примечательно, что Вальсамон критиковал литургию апостола Марка и литургию апостола Иакова в канонических ответах Марку Александрийскому и выступал за богослужебное единообразие по Константинопольскому уставу Великой Церкви[262].

В толковании на 33-е правило Трулльского Собора Вальсамон подверг критике традицию наследственного духовенства, существовавшую в Армянской Апостольской Церкви, а также обычай чтения с амвона лицами, не прошедшими епископскую хиротесию. Как писал канонист, «настоящее правило исправляет два обычая, неправильно существующие в армянской стране: поступать в клирики не иначе, как только происходящим из священнического рода, и читать божественные слова с амвона не имеющим епископского пострижения; – первый, как иудейский (ибо у иудеев узаконено было священникам быть из одного только колена Левина), другой, – как неразумно совершаемый. Итак, отцы говорят, что к клиру причисляются не те, которые происходят из рода клириков, но достойные и предпочитаемые по епископскому избранию, хотя бы они были и не из этого рода; также что с амвона производят чтения только на это избранные, то есть, имеющие епископское пострижение. Между тем как божественное правило повелевает это и отлучает поступающих против сего, много раз было говорено о различных архиереях, имеющих клириков на основании хрисовуллов, как то об архиерее афинском, месимврийском и других, что потомки прежних клириков принуждают их причислять к клиру не тех, которые достойны, но тех, которые часто состоят еще в числе мирян, и что церковное служение совершается другими, которых допускают они вместо себя. И в сем царствующем граде во храме святых великих сорока мучеников, и во храме Пресвятыя Богородицы Кирския, и в других божественных храмах миряне имеют должности свойственные клиру и даже различные монастыри. Но архиереи слышали, что настоящее правило заграждает уста тем, которые их тревожат, а как допускается совершающееся в помянутых соборных церквах – я не знаю. Заметь, что правило клириком почитает всякого со времени принятия печати пострижения от руки архиерейской. Ибо я слышал, как некоторые говорят, будто тот не есть чтец и не считается клириком, кто не причислен к клиру храма, а имеет одно пострижение; почему таковый и может свободно, без опасения возвратиться в мирское звание. Но это мне не кажется правильным. Другие говорят, что и монахи, имеющие не архиерейское пострижение, а только пострижение монашеское могут читать с амвона Апостол и прочее, как клирики, потому что монашеское пострижение заменяет пострижение архиереем совершаемое. Но мне кажется, что монах, поставленный чтецом от игумена – священника, по 14-му правилу Седьмого Собора, по праву читает с амвона; а имеющий одно монашеское пострижение не может этого делать. Прочти написанное о сказанном правиле Седьмого Собора»[263].

В толковании на 56-е правило Трулльского Собора Вальсамон, рассуждая о посте по субботам и воскресеньям Великого Поста, писал: «В предшествующем правиле узаконено не поститься в субботы и воскресные дни святой четыредесятницы. А армяне, и как кажется, некоторые православные отступали от сего правила, разрешали пост в указанные субботы и вкушали яйца и сыр, как не содержащие в себе крови, но подобные осенним плодам. Итак, исправляя сие собор определяет, чтобы все церкви Божии следовали одному чину, и чтобы все воздерживались от всякого закалаемого; потому что хотя яйца и сыр считаются плодами, но поелику мы не вкушаем того, из чего они произошли, то не должны разрешать и на них. Не соблюдающих сего постановления правило повелевает – клириков извергать, а мирян отлучать. Тому же наказанию непременно подлежат и те, которые разрешают на сыр и яйца во все среды и пятки; поелику узаконено, чтобы верные постились в эти дни так же, как и в пост четыредесятницы»[264].

Критикуя армянскую традицию принесения мяса к алтарю, его варки и разделения между священнослужителями, Вальсамон писал: «Ты знаешь, что с того времени как Моисей повелел израильтянам, во время исхода их из Египта, заклать агнца и помазать кровию его пороги их домов, дабы избежать опасности от истребителя первородных, принято у иудеев умилостивлять Бога в некоторые дни посредством приношения в жертву агнца и некоторых других животных. Это приношение совершалось в одном месте, а мясо варилось и разделялось на части в других местах. Некоторые части жертвенного животного отдавались священникам по некоторым основаниям, о которых нет времени говорить. А как святые отцы узнали, что в армянской стране хотя не бывает жертвоприношений из животных, но варят части мяса внутри алтаря и из них приносят по иудейскому обычаю священникам некоторые участки, то есть определенные части, например, ноги и головы, или что-нибудь другое такое; то и определили, чтобы ни внутри алтаря не были варимы части мяс, ни вне его не были приносимы священникам эти определенные части по обычаю имевшему силу в древности, но чтобы приношение подобного рода было упразднено и священники принимали от мирян в тех видах и вещах, в каких пожелают сии последние. Как кажется, в силу утвердившегося у армян обычая, отцы дозволили мирянам по их выбору делать приношения священникам; ибо у нас никого не принуждают делать что-нибудь такое. Но иной может сказать: каким образом, когда правило говорит о двух вещах, бывающих в армянской стране, то есть – о варении частей мяс в алтарях и о приношении священникам участков внутри церкви, ниже отцы запретили только приношение мяса в церковь? Решение. Варить части мяса в алтарях запрещено повсюду у христиан с того времени, как прекратилось приношение в жертву животных, и поэтому-то отцам не угодно было сказать о сем; почему и законоположение состоялось только относительно участков, приносимых священникам, так как этот предмет еще мог подвергаться исследованию»[265].

Подробно критикуя литургические обычаи Армянской Апостольской Церкви, Вальсамон почти нигде специально не говорит о каноническом статусе членов этой Церкви, а также членов других восточных нехалкидонитских Церквей: Сиро-Яковитской, Коптской, Эфиопской, Ассирийской церкви Востока. Подобное молчание вполне понятно, ибо члены первых четырех Церквей попадали в разряд монофизитов, осужденных Халкидонским Собором, а члены Ассирийской Церкви Востока – в разряд несториан, осужденных Эфесским Собором. Именно они и подразумевались византийскими средневековыми канонистами там, где речь шла об осуждении этих древних еретиков. На восточных христиан-нехалкидонитов, а также и на латинян, с точки зрения Вальсамона, распространялось действие 95-го правила Трулльского Собора[266]. В правиле излагалось решение Собора принимать несториан (ассирийцев), евтихиан, диоскориан и севириан (армян, яковитов, коптов, эфиопов) через отречение от еретических заблуждений и исповедание православной веры, но без повторения над ними церковных таинств. Вальсамон естественным образом следовал этому правилу, объединяя латинян с армянами, яковитами, несторианами и монофелитами в канонических ответах Марку Александрийскому[267]. В связи с этим вполне закономерно, что критика Вальсамоном латинскиx церковных обычаев, в частности обвинение латинян в позволении мирянам и даже женщинам подходить к алтарю и садиться там, стилистически близка критике армянских церковных обычаев[268]. По всей видимости, Вальсамон имел в виду «хоры» – небольшие скамейки с двух сторон от алтаря, устроенные друг напротив друга, возникшие впервые в храмах бенедиктинских монастырей.

95-е Правило Трулльского Собора, предполагавшее признание таинств нехалкидонских церквей, в целом служило руководством для светской власти Восточно-Римской империи, стремившейся в XI–XII вв. к усилению политического и культурно-религиозного влияния среди восточных христиан. До определенного момента насильственная политика Византии по отношению к Армянской Апостольской Церкви – как, впрочем, и к другим нехалкидонским церквям – была достаточно общеизвестной. По свидетельству армянского историка Аристакэса Ластивертци византийский император Роман III Аргир, направляясь с войсками к Антиохии, разорил армянские монастыри на горе Сеав и велел забрить всех армянских монахов в свою армию[269]. В другом случае император Роман силой привез в Константинополь сиро-яковитского епископа, повелел остричь ему бороду, посадить на осла и провести по улицам и площадям столицы, подвергая его оплеваниям. В итоге епископ был закован в железо и умер в оковах. Впрочем, нехалкидониты тоже не оставались в долгу. Матфей Эдесский, Самуил Анийский и Киракос Гандзакетский упоминают предание о том, как Гагик II Багратуни, бывший Анийский царь, поселившийся после своего низложения в византийской феме Харсиан, вступил в конфликт с Марком, митрополитом Кесарии Каппадокийской, который обличал Гагика как армянина и еретика. Царь приказал зашить митрополита в кожаный мешок вместе с его собакой по кличке «армен», которую Марк будто бы дал псу из презрения к армянам. Гагик приказал бить по мешку палкой до тех пор, пока собака в ярости не загрызла своего хозяина[270].

Однако в Комниновскую эпоху все более частыми становятся попытки византийской государственной, а вместе с ней и церковной власти привлечь Армянскую Апостольскую Церковь к воссоединению[271]. Еще в XI в. подобные идеи могли быть реализованы посредством столь слабых и зависимых от Византии личностей, как католикос Петрос[272] – один из виновников падения Великой Армении. Однако в XII столетии к идее воссоединения стали все более часто обращаться крупнейшие представители Армянской Апостольской церкви. Среди них, бесспорно, первое место принадлежит Нерсесу Лампронскому.

Вальсамон об архиерейском характере императорской власти

Одним из ключевых вопросов, волнующих современное византиноведение, является вопрос, риторически поставленный И. П. Медведевым в монографии «Правовая культура византийской империи». Вопрос был сформулирован следующим образом: «Была ли в Византии конституция»?[273] Феодор Вальсамон, на наш взгляд, предложил свой ответ на поставленный вопрос. Схолия Вальсамона на 69-е правило Трулльского Собора содержит следующий тезис: «Православные василевсы с призыванием Святой Троицы, назначая патриархов, и будучи помазанниками Господа, невозбранно, когда захотят, входят в святой алтарь, и ходят и делают знамение креста трикирием, как архиереи. Они предлагают народу и катехизическое учение, что предоставлено одним местным архиереям. В 19-м слове Иудейских Древностей Иосифа Флавия находится следующая императорская подпись: «Тиберий, Клавдий, Цезарь, Август, Германик, верховный архиерей, консул, вторично обличенный трибунской властью». А так как царствующий василевс есть и помазанник Господа по причине помазания на царство, а Христос и Бог наш есть, между прочим, и архиерей, то благословно василевс украшается архиерейскими дарованиями»[274].

Традиционная интерпретация схолии, встречающаяся в историографии, сводилась, в сущности, к утверждению, что Вальсамон оставался верен принципу цезарепапизма, который воспринимался как искажение характерного для византийского права разделения духовной и светской власти в рамках т. н. «симфонии». Подобное утверждение активно обосновывалось Стивеном Рансимэном и Георгием Острогорским[275]. Признавая с формальной точки зрения первенство церковных канонов над императорскими законами – первенство, которое подчеркивалось Вальсамоном в схолиях на Номоканон XIV титулов, – следуя в этом признании официальным документам императорской канцелярии, в первую очередь VI Новелле императора Юстиниана I и Эпанагоге первых императоров Македонской династии, Вальсамон, вместе с тем, активно развивал доктрину цезарепапизма, т. е. абсолютного всевластия василевса в церковных делах, что и проявлялось в повседневной жизни двора. Наиболее хрестоматийным примером покушения византийского василевса на церковный иммунитет обычно признают эпизод из жизни императора Исаака Ангела (1185–1195 / 1203–1204), описанный историком Никитой Хониатом:

«Василевс даже имел дерзость, – чтобы не сказать более, – обращать священные сосуды в обыкновенное употребление и, отнимая их у Божиих храмов, пользоваться ими за собственным столом. Он употреблял также вместо кубков для питья чашеобразные изделия из чистого золота и драгоценных камней, висевшие над царскими гробницами как благоговейное приношение почивших Богу; обращал в рукомойники ненаглядно прелестные, бесподобной работы, водоливни, из которых умываются левиты и священники, приступая к совершению божественных тайн; снимал с честных крестов, равно как с досок, заключающих в себе бессмертные Христовы изречения, драгоценные оклады и делал из них ожерелья и цепи, а после и эти цепи по своему произволу опять переделывал для другого употребления, совсем некстати прилаживая их к разным царским одеждам. Когда же кто-нибудь решался напомнить, что такие поступки не приличны ему, – боголюбезному автократору, наследовавшему от предков славу благочестия, – что это просто святотатство, то он сильно и горячо вооружался против таких замечаний, находя, что они выражают явное неразумие и самое жалкое непонимание истины; потому что, – с напряжением говорил он, – царям все позволительно делать, и между Богом и василевсом в управлении земными делами отнюдь нет такого несоединимого и необъединительного расстояния, как между утверждением и отрицанием. Настаивая на том, что подобные распоряжения, без всякого сомнения, не предосудительны и неукоризненны, он приводил в пример, что самый первый и знаменитейший христианский государь, Константин, также повелел один из гвоздей, которыми пригвожден был Господь славы к древу проклятия, вделать в узду своего коня, а другой вставить в шлем: но о цели, с которою равноапостольный император употребил эти вещи, как украшение для себя, именно о его намерении показать таким образом эллинам, которые считали евангельскую проповедь юродством, что слово крестное имеет божественную силу, – разумеется, умалчивал»[276].

Жильбер Дагрон в своей знаменитой работе «Empereur et Prêtre», ставшей, по словам А. Е. Мусина[277], «откровением истории», предложил иное понимание интересующей нас схолии Вальсамона. Сопоставляя текст Вальсамона с посланием папы Геласия императору Анастасию I, Дагрон трактует схолию как сознательную провокацию греческого канониста, направленную против популярной среди латинских церковных писателей XI–XII вв. доктрины папской теократии. Если папа Геласий утверждал, что языческие императоры присвоили себе титул верховного понтифика по бесовскому наущению и что после пришествия истинного царя и архиерея Христа более ни один император после Грациана не присваивает себе титул понтифика, канонист из Константинополя Вальсамон «знает, что никакого религиозного преемства между язычеством и христианством не существует и никогда языческий жрец не будет уподоблен христианскому епископу лишь благодаря простому созвучию титулов. Но император-архиерей не просто один из христианских императоров, он звено в цепи тех царей, которые от Мелхиседека до Давида, от Давида до Августа и от Августа до Константина исполнили, сознательно или бессознательно, свою миссию в домостроительстве нашего спасения … и нет ничего нелепого в том, чтобы использовать для оправдания этой миссии в качестве аргумента титул императора Клавдия, особенно если он встречается на страницах «Иудейских древностей» Иосифа Флавия, книги истины, где он упоминается в связи с римской политикой в отношении иудеев»[278]. К сожалению, Дагрон запамятовал, что у Вальсамона речь идет о Клавдии, а не о Тите, что, конечно, не снижает ценность его критического замечания.

В какой же степени интерпретация, данная Вальсамоном древнеримскому императорскому титулу и осмысленная им в контексте литургических функций византийского василевса, была адекватна исторической реальности? Критический разбор схолий Вальсамона на Номоканон XIV титулов позволяет сделать вывод о том, что византийский канонист, как и его предшественники, не знал латинского языка и цитировал конституции из Кодекса Юстиниана по греческому переложению, сделанному в конце VI в. юристами Талелеем и Анатолием, и вошедшему в первой четверти VII в. в Collectio Tripartita, а в последней четверти IX в. в окончательную редакцию Василик. Следовательно, закономерен вывод о том, что Вальсамон мог черпать сведения о тех или иных реалиях древнеримской истории исключительно из произведений древнегреческой историографии, достаточно популярных в Византийском образованном обществе со времен Фотия и Константина Багрянородного. Разумеется, к числу наиболее популярных в Византии представителей древнегреческой историографии римского периода относились Полибий, Плутарх, Аппиан и Дион Кассий, однако, по-видимому, не их труды, а труды именно Иосифа Флавия – эллинизированного иудея – были наряду с трудами Евсевия под рукой у церковного иерарха, каковым являлся Вальсамон в период его работы над схолиями.

Между тем именно недоступная Вальсамону древнеримская историческая литература, написанная на латинском языке, содержит тот необходимый материал, который позволяет составить представление о характере восприятия принцепсами титула верховного понтифика. В частности, Тит Ливий в знаменитом экскурсе, посвященном инспекции разваливавшегося от времени храма Юпитера Феретрия, проведенной Октавианом Августом, называет Августа «templorum omnium conditorem aut restitutorem» (основателем и восстановителем всех храмов). По сообщению Ливия, в ходе специальной инспекции, имевшей место в 29 г. до Р. Х., Август произвел освидетельствование льняного нагрудника, принадлежавшего Авлу Корнелию Коссу – легендарному победителю вейского царька Толумния, который вслед за первым римским царем Ромулом принес в дар Юпитеру spolia opima «тучные доспехи» поверженного врага.

«Следуя всем предшествующим мне писателям, я написал было, что Авл Корнелий Косс принес вторые полководческие доспехи в храм Юпитера Подателя, будучи военным трибуном. Однако, не говоря о том, что под «тучными» мы разумеем доспехи, снятые с вождя вождем, а вождя мы знаем только того, под чьим началом ведется война, главное, ведь и надпись, сделанная на доспехах, показывает в опровержение наших слов, что Косс добыл их, будучи консулом. Когда я услышал от Августа Цезаря, основателя или восстановителя всех храмов, что, он, войдя в храм Юпитера Феретрия, который разваливался от ветхости и был потом им восстановлен, сам прочитал это на льняном нагруднике, то я почел почти что за святотатство скрывать, что Цезарь, тот, кому обязаны мы самим храмом, освидетельствовал эти доспехи Косса. В чем тут ошибка и почему в столь древних летописях и в списке должностных лиц, хранящемся в храме Монеты в виде полотняных книг, свидетельства откуда беспрестанно приводит Макр Лициний, Авл Корнелий Косс числится консулом десятью годами позднее, вместе с Титом Квинкцием Пунийцем, – это общий предмет размышленья для всех. Добавим только, что и столь славная битва не может быть отнесена к тому году, ибо около трех лет до и после консульств Авла Корнелия Косса прошли без войны, но зато была чума и такой голод, что некоторые летописи, словно скорбные списки, содержат лишь имена консулов. Третий год, прошедший от консульства Косса, застает его трибуном с консульской властью, тот же год – начальником конницы, в должности которого провел он другое замечательное конное сражение. Тут можно строить догадки, но, я думаю, понапрасну: ведь откажешься от любых предположений, если человек, решивший судьбу сражения, возлагая только что снятые доспехи к священному престолу и обращаясь чуть не прямо к Юпитеру, кому они и были обещаны, и к Ромулу (свидетелям, от которых не скрыть присвоенного обманом), подписался консулом Авлом Корнелием Косом»[279].

Данный сюжет, связанный с «тучными доспехами», представляется весьма показательным для характеристики как лично Октавиана, так и основанной им системы принципата. Как полагал сэр Рональд Сайм, описанная Ливием инспекция понадобилась Августу для того, чтобы обосновать отказ в предоставлении триумфа, полагавшегося дарителю «тучных доспехов» Марку Лицинию Крассу – проконсулу Македонии, внуку прославленного триумвира, который разгромил бастарнов и умертвил их вождя – Дельдона. Результаты инспекции, сообщенные Октавианом Ливию, говорили о том, что надпись на нагруднике Косса именует последнего консулом, в то время как сам Ливий, основываясь на древних консульских фастах, пришел к выводу о том, что Косс являлся на момент принесения доспехов в храм Юпитера военным трибуном. Мы можем утверждать, что победитель при Акции пошел на сознательный подлог, сообщив Ливию ложные сведения о консульской должности Коса, якобы содержавшиеся в надписи на нагруднике, дабы на этом основании отказать в триумфе Крассу, не имевшему подобной должности в период войны с бастарнами. Красс, получив триумф, мог стать реальным конкурентом Октавиана в борьбе за власть, еще достаточно шаткой спустя два года после Актийской битвы[280]. Хотя случай с несостоявшимся триумфом Красса упомянут Дионом Кассием[281], однако у нас нет никаких оснований предполагать знакомство с этим эпизодом самого Вальсамона.

Как следует из «Периох» к утраченным частям труда Ливия, древнеримский историк описал кампанию Красса против бастарнов в 134-й Книге[282]. При этом мы знаем из рукописной традиции «Периох», что книги Ливия со 121-й по заключительную 142-ю были опубликованы историком только после смерти Августа, вероятно, во избежание как связанного с придворным раболепством лукавства, так и вызываемых беспристрастным изложением событий личных осложнений[283]. Несмотря на то, что между Ливием и Августом существовали дружеские взаимоотношения, вероятно, историк имел основания реально опасаться за свое будущее и за будущее своего труда в случае правдивого рассказа о тех событиях, которые сопровождали восхождение Августа на Олимп власти. Хорошо известно, что глубоко почитавший авторитет Ливия Корнелий Тацит, упоминая о дружбе между Ливием и Августом, вкладывает рассказ о ней в уста осужденного при Тиберии историка Кремуция Корда:

«Тит Ливий, самый прославленный, самый красноречивый и правдивый из наших историков, такими похвалами превознес Гнея Помпея, что Август прозвал его помпеянцем и, однако, это не помешало их дружеским отношениям. Сципиона, Афрания, этого самого Брута, этого самого Кассия он часто именует выдающимися мужами и нигде – разбойниками и отцеубийцами, каковое наименование им присвоено ныне».[284]

Труды Корда были уничтожены в соответствии с сенатским постановлением вслед за работами Тита Лабиена – историка-помпеянца, павшего жертвой репрессий еще при Августе за свою историческую добросовестность.

История инспекции Октавианом храма Юпитера Феретрия свидетельствует о том, что верховный понтифик Август, осуществлявший «воссоздание храмов», не брезговал подлогом и сознательным искажением исторической правды в целях укрепления личной несменяемой власти. Вероятно, этим объясняется распространение в римском обществе леденящей душу истории о том, как Октавиан еще в период Мутинской войны одним ударом уложил консула Авла Гирция, а затем распорядился отравить раненого в бою у Галльского Форума Пансу, которые с формальной точки зрения были его соратниками и союзниками. Данная легенда, свидетельствующая о глубочайшем недоверии к личности Августа, характерном для римского патрициата, единогласно пересказывается как Тацитом, так и Светонием[285]. Вряд ли следует распространяться о тираническом и подлом характере правления Тиберия – в красках описанном Тацитом и Светонием, – который лишь унаследовал титулы своего предшественника.

Как отмечал исследователь Н. А. Машкин, фиктивный характер «восстановления республики», за ширмой которой скрывалось учреждение монархической власти в Риме, было ясно осознано древнегреческой историографической традицией в лице Диона Кассия[286]. «Римская История» Диона Кассия была хорошо известна в комниновской Византии в первую очередь благодаря «Анналам» Иоанна Зонары, и Вальсамон, вероятно, имел о ней определенное представление. Впрочем, исторические труды, созданные в эпоху домината, в частности «Церковные истории» Евсевия и Сократа Схоластика, были также широко распространены среди образованных представителей византийского клира. Характерный для домината монархический деспотизм воспринимался даже в IV в. как данность. Свирепость цезарей, описанная Аммианом Марцеллином, на фоне процессов распада имперской государственности[287] затмевала в сознании новых поколений историческую трагедию, связанную с политическими истоками принципата. А между тем эта трагедия нашла своих собственных Эсхилов и Софоклов в виде многовековой традиции историописания, простирающейся от Ливия и Тацита до М. И. Ростовцева и сэра Рональда Сайма[288].

Неосведомленность Феодора Вальсамона в области древнеримской истории, некритическое формальное восприятие им трудов Иосифа Флавия, подчеркнутая лояльность византийского канониста к любой современной ему политической власти вне зависимости от того, кто находился у кормила этой власти – Мануил Комнин или его кровавый родственник Андроник, – делали вальсамоновы схолии памятником права, крайне уязвимым для исторической критики даже на том уровне, на котором находилась византийская историография эпохи Комнинов.

Нерсес Лампронский: Армяно-Византийский церковный диалог

Нерсес Лампронаци (Нерсес Лампронский (1153–1198) родился в крепости Лампрон, господствующей над Тарсом Киликийским. Как пишет армянский иезуит и исследователь творчества Нерсеса И. Кешичян в своем издании «“Изъяснения Божественной Литургии” Нерсеса»[289], прадед Нерсеса Лампронского по имени Ошин родился в 1070 г. в Карабахе и переселился в Киликию вместе с семьей в период сельджукского нашествия. Отец Нерсеса Ошин принадлежал к древнему роду князей Аршакидов, в то время как мать Шахандут была племянницей знаменитого армянского католикоса Нерсеса Шнорали (Благодатного).

Миниатюра Нового Времени с изображением Нерсеса Лампронского

Получив в крещении имя Смбат, будущий святитель Армянской Апостольской Церкви воспитывался матерью в родном доме, а в 12 лет, около 1165 г., был представлен именитому родственнику Нерсесу Шнорали, в ту пору помощнику католикоса Григора III. В подростковом возрасте Смбат переехал в Ромклу – резиденцию католикоса, где получил сан вардапета, а вскоре был рукоположен в священный сан с именем Нерсес. В 1176 году он стал епископом Тарса, Лампрона и прилегающих областей. С этого времени начался бурный период его творчества. Уже в 24 года Нерсес стал автором крупных богословских сочинений, среди которых важнейшее значение имеет «Изъяснение Божественной Литургии». Уже в этом – чисто литургическом – произведении автор высказал свою открытую и терпимую позицию по отношению к греческим церковным обычаям, в частности к греческой традиции пения «Трисвятого». Эта же примирительная позиция Нерсеса по отношению к представителям иных христианских традиций в полной мере проявится на объединительном Соборе в Ромкле в 1179 г., на котором Нерсес произнес свои знаменитые «Синодальные речи», заявив о том, что он признает братьями во Христе всех верующих в Него: армян, греков, латинян и сирийцев.

Наибольший интерес для нас представляют два документа, связанные с именем Нерсеса Лампронского, позволяющие в полной мере представить не только его личные воззрения, но и догматическую, а также каноническую позицию Армянской Апостольской Церкви по отношению к грекам. Первый документ представляет собой ответы Нерсеса на вопросы, адресованные армянским епископам и католикосу Григору IV византийским императором Мануилом Комниным. Бурные переговоры и переписка между католикосом и василевсом продолжалась несколько лет. Эта переписка сопровождалась подготовительными мерами, связанными с предполагавшимся церковным воссоединением греков и армян. Патриарший синод в Константинополе, со своей стороны, активно обсуждал проект воссоединения с армянами в 1170-х гг. Как утверждает И. Оже[290], ответы Нерсеса патриаршему синоду и василевсу были составлены в период между 1165 и 1178 гг., т. е. накануне Собора в Ромкле 1179 г., и были переправлены в Константинополь пресвитером Константином.

Документ содержал ответы Нерсеса Лампронского на все основные богословские и литургические аргументы, традиционно выдвигавшиеся византийскими богословами против армян, и нашедшими свое отражение в схолиях Вальсамона на Синтагму канонов. При этом в догматических вопросах армянская сторона была готова на все уступки, принимая содержание халкидонского вероопределения. Канонический статус Армянской Апостольской Церкви мыслился Нерсесом Лампронским как равноправный в рамках пентархии, ибо армянская сторона настаивала на даровании Армянскому католикосу Антиохийского патриархата. При этом, однако, Армянская Апостольская Церковь была готова принимать волю византийского автократора в том, что касалось избрания католикоса, принимая тем самым византийские «цезарепапистические» принципы постулирования первенствующего архиерея самодержцем. Наибольшие разногласия вызывали литургические расхождения между греками и армянами, которые нашли подробное отражение в схолиях Вальсамона. Сопоставление антиармянских фрагментов Вальсамона, рассмотренных в предыдущей главе, и нижеприведенных ответов Нерсеса Лампронского показывает, что именно различия литургических традиций – конечно же, богословски обосновывавшиеся, – определяли церковное разделение греков и армян. Наследие христологических споров V в. и порой настороженное отношение армян – обретавших свою новую государственность в Рубенидской Киликии – к власти византийского василевса не играли в греко-армянских спорах первостепенной роли.

Памятник был переведен И. Оже с древнеармянского языка на французский и опубликован в сборнике: Augé I. Eglises en dialogue: arméniens et byzantins dans la seconde moitié du XIIe siècle / Corpus scriptorum christianorum orientalium 633, subsidia 124, Lovanii, 2011. P. 245–256.

Нерсес Лампронский

Главы, которые ромеи попросили у нас ради примирения, с ответами

Ромеи вопрошают: «Анафематствуйте тех, которые говорят, что во Христе одна природа: Евтихия, Диоскора и Тимофея Элура и всех тех, кто помышляет так, как они».

Синод отвечает: «Мы анафематствуем Евтихия, которого наши святые отцы осудили до нас, и Севира. Но Диоскор прежде не рассматривался как тот, кто разделял идеи Евтихия. Это обосновывается более всего тем, что у нас есть письмо, адресованное Армянской церкви Германом, который был в то время патриархом царственного града, – письмо, в котором он осуждает и приказывает нам предать анафеме только одного Евтихия и никого более из этой секты. Нужно в начале, чтобы вы нас убедили в необходимости этого осуждения, сопоставив еретические писания Евтихия и книги Диоскора: показывают ли эти писания, что Диоскор принимал Евтихия? Или вернее, находят ли среди его писаний одно, согласное с ересью Евтихия? Именно тогда нужно было бы без зазрения совести предать анафеме Евтихия и всех его сторонников».

Исповедуйте Господа нашего Иисуса Христа Сыном, Лицом, Христом, Господом, ипостасью нераздельной, неразлучной, неизменной и неслиянной. Не так, что один есть Сын Божий, а другой Сын Святой Девы, но тот же самый Сын Божий есть и Сын человеческий. Подобает исповедать единого Богочеловека и две природы, единого тождественного Христа при двух природных действиях, одном божественном и другом человеческом, и двух природных волях, божественной и человеческой, не противоречащих друг другу, но человеческую волю, следующую божественной воле.

Мы обнаруживаем всех святых и великих патриархов в их писаниях, согласных с этим исповеданием, то есть, блаженного Афанасия и Григориев и тех, кто думают как они, а также святого Кирилла, победоносного триумфатора, который вооружился против Нестория и который для утверждения неизреченного и нераздельного слияния [природ] во Христе выступил против того, кто его пагубно разделял: «Единая природа Слова воплотившегося». Наши отцы приняли и исповедали это в едином духе с блаженным Кириллом, и мы заповедали рассуждать так просто согласно единству Слова со своей плотью, а не согласно определению о простой сущности. Ибо как те, которые исповедают Христа Богочеловека, могли говорить так? И поскольку мы ясно объясняли слова в соответствии с православным исповеданием, в то же самое время, это [выражение] не восстанавливает, по правде говоря, вашего братского чувства [по отношению к нам], но вы выступаете против нас с духом соблазна, обвиняя нас в отчуждении и в смешении природ Христа! Да не снизойдет это нам никогда в душу! Ибо наши отцы и мы перед Богом далеки от этого мнения. Посему мы считаем более важным для мира церковного восстановить любовь вашу и возненавидеть среди нас абсурдное подозрение в соблазне, [а именно] отказаться от выражения «Единая природа Слова воплотившегося» и от выражения «две природы», посредством чего поистине определено существование непогрешимого единства Слова и плоти. И по примеру святого блаженного Кирилла, которому следовали наши отцы, который установил [формулу веры] против разделяющих природу Христа по природам и ипостасям, мы также используем эту формулу против идей тех, кто их смешивает, и мы остаемся крепки в истине в согласии с исповеданием веры святых отцов. Мы имеем по этому случаю письмо, написанное отцом вашим Германом с подлинными и подробными свидетельствами Отцов с убедительными и православными наставлениями. Опираясь на это, мы можем уяснить ваш догмат о двух природах и двух волях, который прилагается к единому Христу Богу. Мы никак не опровергаем это и принимаем вас как следующих истине, и мы пребываем в согласии с вами в том, что касается исповедания веры.

Мы хотим, чтобы вы произносили «Трисвятое» без «распятый за нас» и без «и».

Этот повод для соблазна ничтожен и незначителен для вашей премудрости. Ибо если мы говорим Христу «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас», как если бы мы находили постыдным и ненужным благодать Воплощения и страдания, понесенные за нас, – [в таком случае] следовало бы соблазниться. Но если мы с гордостью исповедуем это согласно совету Павла, который сказал: «да не будет другой хвалы мне кроме креста Господа нашего Иисуса Христа», почему наши братья рассматривают нас в качестве лжецов? Быть может, потому что мы говорим, что был распят Бог, а не Христос. Мы молимся о том, чтобы вы не были смущены этим, ибо, добавление креста достаточно для того, чтобы иметь в духе образ человечества и удалиться от подозрений в теопасхизме. А «и» мы добавляем по причине связывания фраз, ибо слово «святый» коротко в нашем языке, и его невозможно присоединить к другому слову, как ваше agios. Мы находим даже свидетельства нашего «Трисвятого» во Христе у вас, ибо есть надписи на вашем языке, имеющих отношение к Дамасу и Мамистре: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, распятый за ны, помилуй нас», от чего мы уясняем, что именно у вас мы научились петь это песнопение таким образом, а не у нас самих. Что же касается знания о том, почему вы покинули предания, установленные Отцами, мы этого не знаем и по причине неподобающих слов, слышанных от некоторых людей, мы ввергаем себя в соблазн: вырос ребенок и отверг предания древних, ибо говорит Павел, «если мы или ангел небесный возвестит вам более того, что мы возвестили, да будет анафема». И он проповедывал христианам гордиться крестом Христовым. Вы и мы, мы [его] прославляем с неутомимым желанием приобщиться к нему, и мы знаем, что вы воздерживаетесь от этого слова по причине подозрений в теопасхизме. Но мы пребываем в этом предвзятом видении. Это не от того, что мы говорим Богу, что отрицаем благодать плоти, впрочем, и не от того, что «агнец, вземляй грехи мира», слава и сущность Божества. А от того, что мы хотим снискать вашу дружбу по поводу всего этого, мы нашли разумным восстановить мнение наших братьев на сей счет и произносить «Трисвятое» Христу следующим образом: «Святый Боже, Святый и крепкий, святый и бессмертный, приявший плоть и распятый за ны, помилуй нас». Все это для того, чтобы нас не рассматривали здесь как тех, кто адресует «Трисвятое» Троице, или как тех, кто говорит, что Христос был распят по Божеству, а чтобы было исправлено мнение вашей дружественности.

Празднуйте праздники вместе с ромеями, то есть, Благовещение 25 марта, Рождество 25 декабря, обрезание первого января, Крещение 6-го числа того же января, Святое Сретение второго февраля, и если быть краткими, все Господские, Богородичные праздники, Предтечи и апостолов.

Пусть братство ваше знает: то, что было высказано в предыдущих главах о Христе, о православной вере, мы принимаем и исповедуем как для того, чтобы быть в общении, телесном и духовном, с вашей дружественностью, так и для того, чтобы не противоречить знанию истины, а не для того, чтобы возвести нас до царской чести, возвышаясь, и дойти до последней степени нищеты низвергаясь. Ибо согласно апостолу, «ни настоящее, ни будущее не могут отлучить нас от любви Христовой и от нашего исповедания веры в Него». Но мы являемся вашими соработниками, одинаковыми и равными, согласно вашей вере во Христа, как написано. Но праздники, которые вы просите праздновать, существуют у нас все без исключения по воле Божьей, и мы их справляем во славу Христа с вами за исключением дня Рождества и праздников, которые с ним связаны, таинств Благовещения и Введения во Храм, которые также достались нам от древних ради того, чтобы их праздновали в то же время, что и Крещение. В то же время, поскольку мы собрались для того, чтобы восстановить дружбу и добровольно установить мир Христов, мы желали бы в этом вопросе присоединиться к вашей великой церкви тем более, что это, перенесение праздников с одного дня на другой, ни добавляет, ни убавляет ничего во Христе, ибо достаточно праздновать их с верой и любовью, быть в согласии со своими братьями. Это праведно для любви – быть в согласии с братьями по чести, и мы действительно этого желаем, но мы не можем сделать это реальностью по причине древности этой традиции у нас. Итак, поскольку подготовленный текст содержит также рубрики глав наших вопросов, если Бог даст силы это завершить, и если Ему угодно будет, чтобы это было принято, мы должны также исполнить заповеди Христовы, нося тяготы друг друга. А если вы не можете, мы молим вас снизойти к нашей немощи.

Мы хотим, чтобы вы изготовляли мирро их древесных плодов (оливы).

Эта традиция была прекращена из-за нехватки средств и по причине редкости этого вещества, которое содержит образ благодати Святого Духа в северных странах. Теперь, если бы было легче его отыскать, мы бы не пренебрегли им для таинств в соответствии с легкостью [употребления].

Мы хотим, чтобы вы совершали евхаристию на квасном хлебе, вине и воде.

По этому вопросу мы сочли справедливым, чтобы ваше светлость поступало как престол апостола Петра и как наша немощь, и пусть, оставив разделение, она восстановит заповедь любви. Ибо они являются, равно как и вы, последователями апостольской традиции, – они, которые, как и мы, приносят жертву Христову на пресном хлебе. И если Бог вам дарует смириться и в этом вопросе действовать как мы, мы готовы для того, чтобы не было препятствий к единству Церкви, смешивать с чистым вином воду во славу Божию.

Мы хотим, чтобы все христиане, священники и народ, находились внутри церкви, когда совершается божественное приношение, за исключением тех, кому это возбраняют каноны по причине покаяния. Пусть это соблюдается в равной степени при совершении остальных церковных служб.

Эта практика возникла не по причине произвола, но по причине изгнания нашего народа из земли своих предков и из своих церквей. Ибо тогда, когда мы переселились в вашу среду, вы не принимали нас в общение, но вы закрывали двери церквей ваших, и нам было невозможно, находясь в изгнании, сооружать церкви для народа. Таким образом, эта традиция подпитывалась объективным положением вещей до такой степени, что стала правилом. Ибо обитатели северных стран, видя, что при патриаршем престоле, который находится в изгнании в низлежащих землях, молились снаружи по причине нехватки церквей, возъимели обыкновение молиться вне церкви посредством дурного подражания. И по этой причине у вас возрастала идея о том, что нам не хватает благочестия. Теперь, если Бог дарует патриаршему престолу достаточное количество церквей для народа, можно будет снова распространить [предшествующую] традицию в народе, благодаря примеру и вашему приказу.

Мы хотим, чтобы вы приняли четвертый, пятый, шестой и седьмой вселенские соборы.

Определение и причины четвертого собора нам известны. [Мы знаем], что он находится в согласии с тремя предыдущими, поэтому он был принят нами. А когда вы сообщаете нам обстоятельства, связанные с деятельностью других соборов, мы примем их с добрым расположением, если они согласны с исповеданием веры, данным ранее и с предшествующими соборами.

Мы хотим, чтобы вы утверждали католикоса, предложенного исключительно василевсом ромеев.

Эта глава, хотя она располагается в конце, в то же время объемлет все предыдущие главы. Ибо если бы дела обстояли таким образом и если бы мы теперь утвердили это, мир возрастал бы и процветал в еще большей степени. В противном случае, хотя теперь мы сеем, мы не надеямся на то, что семена в будущем дадут плоды. Посредством этого примера, мы применяем с пользой советы Высшей премудрости, а не земные советы.

Ибо Бог, пожелав вновь сотворить человека, который отделяется от Него из-за собственной воли, действует так. Он издал правила, послал пророков, отмщение и угрозы, которые оказались бесполезными для действительного приведения человечества к повиновению. После чего, Он был вынужден обнаружить другой замысел по спасению, а именно Он послал единосущное Слово и присоединил Его к нашей природе, и обожив ее, Он восставил ее вместе с Ним и повелел Ему воссесть на небесах выше всех сил небесных, и Он поставил Слово во главе Церкви, которое есть Тело Его, священник наш на небесах и Тот, кто исполняет наши желания на земле. Таким же образом, наш народ под воздействием лукавого отделился от вас по воле то ли правой, то ли испорченной. Сегодня мы воспринимаем разрыв и разделение Церкви как зло. Наши отцы, как и ваши, видели это прежде нас в каждую эпоху, и они старались водворить мир, по примеру Германа, честного, доброго и блаженного патриарха, который написал духовное письмо в Армению, преисполненное любви и православия. Затем был Фотий, патриарх того же престола. Он подобным же образом направил нам письмо в том же стремлении к единству. И наши отцы действовали подобным же образом. В период правления императора Ираклия католикос Езр осуществил воссоединение Церкви, но оно не было крепким. И Вахан, католикос во времена царей Василия и Константина, действовал также, но он не смог дать ход своему стремлению. Таким же образом, Григор Вкайазер во времена императора Алексия пришел в вашу Великую Церковь, но воссоединение оказалось невозможным. И впоследствии, мы сочли за лучшее предпринять божественное дело, каковым является мир. В то же время, мы трепещем от страха из-за того, что если мы не присоединимся к вам телесно, не будет ли духовная связь вновь разрушена также, как это было в том случае, о котором вам было написано, также как, оказалось бессильным могущество закона, которое не смогло по-настоящему привлечь человека к Богу. И поскольку чистые деяния, основанные на рассуждениях разума, были бессильны водворить единство Бога и человека, нужно вам взять за образ вечную и благую премудрость Божию и совершить как Он соединение природ между нами. И таким образом нужно посредством неразрушимой связи подчиниться любви, а именно даровать Антиохийский престол в брачный союз Армянскому патриарху, ибо посредством союза сей чистой Девы и сего непорочного супруга, мы полагаем, возникнет неразрушимое единство между двумя нашими народами. И мы надеемся, что как Господь наш подчинил нашу человеческую природу власти Бога Отца посредством посредничества Тела Своего, также и вся Армянская Церковь, имея в качестве тела сей святой престол и сию святую церковь, будет располагаться под властью василевса ромеев и присоединена к Великой Церкви. Мы не верим, что мы так легко разговариваем с вашей дружественностью из-за порока гордыни или из-за бесчувственности по отношению к вашей выдающейся мудрости, но мы рассматриваем просто с искренним сердцем и желанием мира это крепкое основание в качестве неколебимого условия для единства наших Церквей, которое не смогут разрушить наши недруги. В противном случае мы опасаемся, что мир не будет установлен, ибо единство духа тех, которые пребывают в теле, не бывает крепким без участия плоти, и кажется, что будет подобно закону, по которому никто не сможет оправдаться, хотя Бог снизошел и даровал помилование. Но теперь у нас есть Христос в качестве архиерея, который разделяет природу нашу, который прошел небеса, сел одесную Отца за занавесом. Всякая надежда на Него крепка, а иго Его легко есть по Его заповеди.

Таким образом, когда Армянский католикос окажется на одном из четырех престолов одесную василевса ромеев на патриаршем Антиохийском престоле, чаемое воссоединение всех армян будет посредством этого укоренена в вас. И всякое иго, одетое на наши выи вами, будет облегчаться этой надеждой – всегда иметь у вас мирного посредника. И вашей волей преемство первого будет доверено тому, кто будет призван императорским выбором. В противном случае мы окажемся рабами чужих народов по причине грехов наших и каким образом было бы возможно протянуть руку василевсу ромеев и просить у него назначить католикоса, проживая под властью чужеземцев?

О, да сотворит небо так, чтобы это стало возможным, ибо, если Павел предписывал епископу иметь доброе свидетельство от внешних, то насколько же больше от вашего великого и святого престола! Но это просто невозможно! Вы сами скажите, что вам кажется справедливым.

Следуют вопросы армян грекам

Мы просим, чтобы все грешники судились в соответствии с предписаниями канонов, имеющих отношения к их вине. Чтобы клирики подвергались испытаниям строгим образом всегда в тех случаях, когда они получают степень в Церкви Божьей.

Пусть греки отделят [от общего собрания молящихся] тех из них, кто согрешил, и кого они после принятия покаяния вновь ставят [на службах] с другими христианами.

Пусть они не призывают увечных и евнухов к чести священства, какова бы ни была причина.

Совершайте святую жертву на пресном хлебе в соответствии с истинной традицией великой Римской церкви и нашей.

Пусть эта традиция скрывать в земле остатки святой жертвы будет совершенно запрещена. Таким же образом, для удобства, а не по духовной причине, да не будет вино смешиваться с горячей водой после освящения.

Пусть посты, предписанные канонами, не нарушаются монахами и священниками, потребляющими рыбу и вино.

И пусть Антиохийский престол будет у Армянского католикоса вместе с церквями и областями, которые находятся в его юрисдикции к востоку и к западу [от Антиохии]. Пусть ему наследует армянин согласно приказу вашего Царства, и так будет до скончания века».

* * *

Как известно, Собор в Ромкле 1179 г. не привел к долгожданному воссоединению Константинопольского патриархата и Армянской Апостольской Церкви. Заинтересованный в объединении церквей император Мануил Комнин вскоре умер, а в самой Киликийской Армении слишком сильна была национально-церковная оппозиция всему греческому. Нерсес Лампронский остался в явном меньшинстве, уйдя на время в тень и предпочитая занятия переводами богословской литературы реализации утопических проектов. В частности, именно Нерсес Лампронский – начиная с 1179 г. и вплоть до последних лет жизни – перевел на древнеармянский язык многочисленные произведения греческой, латинской и сирийской богословской литературы, в частности «Толкования на Апокалипсис» святого Андрея Критского, «Диалоги» св. папы Григория Великого, «Правила» святого Бенедикта Нурсийского, Ритуал Римской курии, присланный в Киликию папой Луцием II, Комментарий на Диатессарон преподобного Ефрема Сирина, памятники греко-римского права и т. д.

В 1197 г., в преддверии скорой коронации Киликийского князя Левона царской короной в Сисе, Нерсес Лампронский был поставлен во главе посольства, направленного Левоном в Константинополь ко двору императора Алексея III Ангела. В присутствии василевса, Константинопольского патриарха Григория II Ксифилина и всего патриаршего синода Нерсес Лампронский вел диспут о вере. Этот диспут стал кратким выражением не только личной позиции Нерсеса по отношению к грекам, но и общего мнения Армянской Апостольской Церкви, выраженного, в более подробном виде, католикосом Нерсесом Шнорали в письмах к императору Мануилу Комнину. Указанный диспут нашел отражение в протоколе, составленном либо самим Нерсесом Лампронским, либо кем-то из вардапетов, сопровождавших его в путешествии.

Памятник был переведен И. Оже с древнеармянского языка на французский и опубликован в сборнике: I. Augé, Eglises en dialogue: arméniens et byzantins dans la seconde moitié du XIIe siècle / Corpus scriptorum christianorum orientalium 633, subsidia 124, Lovanii, 2011. P. 256–267.

Диалог между святым Нерсесом Лампронским и Греческим патриархом

В связи с господином Нерсесом, архиепископом Тарсийским, в Киликии, когда он приехал в Константинополь, посланный армянским царем Левоном. Вопросы патриарха [Константинопольского] и ответы святого Нерсеса.

Когда святой Нерсес прибыл к греческому василевсу и приветствовал его, члены делегации представили инструкции и письма господина Григора, Армянского католикоса, и армянского царя Левона. А василевс принял святого Нерсеса с большим воодушевлением, повелев оказывать ему почтение. Когда они вошли в святую церковь, василевс, патриарх и все греческие интеллектуалы собрались на синод.

– Василевс сказал святому Нерсесу: «Человек обладает двумя составными частями, духом и телом, а дух предпочтителен телу. Именно это пишут о тебе католикос и царь, что ты совершенен с точки зрения премудрости, и что какое бы дело ни было затеяно нами, ты можешь его исполнить». И после службы василевс отправился отдыхать, также как и патриарх.

– Василевс говорил со святым Нерсесом и сказал: «Твой католикос засвидетельствовал мне, что ты – муж святой и искренний».

– Он ответил, говоря: «Господин мой дал радушное свидетельство как святой патриарх, избранный Богом. Но я – самый смиренный среди армян и именно поэтому я нахожусь среди вас. Что бы вы ни спросили у меня, я дам вам ответ, а если между нами возникнет какое-либо разногласие, и хорошо! Наша святая Церковь совершенна в славе Божьей, как в вере, так и в деяниях!»

– Патриарх сказал: «Поговорим немного о Божестве и Человечестве Христа».

– Святой Нерсес ответил, молвив: «Мы приняли слово веры евангелистов, апостолов и учителей, и мы обладаем им и совершенным образом ведаем его. [Мы исповедуем] во Христе Иисусе Господе нашем совокупность божественных и человеческих качеств в том, что касается природы, и единое лицо. И мы обнаружили письмо царя Эммануила и патриархов его времени, имеющих отношение к этому вопросу. И у нас нет в отношение этого никаких различий. Ибо если блаженный Кирилл перед лицом раскольника Нестория, вынужден был произнести: «Единая природа Слова Воплотившегося», в то же самое время, он мог знать Отцов, живших до него, знать природу Слова во Христе, который есть Богочеловек и Единородный Сын Божий, рожденный от Пресвятой Девы».

Патриарх распростерся ниц, и все члены синода возликовали и воздали хвалу Богу. А Нерсес еще более развивал вопрос о Воплощении, и все радовались.

– Патриарх сказал: «В том, что касается воды, вливаемой в святые Тайны, то святой Иаков, который был первым Иерусалимским епископом, свидетельствовал об этой практике, а равным образом, Григорий Нисский и Василий».

– Святой Нерсес ответил: «То, что цари устанавливают своими устами, – у нас нет необходимости воспринимать у принцев царской крови, не правда ли?».

– Греки признали, что это так.

– «Христос совершил свидетельство об этом после Таинства: «Не пию более от плода лознаго». И Златоуст объясняет, что плод лозный означает вино, а не воду. А он боролся против другой ереси, приверженцы которой использовали только воду для святой Жертвы. А мы, следуя обетованию Христову, возносим чашу, полную плода лознаго. И у нас он как свидетель, он господин, и мы не нуждаемся в другом свидетеле в то время, как мы придерживаемся традиции, принятой от Самого Господа. Что же касается литургии святого Иакова, мы не знаем о ней, ибо Евсевий [Кесарийский] не дал на ее счет никаких указаний, то ли от того, что в Церкви была другая литургия после литургии Иакова, то ли от того, что он ее не знал. А когда это было? Ясно, что апостолы не оставили литургии, ибо если бы у нас была их литургия, какая нам была бы надобность в той, которая служится у нас?».

– На этот вопрос не нашли ответа.

– Патриарх сказал: «Иоанн Златоуст говорил так против тех, кто приносил Жертву только на воде и утверждал, что вино нечисто».

– Святой Нерсес возразил: «Это не так. Ибо святое Таинство служится на вине и на хлебе».

– Патриарх сказал: «У нас есть литургия Василия Кесарийского».

– Святой Нерсес ответил: «Да. Он принес также Писание».

– Патриарх молвил: «Узнай этот отрывок, в котором написано так: «Подобно Он принял чашу, растворил и сказал: Примите и пейте»».

– Святой Нерсес сказал: «Здесь нет слова «растворил», а только «благословил»».

– Патриарх возразил: «Это – заблуждение. Писание гласит об этом так: «Он благословил и растворил»».

– Святой Нерсес молвил: «Василий извлек это из Евангелия? Иначе как писал он о том, что Христос растворил [вино в воде]? Ибо если Василий, или вернее вы, добавляете какие-либо слова к Евангелию, мы этого не принимаем».

И все хвалили этот категоричный ответ, и началось бормотание, а присутствующие при этой полемике вынесли впечатление о слабости патриарха.

– Святой Нерсес сказал: «Иоанн [Златоуст] написал в комментарии на Евангелие: «Два потока текли по кресту: один как образ крещения и другой – образ Жертвы», а [Григорий] Богослов утверждал: «Кровь и вода истекли из ребра Его, первое вещество как от человека, а другое как от Большего, чем человек». А он не принял это в качестве образа для литургии.

Присутствующие распростерлись ниц от того, что мы думаем таким же образом. И этот вопрос был оставлен.

– Патриарх сказал: «Поговорим о «Трисвятом». Ибо это песнопение является песнью, которую Серафимы воспевают Троице. Почему же вы поете его в честь Сына? Один раз в честь Распятого, второй раз в честь Воскресшего, и третий – в честь Вознесшегося на небеса?»

– Святой Нерсес ответил: «Мы пели это, поем и будем петь до самой смерти нашей, хвалясь о кресте Христовом как Павел».

– Патриарх возразил: «Это – тяжелый грех и ересь».

– Святой Нерсес молвил: «А мы приняли это от вас, да или нет?»

– Патриарх сказал: «Да, мы говорили так, но в то время, когда некоторые потеряли разум. С тех пор мы оставили выражение «Распятый», адресованное Личности Христа, мы изменили термин «Христородица», и мы говорим «Богородица». Таким же образом, «Трисвятое» адресуется нами Троице, а привлекать сюда крест – есть соблазн».

– Святой Нерсес сказал: «Вы проявляете усердие там, где в нем нет необходимости. Итак, если вы отказываетесь говорить «Распятый», откажитесь также и от термина «Богородица», ибо именно Тот, кто был рожден девой, был пригвожден ко кресту. И если это был человек, тогда распятый также был человеком. Если вы отказываетесь от распятого, откажитесь также и от Богородицы, и признайте «Христородицу», – «Христе, распятый за нас, помилуй нас». Ибо эти же слова были сказаны пророком об Отце, евангелистом о Сыне, и Павлом о Духе Святом. Согласно Афанасию, «Трисвятое» адресуется Самой Троице и отдельно Лицам, а мы здесь говорим «Боже», обращаясь к Слову Воплотившемуся, и «Крепкий» из-за Его немощи, появившейся посредством страданий, и «Бессмертный» ради Распятого за нас, а посему мы просим Его милости предстательством Матери Его, Марии Богородицы».

– Патриарх сказал: «Почему вы не изготовляете мирро из плода древесного [оливы]?»

– Святой Нерсес ответил: «Мирро изготовляется из того субстрата, который находят, а не из того, из которого хотят. Ибо никоим образом не было предписано нам: «Оставьте оливы на деревьях и используйте зерна». И по этому вопросу мы не можем вступать в противоречие, но можем только добавить, что оливковые деревья редки в нашей Армянской стране, и что в таинстве действует энергия Духа, а не материи».

– Патриарх спросил: «А почему вы не празднуете праздник Рождества Христова 25 декабря? Ведь, Григорий Нисский свидетельствует об этом в речи к Стефану, а также Прокл».

– А святой Нерсес добавил слова Григория Богослова: «Ты вскоре увидишь Иисуса очистившегося» и «мы торжественно отмечаем Праздник Рождества, но, по-настоящему, деяния Христовы были другими, другим был и их смысл». А слова Отцов таковы. Но я спрошу у вас: «Было ли время, когда вы праздновали Рождество и Крещение в один день с нами?»

– Патриарх возразил: «Нет, никогда». А те, кто располагался вокруг, повернули голову к нему.

– Святой Нерсес сказал: «А если я привезу из города книги, написанные на греческом языке, подтверждающие, что вплоть до Златоуста и василевса Аркадия вы праздновали Рождество вместе с нами и что именно в то время вы изменили эту практику по многочисленным причинам? Некоторые полагали, что это произошло из-за Иерусалима, а другие – по причине обращения солнца. А у нас практика празднования Рождества осталась неизменной. Ибо мы знаем истину, опираясь на Евангелие, конец дней служения Захарии и, затем, зачатие. А вы начинаете отсчет от вести, принесенного Захарии, и вы не отдаете себе отчета в сроке исполнения дней его служения, а латиняне празднуют Рождество вместе с нами, и они называют его, как и вы, праздником поклонения волхвов. В этом согласии любви нет заблуждения».

Присутствующие признали, что он хорошо высказался, и затронули вопрос о квасном хлебе.

– Святой Нерсес сказал: «Нам нечего сказать по этому поводу. Это обычай Римской церкви, а мы согласны с латинянами».

– Патриарх ответил: «Они [иудеи] были обязаны. Ибо в противном случае невозможно было бы вкушать от агнца и опресноков, как об этом говорит Иоанн: «Бе же пяток прежде Пасце, и не внидоша в претор, да не осквернятся, но да ядят Фаску[291]».

– Святой Нерсес сказал: «Иоанн говорит о восьми днях опресноков, в течении которых они избегали общения с язычниками. Но Христос вкушал Фаску согласно евангелистам, ибо они приготовили ее. И Златоуст поясняет: “Они считали от вечера, в который закалывали агнцев. И Христос исполнил ветхую Пасху и положил начало новой”».

– Константин, брат императора, сказал: «Каким образом он исполнил две жертвы в один день»?

– Святой Нерсес ответил: «Он исполнил истину сверх образа. Трое евангелистов свидетельствуют об этом, а Иоанн один».

– Патриарх сказал: «Хорошо. Вот другое свидетельство о том, что Христос не вкушал Фаску. Когда Иуда принял кусок и вышел, ученики верили в то, что Христос повелел ему: “Приобрети то, что нужно для нашего праздника”».

– Святой Нерсес сказал: «Вот, ты подтверждаешь мои слова, ибо Он не сказал для праздника, но сказал для нашего праздника, – это именно в целях того, чтобы приобрести то, что они считали необходимым для трапезы».

– Патриарх возразил: «Он говорил о хлебе, а не об опресноках, а хлеб означает заквашенное тесто».

– Святой Нерсес ответил: «В том же самом Евангелии опреснок назван хлебом». И Святой Нерсес добавил: «Не так ли, именно Христос рассказывал о том, как Давид вошел в дом Божий и ел освященный хлеб?»

Патриарх сказал, что это был вскисший хлеб.

– Святой Нерсес отвечал: «Вовсе нет. Никогда вскисший хлеб не приносился в святилище алтаря и не назывался вскисшим хлебом, но испорченным и безжизненным, как об этом говорит Григорий Богослов в своей беседе о Пасхе, и от своего плохого свойства, вскисший хлеб не называется животворящим хлебом».

– Вмешался логофет: «Ты читал Деяния Апостолов? Ибо написано: “Они представили хлеб Петру, а он благословил его и преломил”».

– Святой Нерсес сказал: «Да, я именно об этом собирался сообщить. Но вот доказательство того, что это именно ты не читал Писания. Ибо засвидетельствовано единожды, и даже трижды, что они преломили хлеб и причастились разделенным хлебом. И Павел пишет об этом так: “Когда Евтихий выпал из окна, он умер. Павел преломил хлеб в доме, в котором находились лампады, и он восстал из мертвых”».

– Логофет прибавил: «А это, конечно, был опреснок?»

– Святой Нерсес ответил: «У апостолов это не уточняется, идет ли речь об опресноках или о квасном хлебе. В самом деле они не чувствовали в этом необходимости, ибо они освящали [его] с духом. А Христос во всех случаях употреблял опресноки по причине смирения Своего. Достаточно того, что образ Тела Его, рожденного от Девы, чист, как пресный, а не как квасной хлеб».

– Вмешался василевс: «Вы являетесь учениками Христа, а мы – апостолов».

– Святой Нерсес отвечал: «Как ты слышал об этом». И все нашли сей ответ превосходным.

– Патриарх сказал: «Можем ли мы определить то, по каким пунктам мы пребываем в согласии»?

– Святой Нерсес ответил: «Мы находим, что во всем том, что касается веры, мы и вы пребываем в согласии со святыми Отцами и апостолами. А по поводу того, что имеет отношение к церковным обрядам, вы слышали мои ответы. А если вы хотите это услышать [еще раз]: у нас есть свои обряды, и мы их храним».

– Патриарх сказал: «Но католикос написал о тебе, что заменяешь его».

– Святой Нерсес ответил: «Я его представляю здесь, но не без письменного согласия. Если вы хотите дополнительного подтверждения, дайте знать католикосу и царю, и мы будем действовать во имя мира».

– Василевс сказал: «А ты, ты не можешь ничего разрешить»?

– Святой Нерсес молвил: «Ничего, за исключением того, что вы примите и получите вместе с вашим обрядом, если вы сделаете тоже самое для нас».

– Патриарх сказал: «Я подготовлю список наших вопросов. Ты придешь в церковь, и мы будем спорить по пунктам».

– Святой Нерсес отвечал: «Я к услугам твоей царской воли».

– Василевс сказал: «И я желаю, чтобы ты пришел туда».

Так прошли многие дни вплоть до сошествия Духа, – патриарх и василевс заседали с синодом и епископами. Они позвали и святого Нерсэса, и вновь, произошел диспут. И святой был еще более силен в своих ответах, а весь синод с удовлетворением встретил его. И они осмелели вплоть до того, что смеялись над словами патриарха.

А когда патриарх вышел, один из образованных монахов направился к святому Нерсесу и молвил: «Приими один благословения митрополитов, клириков, похвалы князей, и в целом, всего синода. Ибо если тот, кто берет в руки оружие осознает силу своего удара, то тот, кто оказывает сопротивление в бою, видит ее в еще большей степени. Таким образом, мы увидели твою победу над твоим неприятелем».

Столь же охотно князья вышли навстречу ему и произнесли с восхищением: «Один человек поверг к своим стопам столь великий синод». Все заградили уста свои перед вопросами и ответами святого Нерсеса. И воздвигся рог Церкви Армянской по благодати Божьей.

А тот, кого принимали за Хорома, проявил себя чистым армянином и учителем истины, а он нашел их ослабевшими в премудрости и наполнившимися плотскими удовольствиями.

Логофет прибавил: «Вы благословляете три креста, вы крестите их с кровью агнца, и вы берете один из них в качестве креста Отца, другой – Сына, а третий – Духа Святого».

Святой Нерсес возразил: «Если вы будете так себя вести, то посредством пустых распросов вы отдалите и отделите эту страну от вашего престола».

И святой вышел победителем над всеми греками благодатью Господа нашего Иисуса Христа, – Ему же слава во веки веков. Аминь».

Заключение

Имена Ансельма Луккского, Феодора Вальсамона и Нерсеса Лампронского являются, без сомнения, знаковыми для Римо-Католической, Православной греческой и Армянской церковной традиции. Эти богословы, канонисты и проповедники, жившие почти в одну эпоху, во многом определили будущее мировоззрение латинского, византийского и армянского мира на многие века. Есть ли в их наследии что-то, что могло бы сблизить их? Или этно-культурные различия, а также конфессиональные противоречия требуют от нас вести речь в первую очередь о взаимном антагонизме этих мыслителей эпохи Высокого Средневековья?

Бесспорно, вера в Иисуса Христа и принадлежность к Церкви является важнейшей – если не единственной – основой, благодаря которой возможно сопоставление столь разных церковно-исторических деятелей. Творчество Ансельма Луккского протекало в условиях церковных и политических смут, сопровождавших переход латинской христианской Европы из раннесредневекового «полуварварского» состояния в период необычайного духовного расцвета. Этот грядущий расцвет, символами которого станут Крестовые походы, развитие схоластической философии, романской и готической архитектуры, городской культуры, несомненно предвосхищался в его произведениях. Великая схизма 1054 г., разделившая христианский Запад и Восток, прошла незамеченной Ансельмом Луккским, который, как невинное дитя Клюнийского движения, самозабвенно боролся за свободу Римской Церкви от уз светской власти и преданно отстаивал первенство Матери всех церквей. Греко-латинская полемическая литература, ставшая уже достаточно богатой к концу XI в., была оставлена им без всякого внимания. В связи с этим примечательно то, что живший почти век спустя Феодор Вальсамон, со своей стороны, не проявлял к этой литературе никакого серьезного интереса. Антилатинские пассажи встречаются в его схолиях редко и заметно уступают критике обычаев Армянской Апостольской Церкви. В канонических ответах Марку Александрийскому Вальсамон ограничивается перечислением общеизвестных «латинских» заблуждений, и более озабочен практическим вопросом допущения латинян к причастию в православных церквях лишь при условии отречения от «заблуждений». И хотя греко-армянская и греко-латинская полемика в XII в. имела некоторые общие черты – в частности, можно вспомнить спор об опресноках, защищая употребление которых, Нерсес Лампронский прямо ссылался на традицию Римской Церкви, или проблему рукоположения евнухов, упоминавшуюся в письмах католикоса Нерсеса Шнорали императору Мануилу Комнину, – тем не менее следует признать, что главные причины греко-латинских споров и греко-армянских споров совершенно различны.

Как над Вальсамоном, так и над Нерсесом Лампронским равным образом довлела традиция Отцов, церковные обычаи, в защите которых они видели верность Евангелию. Споры о пении «Трисвятого», о добавлении горячей воды в евхаристическую чашу, о составе мира, сами по себе, с богословской точки зрения, достаточно важные, тем не менее парализовывали волю спорящих к воссоединению. Никто из них не был готов ни на йоту поступиться традицией предков для достижения мира и любви, о которых так много говорил Нерсес Лампронский. Церковь Вальсамона и Нерсеса Лампронского – это защитница богословской и литургической традиции, по преимуществу имперской или национальной, греческой или армянской, которая должна пользоваться покровительством православного автократора. Если до 1198 г. Нерсес Лампронский был готов уступить византийцам и признать таковым василевса ромеев, то коронация Левона II в 1198 г. как царя в очередной раз подвела политическую черту под византийско-армянским национально-церковным расколом.

Совершенно иначе сущность Церкви воспринималась Ансельмом Луккским, для которого как для последователя григорианской реформы Церковь могут защищать только ее чада, но не оказывающий ей покровительство император. При этом для Ансельма Луккского главным критерием церковного единства становится не согласие в понимании определенных догматов и не единообразие богослужебного уклада жизни, а в первую очередь – признание Римской Церкви матерью и наставницей всех Церквей. Если Вальсамон и Нерсес Лампронский полагали главным средством церковного воссоединения взаимное согласие и уступки – пусть и до известных пределов, – то Ансельм Луккский полагал таковым средством подчинение власти преемника апостола Петра. Не пентархия, а единоначалие воинствующей Церкви в конечном итоге предопределили духовное развитие латинского христианства в Высокое Средневековье и его культурное своеобразие. Соглашаясь с Е. Н. Трубецким, нам остается лишь добавить, что в этом единоначалии исторически проявилось то практическое христианство латинского Запада, которое отличает его от созерцательного восточного христианства.

Список литературы

Рукописи

Cambridge Corpus Christi 269.

Cod. Alexandrinus 200.

Cod. Reg. Bruxellensis n. 18644-52 (2).

ms. H. 4–6, 93v-96v. Bibliotheca Estensis in Modena.

Paris. Bibl. Nat. 12519.

Vat. Lat. Barb. 535.

Vat. Lat. 1364.

Источники

Ammiani Marcellini Rerum Gestarum Libri qui supersunt / Ed. Wolfgang Seyfarth. Leipzig, 1978.

Anselmi Episcopi Luccensis Collectio canonum una cum collectione minore recensuit Fridericus Thaner. Oeniponte, 1906/1915 (Репринт: Thaner Fr. Anselm II. Bischof von Lucca, etc. Aalen, 1965).

Anselmi Luccensis Episcopi Liber contra Wibertum / Ed. E. Bernheim // MGH Libelli de lite I, Hannover, 1891. P. 519–528.

Bonizonis Sutriensis Liber de Vita christiana / А cura di E. Perels. Berlin, 1930.

Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV / Ed. C. Erdmann, N. Ficker– mann // MGH Die Briefe der Deutschen Kaiserzeit 5 Weimar, 1950.

Dante Aliglieri La Divina Commedia / A cura di Giuseppe Villaroel. Milano, 2008.

Die Chroniken Bertholds von Reichenau und Bernolds von Konstanz 1054–1110 herausgegeben von S. Robinson // MGH, SS, Nova Series XIV, Hannover, 2003.

Donizonis Vita Mathildis / PL 148. Coll. 941-1058.

Ekkehardi Uraugiensis Chronica Universalis // MGH Chronica et annals aevi salici, Hannover, 1894. T. VI. P. 1–267.

Fontes litem de investitura Illustrantes, Pars prior Gregorii Papae VII. Epistolae selectae, cura et studio F. J. Schmale / Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt, 1978. B. XII a.

Hugonis Flaviniensis Chronica / PL 154. Col. 21-404.

Orderic Vitalis, The Ecclesiastical History / Ed. by Marjorie Chibnall. Oxford, 1968–1980. Vol. I–VI.

Pauls von Bernried Vita Gregorii VII: ein Beitrag zur Kenntnis der Quellen und Anschauungen aus der Zeit des Gregorianischen Kirchenstreits, Schöningh, Münster (Westfalen), 1893.

Rangerii episcopi Luccensis Liber de anulo et baculo / Ed. E. Sackur // MGH, Libelli de lite, 3, Hannoverae, 1867.

Rangerii episcopi Luccensis Vita Metrica s. Anselmi Luccensis episcopi / ed. E. Sackur, G. Schwartz, B. Schmeidler // MGH, Scriptores. Lipsiae, 1929. T. 30/2. P. 1152–1307.

Sigeberti Gemblacensis Apologia contra eos, qui calumniaintur missas coniugatorum sacerdotum / Ed. E. Sackur // MGH, Libelli de lite, Hannoverae, 1892. P. 436–448.

Sigeberti Gemblacensis Chronica / PL 160. Col. 57-546.

Sigeberti Gemblacensis Liber de scriptoribus ecclesiasticis CCLXI / PL 160. Col. 547–588.

Ράλλης Γ., Ποτλής Μ. Σύνταγμα τῶν Θείων καὶ Ιερών Κανόνων τῶν τε Αγίων καὶ πανευφήμων Αποστόλων, καὶ τῶν Ιερών καὶ Οικουμενικών καὶ τοπικών Συνόδων, καὶ τῶν κατά μέρος Αγίων Πατέρων. Αθήνα, 1852–1859. Vol. I–VI.

Titi Livi Ab Vrbe Condita / Ed. by R. M. Ogilvie, Ch. Flamstead Walters, R. Seymour Conway. Oxford, 1988. Vol. I–V.

Vita Anselmi Luccensis / Ed. by R. Wilmans // MGH, Scriptores, XII, Hannoverae, 1856. P. 1–35.

William of Malmesbury, Gesta regum Anglorum / Ed. by R. A. B. Mynors, R. M. Thomson and M. Winterbottom. Oxford University Press, 1998. Vol. I. 2002. Vol. II.

Историография

Бикерман Э. Государство селевкидов. М., 2008.

Дагрон Ж. Император и священник, этюд о византийском «цезарепапизме» / Под ред. А. Е. Мусина, СПб., 2010.

Дибвойз Н. К. Политическая история Парфии, под редакцией В. П. Никонорова, СПб., 2008.

Машкин Н. А. Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность. М.-Л., 1949.

Медведев И. П. Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001.

Нарбеков В. А. Номоканон Константинопольского патриарха Фотия с толкованием Вальсамона. Казань, 1899.

Рансимэн С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998.

Стеблин-Каменский И. М. Слово об Александре Марковиче Беленицком / Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни, Собрание сведений для познания драгоценностей. Минералогия, СПб., 2011. С. 5–16.

Трубецкой Е. Н. Миросозерцание Владимира Соловьева. М., 1913. Т. I–II.

Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал Западного христианства. СПб., 2004.

Augé I. Eglises en dialogue: arméniens et byzantins dans la seconde moitié du XIIe siècle / Corpus scriptorum christianorum orientalium 633, subsidia 124. Lovanii, 2011.

Barnes T. Ammianus Marcellinus and the Representation of Historical Reality. Cornell, 1998.

Baronius C. Annales ecclesiastici. Romae, 1869. T. XVII.

Barré H. La croyance à l’Assomption corporelle en Occident de 750 à 1150 environ / Études Mariales. 1949. T. VII.

Barré H. Marie et l’Église du Vénérable Béda à Saint Albert le Grand / Études Mariales, 1951. T. IX.

Barré H. La maternité spirituelle de Marie dans la pensée médiévale / Études Mariales. 1966. T. XXVIII.

Bellarminus H. R. De scriptoribus ecclesiasticis. Coloniae Agrippinae, 1684.

Bernhard J. La Collection en deux livres (Cod. Vat. lat. 3832) / Revue de droit canonique ΧΙΙ, Strasbourg, 1962. T. I–II.

Canisius I. Antiquae praelectiones. Ingolstatii, 1604. T. VI.

Chiri G. La poesia epico-storica latina nell’Italia medievale. Modena, 1939.

Cushing K. G. “Cruel to Be Kind”: The Context of Anselm of Lucca’s “Collectio canonum”, Book 11, “De penitentia” / Proceedings of the Eleventh international Congress of Medieval Canon Law. P. 529–538.

Cushing K. G. Papacy and Law in the Gregorian Revolution. The Canonistic Work of Anselm of Lucca. Oxford, 1998.

Cusching K. G. Polemic or Handbook? Recension Bb of Anselm of Lucca’s Collectio canonum // Bishops, Texts and the use of Canon Law. 2009. P. 69–77.

Fiorentini F.-M. Memorie di Matilda, la gran contessa e propugnaculo della Chiesa. Luca, 1642.

Fliche A. La Valeur historique de la collection canonique d’Anselme de Lucques / Miscellanea Historica in Honorem Alberti de Meyer 1, Louvain-Bruxelles, 1946. P. 348–357.

Fournier P. Observations sur diverses recensions de la collection d’Anselme de Lucques // Annales de l’Université de Grenoble, 1901. T. XIII. P. 427–458.

Fowler-Magerl L. Clavis Canonum. Selected Canon Law Collections before 1140 // MGH Hilfsmittel 21, Hannover, 2005.

Gaudemet J. Les Sources du droit canonique VIII–XX-e siècle. Paris, 1993.

Guidi P. Il primicerio lucchese Bardo non è autore della “Vita S. Anselmi episcopi Luccensis” / Miscellanea Lucchese di studi storici e letterari in memoria di Salvatore Bongi. Lucca, 1931.

Hamilton L. I. The Power of Liturgy and the Liturgy of Power in eleventh-and twelfth-century Italy / Dissertation for the degree of doctor of philosophy in the history department at Fordham University. New York, 2000.

Healy P. The Polemical use of scripture in the Chronicle of Hugh of Flavigny // Recherches de Téologie et Philosophie Médievales. Cologne, Leuven, 2006, Vol. LXXIII. T. 1. P. 1–36.

Kechichian I. Nersès de Lampron, Explication de la Divine Liturgie. Beyrouth, 2000.

Kery L. Canonical Collections of the Early Middle Ages (a. 400-1140). A Bibliographical Guide to the manuscripts and Literature. CUA Press, 1999.

Leclercq J. Un témoignage sur l’influence de Grégoire VII dans la réforme canoniale // Studi Gregoriani. Roma, 1959. T. VI.

Maffeo Sc. A. Gli annali di Mantova. Cortona, 1675.

Martinez Martinez F. Orto y ocaso de una definición: el concepto de derecho en las colleciones canónicas anteriores a Graciano. Madrid, 2003.

Märtl C. Zür Ueberlieferung des Liber contra Wibertum Anselms von Lucca // Deutches Archiv, 1985. T. 41. P. 192–202.

Mirbt C. Die Publizistik im Zeitalter Gregors. Leipzig, 1894. T. VII.

Muratori L. A. Scriptores Rerum Italicarum. Mediolani.1726. Vol. III, Part I.

Overmann A. Die Vita Anselmi Luccensis episcopi des Rangerius // Neues Archiv, 1896. № 21. P. 403–440.

Pásztor E. Luсa Wadding, editore della Vita Anselmi episcopi Luccensis // Archivum franciscanum historicum, 1961. № 54. P. 303–328.

Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia di Anselmo di Lucca // Bulletino dell’Istituto storico Italiano per Il Medio Evo, 1965. № 77. P. 45–104.

Pásztor E. Sacerdozio e regno nella Vita Anselmi episcopi Luccensis // Annuario Historiae Pontificiae, 1964. № 2. P. 91–115.

Pásztor E. Una fonte per la storia dell’età gregoriana: la “Vita Anselmi episcopi Luccensis” // Bulletino dell’Istituto storico Italiano per Il Medio Evo, 1961. № 72. P. 1–33.

Rostovtzeff M. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, 1926.

Rostovtzeff M. A History of the Ancient World: Rome. Oxford, 1927. Vol. II.

Ronca U. Cultura medievale e poesia latina d’Italia nei secoli XI–XII. Roma, 1892. Т. I.

Rota A. Notizie Istoriche di S. Anselmo, Vescovo di Luca et protettore di Mantova, coll’aggiunto di cose del santo inedite. Verona, 1733.

Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture. Atti del convegno internazionale di studi (Mantova 23-24-25 maggio 1986) a cura di Paolo Golinelli. Bologna, 1987.

Sant’Anselmo Vescovo di Lucca (1073–1086) nel quadro delle trasformazioni sociali e della riforma ecclesiactica a cura di Cinzio Violante. Roma, 1992.

Schmeidler B., Schwarz G. Kleine Studien zu den Viten der Bischofs Anselm und zur Geschichte des Investiturstreits in Lucca // Neues Archiv. 1922. № 43. Р. 527–537.

Somerville R. Anselm of Lucca and Wibert // Bulletin of Medieval Canon Law 1980. № 10. Р. 1–13.

Stickler A. M. Historia juris canonici latini. Torino, 1935. Vol. I.

Stickler A. M. Il potere coattivo materiale della Chiesa della Riforma Gregoriana secondo Anselmo di Lucca // Studi Gregoriani. Roma, 1947, № 2. P. 235–285.

Syme R. Livy and Augustus // Harvard Studies in Classical Philology. 1959. Vol. 64. P. 27–87.

Syme R. The Roman Revolution. Oxford, 1939.

Szuromi Sz. A. Anselm of Lucca as a canonist / Adnotationes in Ius canonicum. Frankfurt am Main, 2006. B. 34.

Talenti, Panegirico di santo Anselmo, Vescovo di Lucca. Mantua, 1748.

Tilliette J. Y. Insula me genuit. L’influence de l’Enéide sur l’épopée latine du XII siecle / Lectures médiévales de Virgile. Roma, 1985.

Ughelli F. Italia Sacra sive de episcopis Italiae cura et studio N. Coleti, Venetiae, 1717. T. I.

Violante C. Anselmo da Baggio, santo / Dizionario biografico degli italiani. Roma, 1961. T. III.

Violante C. La pataria milanese e la riforma ecclesiastica. I: Le permesse // Studi Storici, Roma, 1955. T. 11–13; Roma, 1955. Т. 22–26.

Wadding L. Maxima Bibliotheca Veterum Patrum. Lugdunii, 1677. T. XXIII, XXVII, Suplementum, T. XXVII.

Сокращения

MGH – Monumenta Germaniae Historica Deutsche Forschungsge– meinschaft.

PG – Patrologiae cursus completus series Graeca / Ed. par J.-P. Migne. En 161 t. Paris, 1847–1866.

PL – Patrologiae cursus completus series Latina / Ed. par J.-P. Migne. En 221 t. Paris, 1844–1856.

Примечания

1

Бикерман Э. Государство Селевкидов, М., 1985. С. 221–240; Попов А. А. Греко-Бактрийское царство, СПб., 2008. С. 211–222.

2

Дибвойз Н. К. Политическая история Парфии, под редакцией В. П. Никонорова, СПб., 2008. С. 169–171.

3

Стеблин-Каменский И. М. Слово об Александре Марковиче Беленицком / Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни, Собрание сведений для познания драгоценностей. Минералогия, СПб., 2011. С. 10–13. Также о влиянии иранской религии на иудаизм в эпоху Ахеменидов см.: Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской Державы, СПб., 2015. С. 244–249; Дандамаев М. А. Ахеменидская Империя. Социально-административное устройство и культурные достижения, СПб., 2013. С. 309–311.

4

Quelli ch’usurpa in terra il luogo mio,

il luogo mio, il luogo mio che vaca

ne la presenza del Figliuol di Dio,

fatt’ ha del cimitero mio cloaca

del sangue e de la puzza; onde ’l perverso

che cadde di qua sù, là giù si placa».

(Paradiso XXVII, 22–27).

«Non fu la sposa di Cristo allevata

del sangue mio, di Lin, di quel di Cleto,

per essere ad acquisto d’oro usata;

ma per acquisto d’esto viver lieto

e Sisto e Pïo e Calisto e Urbano

sparser lo sangue dopo molto fleto.

Non fu nostra intenzion ch’a destra mano

d’i nostri successor parte sedesse,

parte da l’altra del popol cristiano;

né che le chiavi che mi fuor concesse,

divenisser signaculo in vessillo

che contra battezzati combattesse;

né ch’io fossi figura di sigillo

a privilegi venduti e mendaci,

ond’ io sovente arrosso e disfavillo.

(Paradiso XXVII, 40–54). Цит. по: Dante Alighieri La Divina Commedia, Paradiso, a cura di Anna Maria Chiavacci Leonardi, Milano, 2009. P. 744–749 [здесь и далее перевод М. Лозинского дан по изданию: Данте Алигьери Божественная Комедия. Новая Жизнь / Пер. М. Лозинского, А. Эфроса, М., 2016.]

5

Lo principe d’i novi Farisei,

avendo guerra presso a Laterano,

e non con Saracin né con Giudei,

ché ciascun suo nimico era cristiano,

e nessun era stato a vincer Acri

né mercatante in terra di Soldano,

(inferno XXVII, 85–90). Цит. по: Dante Alighieri, La Divina Commedia, inferno, a cura di Anna Maria Chiavacci Leonardi, Milano, 2009. Р. 816–817 [пер. М. Лозинского]).

6

O papa Bonifazio, eo porto el tuo prefazio

e la maledezzone e scommunicazione…

Per grazïa te peto che me dichi: «Absolveto»,

e l’altre pene me lassi finch’io del mondo passi.

(Historia de la Iglesia Catolica… P. 587).

7

Lucifero novello a ssedere en papato,

lengua de blasfemìa, ch’el mondo ài ‘nvenenato,

(Historia de la Iglesia Catolica… P. 581).

8

Roma quondam caput mundi facta Babylonia

Audiens regem dictantem legis testimonia

Mox direxit contra eum hec duo demonia…

(Benzonis Albigensis Ad Heinricum IV imperatorem / Ed. Y. Seyffert // MGH 65. Hannover, 1996. P. 536).

9

Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. СПб., 2004. С. 318.

10

Там же. С. 544.

11

Трубецкой Е. Н. Миросозерцание Владимира Соловьева, М., 1913. Т. I. C. 483, 490.

12

Самая полная биография Ансельма Луккского см.: Violante C. Anselmo da Baggio, santo / Dizionario biografico degli italiani, Roma, 1961. T. III. P. 399–407.

13

Martinez Martinez F. Orto y ocaso de una definición: el concepto de derecho en las colleciones canónicas anteriores a Graciano, Madrid, 2003. P. 445–449.

14

Hefele J., Leclercq H. Histoire des conciles d’après les documents originaux, Paris, 1912. T. V/1. P. 13–323; Poulet Ch. Guelfes et Gibelins, Paris, 1922. T. I. P. 8; Arquillière H.-X. Saint-Grégoire VII, Essai sur sa conception du pouvoir pontifical, Paris, 1934. P. 335.

15

Wadding L. Vita Anselmi Luccensis comentariis illustrata, Romae, 1657. P. 54; Tengnagel S. Vetera monumenta contra schismaticos conscripta, Ingolstadii, 1612. P. 86–110; Bardonis presbyteri Vita Anselmi Luccensis, ed. R. Wilmans // MGH, SS, 12, Hannoverae, 1856. P. 13–35.

16

Cod. Alexandrinus 200, Cod. Reg. Bruxellensis n. 18644-52 (2), более подробно о рукописной традиции памятника см.: Golinelli P. Dall’agiografia alla storia: le “vite” di sant’Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture. Atti del convegno internazionale di studi (Mantova 23-24-25 maggio 1986) a cura di Paolo Golinelli, Bologna, 1987. P. 28–33.

17

Ibid. P. 30.

18

Pásztor E. La “Vita” anonima di Anselmo di Lucca. Una Rilettura / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca (1073–1086) nel quadro delle trasformazioni sociali e della riforma ecclesiactica a cura di Cinzio Violante, Roma, 1992. P. 207–208; Pásztor E. Una fonte per la storia dell’età gregoriana: la “Vita Anselmi episcopi Luccensis” // Bulletino dell’istituto storico italiano per il Medio Evo, 1961. № 72. P. 1–33; Pásztor E. Luсa Wadding, editore della vita Anselmi episcopi Luccensis // Archivum franciscanum historicum, 1961. № 54. P. 303–328; Pásztor E. Bardo / Dizionario biografico degli italiani 6, Roma, 1964. P. 315–316; Guidi P. Il primicerio lucchese Bardo non è autore della “Vita S. Anselmi episcopi Luccensis” / Miscellanea Lucchese di studi storici e letterari in memoria di Salvatore Bongi, Lucca, 1931. P. 11–29; Schmeidler B., Schwarz G. Kleine Studien zu den viten der Bischofs Anselm und zur Geschichte des investiturstreits in Lucca // Neues Archiv, 1922. № 43. S. 527–537.

19

Rangerii Luccensis Vita Metrica s. Anselmi Luccensis episcopi / ed. E. Sackur, G. Schwartz, B. Schmeidler // MGH, SS, 30/2. Lipsiae, 1929. P. 1155–1307.

20

Guidi P. Della patria di Rangerio, autore della “Vita Metrica” di S. Anselmo vescovo di Lucca // Studi gregoriani, 1, Roma, 1947. P. 270–271; Gams P. B. Series episcoporum ecclesiae catholicae, Graz, 1957. P. 740.

21

Severino G. La Vita Metrica di Anselmo da Lucca scritta da Rangerio. Ideologia e genere letterario / Sant’Anselmo vescovo di Lucca… P. 223–226.

22

Severino G. La Vita Metrica di Anselmo da Lucca scritta da Rangerio… P. 233–234; Tilliette J. Y. Insula me genuit. L’influence de l’Enéide sur l’épopée latine du XII siècle / Lectures médiévales de Virgile, Roma, 1985. P. 121–142; см. также: Chiri G. La poesia epicostorica latina nell’Italia medievale, Modena, 1939; Ronca U. Cultura medievale e poesia latina d’Italia nei secoli XI–XII, I, Roma, 1892.

23

Rangerii episcopi Luccensis Liber de anulo et baculo / ed. E. Sackur // MGH, Libelli de lite, 3, Hannoverae, 1867. P. 508–533; О книге см.: Nobili M. Il “Liber de anulo et baculo” del vescovo di Lucca Rangerio, Matilde e la lotta per le investiture negli anni 1110–1111 / Sant’Anselmo vescovo di Lucca… P. 157–206.

24

Severino G. La Vita Metrica di Anselmo da Lucca scritta da Rangerio… P. 230; Sancti Anselmi… Vita a Rangerio successore suo… scripta, ed. I. De La Fuente, Matriti, 1870; Overmann A. Die vita Anselmi Luccensis episcopi des Rangerius // Neues Archiv, 1885. № 11. P. 403–404.

25

Severino G. La Vita Metrica di Anselmo da Lucca scritta da Rangerio… P. 234.

26

Anselmi Luccensis vita // MGH SS. XX, Arnd. P. 692–696.

27

Landau P. Intorno alle redazioni più ampie del XII secolo della raccolta dei canoni di Anselmo da Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 339; Theinerius A. De sancti Anselmi Luccensis canonum collectione dissertatio / PL 149, col. 542–544: Fowler-Magerl L. Clavis Canonum. Selected Canon Law Collections before 1140 // MGH Hilfsmittel 21, Hannover, 2005.

28

Landau P. Intorno alle redazioni… P. 338.

29

Mai A. Spicilegium Romanum, Roma, 1832. T. VI. P. 316–395; Theiner A. Disquisitiones criticae 363–364 / PL 149. Coll. 535–568; Fournier P. Observations sur diverses recensions de la collection d’Anselme de Lucques // Annales de l’Université de Grenoble, 1901. Т. XIII. P. 427–458; Kery L. Canonical Collections of the Early Middle Ages (a. 400-1140). A Bibliographical Guide to the manuscripts and Literature. CUA Press, 1999. P. 218–222.

30

“Già Fournier riconosceva che la redazione A era stata compilata poco tempo dopo della raccolta originale di Anselmo… Tra i manoscritti rinvenuti nel frattempo, il Corpus Christi College 269, così come già il Vaticano e il Paris 12519, contiene parimenti la forma A ancora vicina all’originaria compiazione, senza successive agginte”, Landau P. Intorno alle redazioni più ampie del XII secolo della raccolta dei canoni di Anselmo da Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… Р. 341.

31

Anselmi Episcopi Luccensis Collectio canonum una cum collectione minore recensuit Fridericus Thaner, Oeniponte 1906/1915 (Репринт: Thaner Fr. Anselm II. Bischof von Lucca, etc., Aalen, 1965).

32

Stickler A. M. Il potere coattivo materiale della Chiesa della Riforma Gregoriana secondo Anselmo di Lucca // Studi Gregoriani 2, Roma, 1947. P. 235–285; Stickler A. M. Historia juris canonici latini, I, Torino, 1935. P. 170–172; Fliche A. La Valeur historique de la collection canonique d’ Anselme de Lucques / Miscellanea Historica in Honorem Alberti de Meyer. Louvain-Bruxelles, 1948. T. 1. P. 348–357.

33

Pásztor E. Lotta per le investiture e «ius belli”: la posizione di Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 405–412.

34

Fowler-Magerl L. Clavis Canonum. Selected Canon Law Collections before 1140 // MGH Hilfsmittel 21, Hannover, 2005. P. 218–221, 227.

35

В одной из своих последних работ К. Кашинг полагает, что исходной редакцией «Собрания канонов» следует считать «Bb» редакцию, содержащую лишь первые семь книг памятника и представленную только одной рукописью: кодекс Vaticanus Barberinus latinus 535. См.: Cusching K. G. Polemic or Handbook? Recension Bb of Anselm of Lucca’s Collectio canonum // Bishops, Texts and the use of Canon Law, 2009. P. 69–77. По мнению других ученых, рукопись датируется рубежом XI–XII вв. см.: Fowler-Magerl L. Clavis Canonum… P. 139–145.

36

Anselmi Episcopi Luccensis Collectio canonum una cum collectione minore recensuit Fridericus Thaner, Oeniponte 1906/1915. Р. 2. («Начинается подлинное и полное собрание правил и суждений святых отцов и авторитетных соборов, созданная во времена святейшего папы Григория VII блаженнейшим Ансельмом, епископом Луккским, его прилежным подражателем и учеником. По повелению и желательному предписанию Григория Ансельм выполнил сей труд»).

37

Cusching K. G. Polemic or Handbook? Recension Bb of Anselm of Lucca’s Collectio canonum // Bishops, Texts and the use of Canon Law, 2009. P. 69–77.

38

Kery L. Canonical Collections of the Early Middle Ages (a. 400-1140). A Bibliographical Guide to the manuscripts and Literature, CUA Press, 1999. P. 221.

39

Мантуя – город, ставший местом составление «Собрания канонов» Ансельмом Луккским в 1083–1086 гг.

40

Motta G. La redazione A “Aucta” della Collectio Anselmi Episcopi Luccensis / Studia in Honorem A. M. Stickler. 1992. P. 375–499.

41

“Apologeticum unum diversis ex sanctorum patrum voluminibus compilavit, quibus domini papae sententiam et universa eius facta atque praecepta canonicis defenderet rationibus et approbaret orthodoxis auctoritatibus” Vita Anselmi Luccensis / Ed. R. Wilmans // MGH, SS., XII, Hannoverae, 1856. P. 21.

42

Violante C. Anselmo da Baggio, santo / Dizionario biografico degli italiani. Roma, 1961. T. III. P. 403.

43

Bonizonis Sutriensis Liber de Vita christiana / a cura di E. Perels, Berlin, 1930. P. 204.

44

Leclercq J. Un témoignage sur l’influence de Grégoire VII dans la réforme canoniale // Studi Gregoriani VI, Roma, 1959. P. 173–227.

45

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 403–404.

46

Fonseca C. D. Il capitolo di S. Martino e la riforma canonicale nella seconda metà del secolo XI / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca… P. 51–64.

47

Szuromi Sz. A. Anselm of Lucca as a canonist / Adnotationes in ius canonicum. Frankfurt am Main, 2006. B. 34. P. 4–5; Cushing K. G. Papacy and Law in the Gregorian Revolution. The Canonistic Work of Anselm of Lucca. Oxford, 1998. P. 89.

48

Pásztor E. La “Vita” anonima di Anselmo di Lucca. Una Rilettura / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca (1073–1086) nel quadro delle trasformazioni sociali e della riforma ecclesiactica a cura di Cinzio Violante. Roma, 1992. P. 209; Landau P. Intorno alle redazioni più ampie del XII secolo della raccolta dei canoni di Anselmo da Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture. Р. 341.

49

Fransen G. Anselme de Lucques canoniste? / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca… P. 143–155.

50

Pásztor E. Lotta per le investiture e «ius belli”: la posizione di Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 376, note 5.

51

Fransen G. Anselme de Lucques canoniste?.. P. 149; Amanieu A. Anselme de Lucques / Dictionnaire de Droit canonique. / ed. par R. Naz. Paris, 1935. Vol. I. P. 573–576.

52

Szuromi Sz. Anselm of Lucca as a canonist… P. 69–70; Cushing K. G. Papacy and Law… P. 78–85, 210–215.

53

Sommerville R. Anselm of Lucca and Wibert of Ravenna / Papacy, Councils and Canon Law in the 11th – 12th Centuries. Great Yarmouth, 1990. P. 1–13.

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 405–406.

54

Cod. Lat. Bruxellensis 18644-52; Anselmi Luccensis Episcopi Liber contra Wibertum / Ed. E. Bernheim // MGH, Libelli de lite, T. I. P. 519–528; Fransen G. Anselme de Lucques canoniste?.. P. 143.

55

Pásztor E. Lotta per le investiture e “ius belli”: la posizione di Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 375–385.

56

Zimmermann H. Anselm II, zwischen Gregor VII, Mathilde von Canossa und Heinrich IV / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca… P. 141–142.

57

Canisius I. Antiquae praelectiones. Ingolstatii, 1604. T. VI. P. 199, 235.

58

Wadding L. Maxima Bibliotheca Veterum Patrum. Lugdunii, 1677. T. XXIII, XXVII, passim; Rota A. Notizie istoriche di S. Anselmo, Vescovo di Luca et protettore di Mantova, coll’aggiunto di cose del santo inedite. Verona, 1733. P. 368, 375; Muratori L. A. Scriptores rerum italicarum. Mediolani, 1726. Vol. III. Р. I; PL 149. Col. 39-103.

59

Richard P. Anselme de Lucques / Dictionnaire d’histoire et de géographie ecclésiastique par A. Baudrillart, U. Rouzés, R. Aigrain, P. Richard. Paris, 1924. Vol. III. Coll. 492.

60

Cantelli S. Le preghiere a Maria di Anselmo da Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 291–292.

61

Cantelli S. Le preghiere a Maria di Anselmo da Lucca… P. 291–299; Barré H. La maternité spirituelle de Marie dans la pensée médiévale // Études Mariales, 1966. Т. XXVIII. P. 77–104; Barré H. Marie et l’Église du Vénérable Béda à Saint Albert le Grand // Études Mariales, 1951. Т. IX. P. 59–143; Barré H. La croyance à l’Assomption corporelle en Occident de 750 à 1150 environ // Études Mariales, 1949. Т. VII. P. 63–123.

62

Bibliotheca Estensis in Modena, ms. H. 4–6, 93v-96v.; Rota A. Notizie istoriche di S. Anselmo, Vescovo di Luca et protettore di Mantova, coll’aggiunto di cose del santo inedite. Verona, 1733. P. 368–374.

63

Cantelli S. Le preghiere a Maria di Anselmo da Lucca… P. 291; Wilmart A. Cinq textes de prière composés par Anselme de Lucques pour la comptesse Mathilde // Revue d’ascétique et mystique, 1938. № 19. P. 26–38.

64

Wilmart A. Cinq textes de prière… P. 49–72.

65

Cod. Lat. Bruxellensis 18644-52, эта рукопись начала XII в. содержит также вторую редкацию «Жития» – «Vita Anselmi», а также «Книгу против Гвиберта».

66

Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia di Anselmo di Lucca. In margine a un sermone inedito // Bullettino dell’istituto Storico italiano per il Medio Evo e Archivio Muratoriano, 1965. № 77. P. 45–104; Fornasari G. S. Anselmo e il problema della “caritas” / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 301–312.

67

Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia di Anselmo di Lucca… Р. 55–56, note 3.

68

Richard P. Anselme de Lucques… Coll. 493.

69

Ibid. Col. 489–493.

70

Pauli Bernriedensis Vita Gregorii VII / PL 148. Coll. 96.

71

Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV / Ed. C. Erdmann, N. Fickermann // MGH Die Briefe der Deutschen Kaiserzeit 5. Weimar, 1950, S. 15, 50.

72

Hugonis Flaviniensis Chronica / PL 154. Coll. 317–318.

73

Например, cм.: Fontes litem de investitura illustrantes, Pars prior Gregorii Papae VII. Epistolae selectae, cura et studio F. J. Schmale / Ausgewählte Quellen zur Deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt,1978. B. XII a. Р. 36.

74

Sigeberti Gemblacensis Liber de scriptoribus ecclesiasticis CCLXI / PL 160, Сol. 585.

75

Ekkehardi Vraugiensis Chronica / PL 154. Col. 951–952.

76

Die Chroniken Bertholds von Reichenau und Bernolds von Konstanz 1054–1110 herausgegeben von S. Robinson // MGH, SS, Nova Series XIV, Hannover, 2003. S. 410, 433, 461, 489, 495.

77

Donizonis Vita Mathildis / PL 148. Col. 1002.

78

Hugo Flaviniensis Chronica / PL 154. Col. 339.

79

Mirbt C. Die Publizistik im Zeitalter Gregors VII. Leipzig, 1894. S. 450–456.

80

Sigeberti Gemblacensis Chronica / PL 160. Col. 217–218.

81

Sigeberti Gemblacensis Apologia contra eos, qui calumniaintur missas coniugatorum sacerdotum // MGH, Libelli de lite / Ed. E. Sackur. Hannoverae, 1892. P. 436–448.

82

“Anselmus Luccensis, Hildebrandi cooperator indefessus, apud Mantuam exulans moritur, qui in Hieremiam et in Psalmos tractatus edidit et doctrinam Hildebrandi libro luculento confirmavit; cuius sanctitas miraculis declarata est” (Sigeberti Gemblacensis Chronica / PL 160. Coll. 223).

83

“…praecipuus virtutum eius sectator et heres, beatus Anselmus, Ecclesiae Luccensis antistes, qui ante omnia id studii semper habuit, ut imitaretur eum in omnibus… Gregorius namque, veluti fons erat; Anselmus quasi rivus fluebat, et arida irrigabat: ille, quasi caput totum corpus gubernabat: iste, ceu manus studiosa, quod injunctum operabatur: ille, sicut sol illuminavit omnia; iste, velut splendor, declaravit singula. Olim Elias, ex mortalium cohabitatione transiturus, dimisit Elisaeo pallium suum, prophetici muneris instrumentum: similiter et Gregorius, ex hac mortali vita migraturus, transmisit Anselmo pontificalis insigne potestatis, videlicet mitram capitis sui” (Pauli Bernriedensis Vita Gregorii VII Papae / PL 146. Coll. 95).

84

“Clarus nobilium claro de sanguine patrum

Anselmus nostra praesul in urbe fuit,

Dignus Alexandri successor eique propinquus

Quem sibi de nostro munere Roma tulit”

(Rangerii Luccensis Vita Metrica I. V. 1–4 // MGH 30, 2. P. 1157).

85

“In coelis regnans Anselmum vexit ad aethra

Huic similis credo fuit hoc in tempore nemo;

Officium duplex monachorum pontificumque

Nocte die complens; corpus macerabat ut hostem;

Catholicus, caelebs, pius et sobrius fuit aeque;

De cuius vere tristantur morte fideles,

Schismatici gaudent; erat his contrarius autem”

(Donizonis Vita Mathildis II // MGH 12. P. 387).

86

“…domnum Anselmum Lucensem aelectum, virum omni laudis praeconio dignum, nunc felici beatum excessu, in quo omnis laus secure canitur” (Hugonis Flaviniensis Chronica Fol. 96 / PL 154. Coll. 276).

87

Healy P. The polemical use of scripture in the Chronicle of Hugh of Flavigny // Recherches de Théologie et Philosophie Médievales. Cologne, Leuven, 2006. Т. LXXIII. 1. P. 1–36.

88

“Anshelmus episcopus, vir literis apprime eruditus, ingenio acutissimus facundia precipuus, et quod omnibus maius est, in Dei timore et sancta conversatione nominatissimus, adeo ut tam in vita quam post mortem referatur miraculis clarus” (Ekkehardi Vraugiensis Chronica Universalis / PL 154. Coll. 952).

89

Fontes litem de investitura illustrantes, pars prior Gregorii Papae VII. Epistolae selectae, cura et studio F. J. Schmale / Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt, 1978. B. XII a. Р. 36.

90

Почитание Ансельма в Мантуе способствовало формированию в связи с этим почитанием местного патриотизма мантуанцев, особенно в эпоху правления Гонзага. Подобным же образом, почитание св. Амвросия Медиоланского стало основой для миланского патриотизма, веронский патриотизм предполагал почитание св. Зинона, бергамский – св. Александра, брешианский – св. Филастера и т. д. См.: Bellú A. Il culto di S. Anselmo nella Vita religiosa e culturale di Mantova nel basso Medioevo / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 81–97.

91

Baronius C. Annales ecclesiastici. Romae, 1869. T. XVII. P. 540–541; Theinerius A. Disquisitiones criticae / PL. 149. Coll. 563; Wadding L. Bibliotheca Veterum Patrum, Suplementum. T. XXVII, Col. 436; Ughelli F. Italia Sacra sive de episcopis Italiae cura et studio. N. Coleti, Venetiae, 1717, T. I., Col. 814; Rota A. Notizie istoriche di S. Anselmo, Vescovo di Luca et protettore di Mantova, coll’aggiunto di cose del santo inedite. Verona, 1733, passim; Talenti, Panegirico di santo Anselmo, Vescovo di Lucca, Mantua, 1748, passim; Bellarminus H. R. De scriptoribus ecclesiasticis, Coloniae Agrippinae, 1684, ad ann. 1077; Fiorentini F.-M. Memorie di Matilda, la gran contessa e propugnaculo della Chiesa. Luca, 1642, passim; Maffeo Sc. A. Gli annali di Mantova, Cortona, 1675. P. 434; См.: Richard P. Anselme de Lucques… Col. 489–493.

92

Amanieu A. Anselme de Lucques // Dictionnaire de Droit canonique / ed. par R. Naz. Paris, 1935. Vol. I. Р. 573–576.

93

Bernhard J. La Collection en deux livres (Cod. Vat. lat. 3832) / Revue de droit canonique ΧΙΙ, Strasbourg, 1962. T. I–II. Например, см.: T. I. P. 322.

94

Fliche A. La Valeur historique de la collection canonique d’Anselme de Lucques / Miscellanea Historica in Honorem Alberti de Meyer 1, Louvain-Bruxelles, 1948. P. 348–357.

95

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 399–407.

96

См.: Violante C. La pataria milanese e la riforma ecclesiastica. I: Le permesse // Studi storici, Roma, 1955. № 11–13. P. 16.

97

Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia di Anselmo di Lucca // Bull. Dell’istituto Storico italiano, 1965. № 77. P. 45–104; Pásztor E. Sacerdozio e regno nella Vita Anselmi episcopi Luccensis // Annuario Historiae Pontificiae, 1964. № 2. P. 91–115.

98

Kölzer T. Anselm von Lukka / Lexicon des M. A., I, München-Zürich, 1980, Col. 679; Somerville R. Anselm of Lucca and Wibert // Bulletin of Medieval Canon Law N. S., 1980. № 10. P. 1–13; Märtl C. Zür Ueberlieferung des Liber contra Wibertum Anselms von Lucca // Deutches Archiv, 1985. № 41. P. 192–202.

99

Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture. Atti del convegno internazionale di studi (Mantova 23-24-25 maggio 1986) a cura di Paolo Golinelli. Bologna. 1987.

100

Sant’Anselmo Vescovo di Lucca (1073–1086) nel quadro delle trasformazioni sociali e della riforma ecclesiactica a cura di Cinzio Violante. Roma, 1992.

101

Cushing K. G. Papacy and Law in the Gregorian Revolution. The Canonistic Work of Anselm of Lucca. Oxford, 1998.

102

Szuromi Sz. A. Anselm of Lucca as a canonist / Adnotationes in ius canonicum. Frankfurt am Main, 2006. B. 34.

103

Keller H. Le origini sociali e famigliari del Vescovo Anselmo / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca (1073–1086) nel quadro delle trasformazioni sociali e della riforma ecclesiactica a cura di Cinzio Violante. Roma, 1992. P. 27–50; Cushing K. Papacy and Law in the Gregorian Revolution. The Canonistic Work of Anselm of Lucca. Oxford, 1998. Р. 43–45.

104

Bardonis presbyteri Vita Anselmi Luccensis / Ed. R. Wilmans // MGH, SS, 12, Hannoverae, 1856. P. 13–35.

105

Rangerii Luccensis Vita Metrica S. Anselmi Luccensis episcopi / Ed. E. Sackur, G. Schwartz, B. Schmeidler // MGH, SS, 30/2, Lipsiae, 1929 P. 1155–1307. Как верно отметил Х. Келлер, по-видимому, Рангерий не воспринимал непотизм как проблему церковной жизни. См.: Keller H. Le origini sociali e famigliari del Vescovo Anselmo… P. 30.

106

Keller H. Le origini sociali e famigliari del Vescovo Anselmo… P. 34; Alexandri II epistola ad Lanfrancum / PL 146. Col. 1353.

107

Bardonis presbyteri Vita Anselmi. P. 31.

108

Keller H. Le origini sociali e famigliari del Vescovo Anselmo… P. 38; Eiusd. Militia. Vasallität und frühes Rittertum im Spiegel oberitalienischer Miles-Belege des 10. und. 11. Jahrhunderts // Quellen und Forschungen Ital. Arch. Bibl., 1982. № 62. S. 59-118; Eiusd. Der Gerichtsort in oberitalienischen und toskanischen Städten // Quellen und Forschungen Ital. Arch. Bibl., 1969. № 49. P. 45.

109

Bardonis presbyteri Vita Anselmi… P. 13–14; Rangerii Luccensis Vita Metrica // MGH 30 (2). P.1157.

110

Violante C. I laici nel movimento patarino / Studi sula Cristianità medievale. Società, istituzioni, spiritualità, a cura di P. Zerbi. Milano, 1972. P. 145–246.

111

Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. СПб., 2004. С. 220–544.

112

Keller H. Le origini sociali e famigliari del Vescovo Anselmo… P. 47.

113

Юрист Ланцоне ди Тревизо, проповедуя о святости Ансельма в 1086 г., говорил: “Memento familiaritatis quae nos in scholiis socios iunxerat” (Hugonis presbyteri ad Ubaldum Mantuanum episcopum epistula // MGH, SS. XII. P. 33); Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 399.

114

“studiosus in scholasticis etiam legendis libris” (Bardonis presbyteri Vita Anselmi Luccensis // MGH, SS. XII. P. 13); Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 399.

115

Ibid.

116

Ibid.

117

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 400; Richard P. Anselme de Lucques… Col. 489.

118

Bardonis presbyteri Vita Anselmi episcopi Luccensis… P.14.

119

Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. СПб., 2004. С. 350–473.

120

“Anulus et baculus duo sunt sacra signa, nec ullo

De laici manibus suscipienda modo.

Anulus est sponsi, sponsae datur anulus, ut se

Noverit unius non alium cupere…

At baculus prefert signum pastoris opusque,

Ut relevet lapsos, cogat et ire pigros.

Christus utrunque sibi nomen tenet officiumque

Christus habet sponsam, Christus ovile regit”

(Rangerii episcopi Luccensis Liber de anulo et baculo, ed. E. Sackur // MGH, Libelli de lite, 3, Hannoverae, 1867. P. 509).

121

Bardonis presbyteri Vita Anselmi episcopi Luccensis… P. 17.

122

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 400.

123

“De electo vero Lucensi non aliud vobis respondendum esse pervidimus nisi quod in eo tantam divinarum litterarum scientiam et rationem discretionis esse percepimus, ut quae sinistra quae sit dextra ipse non ignoret. Quodsi ad dexteram inclinaverit, valde gaudemus; sin vero, quod absit, ad sinistram, utique dolemus” (Fontes litem de investitura illustrantes, pars prior Gregorii Papae VII Epistolae selectae, cura et studio F. J. Schmale / Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters, B. XII a, Darmstadt, 1978. S. 36.

124

Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas” / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture. Atti del convegno internazionale di studi (Mantova 23-24-25 maggio 1986) a cura di Paolo Golinelli. Bologna, 1987. P. 306–307.

125

“…te ab investitura episcopatus de manu regis abstinere donec de communione cum excommunicatis Deo satisfaciens rebus bene compositis nobiscum pacem possit habere” (Registrum Gregors VII, herausgegeben von E. Caspar, Berlin, 1955. Vol. I. P. 34–35). См. также: Golinelli P. Dall’Agiografia alla storia: le “vite” di Sant’Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture. Atti del convegno internazionale di studi (Mantova 23-24-25 maggio 1986) a cura di Paolo Golinelli, Bologna, 1987 P. 43; Eiusd. I rapporti tra Gregorio VII e le signore di Canossa, Beatrice e Matilde, dell’epistolario gregoriano // Bolletino Storico Reggiano, 66 (luglio 1987). P. 17–27.

126

По словам Гуго де Флавиньи, Ансельм Луккский и Гуго де Ди “aetate pares, caritate non impares… Senes autem erant non longevitate vitae, sed morum maturitate” (Hugonis Flaviniensis Chronicon / Ed. G. H. Pertz // MGH SS. T. VIII, Hannoverae, 1848. P. 411–412.

127

Bardonis presbyteri Vita Anselmi episcopi Luccensis… P. 14; Golinelli P. Dall’Agiografia alla storia: le “vite” di Sant’Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 42.

128

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 400; Richard P. Anselme de Lucques… Col. 489.

129

Violante C. Anselmo da Baggio, santo… P. 400.

130

Bardonis presbyteri Vita Anselmi episcopi Luccensis… P. 15; Kehr P. F. Italia Pontificia, III, Berolini, 1908. № 1. P. 397.

131

Sigeberti Gemblacensis Chronica / PL 160. Coll. 219.

132

Die Chroniken Bertholds von Reichenau und Bernolds von Konstanz 1054‑1110, herausgegeben von S. Robinson // MGH, SS, Nova Series XIV, Hannover, 2003. Р. 258‑262.

133

Bertolini M. G. Enrico IV e Matilde di fronte alla città di Lucca / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca… P. 344–345; Kittel E. Der Kampf und die Reform des Domkapitels in Lucca im 11. Jahrhundert, in Festschrift A. Brackmann, Weimar, 1931. S. 221–224, 225–226.

134

Arnulfi Mediolanensis Gesta archiepiscoporum Mediolanensium / PL 147. Coll. 331–332.

135

Golinelli P. Dall’Agiografia alla storia: le “vite” di Sant’Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 44; Violante C. Anselmo da Baggio, santo / Dizionario biοgrafico degli italiani, Roma, 1961. Vol. III. P. 401.

136

“Petra dedit Petro, Petrus diadema Rodulfo” (Sigeberti Gemblacensis Chronica / PL 160. Coll. 219).

137

Bertolini M. G. Enrico IV e Matilde di fronte alla città di Lucca / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca… P. 345.

138

Marani E. Topografia e urbanistica di Mantova al tempo di Sant’Anselmo / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 208.

139

Rangerii Vita Metrica // MGH 30 (2). P. 1125, Ghirardini L. L. La battaglia di Volta Mantovana (ottobre 1080) / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 230–238.

140

“…R(udolphus) rex piae memoriae occubuerit. Ille inquam alter Machabeus cum inter primos hostibus instaret, in seruitio sancti Petri occumbere promuerit et postea uno die superstes, omnibus suis rite ordinatis ad Dominum migrasse non dubitatur idibus Octobris … Eodem die decessionis eius in Longobardia milites prudentissimae ducis Mathildae fugantur ab exercitu pene totius Longobardiae apud Vultam prope Mantuam” (Die Chroniken Bertholds von Reichenau und Bernolds von Konstanz 1054‑1110 herausgegeben von S. Robinson // MGH, SS, Nova Series XIV, Hannover, 2003. Р. 426).

141

Об оборонительном значении Каноссы см.: Arnulfi Gesta archiepiscoporum Mediolanensium // MGH, SS, 5, P. 8; Ghirardini L. L. Il sistema strategico difensivo dell’Appenino Canossiano // Milleni Sampolesi, Atti del convegno di Studi Storici di S. Paolo d’Enza, 4-5-6 maggio 1984, Reggio E. 1985. P. 99–127.

142

Benzonis Albigensis ad Henricum imperatorem libri VII // MGH, SS, 11. P. 663.

143

“Quod autem obsecras, per Iesum, ne nobilissimam feminarum amplius circumveniam, deludam et fallam, Deum testem invoco, nihil terrenum, nihilque carnale, in ea vel ab ea ex intentione concupisco, et sine intermissione oro ut ab hoc saeculo nequam cito eripi merear, nimio affectus taedio, quia incolatum meum prolongari (Ps. CXIX) video, serviens die ac nocte in custodiendo illam Deo meo, et sanctae matri meae ecclesiae, cuius praecepto mihi commissa est” (Anselmi Luccensis Liber contra Guibertum / PL 149. Coll. 455–456).

144

“Mlxxxiii <Hein>ricus rex Romanos <rebel>lantes deuicit po<tenti brachi>o Romam armis ce<pit> <m>ultis tam cede quam <igne> pereuntibus. Mxxxiiii <Hein>ricus rex Romanos <in dedi>tionem accepit Grego<rium> <pa>pa non iure celi sed ui <arm>orum expulit Vuigber<tum> <Ra>uennatem archiepiscopum <loco> <i>llius subrogauit qui <eum> <i>n die pasche in impera<torem> benedixit” (Die Annalen des Klosters Einsiedeln, Edition und Kommentar, herausgegeben von C. von Planta // MGH, LXXVIII. Hannover, 2007. P. 285). См. также: Hugonis Flaviniensis Chronicon / PL 154. Сoll. 332; Die Chroniken Bertholds von Reichenau und Bernolds von Konstanz 1054‑1110, herausgegeben von S. Robinson // MGH, SS, Nova Series, XIV. Hannover, 2003. P. 431.

145

“Soluta ergo obsidione Robertus Guiscardus Rome propinquauit et post tempus per portam Flamineam ingressum habuit. Quo audito Romani bellum adoriri nisi sunt, sed nil proficere potuerunt, sed et ipse regionem in qua ecclesie sancti Laurencii in Lucina et Siluestri fere destruxit. Dehinc papam de castro Angeli extraxit et ad Lateranum deduxit Romanos spoliauit, mulieres dehonestauit, regiones illas circa Lateranum et Coliseum ignis uoragine penitus absupsit, castrum Angeli captum est” (Thomasi Ebendorfer Chronica Pontificum Romanorum, herausgegeben von H. Zimmermann // MGH, XVI. München, 1994. Р. 343); “Robertus Wiscardus dux Normannorum in seruicium sancti Petri post K. Maii Romam armata manu inuasit, fugatoque Heinrico, totam urbem Gregorio papae rebellem penitus expoliauit et maiorem eius partem igni consumpsit eo quod Romani quendam eius militem vulnerauerint” (Die Chroniken Bertholds von Reichenau… P. 442; “At quia normannorum instabilitas Urbe capta et praedae data multa mala perpetrauerat, nobilium romanorum filias stuprando, et nocentes pariter innocentesque pari poena affligendo, nullumque modum uti uictoribus mos est in rapina crudelitate direptione habendo: ueritus ne duce recedente infidelitas romana exagitata recrudesceret et quos antea habuerat quasi fidos amicos, pateretur infidos cedendum tempori arbitratus, Salernum se contulit” (Hugonis Flaviniensis Chroncicon… Coll. 334).

146

См.: D’Alessandro V. Storiografia e politica nell’italia normanna, Napoli, 1978. P. 99‑220; Guillelmi Apuli De rebus gestis normannorum in Sicilia / PL 149. Сoll. 1074; Chronicon breve Normannorum / PL 149. Сoll. 1086‑1087; Annae Comnenae Alexiadis / PG 131. Сoll. 159‑162.

147

“Eodem tempore milites prudentissimae ducis Mathildae in Longobardia contra fautores Heinrici et inimicos sancti Patri uiriliter pugnauerunt, ex quibus episcopum Parmensem et sex capitaneos cum aliis fere centum bonis militibus ceperunt. Equos etiam plus quam quingentos et loricas plurimas et omnia tentoria inimicorum pleniter potiti uictoria habuerunt” (Die Chroniken Bertholds von Reichenau… P. 443); Donizonis Vita Mathildis // MGH, XII, V. 338‑365. Р. 386‑387; Bardonis Vita Anselmi Luccensis… Р. 20; Rangerii Vita Metrica // MGH, SS, 30 (2). P. 1292‑1293.

148

Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал Западного христианства. СПб., 2004. C. 315–341.

149

Первый Крестовый поход 1096–1099 гг.

150

Папа Григорий VII критически, но весьма сочувственно отзывался о византийцах, воспринимая их как заблуждающихся братьев: “…dixerimus de adiutorio faciendo fratribus nostris, quiultramare inConstantinopolitano imperiohabitant, quosdiabolusperse ipsumafidecatholicaconaturavertereetpermembra suanoncessatcotidiequasipecudescrudeliterenecare…” (Dictatus Papae le 16 décembre 1074 / Fontes litem de investitura illustrantes. Pars prior Gregorii Papae VII Epistolae selectae, cura et studio F. J. Schmale // Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt, 1978. B. XII a. P. 70).

151

Pásztor E. Lotta per le investiture e “ius belli”: la posizione di Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 380–381.

152

Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV / Ed. C. Erdmann, N. Fickermann // MGH Die Briefe der deutschen Kaiserzeit 5, Weimar, 1950. S. 75.

153

Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia di Anselmo di Lucca // Bull. Dell’istituto Storico italiano, 1965. T. 77 P. 45–104.

154

Ibid. P. 375–377.

155

Ibid. P. 405–421.

156

Ibid. P. 380.

157

Ibid. P. 404.

158

“Quommodo enim tibi commissa est Ecclesia quem constat non intrasse per ostium, quod Christus est, sed aliunde ascendisse ut furem?” (Anselmi Luccensis Liber contra Guibertum Antipapam / PL 149. Coll. 452).

159

Fransen G. Anselme de Lucques canoniste? / Sant’Anselmo Vescovo di Lucca… P. 143–155.

160

“Audi itaque, sceleratissime omnium, qui sic mihi iam nominandus es, eo quod latrare non timuisti conta Dominum et Magistrum tuum; cognosce quae propria sunt. Scripsi tibi pauca cum multo dolore et sincerae charitatis affectu” (Anselmi Luccensis Liber contra Guibertum / PL 149. Coll. 447).

161

Maccarrone M. La teologia del primato romano del secolo XI // Le istituzioni ecclesiastiche della “Societas Christiana” dei secoli XI–XII. Papato, cardinalato ed episcopatо. Milano, 1974. P. 76–78.

162

Pásztor E. Lotta per le investiture e “ius” belli: la posizione di Anselmo di Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 381–382.

163

Bardonis Vita Anselmi Luccensis / Ed. R. Wilmans // MGH, SS. 12. Hannoverae, 1856. P. 21.

164

Pauli Bernriedensis Vita Gregorii VII Papae / PL 146. Coll. 96.

165

Здесь и далее, следуя традиции отечественной дореволюционной медиевистики, автор счел возможным при переводе латинского источника, содержащего «литургические» интерполяции или фрагменты из Священного Писания, для передачи литературного характера подобных интерполяций и фрагментов использовать старославянский язык.

166

“Astiterunt reges terrae et principes convenerunt in unum adversus Dominum et adversus Christum eius”, Gregorii Magni Liber Responsalis / PL 78. Coll. 766.

167

Богослужения Постной Триоди Византийской церкви предполагали антифон того же псалма на вечерне Великого четверга и на утрени великой пятницы: «Князи людстии собрашася вкупе на Господа и на Христа Его». «Респонсальная книга» Григория Великого предписывала после антифона второго псалма читать антифон двадцать первого псалма: «Diviserunt sibi Vestimenta mea, et super Vestem meam miserunt sortem». Тот же самый антифон содержится в Триоди в последовании утрени Великой Пятницы: «Разделиша ризы моя себе и о одежде моей меташа жребий». J. Mateos. Le Typicon de la Grande Église de Constantinople, Roma, 1963, T. II. P. 74.

168

“Ecclesia una est, quae intrus et foris esse non potest. Si enim apud Novatianum est, apud Cornelium non fuit. Si vero apud Cornelium fuit, qui Fabiano episcopo legitima ordinatione successit, Novatianus in ecclesia non est, nec episcopus computari potest” (Anselmi Luccensis Liber contra Guibertum Antipapam / PL 149. Coll. 449).

169

“Quisquis ab Ecclesia segregatus adulterae iungitur, a promissis Ecclesiae separatur; nec perveniet ad Christi praemia, qui reliquit Ecclesiam Christi. Alienus est, profanus est, hostis est, habere non potest Deum patrem, qui Ecclesiam non habet matrem” (Ibid. Coll. 448).

170

Hefele С., Leclerc H. Histoire des conciles d’après les documents originaux. Paris, 1907. T. I. Pars I. P. 172–191.

171

Шедше научите вся языци, крестя их во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа (Мф. 28:19).

172

Gaudemet J. Conciles galois du IV-e siècle / Sources Chrétiennes. 241. Paris. 1982. P. 50; Hefele С., Leclerc H. Histoire des conciles d’après les documents originaux. Paris, 1907. T. I. Pars I, P. 295.

173

Eusebii Hieronimi Altercatio luciferiani et orthodoxi / ed. par A. Canellis / Sources Chrétiennes. 773. Paris, 2003. P. 82–201.

174

Постановление собора в Капуе сохранилось только в составе «Кодекса канонов Африканской церкви». См.: PL 130, 335. Pietri Ch. Roma Christiana. Recherches sur l’Eglise de Rome, son organisation, sa politique, son idéologie de Miltiade a Sixte III (311–440). Roma, 1976. T. II. P. 900; Hefele С., Leclerc H. Histoire des conciles d’après les documents originaux. Paris, 1907. T. III. Pars I. P. 80–82; Mansi L. Sacrorum Conciliorum nova et amplissima collectio. T. III. P. 738.

175

Флоровский Г. прот. О границах Церкви // Избранные богословские статьи. М., 2000. С. 159–170.

176

“Donum Dei, quod est caritas, extra ecclesiam sanctam nec haberi, nec dari potest… Quod heretici et schismatici quicquid habeant, caritatem non habent”, Anselmi episcopi Luccensis Collectio canonum una cum collectione minore recensuit Fridericus Thaner, Oeniponte 1906/1915. Р. 468–469.

177

Pásztor E. Lotta per le investiture e “ius” belli… P. 381.

178

Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественый идеал Западного Христианства. СПб, 2004. С. 329–335.

179

Флоровский Г. прот. О границах Церкви… С. 166.

180

В вопросе о крещении Гумберт, например, придерживался августиновской точки зрения. Это следует из его полемики против патриарха Михаила Керулария в 1054 г. В ходе полемики Гумберт обвинил греков в том, что они еще до формального разделения уже перекрещивали латинян, крещеных во Имя Троицы, и сравнил греков с арианами, которые в свое время перекрещивали православных. “…Vt ariani rebaptizabant latinos baptizatos in nomine Sanctae Trinitatis” (Sigeberti Gemblacensis Chronica / PL 160. Coll. 211).

181

По 8 канону о таинствах Тридентского собора “Sacramenta conferre gratiam non ex opere operantis, sed ex opere operato, seu vi ipsius signi sensibilibus secundum Christi institutionem rite adhibiti, ita ut posita actione sacramentali, infallibiliter gratia conferatur, independenter omnino a dignitate et merito sive ministri sive suspicientis” (Cappello F. Tractatus canonico-moralis de Sacramentis. Taurinorum Augustae, Romae, 1938. Vol. I. P. 8); “Si quis dixerit, per ipsa novae legis sacramenta ex opere operato non conferri gratiam, sed solam fidem divinae promissionis ad gratiam consequendam sufficere: anathema sit” (Canones et decreta Concilii Tridentini, ab I. Pelella, Neapoli, 1859. P. 41).

182

Крещение схизматиков-последователей Гвиберта Ансельм признавал, см.: Anselmi Luccensis Liber contra Guibertum / PL 149. Coll. 472–473.

183

The Canons of the Council in Trullo // The Council in Trullo revisited / Ed. by G. Nedungatt, M. Featherstone. Roma: Pontificio Istituto Orientale, 1995. P. 174–177.

184

Landau P. Überlieferung und Bedeutung der Kanones des Trullanischen Konzils im westlichen kanonischen Recht // The Council in Trullo revisited / Ed. by G. Nedungatt, M. Featherstone. Roma: Pontificio Istituto Orientale, 1995. P. 215–229.

185

The Council in Trullo revisited… P. 30.

186

Исторический парадокс заключается в том, что киприановское учение о сакраментальных границах Церкви, фактически отвергнутое и Римской, и Констанинопольской Церковью на вселенском уровне (Трулльский «Пято-шестой» собор 692 г.), в разные времена воскресало не только на Западе в лице Ансельма Луккского, но и на Востоке. В частности, после разделения 1054 г. в Константинопольской Церкви раздавались голоса, отрицавшие благодатность таинств Римской Церкви, примером чего служат взгляды патриарха Михаила Анхиала или Никона Черногорца. Эти взгляды не принималась ведущими византийскими канонистами: Антиохийским патриархом Феодором Вальсамоном, Димитрием Хоматианом, архиепископом Охридским, Иоанном, епископом Китрским.

187

Pásztor E. Lotta per le investiture e “ius” belli… Р. 388–404; Stickler A. Il potere coattivo materiale della Chiesa nella riforma gregoriana secondo Anselmo di Lucca // Studi Gregoriani. 1947. T. II. P. 235–285.

188

Amm. Marc. Res Gestae, XXII, 5, 1–4: “Et quamquam a rudimentis pueritiae primis inclinatior erat erga numinum cultum paulatimque adulescens desiderio rei flagrabat, multa metuens tamen agitabat quaedam ad id pertinentia, quantum fieri poterat, occultissime. Ubi vero abolitis quae verebatur, adesse sibi liberum tempus faciendi quae vellet advertit, pectoris patefecit arcana et planis absolutisque decretis aperiri templa arisque hostias admovere et reparari deorum statui cultum. Utque dispositorum roboraret effectum, dissidentes Christianorum antistites cum plebe discissa in palatium intromissos monebat civilius, ut discordiis consopitis quisque nullo vetante religioni suae serviret intrepidus. Quod agebat ideo obstinante, ut dissensiones augente licentia non timeret unanimantem postea plebem, nullas infestas hominibus bestias, ut sunt sibi ferales plerique Christianorum expertus”.

189

Amm. Marc. Res Gestae, XXII, 16, 22: “Hinc Anaxagoras lapides e caelo lapsuros et putealem limum contrectans tremores futuros praedixerat terrae. Et Solon sententiis adiutus Aegypti sacerdotum, latis iusto moderamine legibus, Romano quoque iuri maximum addidit firmamentum. Ex his fontibus per sublimia gradiens sermonum amplitudine Iovis aemulus Iesus visa Aegypto militavit sapientia gloriosa”. См. также: Barnes T. Ammianus Marcellinus and the Representation of Historical Reality. Cornell, 1998.

190

Об отрицании ромеями императорского титула германского короля, вспоминая о Втором Крестовом походе, рассказывал Вильгельм Тирский, см.: Guillelmi Tyrrensis rerum in partibus transmarinis gestarum / Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux, Paris. 1844. T. I. P. 742.

191

Annae Comnenae Alexiadis / PG 131. Coll. 153.

192

Annae Comnenae Alexiadis / PG 131. Coll. 153.

193

Dufresnii et Du Cangii Ad Alexiadem Commentaria Illustrata / PG 131. Coll. 153.

194

Анна Комнина Алексиада / Пер. и комм. Я. Н. Любарского. М., 1965. С. 456.

195

Anselmi episcopi Luccensis Collectio canonum una cum collectione minore recensuit Fridericus Thaner, Oeniponte 1906/1915. P. 28.

196

Согласно определению Церкви, данному в «Кодексе канонического права восточных Церквей», «Haec Ecclesia in hoc mundo ut societas constituta et ordinata subsistit in Ecclesia catholica a successore Petri et Episcopis in communione cum eo gubernata». Для составителей кодекса, таким образом, не «подчинение», в том смысле, который в него вкладывали Ансельм Луккский и Григорий VII, а именно традиционное понятие евхаристического «общения» является критерием подлинной церковной жизни. Комментарий к «Кодексу» гласит: «La communione delle Chiese particolari con la Chiesa di Roma, e dei loro Vescovi con il Vescovo di Roma, è un requisito essenziale – nel disegno di Dio – della communione piena Visibile… La Chiesa è anzitutto una realtà misterica, sacramento di salvezza, mistero di communione: la sua natura ed essenza è divino-umana…». Vide: Commento al codice dei canoni delle chiese orientali a cura di Mons. P. V. Pinto / Corpus juris canonici. II. Città del Vaticano, 2001. P. 13–15.

197

Anselmi episcopi Luccensis Collectio canonum una cum collectione minore recensuit Fridericus Thaner, Oeniponte 1906/1915. P. 29–30.

198

Ibid. P. 175.

199

Hamilton L. I. The Power of Liturgy and the Liturgy of Power in eleventh-and twelfth-century Italy / Dissertation for the degree of doctor of philosophy in the history department at Fordham University. New York, 2000. P. 134; Cusching K. G. Papacy and Law in the Gregorian Revolution. The Canonistic Work of Anselm of Lucca. Oxford, 1998. P. 171.

200

Annae Comnenae Alexiadis / PG 131. Coll. 153–154.

201

Bals. Comm. / PG 137. Coll. 486; Основы евхаристической экклезиологии восходили к св. Игнатию Антиохийскому, по словам которого «где епископ, – там Кафолическая Церковь». См.: Афанасьев Николай, протопр. Церковные соборы и их происхождение. М., 2003. С. 15.

202

Gallagher C. Gratian and Theodore Balsamon: two Twelfth-Century Canonistic Methods Compared // Byzantium in the 12th century. Canon law, State and Society. Ed. N. Oikonomides. Athens, 1991. P. 85–86.

203

Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 301–312.

204

Ibid. P. 303–304.

205

“Sola… Vera caritas est quae impetu Spiritus regitur, nec consilio humano nec deliberatione fulcitur, quae tanto latius propagatur, quanto liberior fuerit mens cui inseritur” (Sermo Anselmi de caritate, Vid: Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia di Anselmo di Lucca. In margine a un sermone inedito // Bullettino dell’istituto Storico italiano per Il Medio Evo e Archivio Muratoriano, 1965. № 77. P. 96–97); См. также: Fornassari G. S. Anselmo e Il problema della “caritas”… P. 303.

206

“Qua enim mente servus Christi utilitati proximiorum salutem preponat suam, quando ipse Patris Unigenitus, ut multis prodesset, de sinu Patris egressus est ad publicum nostrum” (Sermo Anselmi de caritate, Vid: Pásztor E. Motivi dell’ecclesiologia… P. 97); См. также: Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 304.

207

Pásztor E. Lotta per le investiture e “ius” belli… P. 48; Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 305.

208

“Ecce nunc iterum tempestas in mari orta est, navis in mari medio iactatur fluctibus. Dormit enim in medio navis Christus et quia Iudas adhuc in navi est, turbatur Petrus” (Ibid).

209

Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 310.

210

“…dixerimus de adiutorio faciendo fratribus nostris, qui ultra mare in Constan– tinopolitano imperio habitant, quos diabolus per se ipsum a fide catholica conatur avertere et per membra sua non cessat cotidie quasi pecudes crudeliter enecare…” (Dictatus Papae le 16 décembre 1074 // Fontes litem de investitura illustrantes. Pars prior Gregorii Papae VII. Epistolae selectae, cura et studio, ed. F. J. Schmale / Ausgewählte Quellen zur Deutschen Geschichte des Mittelalters. Darmstadt, 1978. B. XII a. P. 70).

211

Ibid. P. 284–286.

212

Впрочем, несмотря на наличие анафем 1054 года раскол между Римской и Константинопольской Церквями еще не стал экклезиологической реальностью в эпоху понтификата Григория VII. Литургическое общение между греками и латинянами на частном уровне в большинстве случаев продолжалось. При Михаиле VII и патриархе Иоанне Ксифилине т. е. в 1070-х годах в архиве патриаршего синода в Константинополе вообще не нашли никаких решений, разъясняющих схизму 1054 года. Отсутствие реального раскола в сознании обычных христиан в этот период проявлялось и в политике. По сообщению Сигеберта из Жамблу в 1075 году к императору Генриху приезжало русское посольство от князя Изяслава Ярославича и Дмитрия Изяславича, которые просили императора о союзе в борьбе за Киевский великокняжеский престол, обещая взамен свой вассалитет (в связи с этим Изяславу будто бы писал св. Феодосий Печерский, подвергнув резкой критике латинскую церковную жизнь). Второй женой Генриха стала в августе 1089 года дочь князя Всеволода Ярославича Евпракися (Аделаида) Всеволодна. Брак был неудачен, и Евпраксия (Аделаида) потом бежала от своего мужа к Матильде Тосканской, испрашивая в григорианском ультрамонтанском лагере защиты от обид, которым она подвергалась со стороны супруга. На соборах в Констанце и Пьяченце она выступала перед Урбаном II на стороне обвинения против Генриха IV. Наконец, в 1090 году византийский император Алексий Комнин умолял папу Урбана II о помощи после того, как сельджуки и печенеги осадили Константинополь, что послужило поводом для провозглашения Первого Крестового похода пять лет спустя,

213

Ordericus Vitalis Ecclesiastica Historia / PL 188. Coll. 282–289. Willhelmus Malmesbiriensis Gesta Regum Anglorum. London, 1889. Vol. II. P. 347.

214

“Quanta virtutis potentia et felicitatis gloria invictissima Dei dextera te sublimaverit et quanto laudis preconio per diversas usquequaque gentes extulerit… Hoc ergo moneo, hoc suadeo, rex illustrissime, ne in aliquo operum tuorum de te umquam presumere velis nec cor tuum elevetur fiduciam habens in propriis viribus, sed omnem spem et gloriam tuam ad eum transferas, qui tibi et victoriam de celo ministravit et gentium multitudine decoravit et divitiarum opulentia sublimavit. Ecclesias, quas in tua ditione concessit divina potestas, variis exorna muneribus, sacerdotes earum et clerum decenter honorifica, viduarum et pauperum memor esto, iustitiae rigorem cum misericordiae tranquilitate subditis exhibe. Humilitatis mansuetudinem, misericordiae decora retine, omnibus modis quibus vales, Deo adhere, quatinus de hac transitoria et inani gloria ad illam pervenias, quae est sine fine continua. Ego autem memor beneficiorum, quae in me tua benivolentia contulit, omni conamine secundum Deum servitium meum tuae dignitati impendere, si preceperis, non gravabor” (Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV / Ed. C. Erdmann, N. Fickermann // MGH Die Briefe der Deutschen Kaiserzeit 5. Weimar, 1950. S. 15–16).

215

Bernardi Claraevalensis De Laude Novae Militiae ad milites templi / PL 182. Coll. 921–940.

216

Ibid.

217

Guilhem de Peiteus Vers // Les troubadours / ed. par R. Nelli et R. Lavaud, Paris, 2000. Vol. II. Le trésor poétique de l’Occitanie. P. 528.

218

Ambroise L’Estoire de la guerre sainte / ed. par. G. Paris. Paris, 1894. P. 15.

219

Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV… S. 17.

220

“…frater A. peccator monachus et Luccensis qualiscumque episcopus” (Ibid. S. 50).

221

“Ecce enim Christus solus in campo est, iterum cum psalmista clamat: periit fuga a me et non est qui requirat animam meam; non est iam qui facit bonum, non est usque ad unum. Querunt iterum Iesum, non ut habeant, sed ut perdant. Sed ipse per eundem clamat: confundantur et revertantur omnes, qui querunt animam meam ” (Ibid. S. 50–51).

222

“Nonne tibi videntur Christum crucifigere et contemptui habere, qui hereditatem eius, vineam Domini Sabaoth, universalem videlicet Petri ecclesiam, conculcantes adversus ipsum apostolorum principem novo et inaudito blasphemiae genere insurgunt et illius honorem, cui potestas in celo et in terra data est, imminuere contendunt, cum ipsi ad passionem exhortans ipsa veritas dixerit: Vado Romam iterum cricifigi?” (Ibid. S. 51).

223

“cricifigunt iterum Filium Dei… sicut ipse beato Petro dixit: Vado iterum Romam crucifigi” et supra “Nonne tibi videntur… colligere concilium, ut Christum morti tradant” (Pauli Bernriedensis Vita Gregorii VII / PL 148, Coll. 96; Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV… S. 51, n. 2; Passio Petri et Pauli, coll. 61 // Acta apostolorum apocrypha I, 171).

224

“Salutat te domna M. In caritate non ficta. Cuius erga te caritatis sinceritas propter fidei constantiam magis magisque exuberat, et ut perseveres usque in finem, suppliciter exorat. – Qui enim perseveraverit usque in finem, hic salvus erit” (Briefsammlungen der Zeit Heinrichs IV… S. 51).

225

Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 309; Mercati A. Saggi di storia e letteratura, I, Roma. 1951. P. 379–402.

226

Hugonis Flaviniensis Chronicon / PL 154. Coll. 317–318.

227

Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 309.

228

“Credidi domni abbatis et sanctae congregationis Casae Dei necnon venerabilis patris nostri H. Lugdunensis archiepiscopi obedientiam cum benedictione apostolica beatissimi patris nostri G. omnibus iniquitatibus maiorem esse, et non solum ad detergendam omnem maculam iniquarum cogitationum, Verum etiam ad promerendam requiem aeternam posse sufficere, nisi tu non credendo indignum efficeres, et gratiam Dei in vacuum reciperes. Omne enim, quod non est ex fide, peccatum est…” (Hugonis Flaviniensis Chronicon / PL 154. Coll. 317).

229

“melius nobis visum, est ut cursum suum peragat bonae intentionis tuae fluvius, quam contra impetum currens perpetua ariditate dampnetur. Tolerabilius est enim, ut tu solus pereas, quam tecum pariter sicut hactenus omnes tibi commissos in discrimen adducas. Sed tamen confidimus, quia tribuet tibi Dominus secundum cor tuum, quem non invenit idoneum ad regimen aliorum secundum cor suum. Si itaque alia via plus tibi placet, nostra licentia depone sarcinam, quam imposuit tibi sola sine caritate necessitas, et sanctis orationibus tuis adiuva me in alia navi laborantem” (Hugonis Flaviniensis Chronicon / PL 154. Coll. 318).

230

Fornassari G. S. Anselmo e il problema della “caritas”… P. 310.

231

Ibid. P. 312.

232

Wilmart A. Cinq textes de prière composés par Anselme de Lucques pour la comptesse Mathilde // Revue d’ascétique et mystique, 1938. № 19. P. 49–72.

233

Cantelli S. Le preghiere a Maria di Anselmo da Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 291–299.

234

Ibid. P. 293.

235

Ibid. P. 292.

236

“Domine Iesu Christe, rex regum, iuste iudex, pastor bone, pater piissime, rector misericordissime clementissime medice, omnipotens tremende adorande, omnium creator, paciens et dissimulans peccata nostra propter penitentiam… iam non sum digna, domine, invocare nomen sanctum tuum nec ad celum levare captivos oculos, quia prostitui templum sanctum tuum, corrupi ymaginem tuam… ” (Wilmart A. Cinq textes de prière… P. 49–50).

237

“Iuste iudex Iesu Christe, Rex regum et domine…” (Berengarii); “Omnipotens, adorande, colende, tremende, benedico te…” (Agnetis antiphona) (Ibid. P. 49).

238

“O pia domina mea, domini mei mater intacta, nescio qua fronte tue intercessionis auxilium invocare presumam… Maris – inquid, en Filius tuus, apostole, ecce mater tua – ut tanto pietatis affectu pro omnibus recte credentibus mater gloriosa intercederet, et adoptatos in filios, redemptos captivos, singulari patrocinio custodiret…” (Ibid. P. 51, 53).

239

“Credo enim et confiteor hanc sacratissimam hostiam vivifice carnis tue naturam habere et gloriam quam in utero Virginis matris de carne eiusdem, [tu Christe] unigenite Patris [unisti tibi, quam in unitate persone] secundum spiritum sanctificationis formasti et assumpsisti… Scio enim, Domine Ihesu Christe, quod tu, in celo existens, inefabili modo et incognito non solum hominibus, sed et angellis, es in ista hostia, et totus contineris sub illis signis et spetiebus panis” (Ibid. P. 56).

240

“Da ergo, domine, ut non sit mihi in condempnationem et iudicium, sed in salutis [eterne] gaudium sempiternum, ut me transferat de seculo nequam et perducat ad patriam claritatis tuae, ut in decore suo videam regem omnium saeculorum et videam voluntatem domini cum [omnibus] sanctis angelis tuis. Amen” (Wilmart A. Cinq textes de prière… P. 57).

241

Ibid.

242

“Dicit Veritas tua: REGNUM DEI INTRA VOS EST; et nos videmus quia inimicus regnat. Oratio tua ad patrem est: ADVENIAT REGNUM TUUM, FIAT VOLUNTAS TUA SICUT IN CELO ET IN TERRA, et non exauditus es. Qua ergo fiducia ego clamabo ad te? Sed forte dicis: clamas ad me non invocas in Veritate? Dic mihi: quid volo a te super terram? Renuntiavi et renuntio seculo et omnibus pompis eius. Tu scis quia in te tantum confido, in te exultat spiritus meus” (Wilmart A. Cinq textes de prière… P. 58).

243

Ibid. P. 69.

244

“Te scio esse qui infernum confregisti et mortem occidisti” (Ibid. P. 70).

245

Cantelli S. Le preghiere a Maria di Anselmo da Lucca / Sant’Anselmo, Mantova e la lotta per le investiture… P. 297–298.

246

“Dignare, misericordissima domina, salutiferas manus tuas meis admovere doloribus et tue placationis medelam adhibere vulneribus, quia in te sola mihi fiducia est post salutare Dei, Iesum Christum Filium Tuum” (Wilmart A. Cinq textes de prière… P. 63).

247

“Peccavi super numerum harene maris et non sum digna computari in numero ancillarum tuarum” (Ibid. P. 63).

248

“Ego sum que peccavi super numerum arene maris” (Ibid. P. 65).

249

Нарбеков В. А. Толкование Вальсамона на Номоканон Фотия, Казань, 1899. Эта работа В. А. Нарбекова на сегоднешний день должна быть признана устаревшей, однако она содержит интересную критику взглядов Вальсамона на природу отношений церкви и государства, а также полный перевод Номоканона и схолий на русский язык.

250

Бондач А. Г. Νόμοι καὶ κανόνες в византийском церковном праве // Власть, общество и церковь в Византии: Сб. науч. ст. / Армавир. гос. пед. ун-т; Волгогр. гос. ун-т; Ред. кол.: С. Н. Малахов (отв. ред.) и др. Армавир: Б. и., 2007. С. 74–88.

251

Дагрон Ж. Император и священник. Этюд о византийском цезарепапизме. Под ред. А. Е. Мусина и И. П. Медведева, СПб., 2010. С. 319–334.

252

Калделлис Э. Византийская республика. Народ и власть в Новом Риме. Под ред. В. И. Земсковой, СПб., 2016, С. 23–298.

253

Медведев И. П. Правовая культура Византийской империи, СПб., 2001. С. 488–498.

254

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων τῶν τε ἁγίων καὶ πανευφήμων ἀποστόλων, καὶ τῶν ἱερῶν οἰκουμενικῶν καὶ τοπικῶν συνόδων, καὶ τῶν κατὰ μέρος ἁγίων πατέρων. ᾿Αθῆναι, 1852. Т. I. Σ. 36–37.

255

Ibid. Σ. 37–38.

256

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 466–467.

257

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1853. T. III. Σ. 149.

258

Ibid. Σ. 148.

259

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 392–393.

260

Ibid. Σ. 262.

261

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 375–378.

262

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1854. T. IV. Σ. 448–449.

263

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 380–381.

264

Ibid. Σ. 436–437.

265

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 544.

266

Ibid. Σ. 529–533.

267

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1854. T. IV. Σ. 473–474, 476.

268

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 466.

269

Юзбашян К. Н. Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци. М., 1968. С. 71–72.

270

Скабаланович Н. А. Византийское государство и церковь в XI веке. СПб., 2004. Т. II. С. 119; Macler F. Armenia: The Kingdom of the Bagratides // The Cambridge Medieval History: The Eastern Roman Empire (717-1453) / ed. by John Bury. Cambridge: The University Press, 1927. Vol. 4. P. 166.

271

Троицкий И. Изложение веры церкви армянской, начертанное Нерсесом, кафоликосом армянским, по требованию боголюбивого государя греков Мануила. Историко-догматическое исследование в связи с вопросом о воссоединении армянской церкви с православною. СПб., 1875. С. 21–303.

272

Юзбашян К. Н. Аристакэс Ластивертци и его исторический труд / Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци. М., 1968. С. 29.

273

Медведев И. П. Правовая культура Византийской Империи. СПб., 2001. С. 29.

274

Ράλλη Γ., Ποτλῆ Μ. Σύνταγμα τῶν θείων καὶ ἱερῶν κανόνων… 1852. T. II. Σ. 466–467.

275

Runciman S. The Great Church in Captivity, Cambridge, 1988. P. 71; Острогорский Г. A. История Византийского государства. М., 2011. С. 312.

276

Choniates Nicetas, Historia III, 7.

277

Мусин А. Е. Жильбер Дагрон, священник и царь, послесловие переводчика. СПб., 2010. С. 418.

278

Дагрон Ж. Император и священник, этюд о византийском «цезарепапизме», СПб., 2010. С. 334.

279

Titus Liuius, Ab Urbe Condita, IV, 20: “Omnes ante me auctores secutus, A. Cornelium Cossum tribunum militum secunda spolia opima Iouis Feretri templo intulisse exposui; ceterum, praeterquam quod ea rite opima spolia habentur, quae dux duci detraxit nec ducem nouimus nisi cuius auspicio bellum geritur, titulus ipse spoliis inscriptus illos meque arguit consulem ea Cossum cepisse. Hoc ego cum Augustum Caesarem, templorum omnium conditorem aut restitutorem, ingressum aedem Feretri Iovis quam uetustate dilapsam refecit, se ipsum in thorace linteo scriptum legisse audissem, prope sacrilegium ratus sum Cosso spoliorum suorum Caesarem, ipsius templi auctorem, subtrahere testem. Qui si ea in re sit error quod tam veteres annales quodque magistratuum libri, quos linteos in aede repositos monetae Macer Licinius citat identidem auctores, septimo post demum anno cum T. Quinctio Poeno A. Cornelium Cossum consulem habeant, existimatio communis omnibus est. Nam etiam illud accedit, ne tam clara pugna in eum annum transferri posset, quod imbelle triennium ferme pestilentia inopiaque frugum circa A. Cornelium consulem fuit, adeo ut quidam annales velut funesti nihil praeter nomina consulum suggerant. Tertius ab consulatu Cossi annus tribunum eum militum consulari potestate habet, eodem anno magistrum equitum; quo in imperio alteram insignem edidit pugnam equestrem. Ea libera coniectura est. Sed, ut ego arbitror, vana uersare in omnes opiniones licet, cum auctor pugnae, recentibus spoliis in sacra sede positis, Iouem prope ipsum, cui vota erant, Romulumque intuens, haud spernendos falsi tituli testes, se A. Cornelium Cossum consulem scripserit” [пер. Г. Ч. Гусейнова дан по изданию: Тит Ливий История Рима от основания города. М.: Изд-во «Наука», 1989. Том I.].

280

Syme R. Livy and Augustus // Harvard Studies in Classical Philology, 1959. Vol. 64. P. 43–44.

281

Dio Cassius, Historia Romana, LI, 24, 4.

282

Titus Liuius, Periocha CXXXIV: “Bellum aduersus Basternas et Moesos et alias gentes a M. Crasso referuntur”.

283

Barnes T. Ammianus Marcellinus and the Representation of Historical Reality, Cornell, 1998. P. 209–212.

284

Tacitus, Annales IV, 34: “Titus Liuius, eloquentiae ac fidei praeclarus in primis, Cn. Pompeium tantis laudibus tulit ut Pompeianum eum Augustus appellaret; neque id amicitiae eorum offecit. Scipionem, Afranium, hunc ipsum Cassium, hunc Brutum nusquam latrones et parricidas, quae nunc uocabula imponuntur, saepe ut insignis uiros nominat” [пер. А. С. Бобовича дан по изданию: Корнелий Тацит Соч. в 2-х тт. Т. I: Анналы. Малые произведения. М.: Науч. – изд. центр «Ладомир», 1993].

285

Tacitus, Annales I, 10: “mox ubi decreto patrum fasces et ius praetoris invaserit, caesis Hirtio et Pansa, sive hostis illos, seu Pansam uenenum vulneri adfusum, sui milites Hirtium et machinator doli Caesar abstulerat, utriusque copias ocupauisse”; Suetonius, Divus Augustus 11: “Hoc bello cum Hirtius in acie, Pansa paulo post ex vulnere perissent, rumor increbruit ambos opera eius occisos, ut Antonio fugato, re publica consulibus orbata, solus uictores exercitus occuparet. Pansae quidem adeo suspecta mors fuit, ut Glyco medicus custoditus sit, quasi uenenum vulneri indidisset. Adicit his Aquilius Niger, alterum e consulibus Hirtium in pugnae tumultu ab ipso interemptum”.

286

Машкин Н. А. Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность. М.-Л., 1949. С. 377–381.

287

Ammianus Marcellinus, Res Gestae XIV, 1: “Post emensos insuperabilis expeditionis euentus languentibus partium animis, quas periculorum uarietas fregerat et laborum, nondum tubarum cessante clangore vel milite locato per stationes hibernas, fortunae saeuientis procellae tempestates alias rebus infudere communibus per multa illa et dira facinora Caesaris Galli, qui ex squalore imo miseriarum in aetatis adultae primitiis ad principale culmen insperato saltu prouectus ultra terminos potestatis delatae procurrens asperitate nimia cuncta foedabat. propinquitate enim regiae stirpis gentilitateque etiam tum Constantini nominis efferebatur in fastus, si plus ualuisset, ausurus hostilia in auctorem suae felicitatis, ut uidebatur”.

288

Rostovtzeff M. The Social and Economic History of the Roman Empire, Oxford, 1926. P. 1–74; Rostovtzeff M. A History of the Ancient World: Rome, Oxford, 1927, Vol. II. P. 128–197; Syme R. The Roman Revolution, Oxford, 1939. P. 9.

289

I. Kechichian, Nersès de Lampron, Explication de la Divine Liturgie. Beyrouth, 2000. Р. 9–15.

290

Augé I. Eglises en dialogue: arméniens et byzantins dans la seconde moitié du XIIe siècle / Corpus scriptorum christianorum orientalium 633, subsidia 124, Lovanii, 2011. P. 245–256.

291

Церковно-славянский термин “Фаска” используется для именования ветхозаветной Пасхи и соответственно для различения ее от Пасхи новозаветной (прим. ред).

Content

Андрей Митрофанов
Очерки из истории канонического права XI–XII вв.: Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон, Нерсес Лампронский: монография

Предисловие

Ансельм Луккский: экклезиология и политика

Богословско-каноническое наследие Ансельма Луккского

Ансельм Луккский и историографическая традиция

Жизненные вехи Ансельма Луккского. Штрихи к историческому портрету

Экклезиология и общественно-политические воззрения Ансельма Луккского

Византийская антитеза григорианской реформе: Анна Комнина и Ансельм Луккский

Ансельм Луккский и каноны Древней Церкви

Духовные основы «григорианской реформы»: духовно-аскетические взгляды епископа Ансельма Луккского

Феодор Вальсамон: отношение к Армянской Апостольской церкви, схизматикам и светской власти

Вальсамон об архиерейском характере императорской власти

Нерсес Лампронский: Армяно-Византийский церковный диалог

Нерсес Лампронский Главы, которые ромеи попросили у нас ради примирения, с ответами

Диалог между святым Нерсесом Лампронским и Греческим патриархом

Заключение

Список литературы

Примечания